Перевод оригинального издания

Michael Ruse

THE DARWINIAN REVOLUTION:

SCIENCE RED IN TOOTH AND CLAW

Лицензия The University of Chicago Press, Chicago, Illinois, U.S.A

В 1859 году известный британский натуралист Чарльз Роберт Дарвин опубликовал свой знаменитый труд «О происхождении видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». В этом труде он предложил решение одного из наиболее животрепещущих вопросов своей эпохи: что именно является причиной происхождения всех существующих в мире организмов, как прошлых, так и настоящих – категория, к которой относимся и мы сами, люди? Как известно, Дарвин отстаивал мысль, что организмы становятся такими, как есть, в ходе процесса, управляемого законами природы, и что все типы организмов, возникнув из одной или нескольких начальных простейших форм, прошли затем через множество потомственных поколений, постепенно преобразуясь и видоизменяясь до нынешней своей формы. Более того, Дарвин предложил механизм этого процесса, который он назвал «естественным отбором». Именно с помощью этого механизма выживания и воспроизводства и происходит «отбор» наиболее полезных «адаптивных» характеристик для будущих поколений.

Выход этой книги изменил весь человеческий мир. Дарвин был далеко не первым, кто выдвинул теорию эволюции, но никогда еще эта теория не оказывала столь ошеломляющего воздействия на все человечество. Ученые сразу поняли, что ее влияние выходит далеко за рамки биологии. Она нанесла сокрушительный удар по основам веры и поведенческих норм в самом широком спектре – от наиболее примитивных до наиболее продвинутых. Таким образом, как и следовало ожидать, Дарвин, его труд и вся последовательная череда идей и событий, приведших к «Происхождению видов» и отталкивающихся от него, – череда, ныне широко известная как дарвиновская революция, – были навечно вписаны в скрижали истории во всем своем масштабе и объеме. Примерно 20 лет тому назад вышли из печати несколько добротных фундаментальных трудов по различным аспектам дарвиновской революции (Ирвин, 1955; Химмельфарб, 1962; Грин, 1959; Эйсли, 1961; Де Бир, 1963), однако с тех пор не появилось ни одного по-настоящему обстоятельного труда, даже несмотря на вспышку серьезного интереса к Дарвину и произведенной им революции, сказавшуюся в публикации ряда недавно обнаруженных первоисточников и ученых статей и монографий. Таким образом, несмотря на обилие информации, никаких современных трудов по этой теме, рассказывающих о том, как трактуется эта тема в наше время, нет. Именно по причине их отсутствия я и вынужден – пользуясь самыми последними находками и их интерпретациями – писать эту книгу, своего рода синтез дарвиновской революции, для тех читателей вроде меня самого, которые питают серьезный интерес к истории науки и потому не прочь заглянуть в глубь данного предмета, под покровы гладких обобщений и чистейших инсценировок, но которые, увы, не обладают специфическими знаниями и устремлениями профессионального ученого.

Позвольте прежде всего объяснить некоторые из отобранных и применяемых мною стратегий. Во-первых, некоторые из затрагиваемых здесь вопросов – это вопросы прежде всего (но ни в коем случае не исключительно) терминологические. Сегодня, говоря о теории, подобной дарвиновской, мы характеризуем ее термином «эволюция», имея в виду, что она основывается на гипотезе о более или менее постепенном и регулярном процессе преобразования форм, проходящих через последовательные, сменяющие друг друга стадии – от первоначальных к нынешним. Другими словами, сами формы меняются регулярно и систематически, и при переходе от одной несвязанной формы к другой имеет место более чем простая пошаговая последовательность. Однако термин «эволюция» вошел в современный обиход только во времена Дарвина (Боулер, 1975). До него же это понятие чаще всего выражали термином «трансмутация». Да и сам Дарвин был склонен именовать свою теорию «наследование с модификациями». В самом деле, при написании «Происхождения видов» он ни разу не использовал слово «эволюция», хотя английский оригинал этой книги и заканчивается словом evolved. Тем не менее по зрелом размышлении я пришел к выводу, что сегодня у нас есть полное право пользоваться современным языком – тем, который есть в нашем распоряжении. Поэтому и о дарвиновской теории я буду говорить, пользуясь термином «эволюция» в указанном смысле, подразумевая под этим, что она, теория, нацелена на решение «проблемы органического происхождения» – проблемы, как организмы стали такими, какие они есть. Я вовсе не хочу этим сказать, что все предлагаемые формы эволюции в абсолютном смысле идентичны или что эволюционисты не связаны необходимостью пользоваться стереотипными и довольно смутными расхожими шаблонами, а лишь указываю на то, что, невзирая на заглавие книги Дарвина, проблема происхождения видов во многом отлична от проблемы происхождения организмов и не всегда напрямую связана с ней. Организмы подразделяются на группы со сходными характеристиками, они воспроизводят самих себя и не воспроизводят другие «виды», поэтому, естественно, следует ожидать, что те, кто занимается проблемой происхождения организмов, поневоле обращают внимание и на причины видообразования. Но как реализуется это ожидание и во что оно претворяется – это дело сугубо индивидуальное.

Другие терминологические тонкости будут решаться по мере рассмотрения означенной темы. Чтобы, однако, внести ясность в понимание этого вопроса, упомяну для примера еще два проблемных понятия: «закон» и «чудо». Под «законом», в его общепринятом толковании, мы подразумеваем некую упорядоченность, которая, как мы чувствуем, должна присутствовать в этом мире; поэтому явления, подчиняющиеся такому закону, мы называем «природными» или «естественными». (Я ограничиваюсь в данном случае рассмотрением чисто физических законов, исключая законы правовые и моральные.) «Чудо» есть нечто, не подвластное законам, хотя связано ли оно с нарушением закона или происходит в обход его, это уже вопрос другой. В целом же считается, что чудеса происходят благодаря непосредственному божественному вмешательству, а потому определяются как «сверхъестественные». Подобное восприятие закона и чуда бытовало у широких масс населения даже в просвещенном XIX веке, хотя уже тогда, как, впрочем, и сейчас, некоторые мыслители придерживались совершенно иных точек зрения (Ходж, 1872), которые я тоже буду рассматривать по мере необходимости. Полагаю, что – если трактовать ее в общепринятом смысле – эволюционная гипотеза об органическом происхождении в какой-то мере соотносится с законами природы и что такой атрибут, как чудо, никак с эволюцией не связан и не имеет к ней никакого отношения. Имеются ли здесь другие подходы и возможности и как они увязываются с законами природы и эволюцией, это мы и должны с вами рассмотреть.

Правда, в этой терминологической дискуссии есть один довольно весомый пробел, непосредственно связанный с концепцией, которая, вероятно, куда более важна и насущна, чем все прочие в этой книге, – концепцией причины. Поскольку эта концепция имеет огромное, я бы даже сказал первостепенное, значение, я не собираюсь подвергать ее здесь предварительному анализу, а тщательно и всесторонне рассмотрю потом. Здесь же я ограничусь лишь предварительным аналитическим замечанием, что причина есть нечто, что тем или иным образом приводит к чему-то другому – следствию. Если причина потенциально является субъектом закона и подлежит его действию, то она естественна. Если же она обусловлена прямым божественным вмешательством, то она сверхъестественна – чудо.

А теперь мы обязаны поставить перед всеми заинтересованными лицами главный вопрос, касающийся происхождения термина «эволюция»: в каких временны́х рамках или границах его искать? В дарвинизме ответы на этот вопрос далеко не очевидны. Если мы рассмотрим данный вопрос в широчайшей перспективе и примем в качестве гипотезы тот факт, что отправной точкой для него служит длительный поиск человеком причин органического происхождения, где Дарвин – не более чем одно из звеньев единой цепочки, то нам ничего не остается, как метаться туда-сюда, то обращаясь к древним грекам, то возвращаясь к современности. В самом деле, это история, не имеющая конца, ибо многие аспекты причин происхождения органики по-прежнему достаточно спорны (Левонтин, 1974). Но если мы хотим очертить границы нашего поиска в более узких пределах и рассмотрим главный вопрос, ставший основным вопросом теории эволюции: «Где и как люди обратились к идее эволюции?» – то мы можем ограничить область нашего исследования 25-летним периодом. Давайте подумаем вот над чем: в 1851 году, когда в Кембриджском университете были впервые введены экзамены по научным дисциплинам, в частности по биологии, то один из экзаменационных вопросов звучал так: «Расскажите об ископаемых и их значении для науки, показав, что их открытие не ведет к теории естественного преобразования видов» (Кембриджский университет, 1851, с. 416). Однако уже в 1873 году в одном из экзаменационных билетов студентам предлагалось признать «истинность гипотезы, что ныне существующие виды растений и животных произошли от других, совершенно отличных от них видов», и поразмыслить над причинами этого (Кембриджский университет, 1875, с. 162). Если кто-то выскажет разумное предположение, что само время внесло в жизнь, а стало быть, и в выпускные экзамены свои коррективы, то такое предположение будет совершенно бесспорным, и следствием этого явилось то, что буквально за четверть века научное сообщество резко изменило свое мнение по вопросу об эволюции, сделав поворот на 180 градусов. Поэтому наш пристальный интерес к этому довольно короткому периоду времени вполне оправдан.

Что касается меня, то я собираюсь балансировать где-то между двумя этими крайностями – между свидетельствами, уходящими в глубь истории человечества, и свидетельствами недавнего прошлого, хотя поскольку я намереваюсь копать глубоко, то я все же предпочту придерживаться недавнего прошлого. Другими словами, я в меньшей степени буду затрагивать историю происхождения органики и связанные с ним проблемы в целом и в большей – историю перехода к эволюционизму. В частности, я подвергну серьезному анализу саму концепцию дарвиновской революции: мой интерес будет усиливаться по мере того, как Дарвин будет приближаться к арене истории, и будет ослабевать по мере того, как Дарвин будет с нее постепенно сходить. Возможно, читателю покажется странным, что, повествуя об истории науки, я руководствуюсь исключительно теориями и открытиями великих мужей, этой горстки одиноких гениев, с которыми связаны и с позиций которых освещены все самые значительные события прошлого. Но, как бы ни был предубежден читатель против подобного подхода, уверяю: ничего пристрастного или тенденциозного в моем намерении нет; более того, я уверен, что использование имени и заслуг Дарвина в качестве путеводной нити не так уж и ужасно. В конце концов, именно он написал «Происхождение видов» — во всех отношениях ключевую работу не только в области видообразования, но и в области органического происхождения и ведущихся по этому поводу диспутов. Но я буду очень осторожен и внимателен и не позволю себе опуститься до неразумной, лишенной всякой критики агиографии Дарвина и не буду высвечивать лучом славы лишь его одного.

Более того, есть различные, никак не связанные между собой причины, почему именно Дарвин является главным структурирующим звеном выбранного нами периода времени. Он вышел на арену истории где-то в 1830 году, и вышел не как признанный ученый, а как молодой человек, только-только начинающий свой путь в науку, и в том же году ученый-минеролог Чарльз Лайель начал публикацию своих великих «Принципов геологии». Как мы увидим в дальнейшем, затронутая Лайелем проблема органического происхождения и предложенное им решение, по сути дела, заложили основу для деятельности Дарвина и вдохновили его, как, впрочем, и других, на написание трудов. С другой стороны, хотя Дарвин скончался в 1882 году, уже к 1875 году было понятно (это ощущалось в самой атмосфере), что его основной вклад в науку сделан и путь его на этом завершен. Опять же, есть некая естественность в выборе именно этой даты – и не потому, что к этому времени шумиха улеглась и теория происхождения видов прочно обосновалась в сознании современников (шумиха не улеглась и теория не обосновалась), а потому, что основные, задающие тон в науке движения были определены и наступил период относительного покоя или истощения сил. Но уже через несколько лет дебаты об органическом происхождении вспыхнули с новой силой.

И наконец, не премину заметить, что, хотя выбранный мной период в общем и целом укладывается в рамки 1830–1875 годов, я буду подходить к нему с двух сторон. Первую главу я посвящу описанию истоков проблемы и доведу ее до года, когда вышли в свет «Принципы». А в последующих главах я расскажу, как развивалась история после означенного периода, и отнюдь не для того, чтобы мы с позиции нашего «надменного» века могли выносить непогрешимые суждения о мыслителях прошлого, а для того, чтобы высветить избранный нами период ярким светом, показав, как последующие поколения относятся к изначально поставленным вопросам и данным на них ответам.

Ограничение места напрямую связано с ограничением во времени. Выбрав середину XIX века, мы – что вполне естественно – основное наше внимание обратим на Британию и британцев. И не только потому, что Дарвин был англичанином или что британцы в то время считались «поставщиками» лучших ученых (я весьма сильно сомневаюсь в этом), а потому, что в обозначенный период времени вопрос органического происхождения стал не только британской, но и общемировой проблемой. В отличие от англичан викторианской эпохи, я ощущаю небольшой дискомфорт от такого ура-патриотизма; но я постараюсь дать обоснование и привести причины, почему это произошло. Но даже и с выбранными временны́ми рамками я буду обращаться несколько произвольно, больше руководствуясь логикой повествования. Так, до 1830 года основной фокус моего внимания будет направлен на Францию: в ходе рассказа будет просто необходимо указать на некоторые важнейшие тенденции, исходившие с европейского континента. Это к тому же поможет понять, что после выхода в свет «Происхождения видов» проблема перестает быть чисто островной и становится материковой, то есть общеевропейской. Таким образом, на горизонте уже маячит новая эра.

Итак, после того как мы разобрались со временем и с местом, перед нами встает следующий вопрос, включающий различные темы, или «стренги», как я их называю, вокруг которых я и буду строить свое повествование. Разумеется, главной «стренгой» должна стать наука в самом узком ее понимании. Это значит, что мы рассмотрим по порядку, какие эмпирические факты были известны к этому времени, какие выдвинуты теории, какие предположения и почему ученые либо принимали, либо отвергали. Но дарвиновская революция – куда более обширная область, чем та, что представляет собой эта сухая наука. Поэтому мы должны рассмотреть по меньшей мере еще два главных компонента. Первый – это неустанно ведущиеся дебаты насчет того, какие именно теории удовлетворяют критерию добротной науки, даже не принимая во внимание их истинность или ложность. Я назвал эту «стренгу» философской. А вторая – это масштабный диспут об отношениях Бога и человека и о том, как на него повлияли различные решения проблемы, касающиеся происхождения организмов, – религиозная «стренга».

Таким образом, мир идей на протяжении всего рассматриваемого нами периода времени будет включать в себя эти три компонента, и поскольку основная наша история (которая не заключена в искусственно созданные жесткие рамки) начинается как бы между прочим, по ходу повествования, то я попытаюсь рассмотреть каждую из них в вышеуказанном порядке. Должен, однако, подчеркнуть, что я никоим образом не считаю каждую из этих «стренг» полностью отделенной от других. Мы увидим в дальнейшем, что они тесно переплетены между собой, и если я их разделяю, то исключительно ради удобства изложения. Однако помимо этих трех у дарвиновской революции есть еще одно измерение из числа тех, которые не так-то легко охарактеризовать. Ясно, что проблема органического происхождения, как она рассматривалась в выбранный нами период времени, была не только проблемой чисто интеллектуальной, но и помимо ума включала в себя прочие звенья, такие как человеческие отношения, позиции и влияния, причем не только между учеными, но и между научным миром и обществом в целом. Там, где это будет уместно, я разберу и эти факторы тоже (для удобства я назвал их социально-политическими факторами), хотя, возможно, и не так систематично, как прочие «стренги». И к этому добавлю, что там, где дело касается идей и социально-политических факторов, я из числа земного населения основное внимание буду уделять влиятельным мыслителям, а не простым людям.

И в завершение позвольте сказать слово предостережения. Изучая столь обширную тему, как дарвиновская революция, через различные ее составляющие – «стренги», мы поневоле охватим очень большую территорию и сможем составить себе довольно связную картину развития одного из величайших эпизодов в истории науки. Но я весьма сомневаюсь, что эта картина будет простой и будет сводиться к одной, хотя и существенной, перемене в человеческом мировоззрении или нормах поведения. Дарвиновская революция содержит множество компонентов, из которых некоторые более важны, чем все прочие. Но поскольку наш исторический экскурс призван в полной мере осветить если не все, то очень многие стороны этой революции, мы неизбежно придем к полному ее пониманию[1].

Предположения о том, что организмы возникли естественным путем, в согласии с законами природы, выдвигались еще греко-римскими философами[2]. Если мы сведем понятие «эволюция» к простой идее, что каждый вид организмов возник из другого вида, и так далее, и так далее в глубь веков вплоть до самого первого, то окажется, что взгляды древних философов, вероятно, лучше всего отнести к разряду «протоэволюционных», поскольку они заключают в себе идею о том, что организмы, даже самые сложные, полностью развились из неорганической материи. Но все эти размышления, указывающие на существование в древности чистого эволюционизма, внезапно натыкаются на два препятствия. Первое – это метафизические системы Платона и Аристотеля, часто называемые «сущностными» системами, а второе – это возникновение и распространение христианства, принесшего с собой то, что Карлейль презрительно называл «старыми иудейскими одеждами» (Карлейль, 1896–1901, с. 29–30). Платоновская теория мироустройства изначальными объектами высшей, или трансцендентной, реальности провозглашает формы, или идеи. Все предметы внешнего мира обладают особыми свойствами только потому, что эти свойства отражены или «участвуют» в этих формах, поскольку именно формы наделяют предметы «сущностными качествами». А поскольку формы вечны, неизменны, уникальны и неповторимы, то и вся платоновская теория имеет сугубо антиэволюционный подтекст, ибо логически возбраняет существование каких-либо организмов в пограничной зоне между формами. Что-то или «участвует» в форме, или не «участвует» в ней вовсе – вот и вся проблема. Даже если кто-то считает, что эволюция происходит скачкообразно, а не путем постепенных преобразований, это не дает ему оснований полагать, что нечто, участвующее в одной форме, мгновенно может породить еще одно нечто, участвующее в другой форме. То же самое и с метафизикой Аристотеля: она тоже отметает эволюционизм, хотя Аристотель и не постулирует идею о том, что форма есть нечто внешнее по отношению к материальному объекту. Эти философии наряду с теорией сотворения мира из Книги Бытия, выступающей в качестве антитезы эволюционизма, были теми китами, на которых до конца Средних веков держалась статичная картина мира.

Эту картину мира, которую многие века питало человеческое воображение, расшатали две вещи. Первая – рождение новой физики, сделавшей акцент на веру в подлинность и достоверность событий, описанных в Библии, – например, рассказа о том, как Иисус повелел солнцу остановиться, – и породившей теории о неорганическом эволюционизме. Уже астрономия Ньютона, изложенная им в «Принципах», описывает мир таким, каков он есть, и является предшественницей более поздних теорий о происхождении мироздания. Этому, в частности, способствовали Кант, Уильям Гершель и Лаплас, которые сформулировали так называемую теорию туманности, рассматривающую вероятность возникновения и формирования Вселенной из газовых туманностей. Значение такой гипотезы для органического мира было неоспоримым и, как мы увидим в дальнейшем, не прошло незамеченным (Грин, 1959). Вторая вещь – бурный прогресс в области таких наук, как биология и геология. Многочисленные находки окаменелых ископаемых, например, породили сомнения в истинности того весьма краткого по продолжительности возраста Земли, который указывает Библия; к тем же результатам привели и новые геологические теории, объясняющие возникновение земных пластов. Расшатыванию веры в библейские рассказы о Сотворении мира и Всемирном Потопе способствовали и те не менее многочисленные факты о географическом распространении органики, которые привозили из своих странствий по миру различные путешественники.

Избавление от устоявшихся взглядов и старой картины мира было делом нелегким. Для нас, например, ископаемые являются очевидным свидетельством того, что возраст Земли весьма и весьма солиден. Но для нас это очевидно только потому, что для нас ископаемые – это останки некогда живших и давно умерших организмов. А вот неоплатоник в эпоху Ренессанса счел бы куда более естественным трактовать ископаемые останки как проявление форм в неорганическом мире, а живые организмы – как проявление форм в органическом мире (Радвик, 1972, гл. 1). Характерным для такой трактовки является отсутствие прямой связи между ископаемыми и некогда жившими организмами, и только после десятилетий острых дебатов в научном мире наконец возобладала другая точка зрения. Не следует сбрасывать со счетов и Библию: ее влияние на умы людей было так велико́, что его удалось более или менее поколебать только к концу XVII века, хотя в той же Британии, например, Библия и в XVIII веке оставалась основным руководством по жизни, главным образом благодаря евангельскому учению, активно распространявшемуся преподобным Джоном Уэсли. Ведущим фактором жизни оставалась Библия и в XIX веке.

Как бы то ни было, но к концу XVIII – началу XIX века теория органической эволюции пусть и не стала привычной или, по крайней мере, общепринятой, но зато и не казалась более абсолютно новой. Одной из самых популярных теорий того времени (мы ее рассмотрим чуть позже) являлась теория деда Чарльза Дарвина – Эразма Дарвина. Бесспорно, однако, что все предшествующие теории, касавшиеся вопроса происхождения органических видов, поблекли перед систематической эволюционной атакой, предпринятой французским биологом Жаном Батистом Ламарком.

Томас Кун (1970) как-то пророчески заметил, что ученый, сделавший в науке новаторское открытие, порывающее с прошлым и открывающее новые плодотворные области научного исследования, – это, как правило, довольно молодой человек. И это далеко не случайно: ученый-новатор должен схватывать основы научных достижений прошлого, остро ощущая стоящие перед ним проблемы, но не должен при этом ни эмоционально, ни интеллектуально быть связанным с прошлым – тем, например, что он и сам внес значительный вклад в устоявшиеся теории. Несомненно, что молодой человек в большей мере, чем кто-либо другой, отвечает подобному критерию, поэтому когда мы перейдем к рассмотрению деятельности Чарльза Дарвина и его трудов, мы увидим, что он является образцом подобного критерия, предъявляемого к ученому, и служит примером его логического обоснования.

Однако Ламарк является здесь исключением. Хотя он как эволюционист не был особо великим новатором в этой области и хотя его эволюционизм нес в себе элементы, заимствованные им у предшественников, его вступление на путь эволюционизма, как это очевидно, не было связано ни с феноменом молодости, ни с длительным процессом ранних, пусть и ярких, начинаний, но было событием, внезапно вторгшимся в его жизнь на 56-м году жизни. Практически до конца XVIII века Ламарк был полностью согласен с тем, что организмы и создаваемые ими видовые образования остаются по сути неизменными с момента первого их появления. Но затем между 1799 и 1800 годами он неожиданно изменил свою позицию и обратился к диаметрально ей противоположной, заявив, что организмы постоянно эволюционируют и что эта эволюция непрерывно подпитывается все новыми организмами там, где из неорганической материи спонтанно возникает жизнь.

Мы не обладаем достаточно обширным материалом, который помог бы нам установить, каким путем Ламарк пришел к эволюционизму. (Более подробные сведения, касающиеся его жизни и трудов, смотрите в следующих источниках: Буркхардт, 1970, 1972, 1977; Рассел, 1916; Ходж, 1971; Мейр, 1972.) Но умелая исследовательская работа, проведенная современными учеными, позволяет с непреложностью установить, что главной причиной, приведшей Ламарка на этот путь, была страсть к систематизации беспозвоночных животных. (см. Буркхардт, 1977, гл. 5). В 1793 году он занял должность заведующего отделом насекомых, червей и микроскопических животных в парижском Музее естествознания. Это было благодатное время для специалиста такого уровня, ибо в течение этого десятилетия коллекции музея пополнялись невиданными темпами и за счет научных экспедиций, отправлявшихся в неизведанные районы Земли в поисках неведомых животных, и за счет опустошения других музеев Европы, поскольку французские ученые шли следом за победоносной французской армией, прибирая к своим рукам все, что только можно. Таким образом, имея в своем распоряжении целый тематический отдел и все необходимые средства, Ламарк вдруг задался целью ответить на вопрос, представлявший огромный интерес и особую важность для всего научного сообщества: все ли виды организмов существовали неопределенно долгое время или, как было установлено на основе сравнения живых и ископаемых форм, некоторые виды организмов в конечном счете оказались вымершими? Ламарк находился в особо выигрышном положении для ответа на этот вопрос, поскольку огромная музейная коллекция раковин давала ему прекрасную возможность для изучения интересующего его предмета, а именно: имеются ли у ископаемых раковин живые сородичи?

Судя по всему, на основании своих исследований Ламарк был вынужден признать, что таковые не имеются, и хотя и неохотно, но согласился со своими современниками, что это свидетельствует в пользу такой реальности, как полное исчезновение организмов. Правда, в прежние века, в частности в Британии, люди отвергали догмат полного исчезновения с лица земли из страха, что это противоречит духу религии: вымершие организмы, особенно если они вымерли до появления человека, выглядели как черное пятно, заставлявшее сомневаться в непогрешимости здравого смысла Господа Бога (Грин, 1959). Ламарк, однако, отвергал полное исчезновение по совершенно иной, нежели религиозная, причине. Если с самого начала отмести вмешательство чего-то сверхъестественного или потустороннего, с чем он как ученый a priori не может иметь дела, то ему непонятно, каким образом мог исчезнуть тот или иной вид (если только, заключил он, не принимать в расчет то особое и маловероятное обстоятельство, что человек, мол, истребил всех его представителей). В частности, моллюски и ракообразные, считал Ламарк, которые прекрасно защищены в своих подводных домах, не могли быть доведены до точки исчезновения. Следовательно, поскольку некоторые виды моллюсков и ракообразных более уже не существуют, то наиболее разумным представляется вывод, что они эволюционировали в другие формы жизни. Любопытно, что обращению Ламарка на путь эволюционизма способствовали самые простейшие формы жизни. Он просто не мог понять, как столь хрупкие организмы могли стойко выносить всю жестокость и неистовость природы: снег, мороз и так далее. По логике вещей, все они должны были погибнуть и исчезнуть с лица земли; но поскольку самые простейшие формы жизни до сих пор живы и не вымерли, то очевидно, вынужден был он признать, они дали совершенно иное потомство и преобразовались в новые формы жизни (Буркхардт, 1977, с. 138–139).

Таким образом, в начале XIX века Ламарк стал эволюционистом и на протяжении целого ряда лет открыто отстаивал и излагал свои взгляды. Но отчасти из-за того, что его идеи с годами не претерпели особо больших изменений, а отчасти из-за того, что британцам они уже были известны, я остановлюсь не на всех идеях Ламарка, а именно на тех, которые он изложил в 1809 году в своем труде «Философия зоологии» (Philosophie zoologique). [Поскольку этот труд переведен на многие языки и, в частности, на английский, я ради удобства буду приводить в круглых скобках ссылки на оригинал, а в квадратных – ссылки на перевод.]

Основой теории Ламарка является «цепочка бытия», или «природная лестница» (Лавджой, 1936). Ламарк считал, разумеется, с оговорками, что все животные образуют своего рода восходящую лестницу начиная с самых низших, инфузорий, на одном ее конце, и заканчивая самыми сложными и совершенными, людьми, на другом (1:102–129 [56–67]). (Ламарк вначале полагал, что существуют две отдельные цепочки бытия: одна для животных, а вторая для растений (1:92–93 [51]), но потом он разделил цепочку для животных еще на две.) Сама идея биологической лестницы не была для Ламарка чем-то необычным. Действительно, эта мысль восходит еще к диалогам Платона, вероятно доказывая, если дополнить афоризм Уайтхеда, что дебаты об эволюции, как и сама философия, – это не более чем сноски и пояснения к диалогам Платона. От своих предшественников Ламарк отличался тем, что для него эта лестница природы была скорее динамичной, нежели статичной, и именно это в самом широком смысле этого слова (а именно в этом смысле мы и используем это понятие) и сделало его эволюционистом. Он считал, что организмы постоянно прогрессируют, восходя по этой лестнице вверх и меняясь на протяжении многих поколений от самых простейших до самых сложных. У основания же лестницы постоянно возникают новые примитивные организмы, формирующиеся из неорганической материи.

Ламарк очень старался показать себя хорошим материалистом: он отрицал, что жизнь или ум наделены особыми свойствами или особой спецификой понимания, радикально отличающими их от неорганического мира. Если что и заставляет организмы подниматься по цепочке или по лестнице вверх, так это, во-первых, испытываемые ими определенные потребности (besoins, 1:6 [11]), вызываемые постоянно меняющейся средой обитания; а во-вторых, это в какой-то степени наработка новых привычек (1:68 [41]), которые приводят в движение различные телесные флюиды, формирующие новые или увеличивающие уже существующие органы. Эти флюиды не осязаемы подобно воде или крови; они «субтильны» в той же мере, как электричество и теплота. Между потребностями и флюидами у высших животных Ламарк помещал (чем не сандвич!) свое знаменитое – или, лучше сказать, пресловутое – внутреннее сознание (sentiment interieur, 2:276–301 [332–342]), которое действует как причинное звено, давая организму возможность физиологически отзываться на свои потребности. Несмотря на то что в дальнейшем критики обвиняли Ламарка в том, что он признает у высших животных наличие сознания, хотя и без того ясно, что они не умеют мыслить, все же представляется вполне очевидным, что применяемое Ламарком понятие sentiment interieur не подразумевает чисто мыслительной функции, а является своего рода «жизненной силой».

Несмотря на свои материалистические устремления, Ламарк все же понимал, что эти материи не настолько прямолинейны, какими они поначалу кажутся, хотя иногда все же излагал свои взгляды в обычной причинно-следственной манере – так, как это делается в физике: раз происходит изменение в окружающей среде, то это вызывает новую потребность, и так далее. Когда критики заявляли, что эволюция невозможна, поскольку животные, чьи мумии дошли до нас из Древнего Египта, абсолютно идентичны ныне живущим, он возражал, что это ничего не доказывает, поскольку среда обитания в Египте не менялась с древнейших времен (1:70 [42]). Однако в других случаях он высказывался в том духе, что восхождение по лестнице бытия совершается независимо от того, произойдет ли что-либо или не произойдет. Так, он заявлял, что цепочка бытия была бы совершенно такой же, то есть регулярной и систематичной, даже если бы все организмы оказались в единообразной, свободной от каких-либо нужд и потребностей среде обитания (1:133 [69]). Более того, если не принимать во внимание тот вторичный фактор, что он дополнил и расширил свою доктрину о цепочке бытия, Ламарк, судя по всему, держался того представления, что распределение организмов вдоль цепочки и восхождение их вверх по лестнице бытия – неизбежный фактор. Это наводит на подозрение о том, что, был ли Ламарк материалистом или не был, он рассматривал явления в органическом мире с той точки зрения, что все они направлены к какой-то конечной цели и что этой целью в животном мире является человек. В этом смысле он был телеологом то есть пытался все объяснить с позиции конечных целей, а не просто с позиции им предшествующих материальных причин.

Свой основной тезис об органических изменениях Ламарк оснастил еще одним механизмом – эволюционным, если только мы вправе его так назвать, не рискуя быть уличенными в предубеждении. Этот механизм отличается от первого главным образом или даже исключительно тем, что именно он, как предполагают, приводит к аномалиям, ответвлениям и нарушениям в цепочке бытия – например, заставляет птиц крениться при полете на одну сторону. Правда, считается, что этот вторичный механизм связан напрямую с окружающей средой и действует в тех случаях, например, когда остановка в росте обусловливается недостатком пищи, хотя сам Ламарк считал замедление роста наследственным фактором (1:133 [69]). Иногда этот механизм влияет и на привычки, как в случае их смены, закрепления или ослабления, когда привычками либо пользуются, либо не пользуются. Ламарк обратил внимание научного мира и на такой фактор, как разведение животных и растений в домашних условиях. Мы читаем в его книге, например, что если в домашних условиях уткам не давать летать, то они навсегда теряют эту способность – и это, увы, неизбежность (1:225–228 [109–110]). Ламарк предположил, что то же самое происходит и в природе, за счет чего нарушается единообразие восхождения вверх по цепочке бытия (см. рис. 1).

Рис. 1. Картина эволюции по Ламарку (из книги Philosophie zoologique). Сравните с рис. 2, только не спутайте схему Ламарка с внешне похожей схемой Дарвина (рис. 23 в гл. 7).

Такова вкратце эволюционная теория Ламарка – во всяком случае, как я ее понимаю, ибо следует признать, что он – один из тех авторов, чтение которых сбивает с толку. С другой стороны, нельзя не признать и тот факт, что концептуально неопределенный путь, избранный Ламарком для передачи своих идей, делает нашу историю значительно более интересной. Можно, конечно, предположить, что чтение Ламарка сбивает с толку именно потому, что он и сам был сбит с толку. Разумеется, его вторичный «механизм» хотя и выглядит как некое устройство, специально изобретенное для улаживания проблем, но на деле куда сложней. Но это, пожалуй, все, что мы можем о нем сказать. Ламарк признавал отклонения, нарушения и неправильности в цепочке бытия. Он считал, что удовлетворение потребностей – основная причина наследственных изменений. Именно эту наследственность приобретенных видоизменений или характеристик мы и называем сегодня ламаркизмом, тем самым, собственно, сильно греша против истины, ибо это только малая часть его теории, причем далеко не оригинальная. И все же я не вправе отказать Ламарку в оригинальности и лишить его того места в истории науки, которое он там по праву занимает. Одно дело – мысль о наследственных изменениях. И другое дело – наличие воображения, позволяющего использовать эту мысль для поддержки вполне оформленной теории эволюции.

Чтобы сделать теорию Ламарка вполне доброкачественной и внушающей доверие, есть только один способ, а именно – объявить, что именно вторичный механизм отвечает за потребности, привычки и внутреннее сознание.

Первичный же механизм – это флюиды тела, слепо прокладывающие новые пути, ведущие к возникновению новых характеристик и тем самым возводящие организмы вверх по природной лестнице. В Philosophie zoologique дается некоторое обоснование этой интерпретации, и один из современных комментаторов, основываясь исключительно на этом труде Ламарка, прочитал и истолковал его именно таким образом (см. Буркхардт, 1977, гл. 6). Но даже не принимая во внимание тот факт, что нет особых причин считать, что столь опосредованный механизм, как флюиды, создающий новые пути и каналы, может привести к такому телеологическому результату, как восхождение по лестнице бытия, все же Philosophie zoologique утверждает, что привычки входят во все перманентные преобразования и являются их неотъемлемой частью. Следовательно, если люди рассматривают ламаркизм как квинтэссенцию теоретического наследия Ламарка, то это не чья-то вина, а его собственная.

Возможно, теория Ламарка и затрагивает вопрос о происхождении организмов, но сама она ни в коей мере не является теорией о происхождении видов. С помощью своей теории Ламарк надеялся объяснить разнообразие организмов в органическом мире, но виды – особые разновидности организмов, не скрещивающиеся с другими разновидностями, – приводили его в замешательство. Поскольку он безусловно верил в постепенную, непрерывную цепочку, образуемую организмами, то он должен был объяснить и пробелы в этой цепочке, привлекая для этого различные гипотезы: мол, что мы еще не обнаружили промежуточные организмы, что человек их истребил, что эти пробелы, возможно, вызваны вторичным механизмом, и так далее.

Необходимо также заметить, что теория Ламарка ни в коем случае не представляет собой теорию общего происхождения, согласно которой все организмы произошли от одного или нескольких общих предков. Мы знаем, что он считал, что простые формы жизни постоянно и спонтанно возникают в неорганическом мире под действием тепла, света, электричества и влаги (2:61–90 [236–248]). А затем органическое развитие продолжается принципиально по тому же самому пути, который был выбран первоначально. Ламарк верил, что если львы и прочие животные будут уничтожены, то их с течением времени заменят другие, им подобные (1:368 [187]; см. также Халл, 1967). Поэтому нет причин считать, например, что у нынешних млекопитающих и рыб есть общие предки, – это просто различные стадии (ступени) на лестнице бытия (см. рис. 2).

Рис. 2. Различие между теорией Ламарка и теорией общего происхождения. Считается, что жизнь начинается в точке Ø, а точки a, b, c, d – это разновидности ныне существующих организмов.

Мы должны, однако, обратить особое внимание на отношение Ламарка к палеонтологической летописи, как оно отражено в его труде Philosophie zoologique. Если веришь в эволюцию, то есть в развитие организмов от простейших до сложнейших форм, как они предстают сегодня, то ты вправе ожидать, что летопись должна подтверждать эту последовательность. Ламарк, вероятно, и не надеялся, что эта последовательность окажется стопроцентно идеальной – и в силу наличия непоследовательностей и нарушений, и в силу собственного убеждения, что на протяжении столетий постоянно возникают и начинают путь восхождения к вершинам все новые и новые организмы. Однако, признавая тот факт, что жизнь берет начало из какой-то начальной точки, из какого-то первоистока, он все же надеялся получить в результате какую-то восходящую прогрессию. (Понятие «прогрессия» особенно важно в нашей истории несмотря на то, что оно трудно определимо. Хотя мы еще будем рассматривать эту идею и то, как она эволюционировала, но давайте сразу же договоримся, что будем понимать прогрессию как некое последовательное восхождение от простого к сложному, от примитивизма к утонченности, высшей точкой которого является человек.)

Сам Ламарк никогда не заявлял, что жизнь должна являть собой восходящую прогрессию, и даже не давал себе труда интерпретировать палеонтологическую летопись таким образом, чтобы она служила своего рода поддержкой его взглядам. Даже несмотря на то, что ископаемые, возможно, толкнули его на путь эволюционизма, в его теориях, в его ссылках на летопись окаменелостей сквозит чисто поверхностный взгляд. Обратив внимание на то, что в летописи значатся ископаемые, которые, очевидно, более не существуют, Ламарк вкратце замечает, что, поскольку потенциал их количественного прироста настолько велик, что невозможно говорить об их полном исчезновении, то, стало быть, есть все разумные основания считать, что они эволюционировали в современные формы (1:75–81 [44–46]). Все, что потребовалось Ламарку для подобной аргументации, – это факт, что ископаемые формы отличаются от современных организмов; и для этого оказались не нужны никакие последовательности и прогрессии. Коль скоро в том образце поступательной эволюции, который он взял себе за основу, случайно обнаружилась погрешность – полное и окончательное исчезновение организмов, пусть даже это исчезновение того уровня, где один организм эволюционирует в другой, – то, стало быть, нужно ее обойти, и в этом стремлении обойти он заходит настолько далеко, что подвергает сомнению тот факт, что исчезновение вообще возможно.

В конце концов в глазах общественности Ламарк предстал как деист – верующий человек, для которого Бог есть недвижимый движитель, Творец мира и его закон, который не приемлет ни чудес, ни чудесного вмешательства в Божье творение (1:56 [36]). Он бессознательно апеллирует к этому Богу, сам того не подозревая, но при этом не делает ни одной мало-мальски убедительной попытки соотнести себя с Его творением или отыскать в этом творении свидетельства Его существования и Его сущностной природы. Поэтому-то Ламарк и не чувствовал настоятельной потребности доказывать, что каждая полезная характеристика организма – каждая «адаптация» – это свидетельство благодатного замысла Божьего. Возможно, Ламарка, признававшего (да и то неявно) принцип прогресса, и можно было бы счесть тайным телеологом, если бы не то обстоятельство, что сам он не считал, будто Господь продолжает заниматься Своим творением, постоянно обращаясь к нему, чтобы «отлить» новые организмы или «перековать» их характеристики, придав им новое назначение.

Действительно, одно из любопытных качеств, проявляемых Ламарком на страницах своей Philosophie zoologique, – это его беспечное отношение к адаптации. Уж если организму что-то нужно, то он, очевидно, это получит. Как мы уже видели на примере его обращения с летописью ископаемых, он не задается вопросом, исчезнет ли вид с лица земли из-за того, что у него отсутствуют некоторые характеристики, или из-за того, что он не успел измениться с течением времени. Ламарк принимал как более или менее очевидное то обстоятельство, что организмы уже имеют или приобретут то, что им необходимо, дабы приспособиться к своему окружению. Следовательно, хотя это и так очевидно, адаптация представляла интерес для Ламарка только в двух смыслах: во-первых, вся его теория была разработана с целью показать, что организмы адаптируются к новым условиям лишь тогда, когда изменившаяся среда обитания навязывает им потребности, приводящие в действие механизм изменения; а во-вторых, сама по себе она тоже имела особое значение. Конечно же, адаптация и не должна быть фокальной точкой какого бы то ни было биологического исследования, стремящегося ответить на вопрос, почему только у некоторых организмов имеются те адаптивные свойства, которые им необходимы. Более того, хотя Ламарк сознавал, что организмы ведут неустанную борьбу за природные ресурсы, с этой целью, вероятно, даже убивая и пожирая друг друга (хотя и сомневался, что подобное происходит внутри вида), исключая те случаи, когда налицо вмешательство человека, он не считал это реальной угрозой для более слабых индивидуумов как группы – просто этот процесс позволял удерживать их численность в разумных границах.

В истории, как и в физике, мы склонны искать некий закон, согласно которому на каждое действие имеется равное ему противодействие. Стало быть, раз уж мы начали наш рассказ с Франции начала XIX века, откуда исходила первая достойная научная защита ростков органического эволюционизма, то именно на Францию мы должны обратить наш взгляд и теперь, ибо оттуда был нанесен и первый крупный научный удар по тому же органическому эволюционизму. Кратким рассмотрением этого противодействия мы и завершим эту главу[3].

Нападки Кювье на органический эволюционизм

Как это ни парадоксально, но, возможно, именно современник Ламарка, известный ученый, специалист по сравнительной анатомии Жорж Кювье был тем человеком, который подтолкнул его к эволюционизму. Ведь именно Кювье в 1790-х годах первый серьезно заговорил о вымирании многих видов организмов, сравнивая ныне существующих животных с ископаемыми останками. Если бы это действительно было так и если бы сам Кювье признал это, то он, должно быть, горько бы пожалел о подобном поступке, ибо не кто иной, а именно Кювье стал непримиримым противником эволюционизма, высмеивая эволюционистов, особенно Ламарка, со всеми присущими ему авторитетностью, умом, знанием и язвительностью, а уж ими он обладал в избытке. Именно Кювье, например, заявил, что поскольку мумифицированные животные, вывезенные из Египта, абсолютно идентичны ныне живущим формам, то эволюционная гипотеза – вроде той, что выдвинул Ламарк, – истинной быть не может (Кювье, 1822, с. 123). Если бы этот довод попал в руки британским антиэволюционистам, они бы много чего смогли из него извлечь, но для самого Кювье этот довод был поверхностным: в своей оппозиции и противодействии эволюционной гипотезе он всего лишь опирался на основополагающие принципы своего видения биологии.

Кювье как ученый был в неоплатном долгу перед Аристотелем, ибо всем был обязан его взгляду на органический мир, в частности его убежденности в том, что организм следует воспринимать как функциональное целое. Хотя к организму можно подойти и с физико-химической точки зрения, все же организм прежде всего характеризует именно то, что все составляющие его части, подобно частям машины, служат какой-то одной конкретной цели. В отличие от Ламарка Кювье с самого начала был присущ откровенно телеологический взгляд на органический мир, он не пришел к нему, как Ламарк, в процессе научной деятельности (хотя в любом случае теология одного сильно отличалась от теологии другого).

Кювье выразил свое отношение к целям в виде «условий существования» (Коулман, 1964, гл. 2) – доктрины, которая, как он полагал, сделала анатомию реальной наукой со своими законами, некоторые из которых могли быть применимы и к структуре организмов. Кювье утверждал, что все должно быть привязано к целям, и именно это налагает определенные ограничения или «условия» на различные части организма – в частности то, например, что все части организма должны быть согласованы (сгармонизированы) между собой, ибо любое резкое изменение в одной части влечет за собой насильственные, пагубные последствия в других частях. Эти условия существования, в анатомическом смысле, Кювье назвал «взаимосвязью частей», поскольку каждая часть организма неизбежно связана со всеми другими частями. По этому принципу, как его мыслил Кювье, он и воссоздавал анатомию вымерших животных, и эти реконструкции прославили его имя на века. Пусть кто-нибудь даст ему одну часть структуры животного, скажем, кость или зуб, заявлял Кювье, – и он берется «дедуктивно» восстанавливать другие его части. Несомненно, однако, что своими «дедуктивными» способностями Кювье во многом был обязан глубокому знанию сравнительной анатомии, что позволяло ему рассуждать рационально и мыслить аналогиями, логически идя от известных к неизвестным животным, так же как и к своим метафизическим телеологическим принципам (Коулман, 1964, гл. 3).

Но если исходить из особой, присущей только ему телеологической метафизики, то окажется, что Кювье мог оппонировать только одному типу гипотез – эволюционному, в частности гипотезе о постепенном преобразовании. Хотя он был готов допустить определенное количество внутривидовых модификаций, все же его «взаимосвязь частей» подразумевала возможность наличия только определенных базовых форм. Кювье считал, что если базовую форму любого вида изменить настолько, что это изменение выйдет за определенные рамки, то его изначальная гармония нарушится столь основательно, что организм будет более не жизнеспособен. Вследствие этого произойдет резкое сокращение размеров сердца, а функции мозга, почек и печени будут серьезно нарушены. Единственный способ противодействовать этим разрушительным последствиям – преобразовать все другие органы, то есть, короче говоря, видоизмениться, перейдя из одной формы в другую. Отсюда следует, что переходные формы, соединяющие между собой определенные виды (Ламарк считал, что такие формы должны существовать), невозможны. Если прибегнуть к аналогии из области тригонометрии, тогда логика рассуждения будет выглядеть так: если в n-стороннем многоугольнике равенство внутренних и прямых углов выразить соотношением 2n–4, то, следовательно, можно получить неопределенно большое количество различных многоугольников в зависимости от того, как варьируется величина n. Однако в том случае, если зависимость внутренних и прямых углов будет выражена, скажем, соотношением 2n–2, то никаких многоугольников получить не удастся.

Таким образом, Кювье решительно воспротивился доктринальной «цепочке бытия» и заявил, что ни один организм (исключая, может быть, только человеческий) не совершеннее любого другого. Используя еще один термин-дериват из своей доктрины об «условиях существования», а именно «субординация признаков», он провозгласил, что наличие одних органических признаков исключает наличие других и что можно выстроить целую иерархическую лестницу, ведущую от признаков, допускающих наличие других, к признакам, которые наличие других признаков не допускают. Вместо того чтобы выстроить животных в непрерывную цепочку, Кювье разделил их на четыре четких класса (embranchements): позвоночные, моллюски, членистые и лучистые животные (Коулман, 1964, с. 87–98). А Этьену Жоффруа Сент-Илеру (отцу Исидоры Жоффруа Сент-Илер), который с симпатией относился к эволюционным идеям Ламарка, Кювье заявил, что между представителями различных групп проводить какие-либо аналогии недопустимо.

Хотя антиэволюционизм Кювье был преимущественно лишь одним из атрибутов его телеологической картины мира, у него были, несомненно, веские эмпирические доводы в поддержку своей позиции. Он мог бы выдвинуть множество доказательств против теории «скачкообразной» эволюции, постулирующей, что переход от одного вида к другому происходит скачкообразно. Помимо ссылок на мумии и отрицания знаковых аналогий между embranchements, Кювье указывал: что бы там ни говорил Ламарк, а у местных животных вообще не наблюдается каких-либо подвижек к великим преобразованиям. Он с презрением относился к взглядам Ламарка на то, что поведение и привычки могут приводить к наследственным изменениям. И отрицал возможность того, что в природе происходит постоянное спонтанное зарождение новых форм жизни (Кювье, 1822, с. 114–128).

И наконец, была еще палеонтологическая летопись. (По иронии судьбы именно блестящие палеонтологические исследования, проведенные Кювье, подготовили путь для одного из главных столпов эволюционизма.) Кювье показал, как следует читать эту летопись, указав, по меньшей мере отчасти, на последовательное развитие организмов. В этой летописи первыми идут рыбы и пресмыкающиеся, а уж затем на арену истории выступают млекопитающие с очень странными формами и приходят к формам, очень напоминающим те, что известны нам сегодня. Человек стоит в этой летописи самым последним. Действительно, никаких человеческих ископаемых или окаменелостей не найдено. Скорее всего, их вообще нет. Что касается рыб, то они, видимо, предшествуют пресмыкающимся и показывают последовательность видоизменений, ведущую к современным формам (Кювье, 1822, с. 114–128). Но хотя Кювье и вынес на суд научной общественности эти факты, чего Ламарк в своей Philosophie zoologique так и не сделал, сам он не считал эту летопись безусловно последовательной – этому мешало его метафизическое неприятие любой «цепочки бытия» – и, сосредоточившись на пробелах, имеющихся между различными видами организмов, рассматривал летопись как очевидное доказательство, направленное против эволюционной гипотезы (Кювье, 1822, с. 117). Если бы имела место эволюция, заявлял он, между различного вида организмами в палеонтологической летописи не было бы никаких пробелов. Но такие пробелы существуют. А раз так, то Кювье чувствовал необходимость выступать против эволюции столь же категорично, сколь категорично Ламарк ее отстаивал.

Кювье был искренним и убежденным французским протестантом, и его вывод был, безусловно, на руку церковным иерархам. Но, как и Ламарк, он не смешивал религию и науку и старался держать одну от другой на расстоянии. При этом картина мира Кювье слишком изобилует частыми потопами, и в ней немало примет и намеков, указывающих на то, что последним был тот, который описан в Книге Бытия. Однако он не чувствовал необходимости напоминать о мудрости Божией, которую Господь вложил в Свое творение, просто потому, что сам мог телеологически истолковывать наличие тех или иных признаков в организме. И даже не давал себе труда поддерживать ту идею, что Господь чудесным образом вмешивается в историю Земли с целью последовательно создавать новые виды до человека включительно – существенное дополнение к истории творения в Книге Бытия! Отказавшись рассматривать палеонтологическую летопись в качестве доказательства пресловутой прогрессии, Кювье использовал ее в основном для утверждения подлинности такого фактора, как полное исчезновение организмов. Более того, он хотел опровергнуть позицию Ламарка, утверждавшего, что виды ископаемых, не имеющие своих живых подобий, должно быть, эволюционировали, заявив ему в пику, что такие виды просто полностью вымерли. Присутствие их наследников в той же летописи он объяснял не сотворением новых форм, а миграциями различных организмов из других частей света. Кювье был готов даже свести всех живых тварей к изначальным парам, представлявшим виды в далеком, уходящем во тьму веков прошлом (Коулман, 1964, с. 159–160; Боулер, 1976, с. 16–22). Более того, ни словом, ни намеком не упоминая о Боге, якобы последовательно раскрывающем Свои творческие энергии в виде сотворения новых существ, Кювье напрямую связывал изменения, которые мы видим, например, в палеонтологической летописи рыб, с изменениями (климатическими и прочими) на Земле и, вероятно, про себя считал, что то же самое применимо и к другим организмам. Короче говоря, хотя Кювье ратовал за гармонию между наукой и религией, он всячески заботился о том, чтобы между ними была соблюдена дистанция. Отношения между наукой и религией были наваждением или страстью, в большей мере свойственными британским ученым, как мы это увидим из последующих глав. И я искренне надеюсь доказать, что это было одной из причин того, почему дарвиновская революция имела место именно в Британии, а не где-то еще.

В 1830 году, когда на престол взошел король Уильям IV, Британия представляла собой страну парадоксов: в некоторых отношениях британцы были самой передовой нацией Европы, а в некоторых – самой отсталой (см. Билз, 1969; Дж. Ф. К. Гаррисон, 1971). Промышленная революция развивалась здесь такими темпами, как ни в какой другой стране: техника применялась как в производственной сфере, так и в жизни в целом столь повсеместно и такими темпами, что весь XIX век Британия оставалась самой мощной державой мира. Не следует забывать и о том, что революция происходила и в сельском хозяйстве тоже, ибо при обработке и возделывании земли применялись самые передовые научные методы, значительно увеличивавшие урожайность посевных культур. Таким образом, продовольственные запасы возрастали, что позволило кормить и снабжать продуктами все увеличивавшееся население страны, которое быстро урбанизировалось, так как новые большие города, возникшие в Северной и Центральной Англии, нуждались в дешевой рабочей силе, а ее-то как раз и поставляли сельские окраины. В 1831 году общее население Британских островов равнялось 24,1 миллиона человек, из которых примерно треть составляли ирландцы. Лондон был крупнейшим городом с населением в 1 900 000 человек (13,5 % от числа населения Англии и Уэльса). К 1851 году население Лондона выросло до 2 600 000 человек. Что касается других городов, то население Манчестера в тот же период выросло со 182 000 до 303 000, Лидса – со 123 000 до 172 000, Бирмингема – со 144 000 до 233 000, Глазго – с 202 000 до 345 000 человек, а население Брэдфорда, составлявшее в 1801 году всего 13 000 человек, в 1851 году выросло до 104 000 (Дж. Ф. К. Гаррисон, 1971).

Однако как в политическом, так и в социальном отношениях Британия оставалась почти феодальной страной. Власть была сосредоточена в руках весьма немногочисленной горстки людей, которые в большинстве своем не были ни промышленниками, ни предпринимателями, а представляли собой титулованную аристократическую знать – крупных землевладельцев (партия вигов) и мелких землевладельцев, или джентри (партия тори). Большинство людей не имели даже права голоса, одна из палат в парламенте была укомплектована исключительно наследственными аристократами, а многие места в палате общин находились всецело под контролем отдельных индивидуумов. Многие места, особенно закрепленные за так называемыми «гнилыми местечками», были представлены лишь несколькими избирателями, и их представители по различным соображениям, включая и страх перед мерами экономического характера, были послушными орудиями в руках боссов, которые их назначали и, по сути дела, повелевали ими. Если принимались новые законы, то они прежде всего учитывали нужды и потребности политической элиты – тех, кто был заинтересован в сохранении сложившихся общественных устоев, – и эти законы, навязываемые обществу радетелями «справедливости мирным путем», затем преподносились всему населению в качестве постановлений, обязательных к исполнению. Самыми печально известными из них были так называемые хлебные законы, принятые сразу после войны с Наполеоном и вводившие высокие тарифы на импортируемое зерно. Таким образом, беднякам приходилось покупать продукты по более высоким ценам; промышленникам (которые не были частью истеблишмента) приходилось платить рабочим более высокую заработную плату; а землевладельцы собирали искусственно раздутую арендную плату.

Неотъемлемой частью этой привилегированной группы являлась узаконенная англиканская церковь. Каждый (не важно, англиканец он или нет) обязан был поддерживать государственную церковь, обладавшую монополией на проведение свадеб и похорон (любопытно, но на квакеров это не распространялось); епископы приравнивались к лордам и поэтому имели законное право на места в верхней палате парламента; и хотя некоторые из младших чинов духовенства влачили жалкое существование, получая сущие гроши, верхние эшелоны того же духовенства получали очень щедрое вознаграждение, а возложенные на них обязанности были не особо обременительными. Если брать иерархическую лестницу, то в то время два прелата, например, получали 19 000 фунтов в год, тогда как лондонский полицейский получал только 50. Поскольку все сводилось к получению и распределению мест в парламенте, то внутри этой политической элиты существовала тесная связь между светскими и клерикальными элементами: многие выгодные места в структуре церкви предоставлялись высокопоставленным мирянам, а назначение на высшие церковные должности (как и сейчас) осуществляло светское правительство.

Поэтому далеко не случайно религия и церковь привлекали к себе самое пристальное внимание со стороны некоторых членов правительства. Церковь и религия считались – и не без основания – главной теоретической и социальной опорой в поддержании порядка и стабильности общества. Многие горячо поддержали поэта-лауреата Роберта Саути, который в 1829 году в своем обращении к народу писал: «Не подлежит сомнению тот факт, что религия есть та основа, на которой покоится светское государство… Там, где речь идет о безопасности государства и благосостоянии народа, без религии просто не обойтись» (Билз, 1969, с. 68). Таким образом, любые нападки на религию и церковь считались не только богохульными и безнравственными, но и опасными для общества.

Поскольку здесь мы основное внимание уделяем состоянию человеческого общества в выбранное нами время, то будет вполне уместным дать краткое описание того места и положения, которое занимала в нем женщина, – это даст нам ценностный ориентир для характеристики всего общества в целом. Ныне превалирует та точка зрения (и она имеет вполне законное обоснование), что в викторианскую эпоху женщины – особенно представительницы среднего и высшего классов – занимали, по сравнению с мужчинами, более низкую ступень социальной лестницы. Хотя женщины и не имели равных прав с мужчинами, прежде они считались весьма полезными членами общества – по крайней мере, дома. Но затем в силу многих причин, главная из которых – резко возросшее на местном рынке труда количество дешевой рабочей силы, вся их общественная полезность по большей части была сведена к рождению детей, украшению (пусть и мнимому) домашнего очага и полной беспомощности – не женщины, а глупые, вечно занятые своим вязанием куклы, как они представлены в викторианской литературе. Вот как это выразил один из персонажей поэмы «Принцесса» (1847), принадлежащей перу Альфреда Теннисона, считавшегося формирователем, выразителем и зеркалом современной ему общественной мысли:

Лишь очень немногие честно, даже наедине с собой, признавали, что именно таково положение дел. Большинство же предпочитали смягчать свою оценку и роль женщины, считая последнюю не столько стоящей ниже мужчины по своему развитию и уму, сколько существом совершенно особого рода. Об этом же говорит и Теннисон в заключительных строках своей поэмы, выражая, быть может, свою собственную позицию:

Отсюда он делает вывод:

Мужчина – существо, наделенное силой, властью, умом. Женщина – существо эмоциональное, понимающее, любящее, живущее сердцем и чувствами. Эти качества редко сочетаются между собой; впрочем, они и не должны. Мужчина создан для жестокого мира сделок, а женщина, «домашний ангел», – для превращения домашнего очага и семьи в святилище и место отдохновения.

До этого момента я приводил довольно статичную картину британского общества, каковым оно и было. Но вот, во многом под влиянием сил, приведенных в действие промышленной революцией, ситуация начала понемногу меняться. Начиная с 1826 года членам религиозных сект (как в свое время методистам) разрешили занимать общественные должности без специальных законов об освобождении от уголовной ответственности, а в 1829 году католики были восстановлены в гражданских правах. (Это, конечно, не значит, что каждый католик получил право голоса на выборах, просто сам по себе католицизм больше уже не являлся непреодолимым барьером к получению государственных должностей.) Кроме того, из судебных книг начали изыматься наиболее варварские законы – вполне благоразумная мера, поскольку присяжные, заранее зная меру наказания виновному, часто отказывались выносить приговор. Так, например, выдавать себя за челсийского пенсионера больше уже не считалось преступлением. А в 1832 году была даже проведена первая парламентская реформа, отменившая ряд наиболее вопиющих беззаконий в британской правовой и избирательной системе. К сожалению, были устранены только самые грубые и вопиющие нарушения, но при этом власть, пусть и в слегка урезанном виде, по-прежнему оставалась в руках политической элиты. Большинство людей, включая и женщин, по-прежнему были лишены права голоса, а промышленный север Англии на всех уровнях в целом так и остался «изгоем».

Более того, ценность и необходимость некоторых законов вызывала вполне обоснованные сомнения. Еще в конце XVIII века его преподобие Т. Р. Мэй в своем «Очерке о принципах народонаселения» утверждал, что принятие закона о бедных было неразумным актом и не привело к облегчению доли бедняков. Действительно, он искренне считал, что этот закон должен был положить конец проблеме, ради которой он и был принят, – покончить с бедностью и устранить этот сектор в структуре населения. К такому довольно нелепому выводу Мэй пришел на основании той предпосылки, что там, где наблюдается рост народонаселения в геометрической прогрессии, снабжение продовольствием в лучшем случае возрастает только в арифметической прогрессии. Следовательно, пока народ будет терпеть лишения и ограничения, борьба за существование неизбежна, ибо всегда найдутся люди, неспособные себя обеспечить. А восполнение недостающих средств с помощью актов благотворительности в конце концов только усугубит дело.

Люди, не считавшие себя бедными настолько, что это причиняло им страдания, восприняли эти доводы почти как истину (Инглис, 1971). Они прекрасно увязывались с популярной в то время темой, дебатировавшейся в политических кругах, что проблемы будут только нарастать, если государство попытается их решить за счет повсеместного внедрения схем благотворительности. К тому же эти доводы имели солидное подкрепление и со стороны религии. Разве не сказал Христос: «Ибо нищих всегда имеете с собою»? Таким образом, в 1830-х годах заново обновленные законы о бедных привели к массовому строительству новых работных домов – мест, настолько мрачных и устрашающих, что бедняки прилагали максимум усилий, чтобы только туда не попасть, вплоть до того, что отказывались подавать прошение о вспомоществовании. Мальтус, несомненно, был бы весьма обрадован, если бы узнал, что вследствие появления работных домов число нуждающихся стремительно пошло на убыль. Однако, как сардонически заметил Карлейль (1872), для оправдания чего-либо нет никакой нужды прибегать к политической экономии: «Если бедняков сделать несчастными, их станет меньше. Это секрет, известный каждому крысолову».

Общество, портрет которого я здесь набрасываю, в описываемое время представляло собой странное смешение старого и нового. Микрокосм и дух страны в целом находил отражение в ее учебных заведениях, особенно высших (см. Хьюз, 1861; Адамсон, 1930; Кэмпбелл, 1901; и первые главы работы Кларка и Хьюза, 1890). До 1830 года в Англии существовали только два университета. В Шотландии дела обстояли не лучше: там тоже было два университета, хотя по части медицины Эдинбург был впереди планеты всей и славился наилучшим на тот период времени качеством обучения. Но если не брать в расчет Шотландию, то англичанин мог получить университетское образование или в Оксфорде, или в Кембридже. Это, однако, предполагало, что абитуриент принадлежал к мужскому полу и был членом англиканской церкви. В ответ на это религиозное ограничение группа лондонских утилитаристов основала Университетский колледж, а группа англиканцев, в свою очередь, в качестве противовеса основала в Лондоне Королевский колледж. Но они, разумеется, не выдерживали никакого сравнения со старыми университетами; в сущности, Королевский колледж по уровню образования был немного выше средней школы и готовил учащихся поступлению в Оксфорд и Кембридж.

Если сегодня Оксфорд и Кембридж считаются светскими учебными заведениями, в то время они таковыми не были; по сути дела, это были оплоты и бастионы англиканской церкви. Университеты подразделялись на колледжи, управляемые группами попечителей, каждый из которых был в звании бакалавра и занимал одну из должностей в англиканской церкви. Жениться разрешалось только деканам колледжей, а для всех остальных обзаведение семьей было сопряжено с потерей университетской должности; в лучшем случае ему предлагали – в качестве дара от колледжа – должность пастора в одном из сельских церковных приходов. Реальной силой обладали именно колледжи, а не университеты как таковые. В самом деле, Новый колледж в Оксфорде и Королевский колледж в Кембридже были настолько автономны и самоуправляемы, что обладали правом на собственные звания и степени.

Большинство студентов, учившихся в университетах, приходили туда не за ученостью и не за солидным образованием, поскольку особая ученость от них и не требовалась. Они изучали основы математики, в основном Евклидову геометрию, классическую литературу и религию, да и то поверхностно. Бо́льшая часть учебного времени уходила на разного рода забавы и увлечения, такие как верховая езда и охота на лис. Университет рассматривался просто как промежуточный этап, помогающий джентльмену перейти из поры детства во взрослую жизнь. Для большинства выпускников вступление во взрослую жизнь редко было связано с такой вульгарной стороной жизни, как торговля (это в основном был удел сектантов). Если даже выпускник не был независимым во всех отношениях землевладельцем, то он, во всяком случае, мог претендовать на должность, связанную с судопроизводством, медициной, или на священнический сан. Разумеется, это требовало дальнейшего обучения после окончания университета, ибо английское высшее образование ни в теории, ни на практике не было рассчитано на то, чтобы обучать учащихся предметам, имевшим практическое приложение.

Впрочем, далеко не все выпускники вели легкую и беспечную жизнь. Даже серьезный студент не мог претендовать на особо высокие достижения, ибо пути к достижениям были немногочисленны. Кембридж давал две ученые степени – по математике и по классической литературе. Однако прежде чем получить ученую степень по классической литературе, студент обязан был доказать свою дееспособность, с успехом сдав учебную программу по математике! В Кембридже тех, кто успешно сдал экзамен по математике, называли «крикунами», и занявшие верхнюю строчку в этом списке обычно претендовали на зачисление в братство одного из самых престижных колледжей, таких, например, как Тринити-колледж (колледж Святой Троицы) или колледж Святого Иоанна. В Оксфорде применялась сходная система, которая точно так же приводила учащегося на стезю строгих экзаменов, а затем уже в желанное братство. Главное отличие между университетами заключалось в том, что в Оксфорде сперва нужно было отличиться в таком предмете, как классическая литература, прежде чем выбирать математическую стезю.

Как и применительно к нуждам страны в целом, эта система выглядела совершенно неприспособленной к требованиям, предъявляемым тогдашним промышленным обществом. По таким дисциплинам, как химия, ботаника и геология, экзаменов не было вообще, как не было и системы отбора и помощи особо талантливым, но нуждающимся студентам (не считая довольно скромной стипендии для бедных), не говоря уже о том, что университетское образование совершенно не учитывало интересы большинства людей, занятых в промышленности, – тех, кто действительно нуждался в услугах науки и технологии, – в силу религиозных и социальных барьеров. И все же, если брать страну в целом, мы видим ростки грядущих перемен, вселявших надежду на светлое будущее. Во-первых, во втором десятилетии XIX века ряд блестящих молодых математиков из Кембриджа, среди них Джон Гершель, Чарльз Бэббидж и Джордж Пикок, произвели настоящую революцию в области математики, введя до сих пор отсутствовавшую в Англии, но повсеместно применявшуюся в Европе технику прикладного анализа – метод, куда более плодотворный, чем традиционные британские методы, бытовавшие еще со времен Ньютона. Британская прикладная математика активно использовалась в ту пору и используется поныне. Во-вторых, и это очень важно для нашего повествования, научные преподаватели начали серьезно подходить к своим обязанностям. Хотя к дипломным программам не предъявлялось каких-либо научных требований или критериев (исключая прикладную математику или теоретическую физику), и в Оксфорде, и в Кембридже было несколько кафедр естественных наук. В Кембридже такими кафедрами были кафедры геологии, минералогии и ботаники. Если в XVIII веке редко какой университетский преподаватель снисходил до лекций, а то и вообще плохо разбирался в своем предмете – их главным образом привлекал не сам предмет, а связанные с ним жалованье и привилегии, – то к 1830 году большинство прилагали основательные усилия, чтобы овладеть своим предметом и читать лекции по нему. А поскольку эти лекции были открытыми и доступными для всех учащихся, многие студенты, которых интересовала та или иная научная дисциплина, имели возможность получить необходимые знания, хотя и не допускались к экзаменам по этому предмету; кроме того, к вящей радости преподавателей, за посещение внеплановых лекций они должны были вносить дополнительную плату.

Одним словом, высшее образование, предлагавшееся в то время, отражало саму сущность британского общества 1830-х годов. А теперь обратимся к самим ученым мужам, жившим в то время и имевшим самое непосредственное отношение к нашему повествованию.

Профессором минералогии в Кембриджском университете был преподобный Уильям Уэвелл (1794–1866) (Тодхантер, 1876; Кэннон, 1964; Рьюз, 1976).

Уэвелл [мы придерживаемся традиционного написания этой фамилии, хотя по-английски он Хьюэлл. – Прим. пер.] происходил из Ланкашира, из семьи с довольно скромным достатком, и потому был стипендиатом в Тринити-колледже. В 1816 году он числился вторым в списке «крикунов», и, вероятно, это был первый и единственный раз в его жизни, когда он был вторым. Он жил и преподавал в Тринити до самой смерти, сначала став членом студенческого братства, затем преподавателем, а в 1842 году – деканом. Хотя он, безусловно, в первую очередь был ученым-естественником, круг его интересов был поистине широк и включал в себя минералогию, кристаллографию, политическую экономию, астрономию (тидологию – науку о приливах), геологию, химию и так далее – этот перечень можно продолжить. Именно Уэвелл изобрел большинство новых научных терминов, в которых нуждалась современная ему наука. Главными его трудами считаются «История индуктивных наук» (1837) и «Философия индуктивных наук» (1840). В них он впервые дал обзор наук, которых до него еще никто не затрагивал, и предложил неокантианский анализ научного метода, побудивший ученого-эмпирика Джона Стюарта Милля к долгой научной полемике, которую он начал в своем трактате «Система логики». (О философских воззрениях Уэвелла и его дискуссии с Миллем см.: Баттс, 1965; Лодан, 1971; и Рьюз, 1977.)

Уэвелл не был красавцем; это был крепко сколоченный, добротно сбитый человек, знавший практически все обо всем (Сидней Смит как-то сказал о нем, что «если наука – его сильная сторона, то всеведение – его недостаток»), и большой любитель прихвастнуть, особенно перед подчиненными. Вполне вероятно, что его кажущаяся самоуверенность, нашедшая выражение в бахвальстве, была просто маской, скрывавшей его неуверенность в себе, поскольку его отец был плотником. Уэвелл тоже был тори, как и большинство церковников, и как только приобрел власть, он возглавил университетскую оппозицию, представителей которой было немало в королевских комиссиях, готовивших в середине века систему реформ. Однако, несмотря на свои недостатки, это был волевой, сильный человек, обладавший недюжинными способностями, производившими глубокое впечатление на его современников.

Научный путь преподобного Адама Седжвика (1785–1873), профессора геологии в Кембриджском университете, ярого вига и каноника из Норвича, во многом напоминал путь Уэвелла (Кларк и Хьюз, 1890). Тоже выходец из Северной Англии (из знаменитых Долин), из семьи скромного достатка, он попал в Кембридж и всю свою жизнь проработал в Тринити-колледже. В 1817 году он развернул выборную кампанию по избранию в профессорат под девизом: «Если я до сих пор не перевернул ни одного камня, то и после избрания оставлю все камни неперевернутыми». Свой успех на выборах он объяснил тем, что если сам он ничего не смыслит в геологии, но этого не скрывает, то его оппонент, наоборот, заявляет, что он дока по части геологии, хотя на самом деле не смыслит в ней ничего. Как бы то ни было, но основной причиной его избрания следует считать тот факт, что если сам Седжвик представлял один из самых достойных и привилегированных колледжей страны, то его оппонент представлял небольшой провинциальный колледж, за которым закрепилась дурная репутация приверженности евангелизму.

Несмотря на полное невежество, которым он отличался в молодые годы, Седжвик быстро стал одним из лучших ученых Британии в области геологии, снискавших славу своими исследованиями пластов кембрийского периода (см. геологическую хронологию в гл. 6). В отличие от Уэвелла Седжвик не дружил с пером и не обладал даром писательства, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда речь шла о религии или университетской политике, поэтому он не оставил после себя каких-то значительных трудов по геологии. Однако, тоже в отличие от Уэвелла, Седжвик был очень любезным и приятным в обращении человеком, который, в лучших традициях Йоркшира, был душой компании. Хотя он был горяч нравом, он, однако, никогда не держал на других злобу. (Единственное исключение из этого правила – его непримиримая вражда с бывшим другом и товарищем по колледжу Родериком Мерчисоном, разгоревшаяся на почве того, что Мерчисон считал кембрийские пласты, исследуемые Седжвиком, частью силурийских пластов, исследованием которых он занимался сам.) После выхода в свет «Происхождения видов» Седжвик написал своему бывшему студенту Дарвину типично шизофреническое письмо. В первой половине письма он всячески ругал и бранил Дарвина, а во второй половине слал ему теплые, сердечные поздравления, в шутку называл его «обезьяньим сыном» и жаловался на свое здоровье. К счастью, его поздравления были не притворными, а шли от всего сердца, так что Дарвин и Седжвик всю жизнь оставались друзьями (Кларк и Хьюз, 1890). Среди студентов Седжвик был известен под прозвищем Робин Добрый Малый, Уэвелл – под прозвищем Неограненный Алмаз или Билли Свисток, а среди друзей и коллег Седжвик был просто Старина Седж.

Преподобный Джон Стивенс Генслоу (1796–1861) был профессором ботаники в Кембриджском университете и «братом» Колледжа Святого Иоанна (Дженинс, 1863). Когда он, пробыв непродолжительное время профессором минералогии, возглавил кафедру ботаники, эта наука не значилась среди предметов, преподаваемых в Кембридже. За прошедшие тридцать лет (срок пребывания в этой должности его предшественника) не было прочитано ни одной лекции, собранные гербарии практически сгнили, а маленький ботанический садик, некогда разбитый на университетском подворье, зарос бурьяном. Генслоу все изменил. Он начал читать лекции, причем с большим успехом, и под его чутким садоводческим (и финансовым) руководством был разбит прекрасный ботанический сад, услаждающий взор посетителей и по сей день. Генслоу не был великим ученым, но он обладал широкими познаниями и всей душой любил свой предмет. И эту любовь он сумел передать своим друзьям, включая и тех немногих студентов, которые интересовались этой наукой. Можно с полным правом сказать, что, в отличие от Уэвелла, который стращал своих студентов, Генслоу был с неуверенными в себе новичками добр, терпелив и отзывчив. Последние 20 лет своей жизни он безвыездно жил в Хичэме, Суффолк, и являл собой пример духовного лица, свято верившего, что его обязанность – служить своим прихожанам. Хотя это служение занимало немало времени и отрывало его от занятий наукой, он ни минуты не сомневался в том, что первое более важно, чем второе.

И наконец, нельзя не упомянуть о Чарльзе Бэббидже (1792–1871), профессоре математики Кембриджского университета (Гриджман, 1970). Бэббидж, блестящий математик, был одним из компании друзей, взявших на себя смелость ввести в Кембридже основы европейской, то есть прикладной, математики. Хотя он возглавлял кафедру математики одиннадцать лет (с 1828 по 1839 год), он не был университетским академиком в том смысле, в каком об этом говорилось выше: действительно, за все время своего пребывания в этой должности он не прочел ни одной лекции. Бэббидж снискал известность как изобретатель счетно-вычислительных машин – механических приборов для решения математических задач. И хотя правительство на начальных этапах поддерживало его работу над этими машинами, затем эта поддержка сама собой сошла на нет, и ему пришлось отказаться от своих грандиозных планов. Но это было еще до того, как машины Бэббиджа – чем не отражение промышленной эры! – довольно курьезным образом вмешались в дебаты, проводившиеся по вопросу об органическом происхождении, о чем мы расскажем в соответствующем месте. Озлобленный своими неудачами, замкнувшийся в себе, Бэббидж провел последние годы жизни, борясь с уличными шарманщиками, чья игра доводила его – человека, чьи нервы были вечно натянуты, – до исступления.

Следующие два оксфордских профессора – крайне значимые для нас фигуры. Первый – это преподобный Уильям Баклэнд (1784–1856), профессор минералогии и геологии, хотя в последней он считался ассоциированным профессором и именно так себя и титуловал (Гордон, 1894). Баклэнд был родом из Девона; образование получил в колледже Тела Христова и впоследствии стал членом его братства. К сожалению, в Оксфорде эта наука пользовалась куда меньшими поддержкой и интересом, чем в Кембридже, поэтому долгое время Баклэнд работал практически в одиночку, исключительно с целью понять, имеет ли она право на существование. Он первым стал читать лекции по геологии и собрал огромную коллекцию образцов горных пород, минералов, окаменелостей, которую он впоследствии подарил университету. Поддержкой Баклэнду в его одинокой работе служили два фактора. Первый – это обширное знание, накопленное им в сфере геологии, в частности в палеонтологии, а второй – его собственная природа, ибо по своей натуре он был одним из величайших эксцентриков и мастером по части шуток и зрелищ. Конечно же, в звании академика на сцену – или арену цирка – не выйдешь. Однако Баклэнд даже кафедру умел превратить в сцену. В своем возвышенно-неподражаемом стиле он как лектор зачаровывал аудиторию и держал ее в напряжении даже тогда, когда объяснял самые трудные и непонятные явления, а уж когда он начинал в лицах разыгрывать, как, например, ведет себя петух, копающийся в навозе, слушатели буквально изнемогали от смеха. Излишне говорить, что подобная буффонада далеко не всегда была по душе его коллегам и не вписывалась в академическую среду. Из всех перечисленных ученых Баклэнд, вероятно, сделал самую успешную карьеру на церковном поприще, ибо он был каноником церкви Христа, а затем деканом Вестминстерского аббатства.

Вторая значимая оксфордская фигура – преподобный Баден Поуэлл (1796–1860), профессор геометрии (Таквелл, 1909; Уотли, 1889). Поуэлл был блестящим математиком; говорят, что на экзамене в Британской академии наук он логическим путем вывел все теоремы, которые, по традиции, должен был воспроизвести по памяти. Он занимался исследованиями в области теплоты и оптики, а также писал книги по истории и философии наук (Поуэлл, 1834, 1838). Но больше всего его привлекала религиозная полемика; он находил истинное удовольствие, подвергая нападкам «церковные излишества», как он их называл, своих братьев по Ориель-колледжу (таких, например, как Джон Генри Ньюман), сторонников высоких принципов англиканской церкви. Но и среди сторонников низких принципов той же церкви он тоже не находил единомышленников, и следовало ожидать, что он еще долго будет находиться во власти религиозного неразумия и строго придерживаться традиции соблюдения субботы. По темпераменту Поуэлл был невероятно вялым и апатичным человеком, но это не мешало ему читать очень доходчивые и интересные лекции, как не мешало и воспитывать 14 детей, самый младший из которых стал основателем движения скаутов. Хотя он постоянно вступал в религиозные диспуты, достигнув высшей точки риторического мастерства в своей пресловутой книге «Очерки и обозрения», вышедшей незадолго до смерти (см. гл. 9), его честность и прямота нашли должное признание и оценку современников. После смерти Поуэлла кардинал Мэннинг прислал его вдове соболезнующее письмо, в котором писал, что отношение Бадена Поэулла к католицизму всегда было отмечено добросовестностью и справедливостью.

Оставив в стороне университеты, мы теперь должны представить еще четверых ученых. Джон Гершель (1792–1871), сын известного астронома Уильяма Гершеля, как астроном был не менее известен – и по праву! – чем его отец (Кэннон, 1961). Гершель закончил Кембриджский колледж Святого Иоанна в 1813 году (причем он был первым в списке «крикунов») и вместе с Бэббиджем был одним из тех, кто ввел в университете основы европейской математики. Его научные интересы были так же широки, как и у Уэвелла: он играл видную роль в распространении волновой теории света, писал работы по кристаллографии, магнетизму и геологии и был одним из новаторов в области фотографии. Однако репутация великого ученого пришла к нему именно через астрономию. Он завершил труд отца по нанесению на карту туманностей северного полушария неба, а затем (в 1830-х годах), находясь на мысе Доброй Надежды, создал эквивалентную карту южного полушария неба.

Гершель пользовался гораздо большим, чем Уэвелл, вниманием публики, причем во многом благодаря широкой популярности своего труда «Философия естествознания. Об общем характере, пользе и принципах исследования природы» (1831), написанном в философском ключе, а также благодаря нескольким трактатам по астрономии (Гершель, 1833). Чтобы стать ученым, нужно по возможности быть в глазах публики таким же, как Гершель, которого сначала возвели в рыцарское звание, а затем уже присвоили титул баронета. Несмотря на свою славу, он всегда был очень скоромным и застенчивым человеком – или казался таковым. Дарвин в своих дневниках (1969, с. 107) поведал довольно нескромную историю, согласно которой Гершель, входя в гостиную, иногда прятал руки за спину, словно они у него были грязные, и по его жесту жена сразу догадывалась об этом!

Чарльз Лайель (1797–1875) родился в Шотландии, но рос и воспитывался как английский сельский дворянин (джентри), а затем был послан учиться в Оксфорд, в Эксетерский колледж (Лайель, 1881; Уилсон, 1972). Он учился на адвоката, но в силу слабости зрения не мог успешно постигать азы этой профессии и мало-помалу переключился на геологию, интерес к которой впервые пробудил в нем Уильям Баклэнд. Его знаменитые «Принципы геологии» впервые появились в 1830 году, и всю свою жизнь Лайель правил и перерабатывал свой труд или же подробно разрабатывал затронутые в нем темы. В начале 1830-х годов, несмотря на некоторые (и небезосновательные) опасения со стороны епископа, Лайель все же стал профессором геологии в только что основанном в Лондоне Королевском колледже. Однако несмотря на то, что его лекции были успешны и пользовались популярностью, он вскоре оставил эту должность, поскольку сами лекции, и особенно подготовка к ним, отнимали у него львиную долю рабочего времени. Лайель, либерал по духу, глубоко интересовался университетским образованием и ратовал за его обновление, причем до такой степени, что навлек на себя гнев бывшего своего друга Уэвелла, когда в 1840-х годах рискнул высказаться в том духе, что-де процесс образования в Оксфорде и Кембридже нуждается в реформах и что в качестве образцов для таковых следует брать Германию и Шотландию! Как и многие из описываемых здесь ученых мужей, Лайель тоже был приближен к принцу-консорту, супругу правящей королевы, но, в отличие от коллег, он ценил знакомство с людьми этого круга гораздо больше, чем они того заслуживали. Как и Гершель, за свои заслуги перед родиной он вначале был удостоен рыцарского звания, а затем титула баронета.

Последняя из значимых для нас фигур на этом отрезке истории – Ричард Оуэн – совершенно никак не связана со старинными английскими университетами (Оуэн, 1894). Ланкаширец Ричард Оуэн (1804–1892), школьный друг Уэвелла, с которым он оставался близок до самой смерти последнего, учился на хирурга (в качестве ученика практикующего хирурга), затем поступил в Эдинбургский университет, но, проучившись там весьма недолго, в 1825 году переехал в Лондон. Блестящий анатом, с первых лет учебы демонстрировавший незаурядные способности в том виде хирургического искусства, которое называется сравнительной анатомией, он, оказавшись в Хирургическом колледже, сразу же взялся за выполнение очень трудной задачи, требовавшей множества вскрытий, – составление Хантерианской коллекции. В 1830 году он познакомился с Кювье, в лице которого его обширное знание сравнительной анатомии получило мощную поддержку. Какие из идей Кювье Оуэн поддерживал, а какие напрочь отрицал – об этом мы расскажем в одной из последующих глав.

Оуэн привлек к себе пристальное внимание образованной публики своими блестящими анатомическими описаниями, которыми изобиловали его «Ученые записки по поводу жемчужного наутилуса» (1832). Примерно в это же время он начал делиться с общественностью результатами своего анатомирования животных, умерших в Лондонском зоопарке. Своей специализацией он выбрал примитивные формы млекопитающих – однопроходных и сумчатых животных, в частности особенности их размножения и вскармливания молодняка. Замечательная статья о вскармливании кенгуру-матерью своего детеныша, поддерживающая идею о том, что природа свидетельствует о непогрешимом божественном замысле, была вскоре использована, и не раз, в качестве доказательства в разгоревшихся дебатах по поводу органического происхождения (Оуэн, 1834). Репутация Оуэна как ведущего сравнительного анатома Британии еще более укрепилась в 1836 году, когда его назначили профессором Королевского хирургического колледжа, где он занимал соответствующую должность до 1856 года, пока не стал директором отдела естественной истории Британского музея и лектором по психологии в Королевском институте. После 1835 года интересы Оуэна несколько поменялись: он стал больше интересоваться ископаемыми организмами и вопросами общей палеонтологии, что, видимо, частично было вызвано его непростыми отношениями с Дарвином.

Очень непросто дать представление о том, что за человек был Оуэн, ибо он, как никто другой, постоянно конфликтовал со сторонниками Дарвина, в особенности с T. Х. Гексли (Маклеод, 1965). Поскольку Оуэн оказался «проигравшей» стороной, а дарвинисты – «победившей» и поскольку именно дарвинисты (особенно сын Гексли, Леонард) были теми, кто писал официальную историю движения, названного именем их кумира, то Оуэн благодаря их стараниям неизменно оказывался в роли пугала. Не было такого черного побуждения и такого неблаговидного поступка, которые ему бы не приписывались. В дальнейшем мы дадим более подробную характеристику Оуэна и лучше узнаем его характер, однако даже теперь вполне уместно будет сказать, что Оуэн вряд ли был очень приятным человеком. Он ревниво относился к своему социальному статусу и не желал ни с кем делиться своей реальной или подразумеваемой славой. С другой стороны, он весьма дружелюбно относился к молодым, начинающим ученым, поэтому и Дарвин, и Гексли имели все основания быть благодарными ему за его покровительство и внимательное отношение на раннем этапе их научной карьеры. Вероятно, он был одним из тех довольно редких людей, которые могут сердечно и по-дружески (хотя и в несколько отстраненной манере) относиться к начинающим ученым, работающим в иных, нежели они, сферах науки.

Итак, после того как мы вывели на сцену наших драматических персонажей и познакомили с ними читателя, давайте теперь посмотрим, как они уживаются между собой и в какие научные сообщества объединяются. (Лучший материал на эту тему см. у Кардуэлла, 1972; а также у Бэббиджа, 1830; и Беккера, 1874.)

В Кембридже, в доме Генслоу, происходили еженедельные неформальные встречи, на которые собирались все студенты и сотрудники университета, интересовавшиеся наукой (Дарвин, 1969, с. 64–67). Здесь, объединяемые общей любовью к науке, выпускники и студенты старших курсов свободно общались с профессорами. Более формальными были встречи, точнее – заседания, происходившие в Кембриджском философском обществе, основанном Генслоу и Седжвиком в 1819 году (Кларк и Хьюз, 1890, 1:205–208), на которых кембриджские ученые читали лекции, обсуждали новейшие научные публикации, а кроме того, публиковали протоколы собраний. Интересен тот факт, что ранние номера были почти полностью отведены работам и докладам Уэвелла, Бэббиджа и Седжвика.

Самым старым и престижным из всех научных объединений было Лондонское Королевское общество, выпускавшее «Философские протоколы», считавшиеся наиболее ценными и значимыми из всех научных публикаций того времени. Но в 1830 году это общество оставляло желать лучшего, ибо превратилось, по большому счету, в модный салон, нежели в клуб, куда бы допускались люди в соответствии со своими научными заслугами. Многие, в частности Бэббидж (1830), подвергали его беспощадной критике. В 1831 году была предпринята попытка избрать президентом общества Гершеля – это было частью задуманного плана по возрождению в нем научного духа и возвращению общества на стезю истинной науки. К сожалению, эта попытка оказалась неудачной, и вместо именитого ученого на этот пост был избран герцог Суссекский, брат короля. Это многое говорит о состоянии общества (как и о Британии в целом) и царящей в нем атмосфере. Однако в результате все сложилось не так уж и плохо: попытка избрать президентом Гершеля была должным образом осмыслена и оценена, и на этот раз сам герцог приложил все усилия к тому, чтобы обновить общество. В дальнейшем, когда мы опять к нему вернемся, мы увидим его полностью преобразившимся.

Частью из-за того, что обширная сфера науки все больше и больше подразделялась на узкоспециализированные области, а частью потому, что Королевское общество не выполняло возложенных на него обязанностей, в Британии все чаще стали возникать альтернативные научные общества – даже несмотря на жесткое противодействие со стороны правящей научной верхушки, возглавлявшей и контролировавшей деятельность Королевского общества. Так возникли Общество Линнея (общество любителей ботаники), Астрономическое общество и Зоологическое общество. Несомненно, однако, что самым активным (и наиболее успешно противостоявшим Королевскому обществу) было лондонское Геологическое общество, основанное в 1807 году (Радвик, 1963; Вудворд, 1907). На заседаниях общества (а они проводились довольно часто) его члены выступали с лекциями и докладами, общество владело обширной коллекцией камней и минералов, большими тиражами публиковало «Протоколы» и «Отчеты», а его президенту вменялось в обязанность раз в год давать подробный и всесторонний анализ состояния современной науки.

Многие из названных нами ученых активно участвовали в работе Геологического общества. Они, собственно, и собирались здесь для того, чтобы обменяться мнениями и идеями, в том числе и теми, которые непосредственно касались проблемы органического происхождения. Баклэнд был президентом общества с 1824 по 1826 год (вторично – в 1839–1841 годах), Седжвик – с 1829 по 1831 год, Лайель – с 1835 по 1837 год (вторично – в 1849–1851 годах), а Уэвелл – с 1837 по 1839 год. Гершель никогда не был его президентом, и только потому, что он отказался от помощи Уэвелла, не раз предлагавшего ему свою посильную поддержку при избрании на пост президента. Как бы то ни было, многие из этих ученых, даже сложив с себя президентские полномочия, долгие годы входили в состав исполнительного совета общества. Так, в 1830 году президентом был Седжвик, Лайель – ученым секретарем по связям с зарубежными обществами, а Баклэнд, Уэвелл и Гершель – членами совета. К концу десятилетия членами совета стали Генслоу и Оуэн, Бэббидж часто посещал заседания общества и был его рьяным сторонником, а Баден Поуэлл был избран его членом. Не будет преувеличением сказать, что во многом именно благодаря этому обществу и упомянутым ученым мужам, которые привносили в него свои научные идеи и обменивались ими, Чарльз Дарвин сумел вынести на обсуждение и решить проблему органического происхождения.

Упомянутый выше Королевский институт, в котором устраивались публичные демонстрации научных опытов, читались лекции и который получил заслуженное признание благодаря тому, что активно поддерживал (среди многих прочих) таких выдающихся ученых, как Дэви и Фарадей, в силу его специфики не входит в сферу наших интересов. Зато особого упоминания заслуживает Британская ассоциация научного прогресса, основанная в 1831 году (Кардуэлл, 1972, с. 59–61), примечательная тем, что она ежегодно устраивала научные конгрессы-заседания, проводившиеся в разных провинциальных городах Британии (но не в Лондоне). Помимо обычных заседаний эта ассоциация проводила встречи отдельных научных секций, посвященные специфическим наукам, и эти встречи вскоре стали важной частью научной жизни в викторианскую эпоху. Здесь встречались и обменивались информацией профессиональные ученые. Более того, некоторые сугубо научные доклады перерабатывались и излагались языком, доступным пониманию широкой публики, которая посредством афиш, плакатов и объявлений в газетах приглашалась на эти лекции и активно их посещала. Активными участниками встреч и собраний Ассоциации были и многие из названных нами ученых. Так, в 1832 году, когда Ассоциация собралась на конгресс в Оксфорде, его президентом был Баклэнд, а Баден Поуэлл – одним из выступавших. А в 1833 году, когда конгресс проводился в Кембридже, президентом был Седжвик, а Уэвелл открывал его вступительной речью.

Мы собрали множество фактов об ученых и состоянии науки в 1830 году. Теперь давайте попытаемся свести их воедино с помощью вопроса, который кажется наиболее уместным именно сейчас, когда мы подходим к Дарвину: «Можем ли мы в каком-то смысле, учитывая то время и место, говорить о науке как о профессии и об ученых как профессионалах?» (См. Бен-Дэвид, 1971; Крейн, 1972.)

Чтобы ответить на него, давайте зададим еще один вопрос, так сказать, подготовительный: «Что заставляет нас говорить о науке как о профессии и об ученых как о профессионалах в наши дни?» Разумеется, определяющим фактором здесь является то, что человек просто не мыслит себя и своей жизни вне науки, университета или государственной службы или, что встречается менее часто, вне бизнеса. Но это еще не все. Считается, что человек, помимо всего прочего, должен обладать и соответствующей квалификацией – по меньшей мере, ученой ступенью или знаниями, полученными в высшем учебном заведении, а также быть членом одного из профессиональных обществ и объединений. К тому же он должен с почтением относиться к науке – неустанно заниматься ею не столько ради хлеба насущного или ради собственного удовольствия, сколько в целях самосовершенствования. Такое отношение к науке проявляется в виде желания проводить исследования, ставить опыты и публиковаться, то есть сообщать в научных журналах об их результатах. Более того, такие публикации должны носить сугубо научный характер. Писать статьи для популярных изданий или журналов вроде Scientific American ни к чему хорошему не приведет: излишняя популяризация сугубо научных знаний воспринимается научным сообществом крайне негативно. В недавних социобиологических дебатах E. O. Уилсона критиковали как раз за то, что в его работах слишком много ссылок на общественные журналы. Ученый же должен публиковаться (во всяком случае, от него этого ожидают) только в научных журналах, тех, которые отражают достижения на переднем крае науки, и свой труд, включая и книги, он должен адресовать своим собратьям по науке, работающим в том же направлении и поступающим точно так же. Быть профессиональным ученым – это не только вопрос отношения к науке как жизненной стезе, но и вопрос отношения к окружающим: кому ученый посвящает себя и свой труд и чье уважение он ценит.

Профессиональный ученый должен обращаться к себе подобным, тем, кто всецело посвящает свои жизнь и интересы науке. А достойным уважения критерием для такого человека считается его приглашение или избрание в руководство профессиональной научной организацией.

Но давайте возвратимся в 1830 год – к избранному нами кругу людей и их интересам. Глядя на них, нельзя сказать со всей определенностью, что мы имеем дело с профессиональными учеными или что наука – их профессия. Считать тех же Ламарка и Кювье профессионалами в современном смысле этого слова гораздо проще, ибо и тот, и другой занимали государственные посты, служившие им поддержкой и опорой в их научной карьере. Но в Британии, и особенно в Англии, как мы видим, не существовало формальной системы для подготовки ученых и обеспечения их работой, хотя вполне уместно будет сказать (поскольку наше повествование не стоит на месте, а идет вперед), что такая система уже начала мало-помалу развиваться.

Возьмем, к примеру, Седжвика. За геологию ему много не платили: он получал скромную профессорскую зарплату (218 фунтов в год) плюс гонорары за лекции (Кларк и Хьюз, 1890, 2:349). Большую часть дохода и денежных поступлений давали колледж и церковь. Однако он преподавал геологию, помогал развивать геологию как научную дисциплину, популяризируя ее через общества и объединения, страстно увлекался ею, защищал от критики и нападок, публиковался в журналах геологической направленности, предназначая свои статьи для коллег-геологов, и, что самое важное, пользовался репутацией ведущего геолога страны. Все это вместе взятое позволяет, безусловно, считать Седжвика профессиональным геологом. Если термином, противоположным профессионалу, считать слово «любитель», то любителем он точно не был.

В то время, разумеется, все эти факторы не были тесно связаны между собой, поэтому имели место и пограничные случаи. Рассмотрим для примера статус Уэвелла. Как физик – если судить о нем по тем же критериям, что и в случае с Седжвиком, – он был профессионалом. Он много публиковался на страницах «Философских протоколов» и был признанным экспертом в этой области. Но его статус как геолога был двусмысленным: он не занимался реальными геологическими изысканиями и не притворялся ни перед собой, ни перед другими, что занимается ими. Его сочинения по геологии носят чисто общий характер, не выходя за рамки обычных дискуссий и методов, а публиковался он чаще всего в журналах, читатели которых не имели к науке никакого отношения, – например, в периодическом издании Quarterly Review, выражавшем интересы партии тори. С другой стороны, как официальное лицо Геологического общества Уэвелл участвовал в работе научного правления, и существует немало свидетельств того, что его как мыслителя-геолога уважали даже те, кто имел гораздо больше прав называть себя геологами. Лайель, например, всячески старался добиться того, чтобы Уэвелл как можно чаще упоминал о нем на страницах «Куотерли ревью» (Лайель, 1881, 1:351), и если судить о мастерстве Уэвелла по опубликованным им статьям, то его никак нельзя назвать любителем. Популярные научные обозрения в то время затрагивали многие очень важные научные проблемы, статьи туда писали ученые, и читали их тоже ученые. Эти обозрения выполняли в то время примерно то же назначение, которое в наши дни выполняют научно-популярные разделы в таких журналах, как Science и Nature. Короче говоря, было бы ошибкой считать, что Уэвелл находился вне границ профессиональной геологии. А что касается вопроса об органическом происхождении, вобравшем в себя многие аспекты науки, та широта познаний и интересов, которая отличала Уэвелла как ученого, делала его в высшей степени человеком сведущим и квалифицированным, чтобы профессионально высказывать свое мнение, тем более когда к этому мнению прислушиваются все.

Хотя британская наука в 1830-х годах не могла считаться стопроцентно профессиональной, тем не менее надлежащие семена уже были посеяны и начали давать первые всходы. И наших героев, разумеется, нельзя было считать просто командой ученых-любителей.

Теперь мы поведем рассказ о герое нашего повествования – если исходить из того, что у этого повествования есть герой. Другими словами, я просто собираюсь представить здесь Чарльза Дарвина в контексте его времени и его современников. Об его открытиях в области биологии и прочих областях мы поговорим позднее. (Лучшей биографией Дарвина считается та, что написана Дебиром, 1963. Также достойны внимания Ф. Дарвин, 1887, и Дарвин и Сьюард, 1903.)

Чарльз Дарвин (1809–1882) родился в довольно изысканном окружении. Его дед по отцу, Эразм Дарвин, был известным врачом и одним из ведущих ученых Центральной Англии, весьма благожелательно относившимся к промышленникам. Кроме того, он был автором известных, хотя и достаточно язвительных прозаических и стихотворных зарисовок об органической эволюции. Дед Чарльза с материнской стороны тоже был весьма известной в Британии личностью – это был художник-керамист Джозайя Веджвуд, один из зачинателей промышленного дизайна, создавший совершенно новую технику изготовления фарфора. Мать Дарвина умерла, когда ему было чуть больше восьми лет. Отец же, Роберт Дарвин, хотя и не приумножил славу предыдущего поколения, был, тем не менее, преуспевающим доктором, практиковавшим в самом сердце сельскохозяйственной Англии – в городе Шрусбери, столице графства Шропшир.

Какое же место занимал юный Чарльз Дарвин в английском обществе начала XX века? Во-первых (и об этом следует сказать особо), его семья была очень богатой, ибо медицина приносила хорошие дивиденды. Да и его дядья с материнской стороны тоже тратили деньги без счета (Метеярд, 1871), о чем позаботился дед, Джозайя Веджвуд, чья фабрика по производству фарфора служила надежной гарантией того, что ни один из его ближайших потомков не будет нуждаться в чем-либо. Чарльз тоже приобщился к этому же источнику, особенно после того как в 1839 году женился на своей кузине, Эмме Веджвуд. Таким образом, юный Дарвин был в большом фаворе у того общества, где финансовая независимость и стабильность считались прямой дорогой, ведущей к славе и успеху. Во-вторых, хотя львиную долю денег семье Дарвинов приносила торговля – занятие, как уже говорилось выше, в глазах общества не слишком благородное, – однако к тому времени, когда это общество приняло Чарльза в свою среду, торговля уже стала считаться социально приемлемым и вполне достойным занятием. Номинально Дарвины были англиканцами (в отличие от Веджвудов, унитариев), отец Чарльза был профессиональным врачом, а не предпринимателем, поэтому привилегии, неразрывно связанные с принадлежностью к британскому истеблишменту, были доступны и для него.

Следуя курсом, намеченным отцом и старшим братом Эразмом, носившим имя деда, Чарльз, бывший в школе довольно посредственным ребенком, не проявлявшим заметных наклонностей к чему-либо, был по окончании школы отправлен в Эдинбург изучать медицину. Проучившись там два года, утомленный скучными лекциями и чувствуя отвращение к операциям, он решил, что с него хватит. Отец, боясь, что из Чарльза выйдет бездельник или никудышный человек, о котором ему придется заботиться всю жизнь, решил взять инициативу в свои руки и направил не имевшего цели в жизни молодого человека на религиозную (богословскую) стезю. (Поступок, который нельзя расценить иначе как циничный, ибо по своим внутренним убеждениям Роберт Дарвин был атеистом.) Поскольку церковная карьера требовала университетского образования и соответствующей ученой степени, то в начале 1828 года Чарльз был зачислен в Кембриджский колледж Христа – учебное заведение, пользовавшееся весьма незавидной репутацией, ибо его студенты больше всего на свете любили посещать не занятия, а Ньюмаркет – английскую столицу скачек, славящуюся своим ипподромом.

С чисто академической точки зрения учеба в Кембридже не принесла каких-либо ощутимых результатов. Ученую степень он так и не получил (и даже не старался ее получить), хотя среди не удостоенных степени молодых людей он делал завидные успехи. Позже он напишет: «За те три года, что я провел в Кембридже, мое время, что касается академической учебы как в Эдинбурге, так и в школе, было потеряно напрасно» (Дарвин, 1969, с. 58). Он усвоил немного классики, немного Евклида, проштудировал «Доказательства христианства» и «Философию морали» Уильяма Пейли и счел, что этого вполне достаточно.

Из этого следует очевидный вывод: с таким багажом знаний, как у него, за что бы ты ни взялся, всегда будешь жалким любителем с уровнем чуть выше дилетанта. А когда понимаешь, что тебе нечем зарабатывать на жизнь, кроме как жить за счет семейного состояния, твой статус любителя закрепляется за тобой навеки. Но я считаю, что такой вывод был бы неправильным. Хотя Дарвин был богат и независим и не нуждался в хорошо оплачиваемой профессии, все же есть все основания полагать, что он как профессионал, если прилагать к нему перечисленные выше критерии, не уступал в этом отношении ни одному из ученых того времени. Более того, труд, которым занимался Дарвин, выполнялся в конкретном социальном обществе и конкретном научном сообществе и опирался на идеи, стандарты и насущные вопросы, характерные для этих общества и сообщества. Короче говоря, вопросы, которые ставил Дарвин, и ответы, которые он на них находил, могут быть поняты только в контексте современного ему окружения, исходя из его профессионального научного статуса. Он не был гением-одиночкой, равнодушным к обтекающим его потокам и течениям и совершенно им не подвластным. И элемент профессионализма тем или иным образом тоже сыграл свою роль в вопросе признания и усвоения его идей.

Чтобы до конца выяснить вопрос о степени профессионализма Дарвина, давайте вкратце рассмотрим, в каком состоянии находились английские университеты в конце 1820-х годов. Как уже говорилось выше, путь к академическому успеху в Кембридже лежал в первую очередь через математику, а во вторую – через классическую литературу. Других путей не было. Более того, этот путь в силу традиции и намерения был специально проторен для тех, кто по необходимости был готов вступить на него (люди вроде Гершеля, который с рождения блистал природным математическим талантом, являются исключениями). А молодой человек, если у него нет ни денег, ни серьезных амбиций, вряд ли мог обнаружить побуждение или страстное желание получить ученую степень. В отличие от Седжвика человек вроде Дарвина не мог бы принудить себя отказаться, будучи к тому вынуждаем, от мало оплачиваемой церковной должности в какой-нибудь отдаленной, унылой и малоприятной части Англии – например, в каком-нибудь Хоглстоке на должности викария с годовым окладом в 130 фунтов стерлингов.

Но это объясняет только то, что у нас нет оснований ожидать, что процесс обучения Дарвина на научной стезе непременно должен быть отражен в его академической летописи. В естествознании в то время не было курсов, пройдя которые можно было бы получить ту или иную степень, поэтому он и не мог совершить ошибку, отказавшись пройти один из них. Есть ли какие-либо веские доказательства начиная со времени его учебы в Кембридже, которые бы подтверждали «профессиональное» участие Дарвина в научной жизни? Да, такие доказательства есть. Не подлежит сомнению, что Дарвин, еще в школе питавший особую любовь к науке, сразу по прибытии в Кембридж вступил в его научное общество. Не кто иной, как его кузен У. Дарвин-Фокс, заразивший его любовью к фауне и приобщивший его к коллекционированию жуков, представил Дарвина Генслоу, профессору ботаники. Вскоре они стали близкими друзьями, и Дарвин, который регулярно посещал его научные вечера, сблизился там с ведущими учеными Кембриджа, включая Седжвика и Уэвелла. Более того, все три года, проведенные им в Кембридже, Дарвин посещал его лекции по ботанике, как посещали их Седжвик и Уэвелл (их имена значатся в списке лиц, присутствовавших на лекциях Генслоу, который хранится в архиве Дарвина в Кембриджской библиотеке). Разумеется, все это делалось на добровольной основе, во внеурочное время, поэтому Дарвину приходилось вносить дополнительную плату.

К 1831 году, когда завершилась его учеба в Кембридже, Дарвин вряд ли успел стать профессиональным ученым, да и вообще хоть каким-нибудь профессионалом. Но за эти три года он основательно сошелся с некоторыми ведущими учеными того времени, причем гораздо ближе, чем это возможно для выпускников в наши дни. Многое из того, что он упустил в процессе обучения, он усвоил неформальным образом, в частности путем постоянного общения с Генслоу. Более того, ко времени отъезда из Кембриджа до сих пор не определившийся молодой человек принял решение искать свое место в науке. К этому решению его подтолкнули только что опубликованные «Подготовительные лекции» Гершеля и путевые дневники великого немецкого натуралиста и путешественника Александра фон Гумбольдта. Кроме того, не подлежит сомнению и тот факт, что старшие наставники разглядели в Дарвине живую научную искорку и вознамерились помочь ему, наставить и подбодрить. Летом 1831 года Седжвик взял с собой Дарвина в Уэльс, где в полевых условиях преподал ему интенсивный курс геологии, а затем через посредничество Генслоу Дарвин получил приглашение совершить кругосветное плавание на корабле «Бигль». Отец вначале было воспротивился этому, но потом дал согласие, и следующие пять лет Дарвин провел в качестве штатного исследователя-натуралиста на борту корабля (Грубер, 1968; Берстин, 1975).

Чуть позже мы рассмотрим, насколько важным оказалось для Дарвина это плавание. Как бы то ни было, но за это время он собрал несколько обширных коллекций, среди них геологическую, зоологическую, энтомологическую и ботаническую, при этом не прерывая работы в сфере своих наук, в частности геологии. Более того, он не терял контакта с научным сообществом и продолжал дружески переписываться с Генслоу (Барлоу, 1967), встретился с Гершелем (составлявшим в то время карты звездного неба на мысе Доброй Надежды) и даже получил от Уэвелла экземпляр речи, с которой он выступил в 1833 году на конгрессе Британской ассоциации (Барлоу, 1967, с. 87). Выдержки из его писем к Генслоу зачитывались на заседаниях Кембриджского философского общества, после чего их напечатали и распространили среди его членов. Седжвик в письме, отправленном отцу Дарвина, весьма лестно и с большой похвалой отзывался о сыне, да и в целом отзывы о нем были весьма и весьма благоприятными; Лайель, например, страстно хотел встретиться с ним (Лайель, 1881, 1:460–461).

По возвращении в Англию Дарвин с полным правом мог рассматривать себя как профессионального ученого, в частности как ученого-минералога (не биолога)[4], и в качестве такового он был радушно принят научным сообществом. Если оценивать его статус с современных позиций, то можно сказать, что Дарвина уважали в научной среде как блестящего выпускника одного из научных вузов (скорее всего, на уровне аспиранта) и относились к нему соответствующе. Несмотря на протесты, Генслоу и Уэвелл провели его в совет Геологического общества, а затем добились для него должности секретаря (Дарвин, 1969, с. 83). В обществе он прочел доклад, которому Уэвелл (1839) в своей президентской речи дал восторженный отзыв. В «Протоколах» Королевского общества он опубликовал большую статью по геологии (на публикации настоял Седжвик, который был ее рецензентом), а затем привел в порядок высоко ценимые научным сообществом путевые дневники, которые он вел во время плавания на «Бигле» (Уэвелл дал ему множество советов и настоял на их публикации). После своего знаменитого путешествия Дарвин сблизился даже с теми учеными, с которыми не имел возможности встречаться в Кембридже, – с Лайелем, Бэббиджем и особенно с Гершелем. И наконец, Дарвин проявил особую щепетильность в отношении своих коллекций, собранных на «Бигле», позаботившись о том, чтобы их как можно быстрее описали и каталогизировали, и не находил себе места из-за того, что этот процесс сильно затянулся. Возможно, Баклэнд (с дипломатической точки зрения) был бы наиболее подходящей кандидатурой для работы с коллекцией окаменелых ископаемых, но случилось иначе: свою помощь предложил не он, а Оуэн, и Дарвин благосклонно принял ее, показав тем самым, что знает, кто является настоящим кладезем современных ему знаний и опыта (Герберт, 1974).

Короче говоря, научная подготовка, которую получил Дарвин, ничуть не уступала подготовке любого из ученых в упомянутом сообществе, а может, даже превосходила ее. С момента отъезда из Кембриджа он все свое время посвящал науке, чего нельзя сказать об университетских профессорах, исполнявших в силу обстоятельств свои должностные обязанности. Себя он считал ученым-геологом, и в качестве такового он был принят научным сообществом. В последние годы жизни более чем когда-либо склонный к откровениям Дарвин признавал (Дарвин, 1969, с. 82), что аудитория, которую он надеялся впечатлить, – не обычная публика, а его собратья-ученые. Другими словами, если уж говорить о Дарвине как о профессиональном ученом (насколько мы вообще вправе говорить о профессионалах в науке в 1830-е годы), то Дарвин по всем параметрам удовлетворяет этому критерию и, более того, в своих работах отражает идеи и убеждения своего времени. Полученные им багаж знаний и образование были продуктом того общества, в котором он жил, и эта же закономерность прослеживается и в более концептуальных вопросах.

В конце 1830-х годов у Дарвина начали появляться первые признаки таинственной и непонятной болезни (головная боль, учащенное сердцебиение и прочие), которой впоследствии суждено было сделать его инвалидом на всю оставшуюся жизнь (Колп, 1977). Но на тот момент ему и в голову не приходило, какое будущее ждет его впереди и насколько переменчива его фортуна. Он имел приятную наружность, был высок, строен, подтянут, представителен, богат и счастлив, ибо только что женился на своей кузине. Так что давайте оставим его на время и от личностей обратимся к идеям, попытавшись ответить на вопрос: «Каких именно убеждений придерживались ученые того времени?»

Чтобы должным образом понять ту позицию, которую занимали члены научного сообщества по вопросу о происхождении органических видов, мы должны рассмотреть некоторые свойственные им в то время убеждения. С этой целью мы коснемся по очереди областей науки, философии и религии. Что касается науки, то в силу ключевой роли именно этой области для выбранного нами времени я ограничу свое рассмотрение только областью геологии. Кроме того, я постараюсь представить в книге и новые идеи, но лишь те, которые были восприняты широкой общественностью, а не только узким кругом ученых. Однако, имея в виду именно Дарвина и выдвинутую им великую эволюционную теорию, особое внимание я уделю его общественной деятельности в 1830-е годы. Тем самым я надеюсь исследовать наиболее значимые интеллектуальные влияния, оказавшие свое действие на Дарвина, и показать, как он реагировал на них. Поскольку его реакция на эти влияния особо важна для понимания самого Дарвина и хода его размышлений по вопросу об эволюции, то я буду рассматривать их более подробно, нежели это, возможно, покажется уместным, особенно учитывая не очень большую общественную значимость Дарвина в 1830-е годы – время, когда он только что женился, но при этом был довольно молодым членом британского научного сообщества.

Уильям Уэвелл отличался тем, что имел авторитетное мнение абсолютно обо всем и умел это мнение выразить афористично, одним или двумя словами. Для фракции ученых-геологов 1830-х годов в его лексиконе бытовали только два термина: катастрофисты и униформисты (Уэвелл, 1832, с. 126). На данный момент я считаю полезным ввести в повествование эти два термина, а тонких различий, существующих между ними, мы коснемся чуть позже. Классическую позицию униформиста выразил Лайель в своих «Принципах геологии», представив ее так основательно, что устраняются всякие сомнения по поводу того, почему именно он выступил против катастрофизма. Вероятно, лучше всего будет представить эти две противоположные геологические группировки, рассмотрев их с точки зрения их наименований. Лайель был склонен – и эту склонность всячески превозносили его приверженцы и комментаторы – изображать себя пылким революционером, который благодаря своим новаторским идеям полностью порвал со своим прошлым. Впрочем, существуют и другие оценки его личности (см. Уилсон, 1972; Радвик, 1972). Но, не имея намерения очернить выдающиеся достижения Лайеля в области науки, мы все же заметим, что честнее всего будет признать тот факт, что и униформисты, и катастрофисты имеют общие корни, уходящие в прошлое (Гиллеспи, 1951).

Интеллектуальными прародителями униформистов, в частности Лайеля, считаются шотландские ученые-геологи конца XVIII века, которых называли вулканистами. Воодушевляемые довольно хитроумными сочинениями эдинбуржца Джеймса Геттона (главным образом его «Теорией происхождения Земли», (1795), которую активно распространял среди читающей публики его друг, профессор Джон Плейфейр (1802)), они утверждали, что геологические формации возникли под воздействием особых климатических условий, в частности выветривания и жары. Ветер, дождь и прочие погодные условия содействовали тому, что на дне морском произошло осаждение мощных пластов ила; затем под воздействием сильного жара, создаваемого тектонической деятельностью внутри Земли, и колоссального давления эти осадочные породы (детрит) сплавились в твердый скалистый монолит, а затем под действием теплового расширения и вулканической деятельности эти геологические образования были вытолкнуты на поверхность, тем самым завершив формирующий цикл. Отзвуки этих рассуждений, причем довольно сильные, ясно различимы в книге Лайеля. Рассуждения вулканистов о Земле как об объекте, где постоянно сменяют друг друга повторяющиеся циклы, подразумевают саморазумеющийся факт, что у Земли весьма и весьма приличный возраст. По этой причине знаменитый Геттоновский лозунг, касающийся ее геологической истории, звучит так: «Мы не находим ни следов, указывающих на ее начало, ни каких-либо перспектив, свидетельствующих о ее конце» (Геттон, 1795, 1:200).

Оппонентами вулканистов, а заодно и прародителями катастрофистов были нептунисты, которые вдохновлялись трудами Авраама Готтлоба Вернера, профессора минералогии Фрайбергского университета, Саксония (Гиллеспи, 1951). Для них вода и осадки были факторами, определявшими все. В какой-то момент вся Земля была покрыта водой; затем мало-помалу в результате отложения осадочных пород начали возникать различные земные образования, постепенно выступившие из воды. И лишь относительно недавно глубокие осадочные угольные породы загорелись, породив тем самым вулканы, которые и сформировали определенные локальные пирогенные скалы. Естественно, что все скалы и камни, сколько их ни есть на земле, суть осадочные образования. Хотя к началу XIX века все серьезно мыслящие геологи начали понимать, что Земля имеет очень солидный возраст, нептунисты никак этому не верили и продолжали утверждать, что не настолько уж она и стара, как это предполагают вулканисты. Более того, в отличие от вулканистов нептунисты подходили к миру сугубо исторически: мир с их точки зрения имел вполне определенные начало и направленный вектор развития – дирекционализм.

Нептунизм (если и не весь, то, по крайней мере, некоторые его элементы) привлек к себе внимание даже такого корифея, как Кювье, которому он показался весьма заманчивым и который донес его до наших дней (Коулман, 1964), а потому Кювье по праву может рассматриваться как основатель катастрофизма, хотя сам термин «катастрофа» – а именно из него Уэвелл вывел слово для обозначения движения – Кювье никогда не употреблял. Вдохновляемый своей биологией, рассматривавшей организмы как функционально неделимые единицы, Кювье вместе со своим другом Александром Броньяром открыл, что почвенные слои в Парижском каменноугольном бассейне носят ясно различимые следы пресной воды и морских организмов, что можно трактовать как очевидное доказательство происходивших в этом регионе наводнений (Радвик, 1972). Более того, заявлял Кювье, эти наводнения (которые он называл «революциями»), должно быть, были по своей природе достаточно стремительными и в отличие от геологических процессов происходили на нашей памяти. Помимо всего прочего, указывал Кювье, прекрасно сохранившиеся скелеты мамонтов, найденные в Сибири, свидетельствуют о том, что в далеком прошлом было довольно много событий, которые не только происходили быстро, но достигали такого размаха и уровня, равных коим нет сегодня (Кювье, 1822; в Британии его «Эссе» было впервые опубликовано в 1813 году). Многое в прошлом происходило точно так же, как и в настоящем, то есть равномерный и однообразный курс природы время от времени претерпевает сильные изменения, а сама природа сотрясается до основания.

Говоря о мощных природных сдвигах, Кювье, разумеется, не имел в виду, что они были вызваны какими-то сверхъестественными причинами, поскольку он всегда преуменьшал возможный религиозный контекст своих научных соображений, хотя и не сомневался, что последнее наводнение на Земле – это тот библейский потоп, который описан в Книге Бытия. Мне представляется значительным тот факт, что Кювье для описания наводнений выбрал термин «революция», содержащий в себе намек на закономерное повторение этих явлений, а не термин «катастрофа», несущий в себе слабый аромат некоей надмирной суетности. Мы увидим в дальнейшем, что британцы, отделяя науку от религии, чужды в этом отношении какой-либо чувствительности и, буде она проявлена другими, не всегда ее ценят. Но, возвращаясь к геологии, скажем, что такой выдающийся ученый-геолог Британии 1830-х годов, как Уильям Баклэнд, так же как и Кювье, верил, что в истории Земли были «последовательно сменявшие друг друга периоды спокойствия и великих возмущений» (Баклэнд, 1820, с. 29). Более того, во время этих «великих возмущений» мы претерпевали «потрясения, самые ужасные из которых, катастрофы, в действительности дают достаточно размытую картину истинного состояния дел» («Землетрясения, ураганы и вулканы», с. 5). Нарисовав столь ужасающую картину, Баклэнд, видимо, намеревался сказать, что не считает возможным, чтобы хотя бы одно из этих возмущений (а предположительно и все они) возымело такие последствия, которые со времени его проявления «остаются или будут оставаться в действии» (там же, с. 38). Кроме того, Баклэнд согласился с Кювье в том, что, очевидно, именно последняя катастрофа, то недавнее событие, которое описано в Книге Бытия, и вызвало библейский потоп, хотя в своем стремлении подтвердить правдивость Книги Бытия Баклэнд заявляет, что этот Всемирный потоп был очень быстрым и стремительным, тогда как Кювье, судя по всему, все же считает, что эти явления не так скоропалительны и носят ограниченный характер. В начале 1820-х годов в Йоркшире обнаружили карстовую впадину, заполненную костями вымерших животных, каковую находку Баклэнд расценил как триумфальное подтверждение реальности потопа (Баклэнд, 1823; см. также рис. 3).

Рис. 3. Одна из иллюстраций, которую приводит Баклэнд в своей книге Reliquiae diluvianae как доказательство существования на Земле кратковременных и быстро преходящих потопов, – скелет носорога (G), смытый водой в карстовую пещеру и погребенный в делювиальных отложениях (E). Наличие в пещере костей только одного носорога, по мнению Баклэнда, доказывает скоротечность потопа.

Возможно, Баклэнд не отрицал даже и того факта, что происхождение этой впадины имело сверхъестественную причину, но полностью уверенным в этом он не был. Зато как геолог Баклэнд с глубокой симпатией отнесся к той интерпретации палеонтологической летописи, которую дал Кювье, и воспринял ее как доказательство, свидетельствующее о том, что у истории Земли все же есть начало и вполне определенный вектор направления. Без сомнения, Баклэнд был более чем счастлив, сообщая о том, что человек – не такая уж непостижимая древность (Баклэнд, 1820, с. 24). В отличие от Кювье, он видел реальное поступательное движение вперед, хотя и усеянное провалами, стоящими, как препоны, на пути эволюции.

Ошибочно думать, будто вся британская геология до выхода на сцену Лайеля прямо или опосредованно обязана своим существованием Кювье. Например, общепринятый взгляд на Землю как на объект, подверженный направленным изменениям (так называемый дирекционализм), получил в 1820-х годах сильную поддержку в виде гипотезы, имевшей целью доказать, что Земля с момента ее зарождения в виде раскаленного шара остывала постепенно и однонаправленно (Фурье, 1827; Кордье, 1827). Это прекрасно увязывается с находками ископаемых, свидетельствующими о том, что Европа, по крайней мере, остывала, переходя от более теплого к более холодному состоянию, поскольку многие ископаемые, найденные в Европе, обладают характеристиками, свойственными сегодняшним животным, обитающим в тропическом климате. Впрочем, было бы неверным не сказать о том, что Баклэнда не критиковали. Разумеется, еще до Лайеля некоторые ученые считали, что Баклэнд слишком увлекся катастрофами, пытаясь с их помощью объяснить геологические метаморфозы (Радвик, 1972). Но факт остается фактом: в 1830 году большинство ученых британского геологического сообщества с симпатией относились к позиции, занимаемой Баклэндом, который считал, что периоды покоя прерывались катастрофическими сдвигами и переворотами такой силы, величины и (возможно) такого происхождения, которых на нашей памяти не было и нет, а также общим ходом направленных изменений. Именно против этой точки зрения и были направлены теории Чарльза Лайеля, и именно с этих позиций о них следует судить.

Принципы геологии

Первый том «Принципов геологии» Лайеля вышел в свет в июле 1830 года. Мы уже убедились в том, что изобретенный Уэвеллом термин «катастрофисты» лишен какой-либо эмоциональной оценки и достаточно всеобъемлющ, ибо очевидно, что позиция, которую занимают катастрофисты, представляет собой нечто большее, чем просто защиту теории катастроф. Катастрофисты, например, ратовали за то, что история Земли имеет ярко выраженную направленность. Точно так же и позиция Лайеля представляла собой нечто большее, чем просто отрицание катастроф. Поэтому, совершенно в духе современных комментаторов, а также принимая во внимание усилия таких людей, как Баклэнд, мы считаем полезным выделить и обозначить три аспекта, которые были характерны для трудов Лайеля (Радвик, 1969; Хоойкас, 1959; Майр, 1972).

Первый аспект – то, что можно было бы назвать «актуализмом» Лайеля. Он стремился объяснить геологические явления, имевшие место в далеком прошлом, с позиции тех причин, которые действуют сегодня. Эта методология в наиболее полном виде представлена в его главном труде «Принципы геологии, являющиеся попыткой объяснить прошлые изменения поверхности Земли путем соотношения с причинами, ныне действующими». Второй – это его «униформизм» (с этого момента мы будем пользоваться этим термином в очень ограниченных пределах). Другими словами, он стремился объяснить геологические явления прошлого не только причинами того же рода, которые характерны для нынешнего времени, но и причинами того же качества. То есть он хотел по возможности отделаться от «катастроф». «Энергия их [причин] проявления никогда сильно не отличалась от той, которую они обнаруживают в наши дни» (Лайель, 1881, 1:234). И третий аспект – это склонность Лайеля рассматривать Землю с позиции неизменяемости ее геологических процессов. Таким образом, он был убежден, что Земля подвержена бесконечному циклу распада и разрушения, где все периоды по сути совершенно схожи между собой. Нет ни малейшего признака, который свидетельствовал бы о дирекционализме, то есть о том, что в неорганическом или органическом мире присутствует вектор направленности, обозначающий поступательное движение вперед. Нет, Лайель не отрицал категорически того факта, что у мира есть начало (и, возможно, будет конец), но как геолог он, подобно Геттону, считал, что к делу это отношения не имеет (Лайель, 1881, 1:269–270).

Хотя Лайель не всегда заботился о том, чтобы четко разделять эти три аспекта, давайте сделаем это за него. Читая первый том «Принципов», мы видим, что он естественным образом подразделяется на три части. В первой части Лайель подвергает нападкам тех, кого он считал своими противниками, и в то же время исподволь подготавливает почву для внедрения собственной системы взглядов. С этой целью Лайель приводит выборочную «историю» геологии, показывая, что его собственная позиция в этой области является возвратом к «истинной» геологии, которая призвана одолеть и устранить ложную традицию (Портер, 1976). Гораздо больший интерес для нас представляет вторая часть первого тома «Принципов», где проводится двусторонняя атака на взгляды о дирекционализме геологической истории или, другими словами, приводится его собственная система взглядов в защиту тезиса о неизменяемости геологических процессов на Земле. Давайте разберем поочередно оба эти аспекта.

Во-первых, Лайель считал необходимым оспорить заявления о том, что климат на Земле меняется дирекционально – от жаркого к холодному. Как мы видим, это утверждение основывается главным образом на том факте, что ископаемые, найденные в Европе, аналогичны живым организмам, обитающим в тропических регионах, из чего следует вывод, что климат Земли за прошедшие века стал холоднее. Опять же, это утверждение, как мы видим, построено на теоретических физических аксиомах, опирающихся на тот взгляд, что Земля изначально была раскалена, но постепенно, по мере остывания, стала холоднее. В ответ Лайель выдвинул свою грандиозную «новую историю климата», которая объясняет температурные колебания «без помощи кометы, или каких-либо астрономических изменений, или охлаждения изначально раскаленного земного ядра, или же с помощью изменения в наклоне земной оси и общем уровне жара, или вулканическими горячими испарениями, действием воды и другими средствами, но делает это легко и естественно» (Лайель, 1881, 1:262). Короче говоря, Лайель утверждает, что температура и климат обуславливаются главным образом распределением и соотношением суши и моря и что, поскольку это соотношение постоянно меняется (благодаря коррозии почв, землетрясениям и прочим факторам), следует ожидать, что глобальные климатические изменения будут того же рода, что и те, которые происходили в Европе. Отсюда понятно, что «неизменяемость процессов» допускает довольно существенные колебания и что разница между прошлыми и нынешними температурами в Европе представляет собой лишь колебания вокруг средней величины. Как следует из только что приведенного отрывка, эта климатическая теория служит по меньшей мере двум целям, и Лайель с ее помощью намеревался поддержать не только постоянный статизм, но и униформизм, устранив неизбежность действия сверхмощных сил. Действительно, эта теория выглядит вполне реалистичной и актуальной, ибо объясняет прошлые климатические изменения с позиции неослабно действующих причин и факторов вроде эрозии или Гольфстрима, которые и порождают специфические климатические условия (Осповат, 1977).

Во-вторых, Лайель хотел опровергнуть заявление о том, что органический мир обнаруживает дирекциональную направленность от примитивных форм к сложнейшим организмам. Ибо, как он сам признался своему другу, геологу Джорджу Пулетт-Скропу, вероятность «свидетельств поступательного состояния жизни на земном шаре… доказывается аналогичными изменениями в органической жизни» (Лайель, 1881, 1:270; курсив Лайеля). Следовательно, утверждал Лайель, любая прогрессия в органической летописи суть иллюзия, обусловленная несовершенством самой летописи, как и тем, что нет никаких реальных оснований верить во что-либо еще, помимо неизменяемости земных процессов. Исключением, по мнению Лайеля, является только человек, чье происхождение (и он с этим вполне согласен) указывает на его относительно недавнее прошлое и являет собой «реальный отход от предшествующего хода физических событий» (Лайель, 1830–1833, 1:167). Но, как бы то ни было, Лайель продолжает упорно настаивать на том, что с физической (в противовес «моральной») точки зрения появление человека не указывает, в подлинном смысле этого слова, на поступательное движение или прогресс.

Приведя в первом томе своих «Принципов» эти два аргумента антидирекционалистского толка, Лайель как актуалист и униформист пытается явления геологического прошлого в контексте неизменяемости земных процессов объяснить теми же причинами, что действуют в наши дни. Опираясь на труд немецкого геолога Карла фон Гоффа (1822–1824), весьма впечатляющий своей тевтонской полнотой и обстоятельностью, Лайель разделяет неорганические геологические процессы на осадочные и пирогенные (в этом, на наш взгляд, находит отражение противоборство двух главных геологических сил – нептунистов и вулканистов). Таким образом, хотя Лайель очень многим обязан Геттону, у него есть общие корни и со своими противниками – катастрофистами. Имея в виду это разделение, Лайель направляет все свои усилия на то, чтобы показать, как тот и другой процесс может привести к уравновешиванию явлений «как разрушения, так и воспроизводства» (Лайель, 1830–1833; 1:167).

Итак, вначале имели место осадочные геологические процессы, вызванные силами, которые Лайель подразделяет на две: речную (реки, ручьи, текучая пресная вода) и морскую (течения, приливы и отливы). Он очень обстоятельно и подробно рассуждает о силе воды, размывающей скалы и почвы (эрозия) и создающей новые участки суши (отложение осадочных пород). Ту же неизменяемость процессов мы видим и в действиях пирогенных сил, которые Лайель подразделяет на вулканические и сейсмические. (Лайель, как и Геттон, считал, что землетрясения и вулканическая деятельность суть проявления сходных процессов размывания горных пород, происходящих в недрах Земли.) Таким образом, Лайель приводит множество сведений об известных процессах, в частности таких как извержения вулканов (на примере Везувия и Этны), а также дает подробное описание знаменитых землетрясений вместе с процессами подъема и опускания суши, которыми они сопровождались. Существенно и то, что для фронтисписа своего тома Лайель выбрал изображение храма Сераписа в Поццуоли, недалеко от Неаполя (см. рис. 4). Выбор этого изображения свидетельствует не о каком-то там неоромантическом жесте в духе Вордсворта, а скорее о том (в чем Лайель нисколько не сомневался), что оно убедительно доказывает, что суша сначала опустилась, а потом поднялась, ибо никаким другим разумным способом невозможно объяснить, почему нижняя часть колонн не подверглась эрозии. Лайель был настолько твердо привержен своему тезису неизменяемости геологических процессов, что даже утверждал, что осадочные и пирогенные силы компенсируют друг друга, способствуя достижению баланса. А поскольку он считал, что только вулканическая деятельность способна привести к подъему земли или почвы, то и «доказывал» с помощью изощренных доводов, что сейсмические опускания происходят чаще, чем сейсмические подъемы. Завершая этот том, он пишет, что сила землетрясений является в высшей степени «охранительным принципом и, помимо всего прочего, принципом, наиболее важным для стабильности системы» (Лайель, 1830–1833, 1:167; см. также Радвик, 1969).

Рис. 4. Фронтиспис первого тома «Принципов геологии» Лайеля. Колонны, по его мнению, прекрасно иллюстрируют теорию неизменяемости геологических процессов на Земле. Тот факт, что эрозия поверхности колонн начинается примерно на уровне восьми футов выше основания, якобы доказывает, что с момента постройки колонн почва сначала осела на восемь футов (в результате чего эта часть колонн оказалась под водой), а затем снова поднялась до прежнего уровня.

Таким образом, в первом томе «Принципов» Лайеля органически сочетаются такие аспекты, как актуализм, униформизм и теория неизменяемости геологических процессов на Земле, образуя своеобразный геологический синтез. Вопрос о том, насколько этот труд представляет собой водораздел в истории геологии, достаточно спорен, но даже самый привередливый критик не может не признать, что есть нечто величественное в таком охвате, как и в той самоуверенности, с какой Лайель предпринимает попытку такого охвата. Только ученый высокого ранга мог бы связать воедино столько нитей, соткав из них столь смелый гобелен. Тем не менее, несмотря на все достоинства первого тома «Принципов», Лайелю так и не удалось обратить катастрофистов в свою веру. Теперь давайте посмотрим, как отреагировали на этот труд сами катастрофисты, точнее, два наиболее типичных их представителя – Седжвик и Уэвелл. С этого момента я буду называть «катастрофистами» лишь тех, кто, в отличие от Лайеля, придерживается того взгляда, что главный феномен на Земле, меняющий ее геологическую структуру, – это катастрофы. Хотя на практике это всегда в той или иной степени связано с дирекционализмом.

Ответ катастрофистов Лайелю

Как и всякий другой, Седжвик нашел в труде Лайеля много такого, что не могло ему не понравиться и что, на его взгляд, заслуживало всяческих похвал. В частности то, например, что Лайель наглядно показал, что методология актуализма может применяться в гораздо более широких границах, нежели то было признано (Седжвик, 1831). Тем не менее там, где дело касалось частностей, Седжвик был не согласен с Лайелем по всем трем пунктам, которые тот затронул. Во-первых, он чувствовал, что Лайель не вправе сводить прошлые причины к тем, которые действуют по сю пору, и ограничиваться ими. Ведь нам так мало известно о «таинственных и не поддающихся учету агентах, идущих, вероятно, рука об руку с гравитацией и играющих несомненную роль во всех изменениях и комбинациях» (Седжвик, 1831, с. 301). В самом деле, по мнению Седжвика, причины, действовавшие в прошлом, должны были иметь гораздо большие размах и силу, и это мнение не кажется безосновательным, особенно если учесть, что Седжвик был приверженцем теории французского геолога Эли де Бомона, утверждавшего, что горные цепи в Европе возникли в результате мощных «пароксизмов подъемной силы» (Седжвик, 1831, с. 308).

Хотя достохвальные причины, действовавшие в прошлом с такими размахом и силой, которые ныне неизвестны, отметали все сомнительные вопросы об их истинной природе, по двум пунктам позиция Седжвика представляется совершенно ясной. Во-первых, он, в отличие от Кювье, не полагался исключительно на одни лишь потопы и наводнения, а мыслил в более широкой перспективе, включая сюда, помимо наводнений, вулканическую деятельность и процессы горообразования. Во-вторых, хотя он верил в существование в прошлом катастроф, равных которым по силе и интенсивности сегодня нет, все же он был склонен считать, что Бог здесь ни при чем, и в неорганический мир Он не вмешивался. Понимая под «законом» некую естественную регулярность и систематичность, тогда как феномен, не укладывающийся в рамки законов, – это, скорее, нечто «чудодейственное» или «сверхъестественное», Седжвик склонялся к тому, что катастрофы все же не следует причислять к чудесам, хотя полностью возможность чуда он со счетов не сбрасывал (Седжвик, 1833, с. 28).

И наконец, мы видим, что Седжвик был совершенно не согласен с гипотезой Лайеля о неизменяемости геологических процессов на Земле, будь то в неорганическом или органическом мире, и всячески опровергал ее. В качестве доводов он ссылался на процесс остывания Земли и на приводимый Гершелем факт, что, поскольку эксцентриситет земной орбиты уменьшается (тогда как большая ось эллипса остается постоянной, а малая ось, наоборот, увеличивается), отсюда следует, что количество солнечных света и тепла, попадающих на Землю, тоже уменьшается (Гершель, 1832). Это подразумевает, что при всех прочих равных величинах средняя температура Земли в целом падает, и это свидетельствует о своего рода линейной направленности. Седжвик обнаружил, что эта направленность находит отражение в органическом мире, ибо в противовес Лайелю считал, что «налицо поступательное развитие органической структуры, содействующей целям жизни» (Седжвик, 1831, с. 306).

Во многих отношениях, в частности в чисто практической работе в полевых условиях, Седжвик, вероятно, был лучшим геологом своего времени. Он и Родерик Мерчисон проделали безукоризненную работу по ранним аспектам геологической летописи, представив убедительные доказательства того, что рыбы появились раньше пресмыкающихся (в отношении чего Кювье, кстати, до конца не был уверен). Что касается полемики с Лайелем, то, изучая ее, чувствуешь, что Седжвик отстаивает определенные идеи главным образом потому, что это именно его, а не чьи-то еще идеи (это же чувство возникает и тридцать лет спустя, когда читаешь возражения Седжвика, направленные Дарвину). Я не хочу этим сказать, что Седжвик был профессиональным реакционером. Естественно, даже после выхода в свет в 1830 году первого тома «Принципов» не было ничего смешного или нелепого в том, что геолог продолжал причислять себя к числу катастрофистов. Доказательств наличия катастроф было множество, и они были не менее убедительными, чем доказательства, приводимые в подтверждение многих научных теорий. В начале 1820-х годов, например, Броньяр (1821, 1823) недвусмысленно доказал, что в Альпах наличествуют окаменелости, которые с полным правом можно отнести к сравнительно недавним геологическим эпохам (см. также Радвик, 1972). Таким образом, сам факт принятия Седжвиком предположения Бомона о том, что Альпы стремительно вознеслись ввысь под действием сжатия земной коры или чудовищного давления на нее и что это произошло, если оценивать в геологических масштабах, буквально секунду назад, – этот факт нельзя назвать таким уж неразумным.

Тем не менее, несмотря на все это, читая «Принципы» Лайеля и возражения Седжвика на них, не можешь отделаться от ощущения, что, какова бы ни была истинная подоплека дела, Лайель по классу и мастерству превосходит своего оппонента. Лайель поступил очень мудро, быстро переведя полемику в теоретическое русло: мол, тем, кто ему оппонирует, ссылаясь преимущественно на эмпирические примеры предполагаемых катастроф, только и остается, что бессмысленно махать руками в воздухе. Сам же Лайель не собирается принимать к сведению эмпирические опровержения. Короче говоря, прав он или не прав, но Лайель был выше своего оппонента по части воображения, которое у него было и более развитым, и более гибким, и, вероятно, более изворотливым. У его идеального критика воображение тоже должно быть таким же – развитым, гибким и изворотливым. Именно таким критиком и был Уэвелл.

Как и Седжвик, Уэвелл, с одной стороны, высоко ценил труд Лайеля, отдавая ему должное хотя бы за то, что тот практически сам, собственными силами создал целую новую науку – «геологическую динамику», изучающую причины геологических метаморфоз. Но с другой стороны, ему, как и Седжвику, позиция Лайеля казалась совершенно неубедительной. И в целом ряде критических работ, созданных им за десятилетие, он опроверг все три аспекта лайелевской мысли (Уэвелл, 1831, 1832, 1837, 1840).

Так, в отношении актуализма – попытки объяснить геологические изменения уже известными причинами – Уэвелл высказался в том духе, что подобное ограничение слишком произвольно. Он писал: «Исходя из того, что он [актуализм], так же как и наше знание, ограничен во времени, пространстве и качестве, было бы поистине удивительно, если бы он представил нам все те законы и причины, кои оказывают влияние на естественную историю земного шара, если рассматривать ее в самом широком спектре, и было бы очень странно, если бы он не оставил нас несведущими по части наиболее важных агентов, кои пребывают в действии с начала времен» (Уэвелл, 1832, с. 126).

Мы счастливы, что имеем этот образчик критики Уэвелла, направленной в адрес Лайеля, – и в виде данного возражения, и в виде всего ответа в целом[5]. На них следует обратить внимание не столько ради их самих, сколько ради того, что они ярко иллюстрируют два взаимосвязанных момента: 1) то, в какой степени члены научного сообщества используют физические науки в качестве руководства и идеала, когда имеют дело с нефизическими науками; и 2) то, в какой мере лежащее в основе всех идей философское начало решительным образом влияет на занимаемые позиции, которые чисто внешне кажутся научными. Включение этих двух моментов крайне важно для понимания дарвиновской революции в целом и работы самого Дарвина в частности.

Приводя свои доводы за актуализм и против него, Лайель и Уэвелл опирались на аналогии, заимствованные из области астрономии. В частности, Лайель пытался припереть Уэвелла к стене аналогией с приливами и отливами – областью, которую Уэвелл в свое время всесторонне исследовал. Лайель (1881, 2:5) утверждал, что, столкнувшись со странными явлениями в этой области, берущими начало в прошлом, такими, например, как поразительная изменчивость, непостоянство или, наоборот, долгое отсутствие приливно-отливных колебаний и прочие, не станешь искать для них объяснения, прибегая к совершенно новым и неизвестным причинам вроде «предполагаемого периодического увеличения или уменьшения количества материи на Солнце или Луне или на обоих небесных телах». С точки зрения науки более уместно будет предположить, что здесь действуют уже известные причины, особенно если не забывать о том, что «некоторые проблемы, связанные с прежним состоянием приливов и отливов и когда-то объяснявшиеся резкими нарушениями условий, обычных для нашей Солнечной системы, теперь могут быть объяснены без необходимости прибегать к таким уловкам и что они, по сути дела, являются следствиями известных и регулярно повторяющихся причин» (Лайель, 1881, 2:6).

Но еще более интересен ответ Уэвелла на этот довод. Вместо того чтобы высокомерно признать необходимость «обращения к аналогиям, заимствованным из других наук, дабы санкционировать попытку привязать целую череду фактов к известным причинам», Уэвелл (1837, 3:617) ответил, что он отказывается ставить в заслугу астроному (конечно же, имея в виду геолога) его попытку все объяснять известными причинами, и риторически спрашивал, следует ли «больше хвалить тех, кто признавал, что небесные силы тождественны гравитации, нежели тех, кто связывал их с другой известной силой, такой как магнетизм, пока исчисление законов и количества этих сил путем наблюдений за небесными явлениями не установило правомерность подобного отождествления?» (Уэвелл, 1837, 3:618).

Можно было бы подумать, что Уэвелл упустил верную возможность заступиться за катастрофизм и привести довод в его пользу, оттолкнувшись от актуалистической аналогии самого Лайеля. Действительно, в астрономии мы сталкиваемся с тем фактом, что различные и никак не связанные друг с другом явления вызываются известными причинами – затмения, например. Следовательно, Уэвелл мог бы обратиться к аналогичным доводам из астрономии и использовать их во славу катастрофизма, даже принимая как данность актуализм Лайеля. Но предполагать, что сказали бы люди в той или иной ситуации, – опасное дело, а реальный ответ Уэвелла хорош уже тем, что он четко проясняет одну вещь: он не был заинтересован в защите катастрофизма (причин больших размаха и силы, чем нынешние) путем признания актуализма (что все причины того же рода и качества, что и действующие ныне). Он стремился добраться до самого сердца лайелевской геологии и выискать там в качестве аргумента причины неизвестного рода, тем самым поколебав актуализм Лайеля.

Но даже если допустить, что Уэвелл не хотел выступать против актуализма Лайеля, все равно остается неясным, почему он этого не хотел. Видимо, для этого были какие-то веские причины, и я убежден, что они действительно были – причины, обусловленные его философией науки. Здесь я на время оставлю нападки Уэвелла на актуализм Лайеля и позволю себе обратиться к критике других пунктов в позиции Лайеля. Подвергая критике униформизм Лайеля, Уэвелл выразился ясно и недвусмысленно, сказав, что если даже мы ограничим себя (а ограничение Уэвелл отвергал) причинами того же рода, то никто нас не обязывает держаться за ту же интенсивность, подразумевая под ней размах и силу: «Если под известными причинами мы понимаем причины, действующие с тою же интенсивностью, с какой они действовали в течение исторических эпох, то ограничение представляется фактором сугубо произвольным и беспочвенным» (Уэвелл, 1840, 2:126). Действительно, если униформист чувствует себя вправе привлекать для объяснения явлений фактор неограниченного времени, то почему бы катастрофисту с той же целью не привлечь фактор неограниченной силы?

И наконец, мы видим, что Уэвелл стоит в оппозиции к тезису Лайеля о неизменяемости геологических (да и земных, если брать в целом) процессов.

Дружески сославшись на аргумент Гершеля, взятый на вооружение приверженцами дирекционализма и касавшийся направленности земных процессов, он сходным образом предположил, что если Земля теплая и остывает, то это подразумевает, что изначально она находилась в раскаленном состоянии (Уэвелл, 1840, 2:118). И, завершая свою атаку, Уэвелл обращается к гипотезе о происхождении туманностей, указывая, что если уж мы решили ссылаться на аналогии из области астрономии, то начинать, вероятно, следует именно отсюда. Раз уж у нас есть астрономическая гипотеза, указывающая на наличие дирекционализма во Вселенной в целом, то нам, вероятно, следует по аналогии признать и наличие дирекционализма на Земле как таковой (Уэвелл, 1837, 3:618–619). В результате Уэвелл так и не почувствовал какого-либо импульса, склонявшего его принять систему неизменного состояния, и он отверг ее, как отверг по всем важнейшим аспектам актуализм и униформизм Лайеля.

Следует, однако, заметить, что, в отличие от Седжвика, Уэвелл не критиковал лайелевскую концепцию органического дирекционализма и соглашался с Лайелем в том, что любой директоционализм, выведенный из палеонтологической летописи, скорее кажущийся, нежели реальный, – иллюзия, обусловленная несовершенством самой летописи (Уэвелл, 1832, с. 117). Возможно, вопрос о том, почему Уэвелл занял именно эту позицию, нам удастся разрешить в следующей главе.

Читая о нападках на Лайеля и критике, которой подверглась его позиция, вы, возможно, спросите, кто же тогда его поддерживал и в чем заключалась эта поддержка. Как бы парадоксально это ни звучало, но именно Гершель, предоставивший противникам Лайеля, катастрофистам, бо́льшую часть выкладок для нападок на него, оказался и самым рьяным его защитником среди старейших членов научного сообщества – не такая уж и малость, учитывая то важное положение, какое занимал в указанном сообществе Гершель. Но как в оппозиции к Лайелю Уэвелл опирался на свою философию науки, точно так же на свою философию науки опирался и Гершель в защите Лайеля. И здесь нам представляется вполне уместным отложить на какое-то время рассмотрение взглядов Гершеля в области геологии и перейти на другую стезю, начав обсуждение их философии. Но вначале давайте рассмотрим вкратце труды в области геологии, созданные человеком, который был бо́льшим лайелианцем, чем сам Лайель; и этот человек не кто иной, как новый и довольно молодой член научного сообщества – Чарльз Дарвин.

Дарвин как геолог-лайелианец

Дарвин пришел в науку из избранного научного круга, члены которого преимущественно относили себя к катастрофистам. На втором году обучения в Эдинбурге молодой студент-медик начал посещать лекции по геологии, которые читал британский редактор трудов Кювье, Роберт Джемсон. Хотя Дарвин и признавал, что «был подготовлен к философскому взгляду на данный предмет» (Дарвин, 1969, с. 52), Джемсон так его утомил и навел на него такую скуку, что Дарвин решил никогда больше не соваться в геологию. Именно поэтому он пропустил лекции Седжвика, но, к счастью, Генслоу вновь пробудил в нем интерес к геологии. Получив ученую степень, Дарвин в 1831 году в течение шести месяцев изучал геологию, каковой период увенчался его поездкой в Уэльс вместе с Седжвиком. Поскольку в Седжвике отлично уживались мягкий, дружелюбный нрав и реноме одного из лучших полевых геологов Британии, то Дарвин вряд ли мог бы пожелать себе лучшего учителя, способного преподать ему основательный курс практической геологии. Если судить по впечатляющим результатам его пятилетней неутомимой геологической работы во время путешествия на корабле «Бигль», обучение и в самом деле оказалось солидным и основательным.

Отправившись в Южную Африку, Дарвин взял с собой первый том «Принципов» Лайеля (второй том ему выслали в 1832 году), и сделал он это по совету Генслоу, который – будучи сам катастрофистом, хотя и широко мыслящим – предостерег Дарвина, чтобы тот «никоим образом не перенимал отстаиваемые там взгляды!» (Дарвин, 1969, с. 101). Предостережение, которым тот, к счастью или к сожалению, явно пренебрег, ибо как только он начал изучать этот труд (дело было на острове Сантьяго, в архипелаге Зеленого Мыса), он тут же пленился взглядами Лайеля и начал мыслить на его манер[6]. В частности, размышляя над происхождением толстого слоя осадочной каменной породы, возвышавшейся на 60 футов над поверхностью земли и образовавшей остров, Дарвин пришел к выводу, что остров возник по образу и подобию, описанным Лайелем в книге, и, подстрекаемый этим открытием, обнаружил вокруг вулканических кратеров более поздние отложения, которые, заключил он, произошли из того же осадочного слоя, погрузившегося в воду под одним из потухших вулканов (Дарвин, 1910, с. 172; см. рис. 5). Таким образом, пользуясь актуалистической методологией, он сумел избежать позиции и взглядов, которых придерживались катастрофисты, и пришел к взгляду о неизменяемости геологических процессов, отстаиваемому Лайелем.

Рис. 5. Рисунок из работы Дарвина «Геологические наблюдения на вулканических островах» (1844), показывающий геологическую структуру острова Сантьяго, архипелаг Зеленого Мыса. А – древнее вулканическое скальное образование; В – песчаник (морские отложения, поднявшиеся из воды); С – базальтовая лава недавнего происхождения.

В своей «Автобиографии», написанной в конце жизни, Дарвин признается, что его обращение в лайелизм, носившее сугубо крайний характер, произошло довольно неожиданно, как только он прибыл на Сантьяго. Но это не совсем так. Начать хотя бы с того, что, как нам теперь известно, пропасть между Лайелем и другими геологами вроде Седжвика была не такой уж непреодолимой. Ведь, что касается практической геологии, и та и другая стороны в целом были привержены актуалистической методологии, да и наличие катастроф (пусть и нескольких) тоже признавали, хотя Лайель, как это очевидно, гораздо активнее, чем другие, стремился придать актуализму и униформизму большую силу. Естественно, что те полевые геологические изыскания, которыми занимался Дарвин на острове Сантьяго, не были совершенно чужды геологу седжвикского толка, хотя подобный геолог не стал бы считать столь значимыми такие явления, как подъем суши и отложение осадочных пород. Ясно, однако, что когда Дарвин на корабле «Бигль» прибыл в Южную Америку, где он провел следующие четыре года, он, по большому счету, по-прежнему оставался приверженцем катастрофизма и никоим образом не отрекся от веры в него. Из его записных книжек нам известно, что в самом начале своего пребывания в Южной Америке он твердо полагал, что геологическая история этого материка несет в себе свидетельства чудовищного потопа, некогда затопившего Землю (взгляд завзятого катастрофиста!), а стало быть, в своей работе он не преминул сослаться на такое доказательство данного факта, как делювиальные отложения (см. Герберт, 1968).

Однако вскоре после этого он начал снабжать слово «делювиальные» вопросительными знаками, что свидетельствует о том, что его неуемная вера в катастрофизм пошла на убыль. Действительно, за годы пребывания Дарвина в Южной Америке влияние на него Лайеля продолжало расти, и к 1835 году, то есть к тому времени, когда он покинул материк, Дарвин полностью обратился в лайелевскую веру. Отныне он стал актуалистом лайелевского толка: он больше не верил в катастрофизм и был предан теории неизменяемости геологических процессов на Земле. Что именно послужило той гирькой, которая перевесила чашу весов в другую сторону, не так уж и важно. Этот вопрос может подождать до того времени, пока мы не перейдем к рассмотрению философских материй. Но самым важным и критически решающим доказательством для Дарвина стало то, что южноамериканский материк постепенно поднимается, к каковому выводу он пришел, изучая отложения ракушечника в разных слоях почвы и сравнивая его состав с теми видами ракушек, которые до сих пор встречаются в природе или вымерли совсем недавно. Он утверждал, причем в чисто лайелевском духе, что чем выше процентное соотношение ныне существующих типов к вымершим типам, тем более свежими являются эти отложения. Как видно из рисунка № 6, Дарвин не испытывает ни малейшего дискомфорта, придя к заключению, что равнина Кокимбо в Чили поднялась на высоту 252 фута в не таком уж и далеком прошлом, поскольку ракушечник на самой равнине очень сходен с тем, который встречается на песчаном побережье. В целом Дарвин полагал, что сумеет привести свидетельства подъема суши гораздо дальше указанных границ, и на восточном и на западном побережьях материка. Действительно, в окрестностях Вальпараисо, считал он, ему удалось установить, что суша поднялась на высоту до 1300 футов (Дарвин, 1910, с. 307).

Рис. 6. Иллюстрация из работы Дарвина «Геологические наблюдения в Южной Америке» (1846), показывающая, почему Дарвин считал возможным утверждать, что происходит постепенный подъем южноамериканского материка.

Разумеется, катастрофист мог бы объяснить этот феномен с такими же проворством и легкостью, как и лайелианец, хотя для него это было далеко не так важно. Но Дарвин полагал, опираясь на причины того же рода и той же силы, которые действуют и в наши дни, что это происходило постепенно. Другими словами, он на тот момент был уже убежденным актуалистом и униформистом (в узком смысле этого слова, о чем было сказано ранее). Дарвин считал, и не без основания, что обладает лучшим из всех актуалистических доказательств, ибо он сам был свидетелем сильного землетрясения в Чили (20 февраля 1835 года), в результате которого земля в некоторых местах поднялась от 2–3 до 10 футов (Дарвин, 1839c). Дарвин считал, что в деле подъема южноамериканского материка решающую роль сыграло относительно малое количество причин, и все они, несомненно, сходны с теми, которые действуют по-прежнему и в наши дни. Зато кое-какие явления, например достаточно пологая линия некоторых побережий, абсолютно исключает, по его мнению, подъем суши в результате катастроф (Дарвин, 1910, с. 294). И наконец, Дарвин рассматривал поднятие южноамериканского материка как неотъемлемую часть картины мира с ее подъемами суши и отложениями осадочных пород – той самой картины, которую Лайель так страстно защищал.

Поскольку эта книга не о самом Дарвине, было бы крайне неуместно перечислять здесь все его достижения в области геологии, хотя их нельзя назвать незначительными. За годы, последовавшие за путешествием на «Бигле», он написал целый ряд работ и в 1840-х годах завершил три книги по геологии. Моя основная цель – показать, какое сильное влияние на Дарвина оказал Лайель и как настойчиво первый защищал позицию Лайеля, что подтверждается словами самого Дарвина, сказанными им много позже: «Когда видишь что-то, чего Лайель никогда не видел, то частично смотришь на это его глазами». Чтобы показать, что это влияние было весьма значительным, давайте рассмотрим вкратце две работы по геологии, написанные Дарвином после его обращения в лайелизм[7].

Первая традиционно рассматривается как величайший триумф Дарвина в геологии: в ней он выдвинул теорию образования коралловых рифов, сформулированную еще в середине 1830-х годов (Дарвин, 1838, 1842). Как известно, кораллы растут в океане на определенной глубине, недалеко от поверхности. Во втором томе своих «Принципов» Лайель утверждает, что коралловые рифы, то есть кольцеобразные островки, в изобилии встречающиеся в теплых морях, образуются кратерами потухших вулканов, поднявшимися на поверхность моря или находящимися непосредственно под ней. Отмечая в числе прочих пунктов, что слишком невероятно, чтобы такое количество вулканов поднялось практически на ту же высоту, Дарвин несколько изменяет позицию Лайеля, утверждая, что коралловые рифы (за исключением одного их класса) являются продуктами осаждения. В частности, утверждает он, первая стадия осаждения (как показано на рис. 7) ведет к образованию островов, окруженных коралловыми рифами, которые мы относим к классу барьерных рифов. А дальнейшее осаждение (как показано на рис. 8) ведет уже к образованию кольцевых рифов, не имеющих в центре островных возвышений, которые мы относим к классу атоллов.

Рис. 7. Атолл, сформированный путем осаждения. Когда уровень моря опускается, коралловое образование (штриховка серого цвета) поднимается вверх. Из работы Дарвина «Структура и распределение коралловых рифов» (1842).

Рис. 8. Здесь показан уже образовавшийся атолл, когда море опустилось с уровня А (как показано на рис. 7) к уровню А' и наконец к уровню А''. Из работы Дарвина «Структура и распределение коралловых рифов» (1842).

Хотя данный аргумент и противоречит этому специфическому аспекту теории Лайеля, по своей сути он не может быть более лайелевским, что и признал сам Лайель, тут же отказавшийся от своей гипотезы и принявший гипотезу Дарвина (Лайель, 1881, 2:12). Если подходить к этому явлению с точки зрения актуализма, то мы видим деятельность кораллов и в наши дни. А если подходить с точки зрения униформизма, то налицо процесс постепенного формирования рифов. Но что самое важное, здесь перед нами яркое доказательство наличия процессов постепенного осаждения, решительно подтверждающее взгляд на неизменяемость геологических процессов. Что касается последнего, то Дарвин считал, что он сделал много больше, чем просто добыл доказательство наличия осаждений. Возникновение первого класса рифов (береговых, или каемчатых, рифов) он объяснил подъемом части суши; затем, нанеся все эти рифы на одну карту, он вдруг понял, что перед ним яркое доказательство неизменяемости процессов, включающее в себя и поднятие суши, и осаждение. Дарвин был немало поражен открывшейся перед ним картиной, в частности принципом распределения рифов, поскольку, нанеся на ту же карту вулканические массивы, он обнаружил, что действующие вулканы расположены лишь в районах поднятия суши (Дарвин, 1842, с. 104). Их распределение прекрасно увязывалось с другими убеждениями Дарвина, ибо у него уже была наготове теория, объясняющая процессы подъема и осаждения. В частности, он высказал гипотезу, что поднятие суши сопряжено с мощными перемещениями расплавленной скальной массы (лавы), происходящими под земной корой. Поднятие вызывается давлением, подобным центробежной силе, когда земной шар пытается достичь стабильной формы, а происходит это, когда под действием поверхностных изменений огромное количество раскаленной лавы устремляется в недра Земли, под ее кору, приподнимая ее вверх. В этой ситуации деятельность вулканов свидетельствует не о чем ином, как о растущем изнутри давлении (Дарвин, 1840).

В 1838 году, то есть спустя два года после путешествия на «Бигле», Дарвин написал еще одну большую работу по геологии (Дарвин, 1839a), где он попытался объяснить, откуда взялись и как образовались параллельные «дороги» в шотландской долине Глен Рой, ныне являющейся национальным заповедником. Хотя эту работу многие считают величайшей неудачей Дарвина в науке, она тем не менее демонстрирует как его научную плодовитость, так и его бескомпромиссную преданность лайелизму. Принимая во внимание тот факт, что эта работа во многих отношениях сходна с работой о коралловых рифах, я думаю, что обе они в равной мере заслуживают похвал или критики (см. Радвик, 1974). Дарвин сам себя озадачил этой проблемой – объяснить происхождение трех знаменитых параллельных уступов или террас, которые тянутся по сторонам горной долины Глен Рой (и примыкающих к ней долин) в Шотландии (см. рис. 9). В целом бытует мнение, что эти «дороги» представляют собой природные явления, будучи отмелями, образованными водой, некогда омывавшей берега долины. В прежних гипотезах отстаивалась идея о том, что они образовались благодаря озеру, которое последовательно опускалось все ниже и ниже, пока не высохло совсем. Дарвин отстаивал гипотезу о морском происхождении этих «дорог», предположив, что идущие один под другим «дорожные» уровни и нынешнее расположение долины выше уровня моря свидетельствуют о постепенном подъеме этой части Шотландии. Однако вскоре после выхода в свет этой работы Дарвина известный швейцарский ученый, специалист в области палеонтологии рыб Луи Агасси вновь вернулся к озерной гипотезе, предположив, что озеро было перекрыто ледниками. В конце концов гипотеза Агасси возобладала над всеми прочими, так что даже Дарвин по прошествии 25 лет тоже ее признал.

Рис. 9. Параллельные «дороги» в долине Глен Рой. Из работы Дарвина (1839), напечатанной в «Философских протоколах».

Хотя позднее Дарвин отзывался об этой своей работе как о «большой неудаче», за которую ему «стыдно» (Дарвин, 1969), здесь его лайелевские взгляды выражены наиболее полно. Возьмем за основу актуалистическую методологию, мыслящую аналогиями и исходящую из тех же известных нам причин, которые действуют сегодня. Отрицая существование барьерных озер (аналогичных барьерным рифам), Дарвин был в высшей степени актуалистичным, ибо если бы такие барьеры действительно существовали, то, исходя из того, что мы знаем о них сегодня, мы бы непременно обнаружили какие-то следы их существования – наносные породы и прочее. А поскольку таких следов нет, остается предположить, что здесь «поработало» море. Но Дарвин оставался актуалистом даже в отношении доводов, свидетельствующих в пользу морской гипотезы. Здесь решающую роль сыграли его южноамериканские исследования, ибо и в Глен Рое Дарвин непосредственно исходил из причин, которые, по его мнению, активно действовали и в Южной Америке, – в частности, он осмотрел несколько похожих террас в Чили, так называемые «параллельные дороги в Кокимбо» (Радвик, 1974, с. 114–115). Он знал, что эти террасы имеют морское происхождение и образовались в результате подъема суши. И действительно, он обнаружил, что они буквально усеяны морскими ракушками там, где берег омывали морские волны, и что находились они в районе, где, согласно его наблюдениям, произошло поднятие суши в результате землетрясения. Более того, Дарвин заметил сходство между каналом в Тьерра-дель-Фуго, где море непосредственно набегает на сушу (этот канал он исследовал во время путешествия на «Бигле»), и долиной Глен Рой в Шотландии, в свое время, видимо, тоже служившей каналом, по которому море вторгалось на сушу (Дарвин, 1839a, с. 56). Таким образом, лайелевская методология актуализма полностью себя оправдала, и в этом смысле Дарвин выказал себя вдвойне лайелианцем, ибо сам Лайель (в своих «Принципах») высказал предположение, что дороги в Кокимбо имеют, видимо, скорее морское (а не озерное, как предполагалось ранее) происхождение. Более того, Лайель тоже отметил сходство между Кокимбо и Глен Роем, при этом, однако, не вдаваясь в рассуждения о происхождении гленроевских «дорог» (Лайель, 1830–1833, 3:131–132). Поэтому само собой получилось так, что именно Дарвин завершил исследования, начатые Лайелем.

То, что эта работа Дарвина по сути своей оказалась направленной против катастрофистов, совершенно бесспорно. Он ясно указал на то, что морская гипотеза не подразумевает наличия каких-либо катастроф для разрушения барьеров и перемычек, как предполагали сторонники озерной гипотезы. Более того, Дарвин обратил внимание на множество так называемых эрратических валунов, или блоков, рассеянных по всей территории Глен Роя, – камней, совершенно не свойственных этой местности и, следовательно, занесенных сюда приливной волной и прибоем. Решительно отвергая теорию о том, что они были занесены сюда наводнениями, он выдвинул собственную, актуалистско-униформистскую гипотезу, что камни доставлены сюда айсбергами, тем более что это явление он лично наблюдал в южных морях (Дарвин, 1839а).

Наконец, следует еще добавить, что подъем суши в Глен Рое Дарвин рассматривал как бесспорное доказательство, подтверждающее его теорию постоянства геологических процессов, в частности таких, как поднятие суши и осаждение пород. Показав, что эти явления характерны для Южного полушария, он теперь получил доказательство, что они происходят и на севере. Более того, в своем письме к Лайелю он признался, что точную горизонтальную ориентацию «дорог» он использовал как ключевую характеристику, подтверждающую его рассуждения, что перемещение камней сопряжено с поднятием суши (Ф. Дарвин, 1887, 1:297), поэтому работу, посвященную Глен Рою, он заключил обстоятельными рассуждениями о причинах этого явления. В конечном счете эта работа Дарвина представляет собой нечто большее, чем просто дополнение к «Принципам геологии», и в самых мельчайших своих подробностях она остается сугубо лайелевской. Таким образом, когда он, вопреки ожиданиям, так и не нашел на «дорогах» Глен Роя какие-либо остатки морских ископаемых, Дарвин пустился в сугубо лайелевскую дискуссию о том, почему палеонтологическая летопись столь несовершенна и почему нам не следует рассчитывать, что такие ископаемые будут обнаружены.

Можно проиллюстрировать лайелизм Дарвина в геологии и другим примером. Так, показав, что, в то время как в Европе была жара, в Южной Америке царил холод, он воспринял это как очевидный факт, говоривший в пользу теории климата Лайеля, и как удар, направленный против дирекционализма (Дарвин, 1910, с. 408–409). Мало того, изучение этих двух самых известных теоретических работ Дарвина в области геологии выявляет саму суть дела. А суть в том, что Дарвин был убежденным лайелианцем. Более того, вкусы Дарвина и Лайеля были абсолютно схожи – в том смысле, что оба тяготели к теоретическим рассуждениям. Для Дарвина радости геологии в меньшей степени заключались в будничной работе над составлением геологической летописи и в гораздо большей – в высказывании огульных причинных гипотез. Поэтому не стоит удивляться тому, что и в биологии он делает то же самое.

Подходя в рассмотрению еще одной важной грани интеллектуальной среды 1830-х годов, мы должны заранее решить один недоуменный вопрос, могущий возникнуть по ходу дела. Поскольку Дарвин придерживался сугубо лайелевских позиций, тогда как большинство членов британского научного сообщества стояли на иных позициях, то сам собой напрашивается вопрос: а не был ли он в известном смысле «отлучен» от основной группы ученых и не воспринимался ли ими как человек не их круга? Судя по всему, этого не случилось. Дебаты, развернувшиеся между униформистами и катастрофистами (здесь мы используем эти понятия в самом широком смысле), по-видимому, так и не привели к глубоким эмоциональным размолвкам и расхождениям, какие имели место в ходе дебатов о происхождении органической материи. Дарвина с радостью приняли в геологическое сообщество и с уважением отнеслись к нему как к геологу – причем не только Лайель, но и катастрофисты. Седжвик даже сделал для членов Лондонского Королевского общества краткий обзор работы о Глен Рое, отметив, что в ее основе лежат «кропотливые исследования, и она содержит множество оригинальных мыслей и несколько новых и очень важных заключений» (Радвик, 1974, с. 181).

Философия науки

В литературе рассматриваемого периода можно найти постоянное требование о том, чтобы научный труд был адекватен философским воззрениям времени и сообразовывался с «наилучшими» научными канонами[8]. В этом контексте снова и снова всплывали на поверхность имена двух философских менторов той эпохи – Бэкона и Ньютона. Каждый жаждал показать, что уж он-то настоящий «бэконианец». И каждый жаждал показать, что только он настоящий «ньютонианец». Разумеется, точный смысл этих терминов варьировался в самом широком диапазоне, и бравирование этими именами порой достигало нелепых размеров. Так, некто Гранвиль Пенн (1822), написавший объемистый труд, доказывавший, что ни одна геологическая находка не опровергнет фактов, изложенных в Книге Бытия, если их трактовать в самом буквальном смысле, прибег в качестве поддержки своей мысли к трем авторитетам – Моисею, Бэкону и Ньютону.

Однако были в то время мыслители, стремившиеся выйти за рамки общепринятых шаблонов и высказать идеи, отвечавшие, по их убеждению, истинному духу Бэкона и Ньютона, то есть стремившиеся продемонстрировать нужную научную методологию и показать критерии, которым должна следовать и с которыми должна сообразовываться настоящая наука. Излишне говорить, что 1830-е годы были тем десятилетием, когда велось повсеместное философствование по поводу науки. В этом разделе я вкратце рассмотрю труды Гершеля и Уэвелла – ученых, являвших собой разительный контраст. А в следующем разделе покажу, как это философствование отразилось, причем существенно, на тех изысканиях в области геологии, которые велись с одобрения научного сообщества.

«Философия естествознания: об общем характере, пользе и принципах исследования природы», самая популярная книжка Джона Гершеля о философии науки, вышла в свет в самом начале 1831 года. Неудивительно, что Гершель в качестве парадигмы взял именно физику, в частности ньютоновскую астрономию, и мы видим, что его философские размышления о науке в целом ярко высвечивают этот несколько предвзятый выбор. Для Гершеля образчиком полновесной научной теории – а именно к ней, собственно, и должна стремиться наука – являлось то, что мы сегодня называем «гипотетико-дедуктивным методом». Гершель рассматривал научные теории как идеальные «системы аксиом», где соответствующие заключения выводятся из нескольких известных аксиом, а научные системы – из других таких же систем (по примеру геометрических), поскольку эти аксиомы (и выведенные из них теории) закономерны. Научные системы претендуют на универсальный охват мира. Хотя логически это не представляется столь уж необходимым, однако считается, что они уточняют (специфицируют) связи, которые должны быть устойчивыми и неизменными в самом строгом смысле этого слова. Как кратко выразил это сам Гершель (1831, с. 36), «каждый закон служит некоей предпосылкой для обстоятельств, которые могут случиться, и соотносится с бесконечным числом обстоятельств, которые никогда не случались и никогда не случатся». (Обратите внимание на сходство, если не идентичность, между гершелевским толкованием закона и тем стандартным его толкованием, которого придерживаюсь я.)

Отстаивая свой гипотетико-дедуктивный метод (хотя он заранее прикрыл тылы именем Бэкона), Гершель показывает, что на его выбор оказал влияние его же собственный научный багаж, в частности такой классический образчик научной системы, как ньютоновская астрономия, где кеплеровские законы выводятся из законов движения и ньютоновского закона всемирного тяготения. Но Гершель заимствовал из физики не только идеальную структуру теорий, но и нечто большее. Во многих других отношениях, утверждал он, зрелая наука должна обладать характеристиками, свойственными именно физике. Например, он заявлял, что лучшие законы – это законы количественные, поскольку они подразумевают и даже требуют точности измерений, как это свойственно и законам физики. «Действительно, свойство всех высших законов природы – принимать форму точного количественного выражения» (Гершель, 1831, с. 123). Подобные комментарии встречаются на протяжении всей книги, ясно указывая на то, что пробным камнем истинной науки является именно физика.

Сердцем гершелевской философии науки можно считать доктрину истинных причин (doctrina de verae causae); именно благодаря ей, по мнению Гершеля, мы можем начать раскрывать центральную, хотя и достаточно проблематичную идею «причинности». Гершель постулировал два основных вида законов. С одной стороны, мы имеем простые эмпирические законы – законы, связывающие между собой явления и указывающие на регулярность и систематичность их проявления, не раскрывая при этом причин, почему они происходят. Парадигмами этого класса служат законы Кеплера, которые подтверждают регулярность тех или иных явлений в обращении планет, при этом не объясняя, почему, откуда и за счет чего возникает такая регулярность. Но целью ученого должны стать поиск и объяснение причин такой эмпирической регулярности, а это невозможно без знания высших законов – законов, раскрывающих причины явлений. К сожалению, Гершель был не совсем точен в определении такого понятия, как причина, и того, что он под ней понимал, но если говорить по сути, то он, видимо, подразумевал идею наличия какого-то одного явления (причины), которое тем или иным образом ведет к проявлению или «сотворению» другого явления (следствия). Возможно, все это отдает антропоморфизмом, но в основе своей представления Гершеля о причине были именно антропоморфными. С точки зрения Гершеля высшая форма причины – это сила; он и в самом деле полагал, что всякую причину так или иначе можно свести к силе (Гершель, 1831, с. 88). Более того, Гершель подозревал, что всякая сила – это прежде всего сила воли (Гершель, 1833а, с. 233), если и не человеческая, то уж, предположительно, Божья.

Как бы ни был неточен Гершель в своих определениях, он, однако, считал ссылку на причины сутью своей доктрины. Более того, он полагал, что необходимо по возможности ссылаться на причины определенного рода – на истинные причины (verae causae). Но как увериться в том, что мы имеем дело с verae causae? Ответ прост. Мы можем и должны прибегать к сравнениям, почерпнутым из собственного опыта: «Если при сравнении двух явлений они оказываются поразительно близки между собой, и в то же самое время причина одного из них вполне очевидна, то вряд ли представляется возможным отрицать действие аналогичной причины в другом явлении, хотя сама по себе она и не очевидна» (Гершель, 1831, с. 149).

Мы можем дать еще более ясное представление о том значении, которое имела для Гершеля доктрина verae causае, поставив на другую чашу весов его полную противоположность – Уэвелла. Уэвелл, как хорошо известно, представлял собой некую аномалию: он был рационалистом или, если говорить точнее, британским кантианцем (Баттс, 1965), утверждавшим, что в науке можно многого достичь путем логических умозаключений, то есть посредством мышления, а не приобретенного жизненного опыта. По этому пункту Уэвелл расходился с большинством своих собратьев, включая и Гершеля, хотя по многим важным аспектам науки и самой ее природы его взгляды были близки взглядам Гершеля. Как и Гершель, Уэвелл считал – совершенно в духе Платона – ньютоновскую астрономию идеалом науки; как и Гершель, он поддерживал бэконовско-ньютоновский гипотетико-дедуктивный тезис; и, как Гершель, он ратовал за различие между эмпирическими и каузальными (причинными) законами. Уэвелл говорил о «формальной» и «физической» науке и о «феноменальном» и «причинном» аспектах теорий.

Но в отношении доктрины verae causae Уэвелл решительно разошелся во взглядах с Гершелем, выказав себя более рационалистом (тем, кто обращается к опыту), чем эмпириком (тем, кто этот опыт не приемлет). Уэвелл не отрицал verae causae и их важность. Но он отрицал гершелевскую эмпирическую интерпретацию vera causa, где умозаключения о неизвестном выводятся на основе аналогий, опытным путем, исходя из известного. Уэвелл (1840, 2:442) считал, что такая интерпретация слишком ограничивает любое основывающееся на ней методологическое правило, поскольку «она не позволяет нам искать причину, исключая, пожалуй, лишь те, с которыми мы уже знакомы. Но если мы будем следовать этому правилу, то как мы сведем знакомство с какой-либо новой причиной?» Так как же понимал Уэвелл доктрину verae causae? Свою интерпретацию доктрины Уэвелл связывал с тем, что он называл «непротиворечивостью индукций» (см. Лоден, 1971). В частности, он заявлял, что отличительный признак настоящей науки – а он как раз и есть убедительное доказательство того, что она исходит из истинных аксиом, – это когда различные области науки сводятся воедино и из их сравнительного анализа делается заключение, что в их основе лежат одни и те же принципы. Ньютон создал свою астрономию, когда показал, что движения планет, Солнца, Луны, приливы, отливы и так далее – что все это основывается на одних и тех же принципах. Именно отсюда, заявлял Уэвелл, и проистекает тезис непротиворечивости – гарантия истины, – особенно если некоторые из уже объясненных явлений мы изначально считали несовместимыми со своими принципами или совершенно чуждыми им. Поскольку же объяснения как таковые не «встроены» в гипотезу, а неизбежно подразумевают элемент неожиданности, то нам ничего не остается, как иметь дело с этой реальностью. Более того, всякие причины, наличествующие в изначальных принципах (и только такие причины), заслуживают права называться verae causae, хотя мы, возможно, напрямую их и не постигаем. Критерий здесь только один: verae causae – это то, с помощью чего мы объясняем свой жизненный опыт, а не то, что мы из этого жизненного опыта извлекаем.

Здесь следует отметить два важных момента. Первый: Гершель не отрицал ценности тезиса непротиворечивости. В своей «Философии естествознания» он постоянно подчеркивал важность сведения многих областей к одному центральному элементу, особенно при объяснении чего-то неожиданного или изначально неприемлемого. Но он, судя по всему, не связывал этот тезис с доктриной verae causae, как это делал Уэвелл. И второй момент: хотя подход Уэвелла был явно рационалистическим (самое важное в таком подходе – что с помощью своих принципов вы можете объяснить явление, нежели просто изучать его), он, однако, не застолбил свою позицию, обнеся ее метафизическим забором. В волновой теории света Уэвелл был знаковой фигурой, тогда как Гершель лишь принимал эту теорию, хотя и был одним из самых страстных ее защитников (Гершель, 1827), но это мало что дает – ведь мы вряд ли можем почувствовать волны, даже опосредованно! Таким образом, на протяжении всех 1830-х годов Гершель, как мы видим, отчаянно пытался – посредством аналогий – связать световые волны с непосредственным опытом (Гершель, 1833b). Однако принципиально он был согласен с Уэвеллом в том, что если мы и доверяем этой теории, то только в силу неизменности ее природы, а не потому, что она несет в себе vera causa, как понимал ее Гершель (Гершель, 1841, с. 234). Поэтому в конце концов Гершель согласился с Уэвеллом в том, что любая теория может считаться первоклассной исключительно в силу ее непротиворечивости, хотя она может и не содержать эмпирической vera causa.

Подытоживая сказанное, можно сказать, что центральным лозунгом британской философии науки в 1830-е годы был такой: «Истинная наука та, которая создана по образцу физики, в частности астрономии» (см. Уилсон, 1974). Этот лозунг допускал и эмпирическое, и рационалистическое толкования, хотя даже среди их сторонников было немало сочувственных экивоков и в ту, и в другую сторону. Таким образом, новый член научного сообщества, хотя он и склонялся подчас то в одну, то в другую сторону, подвергся влиянию обеих. Поэтому давайте теперь снова обратимся к геологии и разъясним то, на что раньше мы только намекали: что философские убеждения человека влияли самым решительным образом на его предпочтения и достижения в области геологии.

Геологические системы и доктрина verae causae

Гершель с энтузиазмом откликнулся на «Принципы» Лайеля, хотя на первый взгляд кажется невероятным, чтобы этот труд имел хоть какое-нибудь отношение к философии Гершеля. Скорее наоборот, ибо как бы кто высоко ни ценил теории Лайеля и как бы ни был согласен с тем, что тот в своих «Принципах» излагает вполне обдуманную, замысловатую, сложную, но вполне успешную стратегию (Радвик, 1969), ничего гипотетико-дедуктивного в том, что создал Лайель, не было и нет. Однако Гершель с большой похвалой отозвался о теориях Лайеля, и в этом нет ничего странного, ибо его энтузиазм был лишь одним из функциональных элементов его собственной философии. В частности, тот факт, что Гершель весьма благосклонно отнесся к «Принципам», следует хотя бы из его трактовки vera causa. (См. Каваловски, 1974. В письме к Лайелю, написанному в 1836 году, Гершель очень тепло отозвался о «Принципах»; см. Кэннон, 1961a.)

Вероятно, нам легче всего будет подкрепить это утверждение, обратившись к троякой цели, которую ставил перед собой Лайель. Во-первых, перед нами встает вопрос об актуализме, который, без сомнения, весьма привлекателен для Гершеля, ибо лайелевское стремление выказать себя актуалистом – это та же гершелевская тяга к отысканию verae causae, изложенная языком геологических понятий. Лайелианец стремится найти и практически применить в жизни причины уже им познанного – эмпирическую программу Гершеля. Более того, мы видим, что лайелевскую теорию климата, которая, безусловно, является актуалистической, поскольку она покоится на таких природных явлениях, как Гольфстрим, Гершель использовал в своей «Философии естествознания» как пример vera causa (1831, с. 146–147). Лайель и сам был счастлив примкнуть к этому движению, ибо он сказал (причем подчеркнуто, видимо, имея в виду Уэвелла), что «многократное повторение небольших конвульсий и изменений – это и есть, смею утверждать, vera causa, та сила и тот образ действий, которые, как нам известно, являются истинными» (Лайель, 1881, 2:3).

Точно так же и гершелевская доктрина vera causa тоже заставила его более осторожно относиться к катастрофам, хотя раньше он с презрением говорил о тех, кто чувствует необходимость отказаться от причин обычных размаха и силы и привлечь на помощь экстраординарные явления, такие как приближение кометы и прочие «причудливые и произвольно принятые гипотезы» (Гершель, 1831, с. 285). Вспомним, как хвастался Лайель, что его теория климата напрочь отмела эту потребность в кометах. Более того, соглашаясь с тем, что теория климата Лайеля – это, безусловно, vera causa, Гершель (1831, с. 285) обращает внимание не на актуализм этой теории, а на ее униформизм (в узком смысле), заметив, что нам не следует полагать, что климат раньше был теплее по причине катастроф, то есть из-за обилия действующих вулканов.

И наконец, хотя мы знаем, что именно Гершель снабдил сторонников дирекционализма важным аргументом и что он всячески поддерживал последовательность палеонтологической летописи, все же методологически он считал, что геолог обязан принять – если не к исполнению, то хотя бы к сведению – гипотезу о неизменяемости геологических процессов (Гершель, 1831, с. 282–283). Более того, Гершель выдвинул свое собственное предположение о причинах таких природных явлений, как поднятие суши и осаждение пород. Без сомнения, это предположение оказало существенное влияние на размышления Дарвина, да и сам Гершель искренне считал, что оно удовлетворяет критерию vera causa. «Положите тяжесть на поверхность клейкой массы. Масса продавится и обхватит этот предмет со всех сторон. Если же клей высохнет и его поверхность будет твердой, она расколется под давлением предмета» (Кэннон, 1961а, с. 307). Как раз это, добавляет Гершель, и происходит с земной поверхностью: опускание в одном месте приводит к поднятию в другом.

Из сказанного ясно, что гершелевская философия существенно повлияла на его отношение к лайелевской геологии. И наоборот, не менее ясно и то, что Уэвелл не мог не напасть на позицию Лайеля и напал на нее, отстаивая причины неизвестных качества, размаха и силы (так же как и направления), именно под влиянием своей философии, в частности под влиянием своей версии доктрины vera causa. Уэвелл считал философской ошибкой заранее исключать возможность причин катастроф. Я не хочу этим сказать, что у него были какие-то весомые идеи относительно природы причин, вызывавших, по его мнению, катастрофы; таких идей у него не было, и он, разумеется, не высказал никаких предположений, которые бы эти катастрофы объясняли. Но взгляды Уэвелла на verae causae требовали непредубежденного отношения, а взгляды Гершеля этого не допускали. Глядя на такие явления, зафиксированные в геологической летописи, как вспученные и перевернутые пласты земли, Уэвелл не был настроен философски объяснять их с позиции ныне действующих причин. Напротив, когда он видел перед собой то, что воспринималось им как подъем суши на значительную высоту, его мысль поневоле устремлялась к более веским причинам, ибо, считал он, только с их помощью можно было бы адекватно объяснить эти явления.

Теперь давайте снова вернемся к Дарвину. Я уже объяснил, что, учитывая его образование, полученное в кругу катастрофистов, кажется немного загадочным то обстоятельство, что Дарвин сделался столь страстным лайелианцем. Мы рассмотрели те геологические свидетельства, которые теребили и пробуждали его научную мысль, и не приходится сомневаться, что за долгие месяцы, проведенные им на корабле «Бигль», с увлекательной книгой Лайеля под рукой и вдалеке от своих наставников, что-то должно было случиться. Этим чем-то стало его обращение в лайелизм. Но страсть, с которой Дарвин отдался лайелизму, наводит на мысль о следующей причине, и философия как раз дает нам ключ к этой загадке. Мы знаем, что Дарвин прочел «Философию естествознания» Гершеля в начале 1831 года и пришел от нее в дикий восторг. Свой восторг он выразил в письме к своему кузену У. Дарвину-Фоксу (неопубликованное письмо от 5 февраля 1831 года, отправленное к колледж Христа, Кембридж), настоятельно рекомендуя ему прочесть эту книгу, да и в последующие годы жизни он не раз отзывался о ней как об одной из двух книг, которые направили его на научную стезю (Дарвин, 1969; «Путешествие» Гумбольдта и другие). Короче говоря, даже в те дни, когда он только начал заниматься геологией, уже тогда он находился под влиянием человека, который отстаивал идеи Лайеля, считая, что они отражают истинный взгляд на геологию. Поэтому неудивительно, что когда Дарвин сам прочитал этот труд, он подпал под его чары. (В работе, посвященной долине Глен Рой, Дарвин упоминает о действии воды как причине, приведшей к образованию песчаных отмелей, то есть как о чем-то известном, позволяющем ему прибегать к аналогиям, а стало быть, являющемся vera causa.)

Мы знаем также, что, несмотря на все их различие, философии Гершеля и Уэвелла пересекались и даже совпадали по многим направлениям. Действительно, в весеннем выпуске журнала Quaterly Review (1831) Уэвелл очень тепло отозвался о «Естественной философии» Гершеля (Уэвелл, 1831b), и, возможно, именно он рекомендовал эту книгу Дарвину. Поскольку такие пересечения действительно имели место и поскольку Дарвин, как известно, был близко связан с Уэвеллом и почитал его как одного из лучших собеседников «на тему о грубых предметах, которых я когда-либо выслушивал» (Дарвин, 1969, с. 66), поневоле напрашивается вопрос: нельзя ли в работах Дарвина найти и другие философские элементы (менее очевидные у Лайеля) – элементы, равно отстаиваемые и Гершелем, и Уэвеллом? Например, уделял ли Дарвин должное внимание гипотетико-дедуктивным системам и совпадениям? Ведь должно же быть какое-то доказательство того, что, невзирая на свой лайелизм, Дарвин как геолог стремился блюсти каноны указанных философов. Действительно, такое доказательство есть, и когда мы перейдем к рассмотрению Дарвина как биолога, я предъявлю его в подтверждение моих слов, что эти элементы существенны.

Рассмотрим проведенный Дарвином анализ коралловых рифов. (См. Гизелин, 1969; я согласен с большинством выводов Гизелина, хотя он отстаивает ту идею, что дарвиновская философия по своей природе самостоятельна, тогда как я придерживаюсь той мысли, что очень многие положения для своей философии он заимствовал у других.) Дарвин, разумеется, не набрасывал на свои соображения плотную дедуктивную сеть законов. Но, однажды вынеся на обсуждение главную идею, что рифы образовались в результате осаждения и напластования кораллов, он показывает, что из этого предположения вытекает множество следствий, во многом так же, как это делает физик, показывающий, как, отталкиваясь от причинных аксиом, можно прийти к выводу о природе явлений. И Дарвин заявляет, что если эти следствия окажутся правильными, мы получим подтверждение его гипотезы. Здесь интересно и существенно то, что Дарвин интерпретирует эти следствия как «дедукции» (Дарвин, 1910, с. 88) и удивляется (или, по крайней мере, делает вид), что некоторые из них кажутся ему прямо-таки поразительными (1910, с. 105). Дарвин указывает, например, что поскольку атоллы и барьерные рифы, на его взгляд, возникли путем осаждения кораллов, путем их наслаивания друг на друга и врастания один в другой, то, как он и ожидал, они всегда группируются все вместе. И он был рад отметить это на карте. И точно так же, поскольку окаймляющие рифы возникли не путем осаждения, а образовались за счет поднятия морского дна, то не следует искать их среди других разновидностей рифов. И опять же, он был рад отметить на карте и эту особенность. Короче говоря, Дарвин представил свою теорию (и доказательства в пользу ее) так, как этого и следовало ожидать от геолога, который, работая в области этой науки довольно неформальным образом, был склонен к философствованию в том же духе, что Гершель и Уэвелл. И последний момент: поскольку в дальнейшем этот вопрос окажется самым важным, я должен подчеркнуть, что Дарвин, вероятнее всего (каким бы радикальным геологом-лайелианцем он ни был), серьезно отнесся к идее непротиворечивости, даже несмотря на то, что она является центральной в интерпретации vera causa, которую Уэвелл противопоставлял Лайелю. Гершель предполагал также наличие и эмпирической vera causa, и это сближало его с лайелизмом; и все же он всегда поддерживал тезис непротиворечивости и даже был согласен с Уэвеллом в том, что они многого достигли в области выработки наиболее приемлемых теорий. Принимая во внимание свободомыслие и широкие взгляды Гершеля, его влияние на Дарвина, а также независимое влияние на Дарвина со стороны Уэвелла, приходишь к выводу, что подобный эклектизм скорее можно было бы ожидать от Дарвина. Но фактор времени, видимо, тоже играет свою роль. Гершель и Дарвин стали лайелианцами, а затем пришел черед Уэвелла: под влиянием волновой теории света он признал, что тезис непротиворечивости более необходим и желателен для науки, чем все предшествующие измышления. Каковы бы ни были личные убеждения Дарвина, но для него было бы большой удачей с точки зрения тактики (хотя это и отдает цинизмом), если бы он обогатил свои представления, взяв на вооружение (там, где это возможно) методологию Уэвелла. Но это один из тех моментов, которые показывают, что Дарвин (в чем я нисколько не сомневаюсь) никогда не был лицемером.

Религиозные убеждения

Я уже говорил выше, что рассматриваемые нами ученые мужи из британского научного сообщества были, безусловно, христианами, причем христианами протестантского толка, членами государственной церкви – англиканской. Но нам важно понять, что именно это подразумевает и с чем сопряжено. Как и следует ожидать от подобного общества, любое честное признание своего неверия в Бога закрывало человеку путь к социальному и прочему успеху. Как мы знаем, всякому выпускнику Оксфорда или Кембриджа надлежало быть членом англиканской церкви, а кроме того, ему, как правило, предписывалось быть членом университетского братства, каковым он и оставался даже после выпуска. Но, хотя члены британского научного общества и были англиканцами, это, однако, не означает, что все они были безупречными христианами. Однако какими бы христианами они ни были, безупречными или нет, британская социальная и образовательная система побуждала их уделять должное время налаживанию связей между наукой и религией, защищать науку от оскорбительных нападок и по возможности доносить до общественности мысль, что наука – один из столпов религии. Ламарк и Кювье могли не думать о научно-религиозных связях, ибо занимали должность профессоров в государственных, светских учебных заведениях. Но британцев – и в силу воспитания, и в силу идеологических требований, если не голой корысти – такое отношение не устраивало. И практически каждого английского профессора геологии волновало, будет ли он духовным лицом или будет (как в случае с Лайелем) подвергнут проверке на благонадежность архиепископом Кентерберийским в паре с Лондонским и Лландафским епископами (Лайель, 1881, 1:316).

Действительно, искренность христианской веры у священников из британского научного сообщества, казалось бы, не подлежит сомнению. В то время было обычным делить церковь на три течения, или разновидности: высокую церковь (к ней принадлежали те, кто, подобно Джону Генри Ньюману, рассматривал англиканскую церковь в качестве квазикатолической организации (без папы, разумеется)); низкую, или евангелическую, церковь (к ней относились те, кто ратовал за ее обновление на основе методистских принципов); и широкую церковь (к ней относились «середняки», те, кто не принадлежал ни к низкой, ни к высокой церкви). Неудивительно, что большинство мужей из нашего сообщества относились именно к этой категории (Кэннон, 1964b). Лиц, не имеющих духовного звания, очень трудно выделить в какую-либо категорию, тем более что христианские доктрины воспринимались ими гораздо проще, чем их духовными братьями, и не накладывали на них столь явственного отпечатка. Лайель, например, симпатизировал унитарианцам и в конце жизни даже посещал их молитвенные собрания. Однако из этого не следует делать вывод, что эти люди не были верующими. Даже среди старших членов нашего сообщества такие люди, как Лайель, Гершель и Бэббидж, были, каждый на свой лад, такими же верующими, как и все прочие.

Для более полного понимания того, каких именно религиозных убеждений придерживались наши ученые, позвольте мне ввести в повествование два важных термина: «богооткровенная религия» и «естественная религия». Под богооткровенной религией, или теологией, я понимаю тот религиозный аспект, который составляют христианские откровения, вера и догматы, например, что Библия есть Слово Божье, что Иисус Христос есть Сын Божий и что человеку обещана надежда на бессмертие. Под естественной религией я подразумеваю знание о Боге, полученное за счет разума и чувств, говорящих, что в мире наличествуют прямые свидетельства божественного присутствия. Не претендуя на то, что нам удастся не смешивать эти два аспекта между собой и четко рассматривать их каждый по отдельности, давайте подвергнем более детальному анализу религиозные убеждения наших ученых героев.

Богооткровенная религия

До этого момента мы имели дело лишь с идеями, геологическими и философскими, ответственными за которые были ученые рассматриваемого нами круга. Да, они были геологами, они были в какой-то мере философами, но они не были теологами; по крайней мере, никто из них не претендовал на богооткровенную теологию. Поэтому мы должны рассмотреть этот момент в более широкой перспективе, чтобы понять, какого рода богооткровенные религиозные убеждения, вероятнее всего, были характерны для их среды и окружения. С той, правда, оговоркой, что хотя некоторые из светских ученых не выказывали особого интереса к богооткровенной религии, но даже они не могли избегнуть ортодоксального религиозного образования, а потому мыслили о богооткровенной религии в том же ключе, что и прочие верующие христиане.

Тот сегмент общества, с которым мы имеем дело (правда, в ограниченных пределах), относился к библейским истинам (и тем, что заключены в Ветхом Завете, и тем, что заключены в Новом Завете) очень и очень серьезно. Библия – это Слово Божье, сказанное человеку; она рассказывает ему о прошлом, о его особых отношениях с Богом, о том, как человек согрешил и как он может спастись через веру в жертву, принесенную Христом, и с помощью собственных моральных усилий. Именно в этом сегменте общества пользовалась наибольшим спросом книга (учебник, как сказали бы мы сегодня), написанная архидиаконом Пейли в начале XIX века, где он разъяснял христианские догматы и доказывал, почему предпочтительней быть именно христианином. «Обзор христианских свидетельств» (именно так называлась эта книга) рассматривался в описываемое время как основная и обязательная часть университетского образования. Дарвин, например, мог бы и не изучать в Кембридже формальную науку, ему бы никто не вменил это в вину; но избежать изучения «Свидетельств» он при всем желании не мог, и к тому времени, когда он завершил учебу, он мог бы, по словам самого Дарвина, «переписать безукоризненно правильно все страницы “Свидетельств”» (Дарвин, 1969, с. 59).

Доводы, которыми пользовался Пейли, были весьма простыми, хотя современному читателю они, пожалуй, показались бы непродуманными. Знак истинного откровения, заявлял он, – это чудо, то есть некое явление, не укладывающееся в обычный свод законов природы. Если Иисус Христос действительно был Сыном Божьим, Он должен был совершать чудеса. А поскольку, как утверждает Библия, Он их действительно совершал, то проблема лишь в том, чтобы удостоверить их подлинность. А как их удостоверить? Лучше всего посредством тех 12 человек, учеников Христа, о которых известно, что они были реальными людьми и не только видели все творимые Им чудеса, но страдали и умирали за веру, не пожелав от нее отказаться. «Если бы я, – писал Пейли (1819а, 3:9), – сам их увидел, одного за другим, и видел бы, как они предпочли, чтобы их пытали, сжигали на кострах или душили, нежели бы отказались от правдивости своих слов», в этом случае подлинность чудес не подлежала бы никакому сомнению. Обозначив таким образом проблему, Пейли со всем присущим ему рвением приступил к ее решению. И на основе таких свидетельств, как сведения об учениках Христа и их страданиях, полученных из прочих (неиудейских) источников, пришел к выводу, что апостолы реально существовали, что чудеса, о которых они сообщают, были подлинными и что Иисус Христос в силу этого действительно Сын Божий. Короче говоря, христианство ни в чем не противоречит здравому смыслу.

Разумеется, на самом деле все не так просто и однолинейно, как это изложено в учебниках. Ведь уже к 1830 году в Британии стало сказываться пагубное влияние Германии, затронувшее, в частности, и присущую британцам веру в богооткровенную религию. В начале XIX века германской религиозной мысли был свойственен так называемый «высший критицизм» – попытка понять Библию с позиции природных законов, а не просто воспринимать ее как летопись вымышленных событий. Но волна этого движения докатилась до британского побережья только в середине столетия, хотя первые предвестия этой волны появились уже в 1830 году, в частности в виде работы «История евреев», написанной преподобным Генри Хартом Милманом и вышедшей в свет в этом году. В этой работе, издававшейся (в расчете на молодого читателя) в виде серийных выпусков, Милман без зазрения совести представляет Авраама арабским шейхом, в ходе подробного антропологического разбора его жизни и деяний доказывая, что супружеские отношения между ним и Сарой были нормальны для родовой жизни тех мест и той эпохи (тем самым устраняя сверхъестественный аспект их союза), и размышляя над тем, в силу каких естественных причин и явлений жена Лота могла превратиться в соляной столб.

Не нужно большого воображения, чтобы понять, каким образом подобный подход угрожает христианству, которое Пейли в своих «Свидетельствах» и так уже низвел до уровня простого учебника. Сегодня – Авраам, завтра – христианство. Но хотя Милман в своей работе показывает, что кое-кто из британских религиозных мыслителей выходит за рамки грубого библейского либерализма (причем независимо от прочих движений, вроде научных, учрежденных по другим соображениям), и хотя высшему критицизму тоже суждено будет сыграть свою роль в дарвиновской революции, тем не менее в 1830 году это течение было не более чем крошечным береговым плацдармом. Действительно, труд Милмана оказался настолько спорным, что издатель благоразумно отказался продолжать серию. Среди рецензентов, откликнувшихся на этот труд, наиболее резкими нападками выделялся Ньюман (1830), так и не простивший Милману того, что он превратил Авраама в арабского шейха.

Несколько особняком среди британских мыслителей стоял замечательный публицист, историк и провидец Томас Карлейль, тоже не избежавший влияния немецкой философской мысли, но обладавший при этом собственной неповторимой нотой. Его вкладом в религиозную полемику стал сложный, трудночитаемый, но поистине грандиозный роман Sartor Resartus («Перекроенный портной»), завершенный в 1831 году, издававшийся серийными выпусками в 1833–1834 годах и вышедший в Англии отдельной книгой в 1838-м. Выдав себя за редактора, который якобы восстановил и истолковал фрагменты труда, приписываемого немецкому профессору по имени Диоген Тойфельсдрок, Карлейль представил отчет о собственном религиозном паломничестве и дал неортодоксальный ответ на тайны жизни. Когда находишься во власти атеизма и имеешь в перспективе посмертное «вечное ничто», спасение может явиться только через подлинный мистический опыт. Неудивительно поэтому, что Карлейль обошел большинство ловушек ортодоксального христианства и обрел истинный дух религиозной веры в почти пантеистическом (и гетевском) восприятии Бога, «ощущаемого сердцем» и по сути своей тождественного самой природе – ведь Вселенная, по меньшей мере, «есть не что иное, как один необъятный Символ Бога» (с. 220). Это, по признанию самого Карлейля, сближает его отношение к Богу с платоновским, ибо он во многом рассматривает Бога точно так же, как Платон рассматривал Благо. Карлейль перенес эту концепцию в свою знаменитую доктрину «естественного сверхнатурализма», где вся природа понимается как нечто сакральное и где одержимость чудесами понимается превратно, если именно чудеса лежат в основе религиозной веры, – где, короче говоря, само постоянство законов природы служит свидетельством того, что мир выходит за рамки будничного и в каком-то смысле оказывается сверхъестественным.

Нетрудно понять, какой контраст и какую угрозу эти идеи составляют и несут религии, которая сделала краеугольным камнем веры свидетельства о чудотворной природе деяний Христа. Опять же, они не имеют непосредственного влияния на ход нашего повествования, хотя впоследствии оно скажется. В любом случае богооткровенная религиозная вера на том интеллектуальном уровне, на каком мы ее рассматриваем, не представляла собой монолитного фронта: в нем имелись щели и разломы, которые час от часу все больше расширялись.

Но самую серьезную угрозу для богооткровенной религии представляла, конечно же, наука, являвшаяся в 1830 году одним из главных, если не самым главным фактором в жизни общества.

Наука и богооткровенная религия

Не подлежит сомнению тот факт, что к 1830 году многие люди из числа тех, кто группировался на одном конце религиозного спектра, то есть те, кто был равнодушен к науке и кто ее игнорировал или извращал, полагали, что если наука противоречит Библии и находится с ней в конфликте, то это неправильно, чуть ли не грех (Миллхаузер, 1954). Но другие, включая, разумеется, и членов нашего научного сообщества, не могли с этим согласиться. Они не хотели, чтобы науку ущемляли, и потому любили приводить слова Гершеля из «Философии естествознания» (1831, с. 9), что «истину нельзя опровергнуть истиной». Впоследствии мы постараемся дать более тонкое различие между той и другой группами, а сейчас нам ничего не остается, как обозначить эти группы, дав им названия: «консерваторы» и «либералы» (Рьюз, 1975b). Эти понятия, хотя и в самом широком смысле, соотносятся с катастрофистами и униформистами (противниками и сторонниками Лайеля). Я специально использую другие понятия, дабы подчеркнуть тем самым, что религиозные убеждения совсем не обязательно вытекают из убеждений геологических (и наоборот), и еще потому, что старые понятия затемняют те моменты, которые я столь старательно пытаюсь прояснить. Говоря в широком смысле, консерваторы – это «теисты», а либералы – это «деисты», хотя здесь деизм означает нечто большее, чем просто веру в Бога как недвижимый двигатель, и лишен атрибутов христианства. Пожалуй, этот термин недостаточно точен и не совсем подходит для наших целей, ибо и Ламарк был деистом, и деистами были те (мы их еще обсудим), кто сражался с эволюционизмом на религиозной почве. Большинство выдающихся консерваторов мы находим как раз среди наших ученых-священников – это, в частности, Баклэнд, Седжвик и Уэвелл. А самые выдающиеся среди либералов – это Гершель, Лайель, Бэббидж и (помимо всех прочих) Баден Поуэлл. Давайте рассмотрим их по очереди[9].

Итак, консерваторы ступали по очень тонкой черте, и они это знали. С одной стороны, они не возражали против открытий современной науки и стремились их учитывать, а с другой стороны, они понимали, что признание катастрофизма (в том виде, как он существовал в 1830 году) вело к необходимости отодвинуть возраст Земли на многие тысячелетия или даже миллионы лет, как и к необходимости признать существование великого множества некогда живших, а ныне вымерших животных. Но они были верующими христианами, и их вера зиждилась на Библии, а Библия говорит, что мир был сотворен за шесть дней, каковой факт в то время понимался и трактовался таким образом, что мир возник несколько (точнее, шесть) тысячелетий тому назад. Даже если бы они были настолько лицемерны (каковую мысль я при всем желании допустить не могу), что, живя за счет церкви, они позволяли бы себе вольно трактовать ее центральную доктрину, сторожевые псы веры (а их в любой век было немало) всегда были начеку, готовые в любой момент поднять вой неодобрения при малейшем намеке на ересь. Поэтому консерваторы шли на внутренний компромисс, допуская, чтобы всеми вопросами, связанными с появлением человека на Земле, заведовала наука, а всеми вопросами, связанными с его жизнью и существованием после появления, – Библия. Так, Уэвелл, например, утверждал (1831c, с. 206), что «пришло время, когда… условия и история развития Земли, поелику они независимы от условий и истории развития человека, должны быть переданы в том виде, как они есть, в руки натурфилософов». На долю же Библии доставались Бог, человек и отношения между ними. Но Библия никогда не предъявляла претензии на научность. Поэтому, встречаясь на страницах Библии (уже после появления человека) со всякого рода несуразностями, такими, например, как солнце, которое остановило свой ход после того, как ему повелел Иисус, следует принимать их такими, как есть, не стремясь их объяснить. Древние иудеи были несведущи в физике, поэтому и Бог, говоря с ними, не мог прибегать к соответствующим физическим понятиям, в силу чего библейские авторы, сообщая о событиях далекого прошлого, при всем желании не могли излагать их языком, созвучным языку физики или геологии (Уэвелл, 1840, 2:137–157).

Но хотя не следует, разумеется, полагаться на то, что возраст Земли насчитывает всего лишь шесть тысяч лет, даже несмотря на то, что этот временной промежуток кажется вполне подходящим с точки зрения развития человечества (Седжвик, например, искренне в это верил; см. Лайель, 1881, 2:37), оставалась все же мучительная проблема: как объяснить первые главы Книги Бытия. Объявить их лживыми или неверными было невозможно. Одни полагали, что эти шесть «дней» соответствуют шести длительным периодам времени – эпохам. Другие же, включая и Баклэнда (1820; см. также Миллхаузер, 1954), вслед за шотландским богословом Томасом Чалмерсом полагали, что «начало» Книги Бытия – это не что иное, как вступление, и что между ним и шестью днями творения имеется пробел, не заполненный фактическими событиями. Иначе говоря, этот пробел вмещает в себя массу времени и все геологические циклы.

Нельзя сказать, что в отношении связи между наукой и религией консерваторы занимали исключительно оборонительную позицию. Отнюдь нет. Как я уже говорил в самом начале этой главы, некоторых катастрофистов весьма привлекала геологическая доктрина, и привлекала именно потому, что она, по их мнению, не противоречила Библии и, более того, оказывала ей независимую поддержку. В начале 1820-х годов некоторые из них, в частности Баклэнд (1823), искренне считали, что существуют вполне определенные геологические свидетельства случившегося относительно недавно масштабного потопа, которые, безусловно, подтверждают историю о Ноевом ковчеге и делают легитимным изучение геологии. Но, хотя к 1830 году выяснилось, что таких свидетельств нет, это не повиляло на общественное мнение, продолжавшее считать, что пусть Библия – и не научная книга, но одна из древнейших летописей истории человечества (Уэвелл, 1837, 3:602), и на этом основании допускается возможность обнаружения свидетельств о потопе, хотя бы даже и локальном (Седжвик, 1831, с. 314). И все же это не доказывает, что консерваторы (те, кто принял эту концепцию) совершили прорыв и использовали прогрессивную последовательность палеонтологической летописи – рыбы, пресмыкающиеся, млекопитающие, человек – как подтверждение правомерности библейской истории о сотворении мира. Они лишь не опровергали того факта, что человек был создан последним, и создан, видимо, недавно (Боулер, 1976a). И, разумеется, рассматривали сам мир как творение, созданное в первую очередь или исключительно для человека.

Разумеется, они с радостью воспринимали космологический дирекционализм, в частности остывание Земли, как свидетельство подготовки к появлению человека и с радостью (за исключением Уэвелла) расценивали прогрессию органической материи как свидетельство такого дирекционализма. Именно так, по крайней мере в глазах общественности, и обстояло дело. И все же необходимо признать, что тот же Седжвик чуть позже с большой теплотой отозвался об одном мыслителе, свободно высказывавшемся о синтезе науки и религии, так что, вероятно, по воскресеньям один или двое из наших консерваторов давали волю своему воображению (Кларк и Хьюз, 1890, 2:161).

Когда смотришь на то, как Уэвелл трактует проблему взаимоотношений науки и религии и как он обращается с ней (а это вообще ему свойственно, когда он имеет дело со сложной проблемой), возникает ощущение, будто читаешь документ, составленный умным адвокатом, согласно которому податель сего имеет право поступать так, как ему заблагорассудится. Отдав должное науке и по достоинству оценив ее заслуги, он затем заявляет, что наука не имеет ничего общего с происхождением человека. В такие моменты «нить индукции… обрывается у нас в пальцах» (Уэвелл, 1830–1833, 2:143; эта фраза взята мною у Кювье). Уэвелл был достаточно хитер и предусмотрителен, чтобы прямо заявить, как это соотносится с первыми главами Книги Бытия, поэтому критикам было трудно обвинить его в ереси. А кроме того, Уэвелл, к собственной выгоде, свел эту позицию к вопросу о происхождении органической материи.

Я уже говорил выше, что некоторые либералы, если не внешне, то внутренне, не были особо привержены догматам христианства. Для них последние были по большому счету функциональной частью их собственных научных и философских убеждений. Эмпирик, придерживающийся доктрины vera causa, всегда с подозрением относится к чудесам, понимая под ними некое божественное вмешательство, напрочь опровергающее или аннулирующее законы природы. Чудеса как таковые отвергают, разумеется, какие-либо причины тех качества, размаха и силы, свидетелями которых мы являемся сегодня. Но поскольку христианство основной упор сделало, да и продолжает делать именно на чудеса, либералам, приверженным науке, было трудно принимать такое христианство. Конечно, к какому бы типу геологии они себя ни причисляли, геологии как таковой было мало дела до того, верят ли они в чудеса земных благ или нет. Но геологические убеждения характерны тем, что они заставляют их носителя усомниться в правоте Ветхого Завета, и в этом смысле либералы больше других склоняются к автономии науки, особенно там, где геология вступает в конфликт с Книгой Бытия. Историческое вступление Лайеля, написанное им к своим «Принципам», было полемической эскападой, обращенной против тех, кто допускал влияние религии на науку.

И здесь как нигде требуется осторожность. Консерваторы вроде Седжвика склонялись к тому взгляду, что геологическое прошлое Земли (не важно, были ли в ней катастрофы или нет) обошлось без всяких там чудес – по крайней мере, в неорганическом мире их не было. А мы знаем, что к 1830 году консерваторы еще не были катастрофистами (в широком смысле этого слова) и не были просто потому, что так предписывала Библия. Более того, Лайель, когда он выступил против влияния религии на науку, в наименьшей степени руководствовался желанием сохранить науку в чистоте, нежели желанием очернить уважаемых ученых-катастрофистов типа Баклэнда, выставив их в качестве апологетов Священного писания. И точно так же, действуя осмотрительно и нередко прибегая к искусству убеждения, которым прекрасно владел, Лайель в третьем томе «Принципов» (1830–1833, 3:270–274) заявил, что никогда не произносил слов (если только их не истолковывать превратно), якобы опровергающих факт Всемирного потопа. (Как профессор Королевского колледжа, Лайель стремился убедить епископов, входящих в совет управляющих по делам церкви, что он – ортодокс.)

Тем не менее либералы ушли не дальше консерваторов. Например, хотя Лайель считал, что человек как вид появился сравнительно недавно, он в гораздо большей мере, чем консерваторы, был склонен отодвигать эту дату еще дальше в глубь истории. Немного выждав (и тем самым дав время для развития такой недавно возникшей науки, как лингвистика), Гершель, судя по его переписке с Лайелем, был готов полностью признать, что библейские патриархи жили 50 и более тысяч лет назад. А что касается «дней» сотворения мира, то они, по его оценке, составляют не менее 50 миллионов лет (Кэннон, 1961а, с. 308). И только один человек (как это ни парадоксально, искренний христианин) был готов отдать науке должное, не ища путей для компромиссов. Этим человеком был Баден Поуэлл. Со смелостью, решительно отличавшей его от Ньюмана, выпускника и члена того же колледжа, он открыто говорил о «неразрешимых противоречиях» между наукой и отдельными частями Ветхого Завета и отбрасывал все доводы и заявления о якобы имевшем место Всемирном потопе, расценивая их как «образцы риторики и поэтического воображения» (Поуэлл, 1833, с. 35). После интеллектуального иезуитства Уэвелла это воспринималось как глоток свежего воздуха. Более того, у Поуэлла достало мужества защищать свои убеждения, но при этом хватило и осмотрительности не впадать в крайний либерализм – по крайней мере до тех пор, пока он не стал членом профессората. Таким образом, в 1830 году только один человек (из числа тех, с кем мы имеем здесь дело), не прибегая ни к славословиям, ни к проклятиям, был продвинут настолько, что мыслил о науке и относился к ней так, как это делает современный христианский мыслитель. И вера его покоилась на законах природы, а не на их нарушениях.

Естественная религия

Наконец мы подходим к рассмотрению естественной религии, или теологии, которая подразумевает человеческое знание о Боге, добытое с помощью разума и чувств. Тем, кто знаком с сокрушительной критикой, с какой Дэвид Хьюм обрушился на искусно вымышленный довод, якобы говорящий в пользу существования Бога (1779), трудно понять, что в XIX веке этот довод все еще воспринимался очень и очень серьезно. Но так оно и было. Можно даже с полным правом сказать, что в первой половине века Британия поддерживала этот довод особенно рьяно и с небывалом энтузиазмом. (Видимо, большинство ушей в Британии было совершенно невосприимчиво к критике Хьюма.)

Автором довода был Уильям Пейли, приведший, совершенно в классическом духе, аналогию между часами и глазом, утверждая, что если у часов бесспорно должен быть тот, кто их создал, как бы его ни называть – мастер-часовщик или творец, то и у глаза тоже должен быть творец (точнее, с большой буквы – Творец). Но к 1830 году труд Пейли «Естественная теология» (впервые опубликован в 1802 году) начал уже устаревать (см. Рьюз, 1977). К счастью, этот довод, говорящий в пользу божественного замысла, который отстаивал Пейли, получил новую жизнь после публикации в 1830-е годы «Бриджуотерских трактатов» – восьми работ, созданных различными учеными согласно воле и завещанию восьмого герцога Бриджуотерского и призванных показать «Божьи Силу, Мудрость и Доброту, явленные при Сотворении мира» (см. подробности у Гиллеспи, 1951).

Наибольшей популярностью из этих восьми трактатов пользовался тот, что принадлежал перу Уэвелла, которому официально было поручено научно разъяснить такой предмет, как величие Бога, ярким доказательством коего служила астрономия (Баклэнду досталась геологическая тема). Он начал с заявления о том, что мир управляется законами и что следствия этих законов служат наглядным примером наличия божественного замысла. Так, в согласии с этими законами, год на Земле длится ровно 12 месяцев. И это условие, указывал Уэвелл, невероятно важно для жизни и роста земных растений. Если бы жизненный цикл растения составлял только 11 месяцев, а земной цикл (год) – 12 месяцев, то растения расцветали бы в январе, а это означало бы для них верную смерть. Подготовив соответствующую почву, Уэвелл приходит к следующему выводу: «Почему солнечный год должен иметь именно такую продолжительность и не больше? Или, даже если это так, почему вегетативный цикл тоже должен иметь ту же продолжительность? Случайно ли это?.. Случайно подобный результат не может возникнуть. А если это не случайность, то как иначе могло возникнуть такое совпадение, нежели как путем нарочитого приведения к соответствию между собой этих двух циклов?» (Уэвелл, 1833, с. 28–29). Не кто иной, как Бог (понимаемый в данном случае как всеведущий Творец), должен был привести в соответствие продолжительность солнечного года и вегетативного цикла. Или, развивая эту мысль дальше, можно сказать, что поскольку несовпадение этих циклов для Солнца никакого значения не имеет, а для растений оно окажется гибельным, то, должно быть, именно Бог блюдет интересы растений.

Поскольку я периодически буду ссылаться на этот довод из арсенала божественного замысла, то здесь вполне уместно будет дать кое-какие комментарии. Да, именно Уэвелл был выбран с целью раскрыть Божий замысел в астрономии, и хотя он высказал по поводу такого ограничения ряд умных замечаний, он сразу же перевел всю проблему высшего замысла в иную плоскость – в плоскость свидетельств, поставляемых организмами. Если бы солнечный год и вегетативный цикл не совпадали, растения бы не выжили. Короче говоря, именно растения являются в действительности образчиками Божьего замысла, адаптировавшись к заданным условиям так, что эта адаптация помогает им выживать и размножаться; то есть в данном случае эта адаптация привязана к продолжительности земного года. Прибегая к более популярной терминологии, можно сказать, что божественный замысел становится очевиден только тогда, когда в пользу телеологии и «конечных причин» свидетельствуют сами растения (Уэвелл, 1840, 2:78).

Этот маневр с привлечением органической адаптации не был случайным. Почти каждый согласился бы с Уэвеллом в том, что наиболее ярко высший замысел проявляется в организмах и через них, особенно через адаптацию к заданным условиям, что позволяет им выживать и воспроизводить себе подобных. Разумеется, Уэвелл видел свидетельства этого замысла и в неорганическом мире, но он охотно признавал, что там эти свидетельства не столь очевидны, как в органическом мире (Уэвелл, 1833, с. 148–149). Сам Уэвелл довел неокантианство до такой высоты, что не преминул заявить (в своей «Философии», 1840, 2:78), что, наблюдая за организмами, невозможно не обнаружить в них свидетельств разумности замысла. Возможно, большинство ученых не заходили так далеко, как он, но они бы безусловно согласились с его доводом, что высший замысел ярче всего заявляет о себе именно в органическом мире.

Но эта акцентировка на организмах неизбежно ставит два вопроса. Все ли аспекты или грани организма свидетельствуют в пользу высшего замысла? И какого рода замысел можно обнаружить в неорганическом мире, если этот замысел, как правило, в первую очередь нацелен на выживание и воспроизводство организмов? Уэвелл был вынужден признать, что далеко не все аспекты организмов кажутся целесообразными. Например, соски у мужских особей выглядят совершенно бесполезными, как и сходство в строении скелета у различных видов. Но в 1830-е годы Уэвелл и прочие британские ученые были склонны умалять значение этих явлений. Не желая честно признать, что Господь Бог, возможно, творил мир без всяких намерений, Уэвелл предположил, что подобные отклонения свидетельствуют о том, что Бог преследовал и другие цели помимо выживания. Несомненно, что иногда Он творил ради симметрии, или чтобы привнести структуру и порядок, или чтобы создать красоту. Эти цели, по мысли Уэвелла, прекрасно увязываются с неорганическим миром и позволяют ответить на второй из выше поставленных вопросов. Божье намерение заявляет о себе в таких явлениях неорганического мира, как форма снежинок, что, опять же, указывает на то, что Бог в Своем замысле исходил из критерия красоты и порядка (Уэвелл, 1833; 1840, 2:86–89).

Со всей присущей ему самоуверенностью там, где дело касалось трудных вопросов, Уэвелл считал, что будет благоразумно привести в пользу божественного замысла такой довод, с помощью которого можно было бы обойти все отклонения и несуразности, имеющиеся в органическом и неорганическом мирах. То, что явления подчиняются закону (естественное регулирование), уже само по себе есть признак намерения. «Для большинства людей [включая и самого Уэвелла, разумеется] очевидно, что само существование законов, связывающих между собою любой класс явлений и управляющих им, подразумевает руководство разума, изначально задумавшего и утвердившего эти законы» (Уэвелл, 1833, с. 295–296). Чтобы доказать наличие Разума, совсем необязательно указывать целеполагание. Как мы увидим в дальнейшем, разновидности этого варианта суждено было сыграть ключевую роль в дебатах, ведшихся по поводу происхождения органики. (Ибо этой разновидностью является стандартный довод из арсенала божественного замысла, который делает акцент на органической адаптации и который в силу этого часто называют «утилитарным» доводом. Но, пока его ценность не доказана, я пользуюсь стандартной версией.)

Третий момент, связанный с доводом из арсенала высшего замысла, касается человека. Приверженцы богооткровенной теологии автоматически признавали, что человек – это нечто особенное. Но если подходить к этому доводу исключительно с точки зрения разума и чувств (с точки зрения естественной теологии), то поневоле закрадывается мысль, что он был нарочно выдуман для подтверждения исключительности человека. Хотя Лайель, как известно, считал, что физически человек находится на одном уровне с другими животными, он, тем не менее, полагал, что в моральном отношении человек являет собой нечто особенное. При всем при этом как бы походя признавалось (без особого акцента на эту странность), что, будучи существом моральным и интеллектуальным, человек более чем жесток. На основании этого представлялось очевидным, что человек был объектом, пользовавшимся особым вниманием и благосклонностью Бога. Но из этого неминуемо следует довольно неприятный вопрос: как быть с выживанием и воспроизводством низших организмов? Действуют ли они независимо и сами по себе или все-таки служат благу человека? Единого ответа на этот вопрос не существует, хотя никто не сомневался, что главная и первоочередная забота Бога – именно человек. При этом, однако, после знакомства с трудами большинства английских авторов складывается вполне определенное впечатление, что Господь, будучи Сам англичанином, задумал мир исключительно на благо англичан. И требуется немало рассудочной схоластики, чтобы подыскать Богу оправдание, почему Он не создал все расы равно любимыми. Подобные рассуждения были довольно типичными для Баклэнда, который выказал неимоверную изобретательность, доказывая, что Бог, создавая угольные пласты и железорудные отложения и помещая их в столь удобных для добычи местах, думал о людях и, в частности, о британцах (Баклэнд, 1820, с. 11; 1836, 1:63–67). (Очевидно, что ни сам Баклэнд, ни выдуманный им Бог никогда не работали в копях, как не работали и их дети тоже.) В то же время Баклэнд (1836, 1:99) исподволь готовил читателя к заключению, что иногда животные появляются и существуют ради собственного удовольствия.

И наконец, хотя ученые-священники из нашего круга публично отстаивали этот довод из арсенала божественного замысла (чему не стоит удивляться, поскольку, утверждая, что именно наука раскрывает этот замысел, они оправдывали свое собственное существование), каждый в меру своих сил прилагал усилия к тому, чтобы увидеть, что мир есть плод Божьего замысла. Понятно, например, что главный довод, приводимый им в подтверждение его картины мира с ее тезисом о неизменяемости геологических процессов, Лайель видел именно в том, что она наилучшим образом гармонирует с мудростью Бога, Который однажды привел в действие Свое творение, так что оно, подобно вечному двигателю, идет своим чередом, вследствие чего у Него нет особой необходимости вмешиваться в этот процесс (Лайель, 1881, 1:382). В следующей главе мы рассмотрим этот предмет более подробно. Конечно же, все видели свидетельства божественного замысла по-разному и с разных сторон. Седжвик, например, видел их в той прогрессивной последовательности, в какой Бог создавал организмы, приведшие к появлению человека (1831, с. 305, 315–316). Для Лайеля же, наоборот, таким свидетельством было отсутствие прогрессии. Так или иначе, но все члены нашего научного сообщества были телеологами.

Давайте теперь перейдем к религиозным убеждениям Чарльза Дарвина – момент для этого наиболее подходящий. Чисто внешне в 1830-е годы Дарвин ничем особым не выделялся из толпы прочих либералов, таких, как Лайель и Гершель, хотя внутренне он придерживался совершенно иных убеждений. Но обсуждение происхождения и природы этих убеждений мы отложим до того времени, когда их суть и смысл станут предметом широкого обсуждения общественностью.

Впрочем, о среде и окружении сказано более чем достаточно. Поэтому давайте не мешкая перейдем к самому животрепещущему научному вопросу того времени – проблеме происхождения органической материи.

В 1832 году Чарльз Лайель опубликовал второй том «Принципов геологии», в котором все свое внимание уделил органическому миру, создав тем самым благодатную почву для дебатов по вопросу о происхождении органики, вопросу, который будет волновать британское научное сообщество вплоть до появления дарвиновского «Происхождения видов». Правда, вопрос об органическом мире он поднял еще в первом томе своих «Принципов», заострив внимание на трех вещах: 1) что появление новых видов никак не связано с исторической прогрессией, ибо все эти прогрессии – не более чем кажущиеся явления, иллюзии, вызванные несовершенством палеонтологической летописи; 2) что человек как вид появился относительно недавно; и 3) что, хотя с точки зрения морального и интеллектуального уровня человек являет собой нечто особенное, на физическом уровне ни о какой особой прогрессии говорить не приходится, ибо он ничем не отличается от животных. Но если в первом томе органический мир интересовал Лайеля постольку поскольку, то есть не сам по себе, а как аспект стратегии, призванной убедить читателя в неизменности процессов на Земле, то во втором томе «Принципов» Лайель развернул дискуссию об органическом мире как самостоятельную тему.

Второй том примечателен еще и тем, что здесь Лайель впервые затронул вопрос об органической эволюции, взяв в качестве парадигмы теорию Ламарка. Суммировав все утверждения Ламарка, касающиеся того, что привычки способствуют образованию форм, что новая жизнь возникает непрерывно и спонтанно, что человек ведет свое происхождение от низших форм (в частности от орангутана), и прочие (Лайель, 1830–1833, 2:1–21), Лайель разносит теорию Ламарка в пух и прах, умело используя и подтверждая многие аргументы Кювье. Он отрицает тезис о спонтанном возникновении жизни, указывая, что хотя имеется некоторая вариативность внутри вида, однако отечественные формы служат доказательством того, что такая вариативность слишком ограниченна и что когда организмы начинают вести жизнь на лоне природы и дичают, они возвращаются к изначальным формам (2:32–33). Он указывал, что египетские мумии, например, не отличаются от современных людей, и истолковывал это как свидетельство, опровергающее рассуждения Ламарка (2:28–31). Более того, Лайель предостерегал, что, хотя некоторые разновидности видов обнаруживают бо́льшую вариативность, чем сами виды, пусть это не вводит нас в заблуждение – просто ареал обитания первых насчитывает более широкий диапазон условий существования, что́ подразумевает все, что угодно, но только не эволюцию (2:25). Таким образом, заключает он, виды характеризуются неизменяемостью своего существования: «Создается впечатление, что существование видов нерасторжимо связано с природой и что каждый из них в момент сотворения был снабжен свойствами и организацией, которые отличают его и по сю пору» (2:65).

В том, как Лайель подходит к вопросу об эволюции, особенно стоит выделить один аспект: он совершенно неверно истолковывает соотношение между эволюционизмом Ламарка и палеонтологической летописью. Вначале Лайель представляет учение Ламарка как готовый ответ, полностью согласующийся с прогрессивной летописью окаменелостей (2:11), а затем, отрицая (как в первом томе), что эта летопись действительно прогрессивна, он начинает использовать непрогрессивную летопись как доказательство, опровергающее ламаркизм (2:60). В сущности говоря, палеонтологическая летопись никогда особо не интересовала Ламарка, и он, естественно, не рассматривал ее предполагаемую прогрессивность как основной аргумент в поддержку эволюции. Однако благодаря неверному истолкованию Лайеля британские мыслители получили новую заботу на свою голову, не пожелав воспринимать эволюционизм как вполне уместный ответ на прогрессивную палеонтологическую летопись.

После того как он отверг органическую эволюцию, Лайелю ничего не оставалось, как дать собственное объяснение истинному состоянию дел или тому, что, по его мысли, было таковым. С этой целью он, рассматривая во втором томе «Принципов» органический мир во всей его полноте, дает детальный анализ его географических ареалов. В частности, он указывает, что, хотя климатические условия и экологическая среда в различных частях света часто очень схожи (у различных «обитателей» сходные «становища»), сами обитатели подчас очень и очень разнородны (2:66–69). Поскольку Бог не соизволил сотворить те же самые формы для тех же ареалов, нам надлежит искать альтернативную гипотезу, учитывающую географическое распространение. В качестве предварительной подготовки Лайель пускается в долгую дискуссию о том, как растения и животные под влиянием природных условий распределяются по поверхности земного шара. Например, животные ненамеренно цепляют своей шерстью или мехом семена растений, переносят их на большие расстояния и затем сбрасывают. На основе этой дискуссии Лайель выдвигает гипотезу, что виды организмов моногенетичны: нет оснований полагать, что они, будучи уже расселены по свету, созданы лишь частично или не полностью. «Вероятно, каждый вид ведет свое происхождение от одной пары или одной особи, если такой особи вполне достаточно» (2:129). Поэтому происхождение новых видов служит для Лайеля прямой отсылкой к происхождению новых организмов. Возникновение различных видов – это своего рода отклик на различные внешние требования. При этом, однако, остается вопрос, ответа на который я не нахожу у Лайеля: почему те же виды никогда не повторяются?

Исходя из этого заключения, Лайель представляет доказательство взаимоотношений между видами и объясняет, как и почему виды вымирают, в частности почему они вымирают на регулярной, неизменяемой основе, тем самым обойдя вопрос о крупномасштабных катастрофах, мгновенно сметающих с лица Земли множество видов (2:128–175). Он говорит о борьбе за существование, которую ведут виды (понятие, которое Лайель использовал много ранее, когда рассуждал на тему о неполноценности гибридов [2:56]), и цитирует слова французского ботаника Огюстена Пирама Декандоля, что «все растения данной страны пребывают в состоянии войны между собой» (2:131). Он указывает на то, что к такой войне неизбежно приводит фактор избыточного перенаселения: организмы (если их не контролировать) имеют, мол, склонность к взрывному увеличению численности (2:133–135). Отсюда он делает вывод, что получи один организм превосходство над другими, например в освоении новой территории, то другие виды могут оказаться на грани вымирания. В поддержку этого заявления он приводит классический и хорошо документированный случай полного вымирания одного из видов птиц – дронта (2:150), причем приводит этот случай как аргумент, направленный против трансформационизма Ламарка (ирония судьбы здесь в том, что этот термин в последующие годы взяли на вооружение британские эволюционисты). Из двух противоборствующих групп наименее успешная сметается с лица Земли еще до того, как она успевает среагировать на ситуацию и измениться к лучшему (2:173–175).

Затем Лайель переходит к вопросу о возникновении новых видов, чтобы соблюсти равновесие в своей теории о неизменяемости состояния Земли и рождение противопоставить вымиранию. Здесь Лайель вдруг впадает в некую неопределенность и начинает размышлять о том, почему мы не должны рассчитывать на то, что сможем увидеть образование новых видов, – рассуждение, понимаемое в том смысле, почему актуализм здесь оказывается бесполезным. Прибегая к доводу, основанному на общем количестве вымерших видов и количестве видов, требующихся им на замену, а также вводя в ход рассуждений предыдущий вывод о том, что новые виды создаются только однажды, он заявляет, что новое видообразование происходит столь нечасто, что нам очень трудно разглядеть его в жизни (2:182–183).

Сколь бы ни был неопределен Лайель по этому пункту, читатель вправе предположить, что он все же отдает предпочтение какому-то вполне естественному (хотя и неэволюционному) механизму образования видов. Заявляя со всей непреложностью, что виды вымирают регулярно и в силу естественных причин (намек на действие законов), Лайель предполагает, что читатель «вполне естественно спросит, нет ли каких-либо средств, предназначенных для заполнения этих потерь» (2:179). Хотя этот вопрос остается без ответа, читатель выглядел бы в собственных глазах полным невежей, если бы не пришел к логичному заключению, что сам Лайель скорее отдает предпочтение механизму, учитывающему причины и законы этого мира, нежели прямому сверхъестественному вмешательству. Именно так друзья и критики Лайеля трактовали его труд, и он, надо сказать, был согласен с этой трактовкой. Но я чувствую, что сам Лайель вполне мог бы прояснить и заострить свою собственную позицию, если бы принял во внимание различные отклики и реакции на нее. Ибо те творческие законы, на которые он ссылается, слишком уж странные.

В своих «Принципах» Лайель отрицает органическую прогрессию, хотя допускает относительно недавнее происхождение человека и его моральное превосходство над другими живыми существами. В этом смысле он занимает антиэволюционную и, более того, антиламаркистскую позицию. Он полагает, что виды (одна особь или пара) создаются только однажды и под действием естественных законов расселяются в тех ареалах на поверхности земного шара, где обитают и поныне. Следовательно, проблема происхождения органики и проблема происхождения видов сводятся для Лайеля к одному и тому же вопросу. Он считает, что вымирание – естественный процесс, отмеченный определенной регулярностью, и предполагает, соответственно, что и виды тоже возникают (если и в процессе творения, то «творение» следует понимать не в библейском смысле) путем естественного и регулярно действующего процесса. Если принять во внимание теоретическую дихотомию того времени, можно было бы предположить, что на феноменальном уровне Лайель признавал, что новые виды возникают с регулярностью, различаемой, по меньшей мере, лишь на уровне принципов, и что под внешней поверхностью можно отыскать причины, обусловленные законами. В конце концов именно это мы понимаем под словом «естественный», противопоставленном слову «чудесный». Но Лайель не дает ни малейшего намека на то, что же представляет собой естественное неэволюцинное видообразование. Возникают ли новые виды из органического материала, и если возникают, то как? Видимо, и здесь человек – исключение. Как существо моральное и высокоинтеллектуальное, он, вероятно, все же потребовал для своего создания божественного вмешательства.

Тем не менее меня не оставляет чувство, что «Принципы» Лайеля больше напоминают огромный айсберг, полностью погрузившийся в воду, так что на поверхности видна одна верхушка. И поневоле возникает подозрение, что его мнения касательно организмов и их происхождения по своей таинственности намного превосходят даже самые загадочные из его ремарок. Поэтому чтобы дать лучшее понимание занимаемой Лайелем позиции, в поддержку ее я вынужден буду прибегнуть к целому ряду поясняющих моментов. Хотя некоторые из них являются по сути противоположными точками зрения (подобная контрастность лучше всего помогает объяснить позицию Лайеля по вопросу об отношении к организмам и их происхождению) и хотя некоторые из них гораздо более значимы, чем другие, сам я рассматриваю их как связующие, взаимно дополняющие друг друга звенья данного повествования (см. в частности Бартоломью, 1973).

Рискну предположить, что дебаты, ведшиеся по вопросу о происхождении органики, не имели никакого отношения к «чистой науке» (что бы под ней ни подразумевалось). Не говоря уже о социальных и внешних факторах, мы видим, что наравне с наукой здесь затрагиваются также важные элементы философии и религии. Более того, хотя для удобства изложения автор отыскивает в своей мысли различные элементы и подает ее сообразно этим элементам, такое подразделение мне представляется искусственным, ибо наука, философия и религия тесно переплетены между собой. Разумеется, трудно отрицать, что позиция Лайеля и его взгляд на организмы включает все три аспекта. Поэтому мне кажется более удобным, если мы структурируем наши рассуждения, твердо помня об этих трех различных позициях, хотя было бы явно неуместно в данном случае делать вид, что они не пересекаются и не накладываются друг на друга.

Итак, начиная наш обзор с научного конца данного спектра, давайте рассмотрим причины неприятия Лайелем органической прогрессии. Прежде всего необходимо учесть, что в 1830 году у научного сообщества имелось одно веское научное доказательство, направленное против прогрессионизма (см. Уилсон, 1970, с. хxiv-vi). Речь идет о найденных в Стоунсфилде, графство Оксфордшир, почвенных пластах, изобилующих окаменелостями млекопитающих, свидетельствующими о том, что последние существовали на Земле намного раньше того времени, какое прогрессионисты обычно связывают с их появлением. Хотя это свидетельство было обнаружено еще в 1814 году, наиболее значительные его части были вскоре утрачены, и их удалось восстановить лишь в 1828 году. Но, однажды найденное и восстановленное, это свидетельство было настолько бесспорным, что от него невозможно было отмахнуться как от ошибки, якобы совершенной в процессе каталогизирования или чего-то подобного[10].

Так вот, на основе стоунсфилдских ископаемых Лайель пришел к выводу, что «обнаружение в древних пластах одной особи, принадлежащей к высшему классу млекопитающих… так же гибельно для теории последовательного развития, как и обнаружение нескольких сотен таких особей» (1830–1833, 1:150). Разумеется, прогрессионисты с ним не согласились; они считали, что прежде чем делать столь определенные выводы, необходимо пересмотреть время, к которому отнесено появление млекопитающих, согласно палеонтологической (и все еще прогрессивной) летописи. Но это свидетельствует о том, что у Лайеля, утверждавшего, что эти млекопитающие в лучшем случае служат лишь примером фрагментарной природы летописи, имелась, по меньшей мере, вполне добротная научная основа для его антипрогрессионистских нападок. И мы увидим, чем это обернется в дальнейшем.

Разумеется, палеонтологическая летопись была не единственной причиной, приведшей Лайеля к отрицанию органической прогрессии. Поскольку мы прежде всего имеем дело с наукой, хотя и начинаем понемногу отклоняться в сторону философии, мы вправе утверждать, что органическую прогрессию Лайель рассматривал как угрозу его генеральной позиции, отстаивавшей неизменяемую природу этого мира. Лайель сам признался в этом в письме к своему другу Скроупу: «Стоит допустить органическую прогрессию, – писал он, – и ты оказываешься на скользком склоне, ведущем к признанию прогрессии вообще» (Лайель, 1881, 1:270). Но почему Лайеля так пугала «прогрессивная» картина мира? Частично это объяснялось тем, что Лайель считал – ошибочно или нет, не нам судить, – что его тезис о неизменяемости земных процессов неразрывно связан с его научно-философским подходом к геологии. Откажитесь от статизма и вы подвергнете опасности актуализм и униформизм. Хотя и возникает ощущение, как у некоторых из его критиков, что Лайель ошибался, допуская столь тесную связь между различными частями своей программы, он, несомненно, все же был прав, допуская эту связь. Его доводы столь многочисленны, что нам трудно теперь выделить или отсортировать различные элементы, входящие в них органичной тканью. Теория климата, например, не только актуалистична и доктринальна с точки зрения vera causa, но она, кроме того, вполне укладывается в рамки униформизма и является главным опорным столпом тезиса о неизменяемости земных процессов.

Но энтузиазм, с которым Лайель отстаивал вышеупомянутый тезис, питался не только наукой (и философией). И здесь перед нами прекрасный пример того, сколь искусственной была бы попытка изолировать или даже отделить друг от друга науку, религию и философию. Несомненно, что статичный, неизменяемый мир Лайель находил привлекательным не только с научной, но и с религиозной точки зрения. Он полагал, что мир – это своего рода самоподпитывающийся вечный двигатель, что он (мир) не надстраивается, не расползается, а пребывает в вечном, постоянном движении, совершенством своих форм свидетельствуя о величии Бога и не требуя с Его стороны каких-либо дополнительных или корректирующих действий (за исключением, пожалуй, человека). Лайель открыто признавал, что эта картина Божьего творения удовлетворяет его во всех отношениях (1881, 1:270), и гордился тем, что его собственная геологическая система прекрасно согласуется с религиозной точкой зрения. В этом смысле Лайель имел все основания, как религиозные, так научные и философские, выступать против органического дирекционализма.

Как многочисленные «стренги» лайелевской мысли, сплетенные воедино, образуют тот «канат», который прочно удерживает его веру в статичность мира, так и сама эта вера является тем столпом, который поддерживает его многочисленные умозаключения и выводы. В частности, позиция, занимаемая Лайелем относительно происхождения органики, является функциональным аспектом его статизма по меньшей мере в двух отношениях. Во-первых, неразрывно связывая между собой эволюционизм и прогрессионизм, Лайель определенно видел в эволюционизме угрозу своей непрогрессивной картине мира. Следовательно, выступая против эволюции, он считал, что наносит удар по антидирекциональному миру, не говоря уже о том, что его антиэволюционизм был первостепенной или даже исключительной функцией его желания защищать свой статизм. Во-вторых, позиция Лайеля в отношении вымирающих видов была, безусловно, опорой для его тезиса о неизменяемости земных процессов, поэтому и все его осторожные высказывания насчет регулярно действующего естественного обратного механизма возникновения видов были составной частью той же системы. Лайель считал возникновение и вымирание видов частью общей, единообразной картины мира. Хотя человек, полагал он, появился на мировой сцене сравнительно недавно, однако с момента его появления, считал он, процессы вымирания и сотворения продолжали идти своим ходом, но если первый процесс уже прекратился, то второй совершается и по сю пору. При этом его заявление, что мы, по всей вероятности, так и не увидим этот процесс творения в действии, нисколько не мешало его убежденности в том, что само творение завершено (Лайель, 1881, 2:36).

Среди этих факторов, в такой же степени научных, как и все прочее, по меньшей мере один был наиболее важным в деле поддержки занимаемой Лайелем позиции. Ему срочно требовалось доказательство стабильности, неизменяемости вида, и смысл этого требования он раскрывает в третьем томе «Принципов» (который изначально задумывался как вторая часть второго тома). Лайель заявляет, что возникновение и исчезновение (вымирание) видов – довольно регулярные процессы. Поэтому он приходит к выводу, что если мы будем углубляться в земные пласты, рассматривая соотношение между ныне существующими и вымершими видами, то тем самым сможем установить относительный возраст самих пластов. Нет необходимости изучать и рассматривать типичных ископаемых – всю нужную нам информацию даст это соотношение. Если мы, например, изучаем две группы, то «видов, общих для этих двух групп, может и не оказаться; однако мы могли бы установить примерный срок их одновременного происхождения из общего соотношения, получаемого путем их соотнесения с нынешним уровнем одушевленных существ» (Лайель, 1830–1833, 3:58). Но этот животно-органический хронометр действует на основе неизменяемых видов, а не тех, которые постоянно меняются, переходя из одной формы в другую практически по собственному желанию. И нам, разумеется, ни к чему эволюционизм Ламарка, где те же виды продолжают копировать себя, отбрасывая за ненадобностью наиболее важные соотношения. Здесь мы снова видим, что у Лаейля были достаточные научные основания как отстаивать свою позицию по отношению к организмам, так и нападать на Ламарка. (И это же является главной причиной того, почему он приводит все эти многословные рассуждения об организмах в своих «Принципах», – мелочь, которая современному читателю может показаться совершенно ненужной в книге по геологии.)

Итак, возвращаясь к философскому вопросу, мы не можем не признать, что одним из самых веских возражений Лайеля против ламаркизма было то, что такая теория не выдерживает проверку актуализмом. Эволюционизм Ламарка был неприемлем для Лайеля ни с научной, ни с философской точки зрения, поскольку, будучи далек от доктрины verae causae и не сообразуя с ней свои соображения, Ламарк отстаивал позицию, которую имеющиеся на данный момент доказательства опровергают как ложную. Спонтанное возникновение жизни не может служить каким-либо доказательством, тем более веским, и животноводы, разводящие племенной скот, прекрасно знают, что они не в состоянии создать из одного вида другой. Следовательно, прибегая к аналогии, можно с полным правом утверждать, что виды неизменяемы. И это единственный довод, не противоречащий духу философии.

Отсюда следует вывод: хотя эта методология науки и привела к тому, что Лайель встал в оппозицию к Ламарку, она, тем не менее, подтолкнула его к принятию того взгляда, что причины происхождения видов вполне естественны (хотя и неэволюционны) – в том смысле, что они обусловлены обычными законами природы. Лайель наблюдал вокруг себя явления, подчиняющиеся действию законов, и как актуалист склонялся к тому, что причины, ведающие происхождением видов, тоже подчиняются этим законам. Но мы не можем не обратить внимания на тот факт, что verae causae не связаны какими-либо законами, хотя, возможно, все дело в том, что мы недостаточно хорошо представляем себе, что такое verae causae.

Переходя к рассмотрению религиозных факторов, оказавших влияние на отношение Лайеля к организмам, мы видим, что он был плоть от плоти своего времени. Возьмем вопрос о человеке. Нам известно, что Лайель был ортодоксальным христианином в том смысле, что он разделял взгляд на христианство как кладезь чудес. Но, хотя удобства ради мы и преподносим Лайеля как либерала, подразумевая под этим нечто родственное по духу деисту, ясно, однако, одно: несмотря на то, что его конечная мотивация берет начало скорее в естественной, нежели в богооткровенной религии, Лайель разделял общий взгляд своих современников на человека как на существо значимое и величественное. И именно этот фактор оказал самое существенное влияние на выбор им позиции, в частности на его отношение к эволюционизму.

По общему признанию, в своих «Принципах» Лайель так и не рискнул открыто признать, что именно религиозный страх в отношении человека толкнул его выступить против эволюционизма. В конце концов, он и не должен был это делать, ведь «Принципы» – это всего лишь научный труд, порицающий тех, кто смешивает науку с религией. Но, предвосхищая реакцию Лайеля на Дарвина, теорию которого он счел неприемлемой, мы с полным правом заявляем, что основной причиной его отношения к Дарвину был вполне обоснованный страх, что подобная теория ставит человека в один ряд с другими организмами (см., в частности, Уилсон, 1970). Человек становится не более как еще одним экспонатом в природном мире. А поскольку в первом томе «Принципов» Лайель сошел с избранного пути и высветил особенную природу человека и его относительно недавнее происхождение, представляется вполне естественным, что главное возражение, выдвигаемое им против ламаркизма, сводилось к тому, что он якобы разглядел в нем тенденцию к умалению или развенчанию особого статуса человека. Безусловно, Лайель, характеризуя ламаркизм, слишком уж явно выставил на всеобщее обозрение подразумеваемую связь между орангутаном и человеком. Более того, не менее вероятным кажется и то, что его отрицание какой-либо прогрессии в палеонтологической летописи непосредственно связано с его беспокойством о человеке. В самом начале 1820-х годов Лайель, как и все другие, был прогрессионистом и был им до 1826 года, когда он прочел труд Ламарка, после чего неожиданно переметнулся в противоположный лагерь и встал в яростную оппозицию (см. подробности у Бартоломью, 1973). С провидческой прозорливостью Лайель вдруг увидел, что геологический прогрессионизм – это вполне естественный шаг в направлении эволюционизма. Хотя он просмотрел тот факт, что сам Ламарк мало что сделал в этом направлении, он все же понял, что эволюционизм без такой прогрессии обойтись практически не может. Поэтому, исполненный решимости защитить статус человека, Лайель и взял на вооружение страх, ставший основной (но им не высказанной) причиной, заставившей его отрицать прогрессию, что он и сделал. Парадоксально, однако, то, что в своем стремлении защитить человека Лайель гораздо больше упрочил связь между прогрессивной палеонтологической летописью и эволюционизмом, чем это сделал Ламарк.

Но, если не принимать в расчет человека, на антиэволюционную позицию Лайеля повлияла – причем в гораздо более широком смысле, чем обычно принято считать, – естественная религия. Лайель прочно держался за традиционный довод из арсенала божественного замысла, как это ясно видно из его бесконечных комментариев, разбросанных на страницах его «Принципов». Действительно, он заходит так далеко, что выдвигает предположение (в истинно британском духе), что инстинкты, которыми наделена собака, были даны ей в первую очередь на пользу и на благо человека и уже во вторую – на благо самой собаки, которая в лице человека обрела хозяина-покровителя (Лайель, 1830–1833, 2:44). Поскольку Лайель так до конца и не определился с вопросом, как именно возникают новые виды, нам трудно здесь сказать что-то определенное, но, учитывая его приверженность божественному замыслу, можно не сомневаться, что подразумеваемые им механизмы образования новых видов в какой-то мере служили отражением этого замысла. Но одним из главных возражений, выдвигаемых современниками Лайеля против эволюционных теорий, подобных ламарковской, было то, что, невзирая на «слепые» законы, они не в состоянии адекватным образом объяснить божественный замысел. Современники чувствовали, что неуправляемые законы ведут к случайному выбору; отсюда и позиция, постулирующая, что такие законы в области биологии просто не применимы, поскольку с их помощью не объяснить сложную адаптацию. Поэтому любая позиция, в основе которой лежат подобные законы, должна с теологической точки зрения казаться подозрительной, поскольку, отбрасывая адаптацию, отсекаешь и основное доказательство, говорящее в пользу высшего замысла. Разумеется, если слепые законы не противоречат адаптации и согласуются с ней (что весьма сомнительно), необходимость признавать наличие Творца, стоящего за видимой реальностью, уже не кажется столь настоятельной. В самом деле, чтобы объяснить узоры, которые ветер оставляет на песке, совсем не требуется призывать на помощь Творца. (В сущности, если мои прежние замечания оценены должным образом, то законы Ламарка не так уж и слепы, как полагали он сам и другие.)

Вероятней всего, что, разделяя взгляд современников на божественный замысел, Лайель счел эволюционизм Ламарка неприемлемым по той же причине. Каких-то 30 лет спустя тот же вопрос о замысле снова стал камнем преткновения: на сей раз Лайель счел его главным препятствием, мешающим ему принять дарвиновский эволюционизм (Уилсон, 1970). Но, даже беря в расчет не внешние, а внутренние мотивирующие свидетельства 1830-х годов, наиболее вероятным представляется то, что именно человек и божественный замысел заставили Лайеля воспротивиться эволюции. Если же принимать во внимание открытую общественную реакцию 1860-х годов, важность человека и замысла кажется вообще бесспорной.

Если допустить, что именно божественный замысел повлиял на антиэволюционную позицию Лайеля и его взгляды на происхождение видов, то придется признать, что любой механизм образования видов, какой бы он ни взял на вооружение, должен опираться на особенные и довольно специфические законы, направленные на поддержание этого замысла и в каком-то смысле отличающиеся от обычных природных законов. Если под «чудом» понимать некое явление, неподвластное обычным (естественным) законам ни на феноменальном, ни на каузальном (причинном) уровне, тогда нельзя не признать, что Лайель подошел опасно близко к той черте, где он готов был отнести происхождение органической материи к разряду чудес, как он, очевидно, сделал это в отношении человека как существа, наделенного моралью. Еще более ярко можно осветить позицию Лайеля, если мы сравним его самого с его критиками, хотя трудно отрицать, что здесь мы сталкиваемся с неразрешимым противоречием, каким отмечена его мысль (но никак не связанным с неопределенностью некоторых его положений). С одной стороны, он жаждал обычных природных законов, которые бы регулировали такой фактор, как происхождение видов, а с другой – он же с отвращением от них отмахивался. Как мы увидим в дальнейшем, у Лайеля (и других) это противоречие с годами будет только углубляться.

Моменты, которые мы здесь обсуждаем, взаимосвязаны между собой в еще большей мере, чем исключительные факторы, характеризующие его позицию и взгляд на организмы, хотя все же закрадывается подозрение, что наиважнейшим фактором для него является достоинство и величие человека. Но, как бы там ни было, ясно, что его отношение к органическому миру зиждилось на сложной смеси, включавшей науку, философию и религию. А теперь, держа в уме все эти моменты, давайте рассмотрим реакцию современников на теории и высказывания Лайеля.

Ответ Гершеля по поводу позиции Лайеля (в письме, написанном в 1836 году на мысе Доброй Надежды) заслуживает внимания не столько из-за новых горизонтов, которые он распахивает, сколько из-за той страстности, с какой он рассматривает наиболее важные аспекты позиции Лайеля. Да, Гершель, в отличие от Лайеля, был прогрессионистом, но при этом единственное, что их отличало друг от друга, – это присущая Гершелю бо́льшая ясность и определенность изложения, вызванная, вероятно, тем, что если он и писал что-то, то не ради публикации, хотя, если придерживаться фактов, через каких-то пару лет взгляды Гершеля тоже станут достоянием общественности, после того как они будут опубликованы в качестве приложения к книге Бэббиджа (1838). Говоря о проблеме происхождения органической материи как о «величайшей из тайн», Гершель, разумеется, воспринимал Лайеля именно как защитника некоего опирающегося на законы, неэволюционного, причинного механизма по созданию новых видов и с радостью принимал его позицию, заявляя, что «всякая аналогия» ведет нас к предположению, «что Бог в своих действиях опирался на ряд промежуточных причин и что в результате возникновение новых видов, будь это только в нашей компетенции, всегда воспринималось бы как естественный процесс в противовес процессу чудодейственному» (Кэннон, 1961а, с. 305).

Этот ответ Гершеля требует, на мой взгляд, двух комментариев. Во-первых, Гершель (и он это выразил очень ясно) пришел к своим взглядам на происхождение органики (которое, по его расчетам, неизбежно обуславливается естественными причинами), следуя общенаучной/философской методологии. Если мы и можем заявлять о чем-то с решительной непреложностью, то только исходя из собственного опыта, а ведь, согласно этому опыту, мы видим повсюду не чудеса, а действующие по соответствующим законам механизмы. Следовательно, понимание общей методологической стратегии актуализма, которой придерживается Гершель, делает его позицию (как, в принципе, и позицию Лайеля) вполне объяснимой. Кроме того, Гершель находил позицию Лайеля по вопросу о происхождении видов созвучной и приемлемой для себя еще и потому, что он, так же как Лайель, придерживался деистических убеждений. (У Гершеля позиция та же, что и у Лайеля, но за вычетом антипрогрессионизма. Поэтому Гершель, как и большинство других, воспринимал позицию Лайеля как естественный источник, объясняющий происхождение организмов, и не видел смысла связывать ее с антипрогрессионизмом, хотя, судя по его откликам на труд Дарвина, Гершель заботился об особом статусе человека не меньше, чем Лайель.)

Во-вторых, отклик Гершеля, возможно, помог Лайелю значительно прояснить свою собственную позицию и укрепиться во мнении, что решение проблемы происхождения видов можно найти, лишь обратившись к природным процессам. В своем ответе Гершелю Лайель писал (1881, 1:467): «Что касается образования новых видов, я очень рад тому, что, как вы считаете, это происходит, вероятно, за счет вмешательства промежуточных причин. Я не делаю по этому поводу никаких выводов и не думаю, что оно того стоит, ибо что толку раздражать определенный класс людей, облекая свои мысли в слова, которые не более чем измышления». Это, однако, наводит на подозрения, что неопределенность «Принципов» Лайеля – всего лишь следствие его замешательства, впрочем, как и благоразумной осторожности.

Баден Поуэлл тоже принял (1838) позицию Лайеля (за вычетом антипрогрессионизма), так же как и Бэббидж (1838), который привнес в доводы Лайеля весьма интересный стимул. Обидевшись на Уэвелла за его якобы пренебрежительное отношение к возможности того, что только математика и естествознание могут приблизить нас к Богу, Бэббидж дополнил «Бриджуотерские трактаты» еще одним, неофициальным. В нем он проводит бесхитростную аналогию с собственной работой на вычислительных машинах, показывая, что он может настроить машину так, что она будет выдавать натуральные числа в последовательности от 1 до 100 000 001, в каковой точке она начинает выдавать уже другую последовательность, последующее число которой 100 000 002 (Бэббидж, 1838, с. 36). Таковы же, заявляет Бэббидж, и законы Бога – абсолютно систематичные, регулярные и нередко различимые без всяких там чисел, но при этом обладающие врожденной способностью и даже потребностью производить неожиданные, аномальные явления. Более того, заявляет Бэббидж, если мы будем воспринимать Его законы именно так, в нашем распоряжении окажется куда более возвышенная концепция замысла Создателя, где аномальные функции окажутся столь же планомерными, как и функции регулярные, и это куда разумней, нежели полагать, что Бог учредил регулярные законы, а затем время от времени Сам же непосредственно вмешивается в них. Другими словами, Бэббидж поставил этот довод с ног на голову, заявив, что чем более аномальным что-то кажется, тем больше это свидетельствует о величии Божьих законов!

Какого же рода явления вызываются причиной, которая, с одной стороны, аномальна, а с другой – подчинена закону? Бэббидж (1838, с. 44–46) не делает тайны из того обстоятельства, что он прежде всего имеет в виду проблему происхождения органической материи. Разве нельзя предположить, что функция происхождения органики подпадает под некий закон, разумея под этим, что здесь просто работают причинные механизмы, управляемые законами? И разве нельзя предположить, развивая ту же мысль, что эта функция может выглядеть аномальной по аналогии с приведенным выше примером о вычислительной машине? Поэтому нет ничего удивительного в том, что он поспешил отпечатать в качестве приложения письмо Гершеля к Лайелю, ибо, как сказал сам Бэббидж (1838, с. 225), «почти полное совпадение его взглядов с моими еще раз доказывает правомочность моих объяснений и дает им дополнительную поддержку». Чем не весомый аргумент, особенно учитывая престиж Гершеля в научном мире?

Этот довод Бэббиджа, довольно натянутый и неестественный, каким бы внешне поразительным он ни казался, наиболее важен по двум причинам: во-первых, из-за непосредственного влияния, которое он оказывает на умы читателей, а во-вторых, из-за того, что он иллюстрирует очень важный, на мой взгляд, элемент всей дарвиновской революции, толкуемой достаточно широко. Поэтому я перейду сразу ко второму пункту, оставив разбор первого на потом.

Двигаясь понемногу к органическому эволюционизму, мы в некотором смысле приближаемся к Закону, удаляясь от Чуда. И главным фактором в этом движении, как на это намекает Бэббидж, является успех промышленной революции, в частности переход к машинному труду. В течение 50 и более лет до начала нашего повествования британцы с невиданным успехом обуздывали и применяли себе во благо силы природы, то есть использовали законы, управляющие стихиями, создавая (за счет машин и без вмешательства человека) предметы повседневного обихода гораздо быстрей и эффективней, чем это было возможно в доиндустриальную эпоху, о чем человек той эпохи только мечтал. Более того, промышленный прогресс шел полным ходом и в описываемое время. 1830-е и 1840-е годы, например, были временем интенсивного строительства железных дорог, значительно сокративших сроки перевозки и передвижения по британской территории. Все это неизбежно оказывало воздействие на расположение духа и нравы жителей викторианской эпохи. «Пророк» этой эпохи, Томас Карлейль, например, был просто одержим властью машин (Хоутон, 1957). Ее воздействие сказывается и на нашем повествовании. Британцы покорили природу: они пользовались ее законами, чтобы производить материальные блага механическим путем без вмешательства человека. Поэтому и Бог, коль скоро он выказывал Свою любовь к британцам, давая им возможность проделывать все это, и Сам мог делать все это не хуже них. Короче говоря, Бог – это Верховный Промышленник и Предприниматель. Если Ричард Аркрайт демонстрирует свою силу, создав сеть текстильных мануфактур, на которых машины автоматически производят добротную ткань, то и Бог, разумеется, точно так же может демонстрировать Свою силу, автоматически создавая новые виды. С точки зрения многих викторианцев, чем больше они встречали в мире подобий прядильной машине Джеймса Харгривса, тем более великим им казался Бог, и это исподволь влияло на их взгляды по вопросу о происхождении органической материи.

Я отнюдь не преувеличиваю. Вышеупомянутая метафора – сравнение Бога с инженером или промышленником – не убедила бы викторианца отказаться от мысли о чудесах. Но «довод, основанный на законах» и взятый на вооружение консерваторами, содержит прозрачный намек на то, как очередная метафора – сравнение возможностей Бога с возможностями машин – ниспровергла традиционный довод о божественном замысле. Уэвелл (а он-то и представил сей «законодательный» довод) указал на то, что каждый атом, создаваемый в согласии со сводом строго регламентированных законов, должен вести себя в точности так же, как и другие. Он постоянно цитировал «Философию естествознания» Гершеля, чтобы убедить читателей, что эта книга сама по себе подразумевает существование Бога, так же как массовое производство товаров подразумевает существование машин, а они, в свою очередь, – существование разработчика и производителя. Ну а действие законов на материю, естественно, является еще более прямым доказательством существования Бога, ибо оно «мгновенно наделяет каждый из составляющих ее атомов сущностными признаками и произведенной вещи, и придаточного агента» (Уэвелл, 1833, с. 302; цит. ист.: Гершель, 1831, с. 38; курсив его). Но в отношении Бэббиджа и тех, кто воспринял его идеи, справедливо будет сказать, что на их позицию и отношение к вопросу о происхождении видов повлияла одна из разновидностей данной метафоры. Собственно, я придерживаюсь того мнения, что к дебатам о происхождении органики, обратившим человечество в сторону эволюции, привел весь ход (причем успешный ход!) промышленной революции. Более того, не обошлось здесь и без религии, ибо на фоне происходящего казались в высшей степени подозрительными все утверждения о том, что религия решительно противится распространению эволюционных идей.

Думаю, относительно этого пункта сказано уже достаточно. Мимоходом замечу лишь, что Лайель (1881, 2:10) воздал должное Бэббиджу, «благосклонно» отозвавшись о его работе. Он искренне заявил, что находит концепцию Творца, как ее подает Бэббидж, более приемлемой в религиозном смысле, чем любую позицию, постулирующую вмешательство чудес, заметив, что «довод об изменении законов вполне согласуется с некоторыми из моих размышлений по поводу геологии». Так оно и было, ибо Бэббидж последовательно проводил ту мысль, что происхождение органики, хотя оно и подчиняется законам, подразумевает нечто довольно специфическое и к тому же свидетельствует о славе Бога!

В своем президентском обращении к Геологическому обществу в 1831 году, а затем в речи перед выпускниками в 1833-м Седжвик тоже обозначил свою позицию по данному вопросу, и она оказалась куда более ортодоксальной, чем даже у Лайеля. Соглашаясь с Лайелем в том, что преобразование видов – «теория, немногим лучшая, чем безумная мечта», Седжвик (1833, с. 26) решительно встал на сторону Бога, заявив, что образование новых видов происходило благодаря Его вмешательству, а чтобы не произошло ошибки, что под «чудом» он и в самом деле понимает нечто, не укладывающееся в обычные законы природы. Он ясно высказался о «регулирующей силе, совершенно отличающейся от всего того, что мы обычно понимаем под законами природы» (Седжвик, 1831, с. 305). Время от времени Бог создает новые организмы, заявил он, и хотя все эти творческие акты, вероятней всего (что не противоречит логике), совершались после природных катастроф, вызванных естественными причинами, сами по себе они требовали сверхъестественного вмешательства. Более того, хотя Седжвик считал, в отличие от Лайеля, что человек появился «буквально вчера», он тоже считал его вершиной длинной прогрессивной цепочки развития. Но подобное «сходство взглядов» не мешало тому же Седжвику жестоко критиковать Лайеля за то, что тот смеет предполагать, будто виды все еще находятся в процессе возникновения/сотворения (Лайель, 1881, 2:36). Человек – последнее и окончательное творение Бога, и этим все сказано.

Его позиция неприятия эволюционизма хотя и опиралась на то, что Седжвик считал научными фактами, но основывалась скорее исключительно на религии. Оправдывая свое нежелание рассматривать человека в качестве очередного звена в естественном порядке вещей, Седжвик решительно утверждал, что всякое «изобретение доказывает наличие замысла» (1833, с. 21), но что любое творение, согласующееся с законом, опровергает этот замысел. Пытаясь совместить несовместимое, он, однако, заявлял, что, даже если бы творение вершилось по каким-то там законам, это не отменяло бы наличия самого замысла. Поневоле возникает чувство (и чувство вполне простительное), что желание Седжвика найти удовлетворительный с религиозной точки зрения ответ на вопрос о происхождении органики противоречит всей его научно-философской стратегии, ибо он не менее Лайеля был непреклонен в своем мнении, что мир действует в соответствии с непреложными законами (Седжвик, 1833, с. 18; 1831, с. 300) и что законы Бога, созданные Им для этого мира, вечны, неизменны и нерушимы.

В том, что Седжвик апеллирует к чудесам, делая их ответственными за образование новых видов, есть некая несообразность, как и у Лайеля, но несообразность куда более вопиющая.

На первый взгляд эта же несообразность присутствует и в размышлениях Уэвелла. Он утверждает, что, хотя Бог и действует в соответствии со Своими законами (особыми, не природными законами), все же появление новых видов не относится к тому виду явлений, «о которых мы привычно говорим как о законах природы» (Уэвелл, 1832, с. 125). При этом он то и дело утверждает, что законы природы не допускают исключений и что мир управляется в соответствии с законами. Как довольно дерзко цитирует Уэвелла Дарвин в самом начале «Происхождения видов»: «Но в отношении материального мира мы можем, по крайней мере, зайти так далеко – можем почувствовать, что события вершатся не путем отдельных вмешательств силы Божией, применяемой в каждом отдельном случае, а путем применения общих законов» (Уэвелл, 1833, с. 356).

Мы уже убедились в том, что Уэвелл – большой мастер по части отстаивания своего права верить именно в то, что его больше всего устраивает, и это же не менее справедливо и в отношении проблемы происхождения органики. Чтобы оправдать свою приверженность явно противоречивым позициям (первая – это возникновение новых видов путем чудесного вмешательства Бога, а вторая – признание универсального свода законов, управляющих миром), Уэвелл выработал несколько твердых убеждений, которые, по его мнению, всегда могут быть приложимы к геологическим явлениям. Первое – это идея о том, что в геологическом мире все имеет свою причину: «Каждое событие, имевшее место в истории Солнечной системы… было одновременно и причиной, и следствием: следствием того, что ему предшествовало, и причиной того, что за ним следовало» (Уэвелл, 1840, 2:112). Второе – это требование, чтобы причина была достаточно веской и могла произвести следствие: «Наше знание, касающееся причин, запустивших целую череду явлений, должно зиждиться на выяснении того, какие именно изменения в материи эти причины могут производить» (Уэвелл, 1840, 2:101). И третье убеждение – что мы можем постулировать причины и следствия только исходя из собственного опыта: «Если мы не можем рассуждать, идя путем аналогий от событий сегодняшнего мира к событиям мира прошлого, стало быть, у нас нет фундамента для нашей науки» (Уэвелл, 1839, с. 89).

Последнее утверждение вызывает недоумение, ибо оно явно противоречит духу уэвелловской доктрины verae causae. Но, по мнению самого Уэвелла, это не так. Его точка зрения на этот счет такова, что с учетом явлений, случившихся в прошлом, нынешний опыт вполне может убедить нас в том, что ни одна из известных нам сегодня причин не могла бы объяснить то, что происходит сегодня. Чтобы сохранить верность другим убеждениям, касающимся причинно-следственной связи в геологии, – а именно что всякое явление должно иметь под собой причину, способную вызвать соответствующее следствие, – как и сохранить надежду на правомерность vera causa, нам необходимо, утверждает Уэвелл, обратиться к причинам, отличным от тех, которые нам известны по личному опыту или которые действуют поныне. Эти другие причины могут быть скорее сверхъестественного или чудотворного свойства, нежели теми, что подвластны закону, как мы его понимаем.

«[Относительно] образования Земли, появления животной и растительной жизни и переворотов, посредством которых одно собрание видов последовательно перешло в другое…, можно сказать, что такие события, как эти, совершенно необъяснимы никакими известными нам сегодня причинами; таким образом, результатом наших исследований, проводившихся в строгом соответствии с научными принципами, может оказаться тот, что мы должны или рассматривать сверхъестественные влияния как часть череды событий в прошлом, или заявить о своей неспособности выстроить эти события в связную цепочку» (Уэвелл, 1840, 2:116).

Позиция Уэвелла напоминает ту, в которой оказывается преподаватель, который подозревает нерадивого студента, блестяще сдающего экзамен, в списывании или использовании шпаргалок. Преподаватель понимает, что блестящий ответ студента должен иметь под собой какую-то причину; он понимает также, что эта причина должна быть достаточно веской, чтобы объяснить столь блестящий ответ студента, но по собственному опыту он знает, что ничто ни в поведении студента, ни в его отношении к учебе не может служить такой причиной. Следовательно, преподаватель лихорадочно ищет другие причины, которые могли бы объяснить этот феномен, хотя, конечно же, с самого начала не допускает и мысли о чудодейственном вмешательстве Создателя.

Теперь, когда его генеральная позиция обозначена, Уэвеллу остается убедить читателя, что организмы и их происхождение опираются на причины, не подлежащие законам, как мы их знаем. Сначала Уэвелл практически дословно цитирует многие весьма неудачные, по его мнению, доводы Лайеля (Уэвелл, 1837, 3:573–576). В частности, он повторяет вслед за Лайелем (причем соглашается с ним), что и египетские мумии, и опыт животноводов свидетельствуют как раз против трансформационизма. Более того, теория Ламарка с ее допущениями, касающимися зарождения новой жизни, замечает он, кажется подозрительно нарочитой и сложной, что в глазах Уэвелла, для которого простота – главное достоинство, является грубым если не промахом, то упущением (Уэвелл, 1837, 3:579). Следовательно, заключает Уэвелл, среди известных нам причин нет достаточно веских, которые могли бы привести к образованию новых видов. Но поскольку такие причины должны-таки быть, то эти причины, заключает Уэвелл, неизвестного нам свойства.

Естественные причины (причем находящиеся в ведении законов!) неизвестного свойства – чего же более? Уж эту позицию, разделяемую Лайелем и Гершелем, Уэвелл, казалось бы, должен был принять. Более того, он наверняка должен был приветствовать такой ответ, ибо для интерпретации его доктрины verae causae он давал больше простора, чем для интерпретации положений Гершеля и Лайеля, которые хотели не просто знать, что verae causae естественны, а понять, что они собой представляют. Сам Уэвелл никогда не предъявлял такого условия к своим verae causae. Но он достаточно грубо и поверхностно изложил положения Лайеля, указав, что «одного лишь подозрения, что происхождение видов когда-то имело место (не важно, однажды или много раз), пока оно находится вне связи с нашими органическими науками, недостаточно; это скорее принцип естественной теологии, нежели физической философии» (Уэвелл, 1837, 3:589). Причину такой позиции следует искать, как это очевидно, в сферах органической адаптивной организации и разумного (Божьего) замысла (Уэвелл, 1837, 3:574). Уэвелл просто не видел путей, посредством которых можно было бы согласовать слепые, неуправляемые законы и причины, им подчиненные, с творением или происхождением этой организации.

Это же оказалось камнем преткновения и для Лайеля, хотя, как мы знаем, он страстно хотел отдать должное божественному замыслу. Поэтому и он был вынужден предположить наличие каких-то иных, странных и необъяснимых законов, и Уэвелл просто не знал, как относиться к таким законам: они ему казались нарочно выдуманными – в отличие от тех, которые могли явиться следствиями божественного замысла. Говорить об этих законах как о каких-то других для него было противоречием терминологического свойства. Но поскольку организмы являют собой безупречную организацию, следует предположить и наличие некой адекватной причины, приведшей к такой организации, а единственное, что кажется уместным и стопроцентно приемлемым в данном случае, – это прямое вмешательство Бога: «Исходя из общего хода природы, мы должны поверить в существование многих успешных актов сотворения и уничтожения видов – актов, которые мы по праву можем назвать чудесными» (Уэвелл, 1837, 3:574). Уэвелл не отрицает, что Бог, возможно, и Сам подчиняется Своим же собственным законам, но это не законы, действующие в этом мире, и не те природные законы, которые лайелианцы желают навязать, дабы объяснить происхождение видов.

Короче говоря, позиция Уэвелла сводится к следующему: чтобы объяснить органическую адаптацию, как это сделали бы добросовестные ученые, нам необходимо обратиться к чудесам, то есть к чему-то такому, что неподвластно природным законам. Нельзя отрицать наличие органической адаптации в материальном мире. Она есть. И как ученые мы должны объяснить ее. Но мы сознаем, что для этого необходимо обратиться к чудесам, поскольку обычные законы (и причины, им подчиняющиеся) здесь не действуют. «Ничто в существующем порядке вещей, учрежденном на аналогиях и сходствах любого мыслимого рода, не указывает на ту творческую энергию, которая должна быть задействована на производство новых видов» (Уэвелл, 1840, 2:133–134). Эта позиция прекрасно согласуется с философией и религией Уэвелла: его вера в причинно-следственные связи, действующие в геологии, остается нетронутой, его рационалистическая доктрина verae causae не входит в противоречие с чудесами (в отличие от эмпирической доктрины), а сам он признает Бога как Творца или Конструктора.

Но разве это решение вопроса, предложенное Уэвеллом, то есть его обращение к чудесам, – разве оно не противоречит его вере в единообразие законов? Нет, в сознании Уэвелла такого противоречия не было, ибо он полагал, что когда обращаешься к чудесам, то покидаешь сферу науки: геология «ничего не говорит, а лишь молча указывает вверх» (Уэвелл, 1837, 3:588). С другой стороны, в материальном мире (то есть на уровне, подвластном науке) правят законы (обычные, природные законы). Поэтому суть позиции Уэвелла не в том, что чудотворчество якобы нарушает законы, а в том, что оно тем или иным образом стоит вне законов. Именно чудеса ответственны за создание новых видов, и только после того, как это произошло, в силу вступают законы. Следовательно, такого рода чудеса противоречат законам не более, чем тот факт, что явления в области электричества не подлежат ведению закона всемирного тяготения.

И в заключение хочу обратить внимание еще на два момента. Во-первых, мы знаем, насколько важным для Уэвелла, как и для всех ученых того времени, было различие между эмпирическими, или феноменальными, законами и ссылками на причины и законами, управляющими этими причинами. Такое впечатление, что Уэвелл, так же как Седжвик, хотел поставить органические творения вне всего – вне феноменальных законов или причин любого природного свойства. Выдержало ли это проверку временем и насколько, мы увидим в дальнейшем. Во-вторых, Уэвелл, в отличие от большинства других ученых и, как это ни странно, даже в отличие от Седжвика, был согласен с Лайелем в том, что прочтение палеонтологической летописи ничего не говорит о якобы имеющей место прогрессии (Уэвелл, 1832, с. 117), даже несмотря на тот факт, что, в общем и целом, он был приверженцем дирекционализма. Можно лишь предположить, что Уэвелл, тонкий аналитик, заранее предугадывавший все возможные ловушки, разделял страхи Лайеля по поводу прочных связей между прогрессионизмом и трансмутационизмом, в частности там, где это касалось человека, и благоразумно следовал по стезе Лайеля.

И наконец, общий момент, касающийся телеологии. Создается ощущение, что Уэвелл, обращаясь к божественному замыслу с целью опровергнуть эволюционизм или любое естественное происхождение организмов, просто отдает должное Кювье, перед которым он в неоплатном долгу: тот тоже прибегал к телеологии с той же целью – опровергнуть эволюционизм (или, как можно подозревать, любое естественное происхождение организмов). Однако, сколь бы часто ни ссылался Уэвелл на авторитет и идеи Кювье (Уэвелл, 1837, 3:472–476), это не устраняло тонкого различия между Аристотелевой теологией Кювье и британской естественной теологической телеологией. Для Кювье обращение к вспомогательным средствам было концептуально невозможным. Для британских же ученых подобная невозможность была нежелательной лишь с той точки зрения, что она чрезмерно ограничивала силы Божьи (Рьюз, 1977). Поэтому они переносили эту невозможность лишь на процесс творения: мол, слепые законы не в состоянии привести к возникновению телеологических объектов. Эта британская телеология восходит к Платону; ее часто называют «экстернальной» (внешней) в противовес «имманентной» (Аристотелевой) ее разновидности, которой придерживался Кювье. То, как пользовался теологией британец вроде Уэвелла, чтобы подойти к вопросу о происхождении органики, хотя и было близко по духу, но было совершенно неприемлемо для Кювье и европейской традиции (Халл, 1973b). (Очевидно, что телеология Уэвелла отличалась даже от телеологии любого из британских ученых, причем сильней, чем от той блеклой телеологии, к которой тайно прибегал Ламарк, чтобы завершить свою теорию эволюционизма.)

Бросая ретроспективный взгляд на наше ученое сообщество, видишь, что, в общем-то, не было особо большой разницы между Лайелем и его сторонниками и такими учеными, как Седжвик и Уэвелл. Обе стороны считали, что адаптация и ее роль в контексте божественного замысла создают большую проблему для неуправляемых законов, отвечающих за возникновение видов, не говоря уже об их решимости не сводить человека до чисто природного уровня. Но хотя в этой позиции есть доля неоспоримой истины, в целом как суждение она недостаточно продумана. При всей своей уклончивости Лайель хотел, чтобы процессами происхождения органики управляли законы определенного рода и качества. Его же оппоненты имели несчастье вывести весь вопрос о происхождении вообще за рамки всякого закона, в том числе и за рамки науки. Несмотря на совпадения и накладки, они поднаторели в этом настолько, что их отношение к происхождению организмов стало принципиально иным. (Лаейлианцы, более того, считали, что на их стороне и закон, и божественный замысел.)

Действительно, эта разница во взглядах на происхождение органики отражается и на общем подходе к организмам. Несмотря на религиозные мотивы, а возможно и благодаря им, Лайель хотел, чтобы Бог полностью предоставил мир самому себе, мир, в котором лишенные помощи организмы ведут мучительную борьбу за первенство, ведут под угрозой полного уничтожения в случае поражения. Его критики не пытались опровергнуть ни наличие в мире борьбы, ни наличие вымирания и уничтожения – к тому времени факт вымирания птицы дронта и предсказания Мальтуса сделались общедоступными знаниями, – но они стремились сделать Бога имманентным защитником, стоящим над собственным творением (чем, собственно, и занимается добрый христианский Бог). Как следует с очевидностью из процитированного выше отрывка из Уэвелла (Уэвелл, 1840, 2:116), вымирание – это не столько следствие ошибки, сколько очистка территорий для нового витка творения. Даже Баклэнд утверждал, что животные поедают других животных не по причине хаотичной борьбы за выживание, а потому, что Бог решил: травоядные не должны погибать мучительной голодной смертью из-за перенаселенности и оскудения природных ресурсов: лучше, мол, быстрая, неожиданная смерть, чем растянутый во времени, но жалкий конец (Баклэнд, 1836, 1:129–134). Любая борьба – это часть более общего, утвержденного Богом «природного равновесия» (Гейл, 1972). Короче говоря, хотя и сторонники, и критики Лайеля в равной мере руководствовались религиозными мотивами и имели много других сходных мотивов и хотя они во многом соглашались между собой по поводу фактов и их истолкования, они, тем не менее, составили себе совершенно различные картины мира. Либералы хотели, чтобы Бог оставил мир в покое, а консерваторы хотели как раз обратного.

Это сказано не для того, чтобы навести на мысль, будто такой блестящий молодой ученый, как Дарвин, только что ставший новым членом британского научного сообщества, находил доводы и возражения той и другой сторон весьма удовлетворительными. Критики Лайеля вынесли весь вопрос о происхождении органики за сферу науки, и лайелианцы, с которыми Дарвина роднило нечто большее, чем просто горячая симпатия, не смогли собраться с силами, чтобы решительно с ними порвать и не допустить хоть какую-то роль Бога в происхождении видов. Как не раз указывал Уэвелл, они хотели и того, и другого, утверждая, что происхождение органической материи осуществляется в согласии с законами, но затем вводя в эти законы различного рода божественные поправки. Неудивительно, что новая звезда на научном небосклоне колебалась по поводу своего отношения к вопросу о происхождении органики и пыталась что-нибудь сделать в этом направлении.

Но все это еще в будущем – для нас, по крайней мере. Хотя Дарвин проделал огромную творческую работу, завершив ее к концу 1830-х годов, она стала достоянием общественности только через два десятилетия. Поэтому обратимся теперь к 1840-м годам, к десятилетию, когда в Ирландии царил повальный голод, когда Ньюман переехал жить в Рим, а в общественной жизни разгорелись бурные дебаты по поводу эволюции.

Несмотря на расхождения по вопросу о происхождении органики, члены нашего научного сообщества в общем и целом были согласны с тем, что эти расхождения не должны угрожать связывавшим их узам дружбы, сколь бы нелепой и даже смехотворной ни казалась им позиция противоположной стороны. Поэтому в большинстве своем если между ними и возникали разногласия, то чисто дружеского свойства. Кроме того, их объединяли оппозиционное отношение к некоторым совершенно вопиющим, с их точки зрения, высказываниям французских ученых и чувство, что любая попытка примирить между собой науку и религию не должна идти во вред науке.

Эти джентльменские, то есть сугубо корректные, дебаты о происхождении органики вдруг перестали быть таковыми в 1844 году, когда вышел в свет анонимный труд «Следы естественной истории творения». Этот солидный труд, содержавший ценные размышления о сути эволюции, пользовался огромной популярностью у обычной публики, активно обсуждался на страницах ведущих журналов и вызвал нападки куда более злобные, чем те, что сопровождали выход «Происхождения видов» Дарвина. Но такие ученые, как Седжвик и Уэвелл, стремившиеся привести к равновесию науку, христианство и все, что намекало на эволюционизм, воспринимавшие как хулу и святотатство, тоже не остались без утешения, ибо в те же 1840-е годы Ричард Оуэн начал публично излагать свою теорию архетипов, пытаясь с ее помощью дать более ортодоксальные ответы на те многочисленные вопросы, которые, по мнению автора «Следов», могли быть решены только благодаря эволюционным гипотезам. Разумеется, ответы, даваемые Оуэном, гораздо больше устраивали кембриджских христиан, хотя было бы ошибкой считать, что направление, которого придерживался Оуэн, резко отличалось от того, которого придерживался автор «Следов».

Однако прежде чем мы начнем рассматривать эти две линии развития, было бы неплохо ненадолго вернуться в континентальную Европу и дать краткий обзор бытовавшим там взглядам, касавшимся эмбриологии, палеонтологии и связей между ними. Как мы увидим в дальнейшем, возникшие и развивавшиеся там идеи относительно этих двух дисциплин оказали самое непосредственное влияние на развитие британской научной мысли. (По данной теме наибольшего внимания, на мой взгляд, заслуживают следующие труды: Лурье, 1960; Осповат, 1976; Боулер, 1976a; Гулд, 1977; и Рассел, 1916.)

В самом начале XIX века в области эмбриологии были найдены и сформулированы две особо важные позиции. «Отцами» первой стали французские и немецкие «трансценденталисты» и ученые, стремившиеся разглядеть некую (в некотором смысле единую) концептуальную связь между всеми организмами. Второй же была позиция, которой придерживался великий немецкий эмбриолог Карл Эрнст фон Бэр.

Трансценденталистам принадлежит заслуга в открытии закона параллелизма между стадиями развития человека и разработке такого понятия, как лестница бытия. Поскольку организмы занимают различные ступени на лестнице бытия, утверждают они, то отражение этой ступени мы можем увидеть в стадии развития индивидуума. В более высокоразвитом организме зародыш последовательно проходит через все взрослые формы низших или менее развитых организмов: «Животное, стоящее на высокой ступени органической лестницы, достигает этого уровня, лишь пройдя через все промежуточные стадии, что отличает его от животного, стоящего ниже его. Человек становится человеком только после прохождения организационных стадий, на которых он сначала уподобляется рыбам, затем пресмыкающимся, а затем птицам и млекопитающим» (Рассел, 1916, с. 82, цитата из Э. Серре). Это и есть закон параллелизма, называемый также «биогенетическим» законом, или законом Меккеля – Серре, по именам двух его создателей. Чтобы признать этот закон, вовсе не нужно быть эволюционистом. Известно, например, что Эрнст Геккель (1883, 1:309), стоявший на позициях эволюционизма, в конце века начал популяризировать версию этого закона под лозунгом: «Онтогенез повторяет филогенез». Но можно продолжать придерживаться и статичной цепочки бытия. А можно, в качестве альтернативы, начать постулировать те или иные варианты этого закона. Например, выстроив все организмы в одну цепочку, можно – хотя и с меньшей долей амбициозности – утверждать, что высшие организмы проходят лишь через ограниченный круг низших стадий, то есть можно, скажем, свести историю развития человека к некоторым или ко всем позвоночным животным. Последнюю позицию, судя по всему, разделял ярый противник теории Дарвина, француз Жан-Луи Агасси, находившийся под влиянием учения трансценденталистов и школы Кювье: в частности, он придерживался классификации Кювье, подразделявшего животных на четыре особых типа – embranchements (Агасси, 1849).

Хотя я и буду противопоставлять Фон Бэра трансценденталистам, важно, однако, понимать, что занимаемая им позиция не настолько уж сильно отличалась от только что описанной. Его собственный трансценденталистский багаж знаний оказал глубокое влияние на формирование его мышления. Как и Кювье, но совершенно независимо от него, если верить его собственным словам, Фон Бэр тоже подразделял животных на четыре основных вида: лучевые, членистые, моллюсковые и позвоночные, – каждый со своей идеальной формой или своим типом. Именно этот классификационный шаблон и лежал в основе эмбриологической мысли Фон Бэра, хотя, что касается человеческого развития, здесь он отходил от какого-либо шаблона. Последний в основе своей представляет довольно простой элементальный план, проявляющийся на раннем этапе в виде эмбриона, после чего развитие особей принимает вид прогрессии, уводящей с общей, проторенной стези, и следует различными путями (Фон Бэр, 1828; подробное изложение многочастного закона развития Фон Бэра см.: Осповат, 1976, с. 6).

Обратите внимание на два момента. Первый – что необязательно быть эволюционистом, чтобы понять и принять эмбриологию Фон Бэра. Сам он так никогда и не стал эволюционистом, хотя ими стали многие из тех, кто оказал на него влияние, прежде всего Дарвин. Второй – это наличие большого количества сходств между законом Бэра и законом Меккеля – Серре. Сравнивая ранние эмбриональные стадии, видишь много соответствий между ними. А переходя к различным формам позвоночных, видишь, например, что и тот и другой отмечают подобие раннего эмбриона самым примитивным формам позвоночных (низшая ступень на лестнице бытия) – первобытным рыбам. Но если трансценденталисты настаивают на полном подобии эмбриона взрослой рыбе, то Фон Бэр видит в зародыше лишь эмбрион будущей рыбы, очень смутно и расплывчато напоминающий саму взрослую рыбу. После этого число соответствий начинает стремительно убывать, а количество расхождений между двумя этими позициями возрастает. Фон Бэр и его последователи не видят оснований для того, почему после прохождения первой стадии все высшие позвоночные непременно должны походить на взрослые или даже эмбриональные формы следующего уровня организации позвоночных – скажем, на пресмыкающихся. Действительно, не существует какого-то уникального набора уровней, через которые проходят эмбрионы, хотя, прослеживая линию развития высших позвоночных и следуя тому же концептуальному методу дивергенции, можно иногда установить определенную последовательность у низших эмбриональных форм позвоночных. Чтобы подняться до более продвинутых форм, все они должны – хотя бы часть пути – пройти заданными путями. Вот здесь-то и возникает «незаполненное пространство», допускающее чисто поверхностное пересечение (отсюда и путаница) взглядов Фон Бэра и трансенденталистов.

Возвращаясь к палеонтологии, мы видим, что идеи Агасси были важны с двух точек зрения. Во-первых, именно Агасси первым сделал особый акцент на прогрессивности палеонтологической летописи. Седжвик, например, тоже ратовал за прогрессивную природу летописи, считая человека ее вершиной. Но Седжвик при этом делал акцент на подготовке мира к появлению человека (достижение нужных температур, к примеру) и на связанных с этим органических изменениях, а не на самих организмах, предварявших появление человека. Каждый признает наличие определенного сходства между человеком и другими позвоночными (например, скелетный изоморфизм), но акцент на адаптации как неотъемлемой части божественного замысла обесценивает важность этого сходства. Другими словами, вопрос о том, что эти низшие формы обдуманно развивались и формировались по нарастающей, пока не достигли своей кульминации в человеке, даже не стоял. Агасси, с другой стороны, интуитивно чувствовал такую прогрессивную подготовку, предшествовавшую появлению человека. Испытав в юные годы влияние трансцендентальной мысли, он искал концептуальные связи между позвоночными и, найдя их, заявил, что эту прогрессию мы можем видеть в современном мире у позвоночных животных: рыб, пресмыкающихся и так далее, вплоть до млекопитающих и человека. И с той же прозорливостью он разглядел эту прогрессию в палеонтологической летописи. «История Земли свидетельствует о ее Творце. Она говорит, что объектом и смыслом творения является человек. Он провозглашен венцом природы с первого появления организованных существ, и каждая важная модификация в целой веренице таких существ – это шаг вперед к определенному условию развития органической жизни» (Агасси, 1842, с. 399; цитата из Боулера, 1976а, с. 49).

Как видим, Агасси тоже испытал влияние Кювье. Поэтому и он тоже не видел прогрессии между embranchements, заявляя, что представители всех четырех типов появились все вместе, хотя Седжвик и Мерчисон в это время уже начали открывать ископаемых, предшествовавших позвоночным. К тому же Агасси не был эволюционистом. Между прогрессивными классами он видел разделявшие их непроходимые пропасти и, за исключением человека, не видел внутри самих классов даже временной прогрессии (например, прогрессии среди рыб). Этим антиэволюционизмом отмечена вся жизнь Агасси. В середине 1840-х годов он пересек Атлантику, обосновался в Гарварде и стал признанным вождем американской оппозиции в борьбе против дарвинизма. (Классическим трудом, созданным им, считается «Очерк о классификации» (1859), впервые опубликованный в 1857 году как часть научного альманаха «Вклад в естественную историю Соединенных Штатов Америки».)

Во-вторых, еще одним важным научным достижением Агасси было то, что он связал палеонтологию с эмбриологией. Он не первый, кто ступил на эту стезю, но первый, кто сумел донести до научного сознания важность этой связи. Агасси придерживался модифицированной версии закона Меккеля – Серре и, таким образом, ратовал за троичный параллелизм. У позвоночных, например, мы находим три параллельные линии, связывающие рыб с человеком: линию развития особи, прогрессию взрослых форм организмов с тех пор, как они впервые проявились на Земле, и лестницу, вернее, ступени лестницы бытия, на которые можно поместить ныне существующие формы. Так что последователи Фон Бэра могли бы открыто (причем с почтением и благодарностью) принять выявленную Агасси связь между эмбриологией и палеонтологией, спокойно отбросив его трансцендентальные приемы, к которым он прибегал в попытке истолковать некоторые спорные аспекты, дабы они не противоречили эмбриологии Фон Бэра.

Хотя вышеописанные тенденции были характерны для научной жизни континентальной Европы, однако в начале 1840-х годов они достигли и Британских островов и были хорошо известны здешним ученым. Даже в первом издании «Принципов» (1830–1833, 2:62–64) Лайель счел вполне разумным упомянуть закон Меккеля – Серре, связав его с палеонтологией, пусть даже им при этом руководило желание опровергнуть, что этот закон имеет важное значение для подтверждения теории эволюции. В 1836 и 1837 годах шотландский эмбриолог Мартин Барри опубликовал подробный разбор идей Фон Бэра в одном из ведущих шотландских журналов (Барри, 1836–1837; см. также Осповат, 1976). Эти идеи тут же подхватил и предал публичной огласке Оуэн (лекционные записи; MS. 42.d4, Оуэн MSS, Королевский хирургический колледж). Уильям Карпентер популярно изложил их в своем знаменитом учебнике «Принципы общей и сравнительной физиологии» (1839), составившем достойную конкуренцию учебнику, написанному немецким биологом Иоганном Мюллером, в котором тоже излагались идеи Фон Бэра и который, будучи переведен на английский язык, в 1838–1842 годах пользовался широкой популярностью в Британии. Агасси и его идеи тоже были хорошо известны британским ученым. Он лично представил свою теорию на ежегодном заседании Британской ассоциации, проходившей в Глазго в 1840 году (Агасси, 1840), заседании, на котором присутствовал Дарвин. А в 1841-м шотландский геолог-любитель Хью Миллер, ископаемыми находками которого Агасси восхищался и которые он же классифицировал, опубликовал научно-популярную книжку, где в доступной форме изложил взгляды Агасси на палеонтологическую летопись и эмбриологию.

То, что автор «Следов…» пожелал остаться неизвестным и выпустил книгу анонимно, добавляло ей шарма и привлекательности. Насчет автора ходили различные домыслы, поговаривали даже, что это чуть ли не сам принц Альберт. Но многие твердо полагали, что автор – некто Роберт Чемберс из Эдинбурга. Дарвин, например, нисколько не сомневался, что это именно он (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:48–49), но только в 1884 году, после того как ажиотаж вокруг этого труда давно затих, Чемберс наконец был официально объявлен его автором (это было сделано в последнем, двенадцатом, посмертном издании его работы).

Чисто внешне, по крайней мере, карьера Чемберса (1802–1871) ничем не отличалась от той, которую викторианцы считали образцом научной карьеры (Чемберс, 1872; Миллхаузер, 1959). Хотя он родился в сравнительно благополучной семье и первые годы его жизни протекали в относительном комфорте, вскоре его родители разорились, и на долю семьи выпали трудные времена. Поэтому, несмотря на то что вначале он рассчитывал сделать церковную карьеру, в конце концов ему пришлось пойти по стопам старшего брата и стать книготорговцем, хотя вся его книжная наличность состояла из нескольких учебников и нескольких экземпляров Библии в дешевом издании. Однако благодаря прилежанию, трудолюбию, бережливости и инициативе он вытащил себя из трясины бедности, и вскоре они с братом учредили одну из самых успешных издательских фирм XIX века, снискавшую известность ежемесячным изданием под названием «Журнал Чемберсов», публиковавшим всякого рода поучительную и полезную информацию. Как и его брат Уильям, Роберт Чемберс был не просто издателем: он писал обширные ознакомительные очерки, посвященные истории, природе и быту Шотландии, причем делал это в форме, доступной и привлекательной для самых широких слоев читающей публики. Один из таких очерков, «Шотландские шутки и анекдоты» (1831), который, как свидетельствует он сам, был написан с целью показать шотландцев как «остроумную и веселую» нацию (Чемберс, 1872, с. 209), уже сам по себе был, несомненно, очень серьезной работой, вполне способной подготовить его к атаке на бастионы и редуты цитадели органического мира и его происхождения.

Видимо, с тем чтобы защитить честь семьи и фирмы, Чемберс решил опубликовать «Следы…» анонимно, но поскольку все это дело с самого начала было окружено стеной недомолвок и умолчания, мы можем только догадываться о его истинных мотивах. Почему респектабельный эдинбургский предприниматель вдруг решил броситься в омут безумных околонаучных размышлений? Но эта загадка, вероятно, менее загадочна, чем это могло бы быть, напиши он какой-нибудь другой труд, ибо основной аргумент, которым он руководствовался при создании «Следов…», в меньшей мере обусловливался научным, нежели методологическим или философским подходом. Поэтому мы можем высказать вполне разумное предположение об истинных мотивах, двигавших Чемберсом, хотя он, по его собственным словам (сказанным в предисловии к десятому изданию «Следов…»), изначально был окрылен и подвигнут к написанию труда поразительным откровением со стороны самих ученых, признавших возможную аналогию между эмбриологией и историей жизни на Земле (см. Ходж, 1972, с. 136–138). Поскольку это признание было сделано в середине 1830-х годов, то вполне вероятно, что оно исходило от Лайеля; скорее всего, это была одна из его импровизированных ремарок, сделанных мимоходом, но она-то и решила исход дела. Во всяком случае, такое объяснение вполне соответствует общему шаблону поведения, принятому среди викторианских эволюционистов: спокойно принимать доводы Лайеля, но все его выводы и заключения ставить с ног на голову. Возможно, так оно и было, однако, оставив все как есть, давайте теперь займемся самими «Следами…». В дальнейшем, кроме особо оговоренных случаев, я буду ссылаться на первое издание этой работы и краткое дополнение к нему – работу под названием «Объяснения», опубликованную в 1845 году.

«Следы…» начинаются с обсуждения гипотезы туманностей, которую Чемберс охотно разделяет, и причина, руководившая им при этом, вполне проста и понятна (Оджилви, 1975). По меньшей мере он надеялся вот на что: поскольку неорганический, космологический мир управляется нерушимыми законами, то, исходя из аналогий, резонно предположить, что и органический мир, включая все органические творения, тоже управляется законами. Но он также надеялся увлечь читателя еще более серьезным предположением, что поскольку космологический мир развивается под эгидой упомянутых законов, то, исходя из той же аналогии, резонно предположить, что и органический мир развивается под эгидой тех же законов. Но хотя в первом издании «Следов…» Чемберс твердо стоял за последнее положение, в «Объяснениях» (1845, с. 5) он, видимо, решил защитить себя от критики, могущей обрушиться на него за его панегирик гипотезе туманностей, заявив, что важным для его позиции является как раз первое, а не второе положение: «Было бы ошибкой полагать, что эта гипотеза [туманностей] важна для меня именно как базис всей природной системы, изложенной в моей книге. Нет, этим базисом прежде всего являются материальные законы, которые, как это доказано, действуют во всей Вселенной». Поэтому Чемберс находил достаточно впечатляющим тот факт, что и в органическом мире, как это демонстрирует физика, тоже действуют законы и что эти «природные законы и в большом и в малом действуют индифферентно» (1845, с. 6). Так ли, эдак ли, а выгода налицо: если гипотеза туманностей верна, то она станет солидной поддержкой для его органического эволюционизма, а если вдруг она окажется ложной, все равно не придется поступаться главным.

В «Объяснениях», значительно ослабляя силу своей аналогии, Чемберс пытается устранить эту опасность, введя одну тонкость. Он приводит свидетельство бельгийского исследователя Адольфа Жака Кетле, что человек с его различными параметрами тоже подчиняется законам. На индивидуальном уровне эти законы, возможно, и неразличимы, но если брать человечество как группу, мы находим регулярные закономерности в соотношениях рождаемости и смертности, высоты, веса, силы и так далее. Даже как моральное и нравственное существо человек остается подвластен закону, ибо если рассматривать человечество в массе, то все моральные качества, «даже склонность уступать таким искушениям, которые ведут к преступлению, – все это свидетельствует о цельном, решительном коллективном характере, хотя поведение одного-единственного человека предсказать невозможно» (1845, с. 25; взято у Кетле, 1842; обратите внимание на его издателей!). Таким образом, определив внешние границы действия закона (планеты и люди), Чемберс, нимало не смущаясь, заявляет, что абсолютно все, включая и происхождение видов, подчиняется законам.

Затем Чемберс подробно описывает суть и природу палеонтологической летописи, нимало не подозревая, что это окажется самой спорной частью его работы, – в самом деле, с непостижимой скоростью она вызвала такую бурю реакций и откликов, сколько все прочие материалы, вместе взятые, – но именно эту тему Чемберс почему-то рассматривает с полной самонадеянностью, если не компетентностью. В частности он заявляет, что еще 15 лет назад Лайель побоялся бы возражений со стороны эволюционистов, зато он как эволюционист ясно видит в летописи прогрессию от простейших организмов к млекопитающим, где человек – одно из самых поздних добавлений. Если вдаваться в подробности, то начинает Чемберс с беспозвоночных животных – зоофитов, полипов, моллюсков, ракообразных, – а затем переходит к первобытным рыбам, вскользь упомянув о некой предполагаемой связи между ракообразными и рыбами (Чемберс, 1844, с. 54–75). После этого он переходит к пресмыкающимся, сделав небольшую ремарку насчет прогрессии среди растений. Затем он упоминает о связи между пресмыкающимися и птицами, сославшись на такого авторитета в этом вопросе, как Оуэн. Затем он доходит до ранних млекопитающих, начав, что существенно, с сумчатых животных, и постепенно подходит к нынешним, более распознаваемым и хорошо известным формам, вершиной которых является человек. Таким образом, Чемберс, по его мнению, показал относительно постепенную прогрессию, или восхождение от низшего к высшему, то есть ту цепочку происхождения органических форм, которая, как и следовало ожидать, по сути своей обусловлена эволюцией, а не чудом.

Но прежде чем мы двинемся дальше, необходимо указать на три момента. Во-первых, в своих «Объяснениях» Чемберс несколько модифицировал свою версию постепенного восхождения вверх, допуская ряд ответвлений от этой линии, причем эти ответвления, называемые «семействами», затем идут вверх от главной линии идеально параллельными линиями (1845, с. 69). Во-вторых, Чемберс постарался связать прогрессивную летопись с изменившимися на Земле условиями, и мы вскоре увидим, что у него были свои взгляды на то, как именно любые изменения обуславливаются состоянием среды. Здесь чувствуется привкус трансцендентальной прогрессии Агасси, ведущей к появлению человека, и это, разумеется, связано и с его пониманием закона, отдающего предетерминизмом, и с некоторыми идеалистическими представлениями, в силу которых человек ставится во главе вещей. В-третьих, Чемберс, упоминая о сходных признаках у эмбрионов нынешних и ископаемых рыб, замечает, что, видимо, «эти факты указывают на паритет законов, управляющих и общим прогрессом творения, и прогрессом индивидуального плода одного из более совершенных животных» (1844, с. 71). Хотя Чемберс, как известно, начал свои эволюционные блуждания по лабиринту науки именно с этой аналогии, он, видимо, заимствовал данный пример (но не его эволюционную интерпретацию) у самого Агасси – или непосредственно, встретившись с ним на заседании Британской ассоциации в Глазго, или опосредованно, от одного из его последователей. Поскольку своей летописной аналогией (то есть сравнением эмбриона с ископаемыми) и ее интерпретацией Чемберс тоже обязан Агасси (а заодно Фон Бэру и его идеям), то у нас есть еще одна причина полагать, что в «Следах…» чувствуется аромат трансцендентального прогрессионизма, ведущего к человеку.

Любой читатель, прочтя длинный пассаж, посвященный целому ряду геологических вопросов и призванный показать разумность трансмутации, поневоле начинает думать, что Чемберс вот-вот перейдет к более подробному изложению и исследованию истинной природы трансмутационных изменений, но он откладывает этот предмет на какое-то время и вместо него начинает рассматривать вопросы спонтанного зарождения жизни и появления органических веществ из неорганических. Он выдвигает гипотезу о том, что жизнь возникает путем «химико-электрического действа» (1844, с. 204), и уделяет большое внимание тому факту, что когда через раствор силиката калия и нитрата меди пропускается электрический ток, то якобы возникает насекомое (1844, с. 185). Он указывает также на то, что морозные (неорганические) узоры на стекле напоминают (органические) растения (1844, с. 165), что мочевину (органическую субстанцию) можно получить из неорганических (1844, с. 188) и что домашняя свинья, в отличие от ее дикого сородича, может заболеть финнозом, а это доказывает, что болезнь, должно быть, возникла после того, как дикая свинья была одомашнена (1844, с. 183). Все эти «факты», безусловно, указывают на возможность возникновения органических веществ из неорганических. Как тут не удивиться тому, что, раз уж все эти процессы творения идут полным ходом, кто-то еще в состоянии разглядеть какую-то прогрессию в палеонтологической летописи, поскольку, какой период времени ни возьми, – везде можно найти организмы на всех стадиях эволюции! Несомненно одно: чтобы сотворить жизнь из не-жизни, нужны надлежащие условия. Возможно, в далеком прошлом такие условия действительно имелись, что и стало началом начал – сделало возможным зарождение жизни и запустило эволюционную прогрессию. Но это начало, представлявшее само по себе изменившиеся условия, положило конец если не всем, то большей части процессов творения органической жизни из неорганической, особенно после того, как возникло нечто столь специфичное, как домашняя свинья (1844, с. 184).

После этого Чемберс переходит к рассмотрению вопроса о том, как происходит трансмутация. Он ясно дает понять, что довод Бэббиджа не остался неуслышанным, ибо показывает, что закон (такой как закон зарождения жизни) мог сказаться определенным образом 100 000 001 раз, а затем без всякого насилия над природой мог сказаться, но совершено иначе, 100 000 002 раза. Поэтому, заявляет Чемберс, хотя живые существа воспроизводят подобных себе, совсем не обязательно, чтобы такой порядок вещей был всегда. В редких случаях существа создают не подобных себе, – так под действием закона и возникают новые виды (1844, с. 210). Заметьте, однако, что Чемберс, по всей видимости, ожидал, что переход из одного вида в другой представляет собой одношаговый, а не постепенный гладкий процесс.

Чтобы проиллюстрировать свою позицию, Чемберс снабдил свои рассуждения рисунком (заимствовав его из книги Карпентера о Фон Бэре; см. рис. 10). Итак, ограничившись лишь позвоночными животными, давайте предположим, что развитие подводит нас к точке A. От нее отделяются рыбы и продолжают свое развитие до зрелых форм в точке F. Пресмыкающиеся, птицы и млекопитающие развиваются вместе до точки C, в каковой точке пресмыкающиеся отделяются и развиваются до зрелых форм в точке R. Птицы отделяются от млекопитающих в точке D, и млекопитающие продолжают свой путь развития до точки M. Чтобы получить картину эволюции, все, что нам нужно, заявляет Чемберс, – это предположить, что в некоторых случаях эмбрион остается эмбрионом и продолжает свое развитие, но при этом развивается дольше, чем обычно. Рыба, развивавшаяся дольше, чем обычно, уже не рыба, а рептилия, то есть пресмыкающееся, и так далее, и так далее. «Все, что необходимо, – это еще на немного продолжить прямой отрезок созревания — и от вида к виду промежуток между ними будет все короче» (1844, с. 212). Если не принимать в расчет эволюцию, то это не совсем точно отражает позицию Фон Бэра, ибо последний никогда не отстаивал необходимость точного повторения эмбриона, но говорил лишь о сходстве первичных эмбрионов одного типа и о последующих расхождении и специализации. По Бэру, любая дальнейшая последовательность, любой непрерывный ряд случайны, и организмы, разумеется, не проходят через все стадии, как это подразумевает рисунок Чемберса. Даже здесь, вероятно, Чемберс в большей мере обязан своими знаниями трансцендентализму, нежели Фон Бэру, ибо признавая переход из одного вида в другой, а не переход от общего к частному, он становится на сторону трансценденталистов.

Рис. 10. Механизм эволюции по Чемберсу (подробное описание рисунка в тексте). Из книги Чемберса «Следы естественной истории творения» (1844).

Затем Чемберс приводит еще два рисунка, стремясь наглядно проиллюстрировать правоту своих предположений. У пчелиной матки период созревания гораздо короче, чем у рабочей пчелы, а мы знаем, как безоговорочно преданы обычные пчелы своей матке, поскольку рабочая пчела усердна и трудолюбива, а матка одержима сексуальной страстью и ревностью (1844, с. 214–216). Возможно, Чемберс – и не типичный викторианец, но не настолько, чтобы во всем быть нетипичным. Затем он переходит к овсу, заметив, что если овес посадить повторно, не дав ему созреть (то есть сократив период созревания), то овес выказывает раздражающую тенденцию превращаться в рожь (1844, с. 220–222). И наконец, предполагает Чемберс, свет и кислород тоже влияют на продолжительность созревания, а стало быть, и на трансмутацию; в частности, обилие света и кислорода тоже может существенно содействовать эволюционному развитию форм до их нынешнего вида (1844, с. 228–229).

Можно подумать, что последнее предположение несколько отвлекает от центрированного на человеке прогрессионизма в работе Чемберса, но это сделано специально, ибо, намекнув, что это предположение подразумевает одни лишь неуправляемые изменения, Чемберс сразу же начинает говорить о «задуманных и подготовленных заранее» атрибутах и их «предварительном замысле и продуманности» (1844, с. 232). Конечно же, уже одно то, что Чемберс взял на вооружение концепцию закона Бэббиджа, не говоря уже о его размышлениях по части эмбриологии, позволяет считать, что эта прогрессия, ведущая к человеку как вершине, подразумевалась с первых ходов.

Прежде чем перейти к критикам, позвольте сделать ряд замечаний, проясняющих позицию Чемберса. Во-первых, обратите внимание на то, что предложенное им «решение» касается происхождения видов, а не происхождения организмов. Виды ничуть не смущали Чемберса, в отличие от Ламарка, ибо для него они были чисто побочной проблемой. Они были скорее побочным продуктом его скачкообразного подхода к эволюции – в ходе развития организм переключается с одного вида на другой, – нежели значимыми сущностями со своими правами. Он не видел какой-либо насущной причины, почему виды должны быть такими, какие они есть, как не видел и причины для особых различий между ними – например, почему одни виды очень схожи между собой, а другие сильно отличаются друг от друга. Виды просто возникают по мере движения эволюции по прогрессивному пути.

Во-вторых, Чемберс слишком резко отзывается о своем предшественнике-эволюционисте Ламарке (1844, с. 231). Но поскольку практически все в Британии отзывались о нем так[11], то эта попытка отделить себя от него была, возможно, благоразумной с точки зрения тактики; хотя я подозреваю, что антипатия Чемберса имела более глубокие корни. В частности, Чемберс был рьяным сторонником пятеричной системы, созданной неким Уильямом Маклеем (1820–1891), который классифицировал все организмы, разбив их на пять особых типов, где каждый разбивался на пять подтипов, и так далее (см. рис. 11).

Рис. 11. Общий вид пятеричной системы Маклея. (Взято из его книги Horae entomologicae и воспроизведено в «Трактате о географии и классификации животных» Уильяма Свейнсона, главного популяризатора идей Маклея.) Классификация выполнена в виде круглых «сот», каждая содержит пять членов. Но есть, правда, так называемые «промежуточные группы» вроде усоногих ракообразных (Cirripedia), которые помещаются между или, точнее говоря, на стыках основных групп.

Такая система в органическом мире выглядит достаточно жесткой, и именно эта ее характеристика была особенно по вкусу Чемберсу. Он утверждал, что такая система не могла возникнуть без участия законов и что она, следовательно, служит «веским дополнительным доказательством гипотезы органического прогресса под эгидой закона» (Чемберс, 1844, с 250; курсив его). Но, пишет Чемберс, ламаркистская гипотеза о потребностях и их удовлетворении не согласуется с пятеричной системой и ведет к возникновению целого ряда несообразностей. Таким образом, Чемберс нападает на Ламарка именно потому, что считает его соображения угрозой главному пункту его собственной системы.

В-третьих, хотя сам Чемберс никак не высказался на этот счет, в одном (и весьма важном) отношении его теория отличалась от ламаркистской. Мы видим, что Ламарк так и не высказал предположения об общем предке всех организмов; скорее он навязывает нам представление о непрерывных параллельных эволюциях, обреченных проходить через более-менее те же этапы. По-видимому, Чемберс придерживался того же взгляда, но считал необязательным, что эволюция постоянно и неизменно начинается с самого начала. Он верил в наличие определенного количества отдельных «центров органического производства» (1844, с. 259) и, как и Ламарк, склонялся к тому, что именно эти центры являются истоками отдельных, но параллельных эволюций. Так, например, одним из таких центров, причем относительно недавним, является Австралия, поскольку на ее территории нет настоящих млекопитающих, а есть только сумчатые животные, которые считаются примитивными предшественниками млекопитающих (1844, с. 258).

Система Чемберса – как и система Ламарка, не говоря уже о неэволюционной системе Агасси, – система сугубо прогрессивная. Мы начинаем с низших организмов и по прогрессивной восходящей поднимаемся к высшему – человеку. Интересно, могут меня спросить, а есть ли всему этому конец и где он? Возможно ли, что именно человек является высшим организмом, и не поведет ли нас развитие к чему-то еще более высокому? Всегда готовый предложить более умозрительную, нежели какую-то другую альтернативу, Чемберс уверяет читателей, что эволюция как восхождение к чему-то более высшему – это живая реальность: как знать, возможно, мы не кто иные, как предшественники вершинной расы сверхлюдей (1844, с. 276). Как мы увидим из последующих глав, это предположение упало на благодатную почву, поскольку оно стало неотъемлемой частью еще более ортодоксального викторианского труда, нежели «Следы…», если даже они и писались с расчетом на это.

Был ли Чемберс по своей натуре убежденным ортодоксом или нет, не столь уж и важно; важно, что он не испытывал никакой ложной скромности относительно своей системы, ибо с самоуверенностью, граничившей с беззаботностью, он спокойно уподоблял свой труд ньютоновским.

«Неорганическим миром окончательно и бесповоротно управляет лишь один повсеместно действующий закон – ЗАКОН ТЯГОТЕНИЯ. Органический мир, другая огромная часть мирового порядка вещей, в равной мере тоже зиждется на одном законе – ЗАКОНЕ РАЗВИТИЯ. Но даже эти два закона в конечном счете являются лишь разновидностями одного, еще более обширного закона, выражающего то всемирное единство, которое человеческий ум вряд ли может отделить от Самого Бога» (1844, с. 360).

Научная критика «Следов»

Среди многочисленных злоречивых и язвительных высказываний, брошенных в адрес Чемберса, трудно выбрать такие фразы, которые хоть чем-то отличались бы от других. Но есть и «достижения»: некий молодой человек по имени Томас Генри Хаксли, например, написал (1854) самую беспощадную и резкую критическую статью, а Седжвик написал самую длинную, попытавшись с сугубо научной дотошностью погасить этот «эволюционный пожар» (Седжвик, 1845, 1850). Типичным оказался и вклад Уэвелла в этот поток критики: он написал самую напыщенную работу, умудрившись ни разу не упомянуть ту цель, на которую она была направлена (Уэвелл, 1845; он упомянул «Следы…» только во втором издании). Моя же самая любимая критическая работа принадлежит перу сэра Дэвида Брустера, шотландского физика-оптика, биографа Ньютона, человека, преданного науке: «Предвестница безбожных времен, указывающая на отсутствие здравого смысла в сфере нашего всеобщего образования, книга «Следы естественной истории творения» стала деликатесом общественного вкуса и имеет неплохие шансы на то, чтобы отравить источники, питающие науку, и обмелить источники, питающие религию» (Брустер, 1844, с. 471). И так далее, и так далее в том же духе.

Каким бы забавным ни казалось это занятие – выискивать и отбирать наиболее колоритные образчики викторианской критики, мы, однако, не должны упускать из виду, что практически каждое научное утверждение или высказывание Чемберса было выделено, тщательно рассмотрено и изучено с позиции его неубедительности по причине недостатка веских научных оснований. Так или иначе, но научная реакция на труд Чемберса представляется нам наименее интересной, поскольку и сама реакция была банальной, что неудивительно: ведь многие, если не большинство обвинений, направленных против того же Ламарка, появились десятилетия спустя после выхода в свет «Следов». Тот же Уэвелл в уже упомянутой работе умудрился написать многое ни о чем, собрав в одну кучу антиэволюционные высказывания из своей «Истории» и «Философии», дополнив их предисловием и издав. Поэтому мы имеем все то же самое: животноводов, которым не удалось выйти за границы видов, Кювье с его мумиями и все прочие достаточно старые и изношенные антиэволюционные доводы.

Это сказано не с тем, чтобы дать понять, будто против позиции Чемберса не было выдвинуто никаких новых аргументов. Дело не в новых аргументах, а в той атмосфере презрения, которая сложилась вокруг его работы, особенно вокруг его размышлений о спонтанном зарождении жизни (Седжвик, 1845, с. 7–9). Нет такого критика, который бы язвительно и с сарказмом не упомянул о морозных узорах на стеклах. Да и насекомое, якобы полученное после пропускания электрического тока через химический раствор, тоже никто не обошел вниманием, хотя оно того вряд ли заслуживало, ведь факты были явно подтасованы, да и сами опыты ставились в условиях, далеких от идеальных. Подверглись жестокой критике и размышления Чемберса по вопросам эмбриологии, что и вовсе было нетрудно, учитывая то, что Чемберс был католиком и подход у него был соответствующий, так что у каждого из критиков нашлось, что ему возразить (Седжвик, 1845, с. 74–82). Но предмет, на который критики обращали особое внимание, – это палеонтологическая летопись, та научная тема, которую сам Чемберс исследовал очень детально. Несомненно, это та область, в которой Чемберс выказал наибольшую компетентность (или наименьшую некомпетентность) и которая непосредственно граничила с убеждениями и верованиями, столь заботливо взлелеянными антиэволюционистами. Большинству читателей пришелся по душе тот факт, что в палеонтологической летописи прослеживалась явная прогрессия, что, по меньшей мере, могло бы свидетельствовать о том, что Бог действительно подготавливал мир к появлению человека; а для каждого вроде Агасси это, кроме того, служило доказательством существования генерального плана, которым-де руководствовался Господь Бог, создавая организмы по принципу восхождения от самых примитивных к самым совершенным – человеческому, например. Поэтому перед антиэволюционистами стояла непростая задача – показать, что, хотя палеонтологическая летопись прогрессивна, в ней содержится материал, напрочь исключающий любое ее эволюционное толкование.

Таким образом, практически каждый критик, радеющий за прогрессию, воспользовался недочетами Чемберса в трактовке этой темы, и стандартные контраргументы с обязательными отсылками на мумии посыпались как из рога изобилия. Но самый сокрушительный удар по «Следам», особенно по сведениям из области геологии, приведенным там, которые в целом признавались непогрешимыми и удачно изложенными, нанес некто Хью Миллер (1802–1856), человек, во многих отношениях сделавший почти такую же карьеру, что и Чемберс (Миллер, 1854; Бэйн, 1871). Он тоже был шотландцем из бедной семьи, который благодаря трудолюбию и бережливости вырвался из тьмы нищеты и невежества (он начинал как каменщик) и достиг высот известных – в последние годы он работал редактором журнала Witness, официального органа шотландских евангелистов, отколовшихся от шотландской церкви, – пользуясь почетом и уважением и у соотечественников, и у британцев. Миллер всю жизнь интересовался геологией, и, по иронии судьбы, его первые статьи по геологии появились в 1838 году в еженедельном журнале, редактором и издателем которого был его добрый друг Роберт Чемберс из Эдинбурга (Чемберс, 1872, с. 263). Видимо, ирония судьбы была все же не поверхностной, а достаточно глубокой, ибо в этих статьях, написанных (в чем я нисколько не сомневаюсь) именно Миллером, приводилось подробное изложение геологических теорий (включая и теории Лайеля) и давалась полная и вполне благоприятная экспозиция (заимствованная в основном из трудов Баклэнда) прогрессивной природы палеонтологической летописи[12]. Более того, в 1841 году Миллер опубликовал работу (на нее ссылается и Чемберс в «Следах»), где приводились факты, подтверждающие прогрессивность палеонтологической летописи, в частности цитаты из Лайеля, касающиеся закона Меккеля – Серре, ссылки на Агасси, относящиеся к параллелям между эмбрионами и ископаемыми, и особенно ссылка на его заявление по поводу рыб, сделанное в Глазго на заседании Британской ассоциации. То, что именно эта троица – Лайель, Миллер и Агасси – высекла искру и раздула пламя эволюционизма Чемберса, само по себе добавляет пикантную изюминку в наше повествование. (Вероятно, сюда же следовало бы добавить и имя Уэвелла, ибо именно он предложил гипотезу туманностей как достойную аналогию геологии!)

Но классическая геология была лишь частью обширной деятельности Миллера: неудивительно, что одной из главных задач, которые он ставил перед собой, было примирить научные и религиозные выкладки. Публикация «Следов…» оказалась для Миллера манной небесной – если мне позволено будет применить эту метафору к столь недостойному труду, – дав ему возможность написать вполне одиозный ответ. Несомненно, что столь опасная популярная книга, как «Следы…», требовала и соответствующего ответа, и Миллер на ответ не поскупился, сначала в колонках Witness, а затем, в 1847 году, и в книге с довольно мудреным названием: «Следы Творца, или Астеролепис из Стромнесса».

Чемберс утверждал, что палеонтологическая летопись является несомненным доказательством того, что организмы прогрессируют от менее сложных к более сложным, чего и следует ожидать, если эволюция действительно идет полным ходом. Миллер полностью соглашается с тем, что такой прогресс в животном мире в самом деле имеет место – от рыб к пресмыкающимся, затем к млекопитающим и, наконец, к человеку. В следующей своей работе, «Свидетельство камней» (1856, с. 70), Миллер заходит так далеко, что приводит в подтверждение своих слов высказывание Агасси о том, что рыба, по-видимому, и была той самой рептилией, ползавшей по земле, прежде чем появились настоящие пресмыкающиеся. Однако, возражает Миллер, определенные факты из геологической летописи настолько незыблемы, что устраняют всякую мысль об эволюции. Что самое важное, мы до сих пор не уверены в том, что различные виды организмов постепенно развились до нынешнего состояния из жалких, примитивных подобий. Скорее напрашивается вывод, что самые сложные организмы из тех, что зафиксированы в палеонтологической летописи, возникли внезапно, в уже завершенной форме. И, наконец, Миллер подходит к астеролепису (роду панцирных рыб), упоминаемому в названии книги, подробно описывая ее размер и невероятно сложную природу, а затем делает поразительный вывод: «До какой-то определенной точки [ступени] на геологической лестнице мы их [рыб этого рода] не находим; а когда они наконец появляются на арене истории, то предстают во всей стати – той же величины, тех же размеров и того же строения» (Миллер, 1847, с. 105). Подобный феномен, заявляет он, делает эволюцию бессмысленной (см. рис. 12).

Рис. 12. Иллюстрации Миллера, показывающие сложность строения астеролеписа. Из книги Миллера «Следы Творца» (1847).

Этот довод Миллер дополняет и другими. Взять, к примеру, пробелы в палеонтологической летописи. Почему, если эволюция действительно имеет место, мы не находим переходных ископаемых (Миллер, 1847, с. 105)? В любом случае, заявляет он, у эволюциониста нет никакого права привлекать себе в помощь прогрессионизм летописи, ибо, несмотря на то что прогрессия от класса классу в ней действительно присутствует, однако внутри самих классов часто наталкиваешься на деградацию отличительных признаков и организмов, совершенно неприемлемых с точки зрения эволюции и гибельных для эволюционизма (Миллер, 1847, с. 155–176). Так, сегодняшние птицы и пресмыкающиеся выглядят гораздо менее великолепными и величественными, нежели когда-то, в далекие времена, – факт, который Миллер приводит как доказательство, свидетельствующее против эволюции. Следовательно, заключает Миллер и многие другие, мыслящие сходным образом, палеонтологическая летопись полностью противоречит позиции, отстаиваемой автором «Следов…». Короче говоря, эволюционизм Чемберса, если его рассматривать как чисто научную теорию, не выдерживает никакой критики.

Философская критика «Следов…»

Теперь дошла очередь и до философской критики работы Чемберса, критики, которая в меньшей мере имеет дело с суровыми фактами, относящимися к органической эволюции, и в большей – с общей научной методологией и стратегией, которые отстаивает Чемберс. В критических обзорах основное внимание уделяется именно этим предметам, чему вряд ли стоит удивляться, поскольку большинство доводов, приводимых Чемберсом, он посвящает доказательству того положения, что, если мы подойдем к биологии должным образом, вооружившись правильным научным методом, то неизбежно придем к эволюционизму. Истинный ньютонианец в биологии – это всегда эволюционист, декларирует он, имея под этим в виду, что теория, выдвигаемая в «Следах…», является биологическим аналогом ньютоновской астрономии.

Сначала мы сталкиваемся с вопросом, касающимся гипотезы туманностей, которую Чемберс представляет как аналогичную биологии. Многие же из его критиков отвергают эту гипотезу[13] – мол, недавние астрономические наблюдения дают основания предполагать, что туманности как таковые не существуют (предполагаемые газовые облака не что иное, как массовое скопление далеких звезд), поэтому основная предпосылка, лежащая в основе гипотезы, на их взгляд, оказывается недействительной. Но к выходу в свет десятого издания «Следов…» (1853) Чемберс настолько досконально переработал и видоизменил все свои решающие доводы в пользу этой гипотезы, что из всех его аргументов, точнее – аналогий, оставалась шаткой (но все еще держалась) только одна – астрономическая эволюция, а стало быть, и эволюция биологическая. Но критики непременно хотели, чтобы рухнула и она: это куда лучше, чем постоянно ее опровергать. Им было явно не по вкусу обращение Чемберса к астрономическим данным и еще более не по вкусу – его обращение к открытиям Кетле, которыми он завершал свою общую аргументацию с опорой на физику (мол, если на одном конце планеты, управляемые законами, а на другом – человек, управляемый теми же законами, то посередине должна быть биологическая эволюция). Седжвик, например, пишет: «То, что человек как моральное и социальное существо, подвластен законам, мы полагаем справедливым; но когда кто-то утверждает, что эти же законы… являются частью того же свода механических законов, управляющих неизменными движениями небесных сфер, то мы считаем это утверждение в высшей степени несправедливым» (Седжвик, 1850, с. cxlviii). Короче говоря, критики придерживались той позиции, что даже если Чемберс и помещает видообразование и эволюционные законы между законами Ньютона и законами Кетле, правомерность чего лично они подвергают сомнению, все же он не вправе заявлять, что видообразование тоже управляется законами и что его теория заслуживает названия научной, поскольку законы Кетле, в отличие от законов Ньютона, – ненастоящие законы. (Какого рода законы Кетле и что они собой представляют, Седжвик не уточняет.)

Затем критики принимаются за Бэббиджа и его открытия – вернее, за то, как их использует Чемберс: «Мы считаем, что это, вероятно, самый нелепый и невыразимо абсурдный образчик неверного рассуждения в целом томе» (Седжвик, 1845, с. 66). Опять же, как прежде они клеймили Чемберса за то, что он ссылается на законы, которые, по их мнению, не являются настоящими (не подобными законам Ньютона), так клеймят они его и теперь, с той лишь разницей, что законы Бэббиджа нельзя считать настоящими потому, что они есть результат его собственных измышлений, тогда как законы Ньютона были открыты, а не созданы (Седжвик, 1845, с. 66). В любом случае, заявляют они, даже если Чемберсу удастся доказать, что органический мир тоже управляется законами (как мир астрономический), это все равно не может служить доказательством биологической эволюции. «Законы, которые мы изучаем и которыми восхищаемся, где бы они ни действовали, будь то в неорганическом или органическом мире, – эти законы объясняют последовательность явлений, но не проливают свет на происхождение тел, в которых эти явления доступны нашему наблюдению. Они говорят нам о том, как происходят эти явления, но не говорят, как и откуда они возникли» (Грей, 1846, с. 471). Чтобы стать настоящим биологом-ньютонианцем, достаточно открыть какие-то из ныне действующих законов, еще нам не известных, и для этого совсем не нужно забираться в дебри каких-то там истоков.

И наконец, мы подходим к философской критике эволюционного причинного «механизма», под которым Чемберс понимал тот процесс, что когда период созревания удлиняется, то в развитии эмбриона иногда наблюдается переход из одного вида в другой. Именно на этом моменте Гершель и построил свою атаку на «Следы…». Правда, нельзя сказать, чтобы Гершель полностью и безоговорочно отрицал взгляды Чемберса; кое к чему он относился даже с симпатией: в частности, он, как и Чемберс, считал (исходя из аналогии), что происхождение органики должно иметь естественные причины. Но Чемберс затронул больную тему, когда имел смелость (или наглость, как кому нравится) заявить, что он размышляет подобно Ньютону, разумея под этим, что его, Чемберса, закон развития аналогичен закону тяготения Ньютона. Памятуя о различии между причинами и феноменальными законами, мы понимаем, что для Гершеля закон гравитационного притяжения (так он называет закон всемирного тяготения) являлся причинной парадигмой. В своей «Философии естествознания» он из кожи вон лез, пытаясь доказать действенность доктрины vera causa. У каждого из нас есть свое собственное внутреннее ощущение силы, и когда мы раскручиваем пращу с камнем, то должны понимать, что это движение совершенно аналогично, скажем, вращению Луны вокруг Земли (Гершель, 1831, с. 149). Но в лучшем случае Чемберс дал только описание феноменальных изменений – и не более того. Гершель чувствовал, что его vera causa не годится для обоснования возникновения новых видов, поскольку Чемберс так и не смог указать на известные силы, ведущие к этому возникновению. (Чемберс, вероятно, ответил бы, что он пытался найти такие причины, когда пытался доказать, что избыток света и кислорода увеличивает продолжительность времени созревания, но Гершель, без сомнения, ответил бы, что он этого так и не доказал, как не доказал и того, что увеличенная продолжительность созревания ведет к развитию и возникновению новых видов.)

На взгляд Гершеля, утверждение Чемберса о том, что он отыскал биологический аналог гравитационному притяжению, звучит смешно и нелепо. В лучшем случае Чемберс всего лишь вычленил некий феномен, заслуживающий объяснения, но не дал самого объяснения. В результате мы видим, что Гершель, в 1845 году занимавший пост президента Британской ассоциации, мечет громы и молнии, понося тех сочинителей, которые в своих трудах «гордо выставляют идею закона на первое место и, вместо того чтобы отбросить ее на периферию идеи причинности, решительно выбрасывают последнюю, так что она вообще исчезает из виду» (Гершель, 1845, с. 675–676, курсив его. Критику в том же духе можно найти и в других источниках: см., например, «Объяснения», 1846, с. 184; Грей, 1846, с. 472; и Гексли, 1854). Никоим образом, настаивал Гершель (1845, с. 676), теория, подобная теории Чемберса, не может удовлетворить «естественное человеческое стремление к отысканию причин». Происхождение органики она объясняет не более, чем его объясняет признание чуда. (Возможно, эта отсылка к чудесам кому-то покажется подлым ударом, нанесенным Уэвеллу, но сам Уэвелл таковым бы его не счел и, более того, согласился бы с тем, что он не привел никаких научных данных, объясняющих происхождение органики.)

Короче говоря, критики, нещадно разбирая «Следы…» по косточкам, подарили читателям еще один день для занятий философией, причем довольно замысловатой. Ибо те же критики, заявляя, что они, будучи добрыми ньютонианцами, никогда не станут эволюционистами, затем, по методу от обратного, заявляют, что теория Чемберса всем бы хороша, да не соответствует ньютоновским стандартам. Чемберс, пускаясь в философские рассуждения, застолбил себе делянку на философском уровне, поэтому и критики отвечали ему в том же духе на этом же уровне.

Религиозная критика «Следов…»

Теперь мы подходим к самому чувствительному предмету из всех – к религии. Но, прежде чем начать внимать критикам Чемберса, давайте посмотрим, где именно, на какой религиозной почве стоял сам Чемберс, ибо, как признавали даже самые усердные из его критиков, обычно еще более беспощадные по сравнению с другими, Чемберс был далеко не безбожником. Действительно, в «Следах…» Чемберс превозносит свою систему именно за то, что она отдает должное высшему представлению о Боге – Боге, Которому не нужно трудиться над Своим творением, творчески вмешиваясь в него, но Который заранее предусмотрел все случайности. После того как Он привел в действие Свои законы, Ему ничего не остается, кроме как поддерживать их. Нет никаких оснований подозревать Чемберса в неискренности или сомневаться в том, что именно эта концепция Бога и являлась главным мотивом, подвигнувшим его взяться за перо.

В этом контексте стоит вспомнить, что братья Чемберсы были пионерами в сфере массовых изданий, причем весьма удачливыми, и что в 1830–1840-х годах британская издательская отрасль претерпевала – под действием промышленной революции – существенные преобразования, особенно после того, как изобрели печатный станок, приводившийся в действие силой пара (Олтик, 1957). Благодаря продвинутым технологиям братья Чемберсы получили огромную прибыль, ибо после ряда трудностей, связанных с выпуском их журнала (первый номер вышел в 1832 году), они тоже обратились к силе пара, и вскоре обзавелись 12 печатными станками, а в их фирме работали порядка двухсот человек (Чемберс, 1872, с. 265). Как человек, ставший свидетелем наступления века машин и сам в этот век вступивший, Роберт Чемберс, разумеется, не был чужд понятию Бога как инженера или конструктора. Действительно, учитывая то, что Бэббидж с его рассуждениями и математическими выкладками занимал большое место в его мыслях, то метафора Бога как творца машин не могла не привлечь его внимания и в результате стала центральным положением в его гипотезе. «Пример, приведенный мистером Бэббиджем, безусловно предполагает, что этот заурядный процесс [возникновения жизни] подчинен какому-то высшему закону, который допускает этот процесс лишь на какое-то время, а в соответствующую пору прерывает его и вносит в него изменения» (Чемберс, 1844, с. 211; курсив его).

Но как Чемберс трактовал куда более тернистые религиозные вопросы, неизбежно встававшие перед теми, кто пытался решить проблему происхождения органики? Что касается Книги Бытия, Чемберс открыто признавал, что буквальное прочтение и истолкование этой книги не совсем вяжется с его взглядами, но в то же время рассудительно указывал на то, что то же самое касается и многих научных гипотез и их толкований. «Что есть такого в законах органического творения, что они куда сильней поражают воображение честного теолога, чем система Коперника или естественное образование пластов?» (Чемберс, 1844, с. 389–390). Единственным ответом на этот вопрос мог бы, пожалуй, быть только этот: «человек» – ответ, в самом деле трудный для большинства ученых. А как на него отвечал Чемберс? Чемберс заявлял, что человек, по его мнению, действительно выделился в процессе развития из других организмов, но сам он, Чемберс, как и многие другие, считает человеческий организм высшим из организмов (1844, с. 234). Этот, факт, считал он, ясно иллюстрирует пятеричная классификация (1844, с. 272). И он снова рассудительно указывал на то, что те, кто противится факту происхождения человека от зверя, порочат Создателя; в конце концов, разве зверь – менее значимое, чем человек, творение Божье? При всей своей рассудительности, в которой чувствуется аромат свежести и неиспорченности, Чемберс вряд ли был ортодоксом, ибо был готов допустить, что данный этап развития человека – еще не вершина и что человек способен развить более совершенный тип организма. Вероятность, с точки зрения ортодоксов, практически равную нулю, если рассматривать человека как тварь Божью, созданную по Его образу и подобию.

Но в другом отношении Чемберс был истинным ортодоксом. «Поразмыслите минуту, – призывал он своих читателей, – над процессом, посредством которого каждый из нас явился на свет Божий. Если бы мы впервые ознакомились с обстоятельствами, которыми был обставлен процесс производства одного из индивидуумов нашей расы, мы бы имели полное право считать, что он деградировал, и мы бы с радостью отвергли его и отказали бы ему в праве причащаться природных истин» (1844, с. 234). Но факт есть факт: Бог сотворил его и при определенном усилии «здравый природный ум» может взирать на него «не без самодовольства». Следовательно, если Бог замыслил половой акт, а человек его осуществляет – «не без самодовольства», – кому тогда придет в голову придираться к какой-то там эволюции? В любом случае, если мы сами в некотором роде рыбы, почему эта универсальная истина не должна касаться и наших предков?

Помимо человека, есть и другой важный религиозный вопрос, касающийся органической адаптации и божественного замысла. С непринужденностью, граничащей с лицемерием, Чемберс признается, что он верит в адаптацию и что адаптация действительно доказывает реальность высшего замысла. И в подтверждение своей правоты ссылается на авторитеты – Пейли и «Бриджуотерские трактаты»! «Было бы утомительно приводить здесь хотя бы малый фрагмент тех доказательств, которыми обильно оснащен данный предмет. «Естественная теология» Пейли и «Бриджуотерские трактаты» проливают на сей предмет столь яркий свет, что этот общий постулат может быть принят без доказательств, как нечто само собой разумеющееся» (1844, с. 324–325). Однако справедливости ради нужно сказать, что Чемберс, по сути дела, игнорирует естественную теологию, фокусирующуюся на Боге, всецело опираясь на естественную теологию, в центре которой – Бог-Законодатель.

А теперь давайте посмотрим – сначала с точки зрения богооткровенной религии, а потом и естественной, – как критики обошлись со «Следами…». Единственный человек, который открыто встал в оппозицию к «Следам…» на почве богооткровенной религии, – это Хью Миллер: этот эволюционист оказался перед непростой дилеммой (причем ни та, ни другая альтернатива его не устраивала), поскольку он должен был выбрать и принять что-то одно: «или чудовищную веру в то, что все живое, будь то монады или насекомые, рыбы или пресмыкающиеся, птицы или звери, в индивидуальном и сущностном смысле вечны и бессмертны, или что человеческие души таковыми не являются» (Миллер, 1847, с. 13; курсив его). Миллер заявляет, что без бессмертной души и организма, ее облекающего, эволюционный процесс вообще устраняет саму возможность большого расхождения между организмами. Но, оговаривает он, такое расхождение должно иметь место, если у некоторых организмов нет души, а у некоторых она есть. Таким образом, эволюционист обречен рассматривать все организмы (в том числе и человеческий) с позиции того, обладают они душой или нет. Но для Миллера и с религиозной точки зрения казалось непостижимым, что у всех нечеловеческих организмов есть душа или что у всех человеческих организмов ее нет. Если однажды мы позволим себе отмахнуться от бессмертной души, не без ужаса возвещал он, то с практической точки зрения и христианство, и все прочее окажется бессмысленным и пройдет. Почему бы человеку не попытаться и дальше «строить свое поведение в соответствии с требованиями морального кодекса, нежели ждать, когда или закон, или разумная целесообразность потребуют этого?» (Миллер, 1847, с. 14).

Это утверждение требует двух пояснений. Во-первых, для Миллера прежде всего важен был человек. В Библии говорится, что Бог создал человека по Своему образу и подобию, вдохнул в него жизнь и вложил в него душу в надежде, что тот обретет вечное счастье. То, что эта картина оказалась под угрозой, испугало Миллера, причем испугало больше, чем любое посягательство на буквальное прочтение и истолкование Книги Бытия. Миллер считал, что Библию можно и должно как-то увязать с палеонтологической летописью, полагая, что и сама летопись демонстрирует тот порядок и ту очередность творения, которые описаны в Библии (Миллер, 1856). Но человек при этом оставался центром картины. Во-вторых, хотя Миллер более жаждал примирения между наукой и религией, чем те же Седжвик и Уэвелл, было бы ошибкой считать, что они, как и подобные им, не были в оппозиции к Чемберсу на почве той же богооткровенной религии, что и Миллер. Седжвик, например, прямо указывал на то, что библейский пассаж о сотворении Богом человека по Своему образу и подобию создает такую же проблему для эволюционной теории, как и «откровения» Чемберса (Седжвик, 1845, с. 3, 12). Здесь необходима осторожность на предмет того, как бы возражения, подрывающие основу примирения Библии и науки, не заставили читателя упустить из поля зрения тот факт, что богооткровенная религия создает мощный барьер для восприятия некоторых научных теорий, причем даже в среде образованнейших христианских мыслителей, с симпатией относящихся к науке.

Второе пояснение касается естественной религии, для которой центральным является вопрос о божественном замысле. Любопытно, что в этом вопросе Миллер выказал удивительную терпимость, ибо полагал, разумеется, что универсальные адаптации, которые мы наблюдаем в органическом мире, являются доказательством высшего замысла (Миллер, 1856). Тем не менее он видел причину, по которой этот замысел был бы несовместим с творением под эгидой законов, и решительно не признавал того, что доктрина конечных причин находится в конфликте с эволюционизмом или опровергает его (Миллер, 1847, с. 13). Но другие воспринимали это иначе. Подходя к этому вопросу с точки зрения науки, они считали, что Чемберс совершил ужасную ошибку, не дав соответствующее описание органических адаптаций. А подходя к этому же вопросу с точки зрения религии, они полагали, что он просто проигнорировал – а по сути дела, попросту отверг – такие неоспоримые факты, как конечная причина и Божий замысел. Реакция Уэвелла на «Следы…» была наиболее типичной. Мы уже знаем, что в жажде опровержения он просто собрал в один том все откровенно антиэволюционные отрывки, заимствованные из его же «Истории» и его же «Философии», добавив туда в качестве приправы все, что относится к телеологии и конечной причине. А на тот случай, если кто-то будет настолько наивным, что не поймет, к чему он клонит, он сочинил потрясающее предисловие, где наотрез отрицал, что доказательства в пользу органической адаптации и в пользу конечной причины и эволюции – в частности того варианта эволюции, которого придерживался Чемберс, – можно примирить и согласовать между собой. Нет такого естественного (не отмеченного чудом) решения проблемы происхождения органики, которое бы в равной мере годилось и для объяснения органических адаптаций, заявил Уэвелл. В подтверждение своих слов он призвал читателя взять для примера большой город, являющийся наглядным свидетельством тщательной планировки. Разве такой город, спрашивал Уэвелл, не возник постепенно путем эволюции? Разумеется, нет, последовал ответ (Уэвелл, 1846, с. 15–16). Почему же тогда мы должны признавать, что организмы, являющиеся таким же свидетельством тщательной планировки, возникли путем эволюции? Другими словами, ни чудес, ни конечных причин. И это, по мысли Уэвелла, являлось решающим reductio [здесь: неопровержимым доводом] против «Следов…».

Был ли Уэвелл прав, считая, что органическая адаптация есть доказательство Божьего замысла и что она не может быть продуктом «слепых», неуправляемых законов, – этот вопрос выходит за рамки нашей книги или, по меньшей мере, может быть отложен на потом, до того времени, когда мы начнем разбирать дебаты о происхождении органической материи и тот вклад, который внес туда Дарвин. Но, даже не перенося раньше времени современность в прошлое, мы, тем не менее, с полным правом можем признать три вещи: 1) адаптация – главное свойство органического мира; 2) у Чемберса вообще не было объяснений на этот счет; и 3) участников полемики оценивали именно с точки зрения критики этого пункта. Можно было бы возразить, что, всецело полагаясь на идеи Бэббиджа, Чемберс меньше всего задумывался о «слепых» законах. Но ответ Уэвелла, что невозможно дважды съесть один и тот же метафизический пирог, он как раз обратил против Лайеля. Действительно, есть или закон (в этом случае он «слепой»), или руководство (в этом случае закон отсутствует). Но сам Чемберс, по-видимому, считал критику, подобную той, которой предавался Уэвелл, вполне законной и разумной, ибо и в «Объяснениях», и в позднейших изданиях «Следов…» он попытался с трех сторон прикрыть себя от критического обстрела.

Во-первых, Чемберс дал ясно понять (что, вероятно, ему бы следовало сделать с самого начала), что он по-прежнему считает: органическая адаптация – каковую он счастлив был бы рассматривать как доказательство наличия Божьего замысла – может быть обусловлена и влиянием неуправляемых законов (1845, с. 134). Во-вторых, он не считает, что в мире так уж много свидетельств подобной адаптации! Никто не решится утверждать, что все те животные, которые населяли различные места, будь то в прошлом или в настоящем, и процветали там, действительно существовали или по-прежнему существуют. Млекопитающие, например, могли бы существовать еще в ту эпоху, когда в недрах Земли формировались залежи угля, но они в то время не существовали (1845, с. 151–152). В любом случае адаптаций не так много, чтобы об этом стоило беспокоиться. И наконец, чтобы утихомирить своих критиков, в последующих изданиях «Следов…» Чемберс дополнил свою теорию (совершенно в духе Ламарка) неким вторичным механизмом, ответственным за адаптации, – «импульсом, связанным с жизненными силами и стремящимся по ходу зарождения жизни модифицировать органические структуры в соответствии с внешними обстоятельствами, такими, как пища, природа ареала обитания и метеорологические условия, – именно это и есть “адаптации” с точки зрения приверженца естественной теологии» (1853, с. 155–156). Возможно, Чемберсу просто повезло, что к этому времени его вера в пятеричную систему несколько подувяла и отошла далеко на задний план, поэтому его новый механизм вряд ли мог нанести ущерб ее совершенству.

Архетип позвоночника

Ричард Оуэн вернул всю ситуацию в русло здравомыслия – по крайней мере, в глазах Уэвелла и Седжвика. В 1840-е годы, опираясь на невероятно обширное и глубокое знание анатомии, в частности анатомии позвоночных животных, Оуэн привел к синтезу идеи двух великих французских биологов – Жоржа Кювье и Этьена Жоффруа Сент-Илера. Последний, вероятно, больше известен как сторонник эволюционизма Ламарка, но в памяти поколений он остался как один величайших мыслителей-трансценденталистов (см. Рассел, 1916, с. 102–112; Маклеод, 1965. Относительно взглядов самого Оуэна см. Оуэн, 1846, 1848 и 1849). Кювье, как мы знаем, особо подчеркивал адаптивную природу организмов, являвшуюся неотъемлемой частью его доктрины «условий существования». Жоффруа же, наоборот, подчеркивал единство организмов и связь между ними (Рассел, 1916, с. 52–78). Он считал, что все организмы объединены одним общим планом, и жаждал раскрыть этот план. Оуэн полностью разделял взгляды Кювье на важность адаптации, но при этом чувствовал, что сходства между животными различных видов в группе позвоночных совершенно бесспорны и слишком очевидны, чтобы оставить их без объяснений. Рассмотрим ласт дюгоня, переднюю конечность крота и крыло летучей мыши (см. рис. 13, 14, 15). Эти кости имеют безусловное соответствие между собой. Почему это так?

Рис. 13. Внешняя форма и скелет ласта (грудного плавника) дюгоня (Halicor indicus). Из книги Оуэна «О природе конечностей» (1849).

Рис. 14. Внешняя форма и скелет передней конечности крота (Talpa europaea). Из книги Оуэна «О природе конечностей» (1849).

Рис. 15. Внешняя форма и скелет крыла летучей мыши (Halicor indicus). Из книги Оуэна «О природе конечностей» (1849).

С адаптивной (или телеологической) точки зрения сложное устройство костей крота и дюгоня не имеет никакого разумного объяснения, ибо они не несут никакой функциональной нагрузки (Оуэн, 1849, с. 13–14). Оуэн даже вводит понятие «специальная гомология» для описания соотношений вроде соотношения между ластом, конечностью и крылом, где соотносящиеся элементы, называемые «гомологами» (в противовес «аналогам»), имеют схожие функции при несхожей структуре. Анатомия Кювье, заявляет Оуэн, должно быть, несовершенна, поскольку «попытка объяснить на основе принципов Кювье факты особой гомологии гипотезой полезности этих частей, служащих тем же целям у разных животных, – иначе говоря, те же или соответствующие кости появляются у различных животных потому, что предназначены для выполнения сходных функций, – такая попытка связана с множеством трудностей и наталкивается на множество противоречивых явлений» (Оуэн, 1848, с. 73).

Чтобы уйти от этой дилеммы, Оуэн обратился к трансцендентализму и сочинил ответ вполне в духе Жоффруа Сент-Илера. Для различных групп животных вроде позвоночных он постулировал наличие «архетипов». Подобный архетип – «та основа, которая узаконивает все модификации органа, предназначенного для выполнения особых функций и особых действий у животных, обладающих этим органом» (1849, с. 2–3). Ради удобства ограничив себя позвоночными животными, мы, таким образом, получаем некий план или шаблон для этих животных, так что все они так или иначе предстают как образчики модификаций этого плана, модификаций, возникших в силу особых адаптивных потребностей. Так, если термином «общая гомология» обозначить отношение всего организма к его архетипу, то специальные гомологии могут быть объяснены как две общие гомологии, настолько совпадающие друг с другом, что тем самым устраняется «среднее» понятие – архетип. Следовательно, специальная гомология отражает общую гомологию двух организмов по отношению к одному и тому же архетипу.

Хотя мы никогда не увидим архетип, облеченный плотью, Оуэн, тем не менее, считал, что архетип можно распознать двумя способами. Во-первых, в любой специфической группе типа позвоночных мы можем различить прогрессию от самых примитивных к самым совершенным формам (млекопитающие, а затем человек). Разумеется, это вневременна́я прогрессия, но если говорить о времени, то Оуэн допускает, что первыми были рыбы. Самые примитивные формы к архетипу ближе всего, а высшие вроде человека подвержены сложным адаптивным модификациям и потому отстоят от архетипа дальше всего (Оуэн, 1848, с. 120, 132). Во-вторых, ключ к архетипу дает эмбриология, ибо организмы ближе всего к архетипу в юном возрасте, как это видно по человеку (чьи особые гомологии с рыбами нагляднее всего на стадии эмбрионального развития; Оуэн, 1848, с. 136). Используя эти указания, можно составить себе вполне четкое представление об архетипе, и одним из наиболее триумфальных достижений Оуэна на этом поприще стала реконструкция архетипа позвонка у позвоночных животных – вернее того, что он полагал за таковой (рис. 16).

Рис. 16. Реконструкция архетипа позвонка у позвоночных животных. Из книги Оуэна «О природе конечностей» (1849). Рисунок воспроизведен Расселом в его книге «Форма и функция» (1916).

Обратите внимание на то, что позиция Оуэна включает параллелизм между палеонтологической летописью и индивидуальным развитием. Агасси говорил на эту тему в Глазго, и Оуэн, находившийся среди слушателей, сразу же ухватил эту идею и одобрил ее. Однако обратите внимание и на другое: на то, что позиция Оуэна, с ее упором на архетипы, в большей мере роднит ее с эмбриологией Фон Бэра, чем с любыми науками во вкусе Агасси, и история это подтверждает. Действительно, Оуэн с самого начала одобрил находки и открытия Фон Бэра и воспользовался ими (Осповат, 1976), что заставляет предположить, что, с учетом их совместной акцентировки на базовые типы, на его теории оказали влияние трансцендентальные элементы мысли Фон Бэра, так же как и мысли Жоффруа Сент-Илера (к последним Оуэн был особенно чуток). Однако, на мой взгляд, совершенно несущественно, у кого первого заимствовал Оуэн свой трансцендентализм – у Жоффруа, Бэра или у кого-то другого; важно, что этот трансцендентализм налицо. (Помните: хотя Фон Бэр и опровергал ключевой закон трансценденталистов – закон Меккеля – Серре, – сам он в наиболее важных вопросах оставался трансценденталистом. Поэтому какой-то несообразности в том, что мы приписываем трансцендентализм Оуэна Бэру, нет.)

В следующей главе, где мы рассмотрим природу прогрессионизма Оуэна более внимательно, мы прольем более яркий свет на параллель между палеонтологической летописью и эмбриологией. Здесь же позвольте лишь заметить, что, хотя эмбриология, по мнению Оуэна, и дает ключ к архетипам, сам он был непреклонен в том, что, в случае сомнения, приоритет должен отдаваться взрослой форме. Гомологические отношения «в основном, если не в целом, обусловлены относительным расположением и связью частей и могут существовать независимо от… сходства в развитии» (Оуэн, 1846, с. 174). Источников и последствий этого взгляда мы коснемся чуть позже.

Зайдя так далеко и находясь под несомненным влиянием французского врача и биолога Феликса Вик-д’Азира, Оуэн отважился на следующий шаг и заявил о сходстве между отдельными частями в отдельно взятом организме. Назвав их «гомотипами», Оуэн представил соотношения между ними как одну из «серийных гомологий» (1848, с. 164). У позвоночных животных гомотипом является позвоночник, поэтому практически весь скелет, заявил Оуэн, есть модификация такого архетипичного позвоночника (Оуэн, 1848, с. 81), хотя для некоторых костей, таких, как ушные кости млекопитающих, он допускал наличие особых адаптаций (см. рис. 17 и 18). Оставалось сделать только шаг. Немецко-швейцарский естествоиспытатель-трансценденталист Лоренц Окен в свое время утверждал, что череп позвоночных животных состоит из видоизмененных (модифицированных) костей[14]. Оуэну это утверждение показалось интересным частным выводом из его теории, поэтому он тщательно изучил черепа четырех позвоночных. Более того, каким бы парадоксальным это ни казалось, но он заявил, что «человеческие руки и кисти, по отношению к архетипу позвоночника, являются частями головы – расходящимися придатками реберной или гемальной дуги затылочной части черепа» (1848, с. 133).

Рис. 17. Идеальный типичный позвоночник. Из книги Оуэна «О природе конечностей» (1849).

Рис. 18. Один из типичных позвонков: грудная клетка птицы. Из книги Оуэна «О природе конечностей» (1849).

Вначале давайте рассмотрим эту теорию с точки зрения развития, то есть на онтогенетическом уровне. Оуэн полагал, что в организме есть две движущие силы: одна – сила Жоффруа Сент-Илера (трансцендентальная), а другая – сила Кювье (функциональные элементы его мысли). «В процессе формирования таких [позвоночных] тел… возникает генеральная поляризующая сила, действию которой в общем и целом можно приписать сходство форм, точное воспроизведение частей и признаки единства организации» (1848, с. 171). После этого он добавляет, что «платоновская идея, или специфический организующий принцип, находится в антагонизме с этой генеральной поляризующей силой, которую она подчиняет и формирует, дабы та в крайних случаях могла служить конечной специфической форме» (1848, с. 171).

Поэтому архетип, по-видимому, восходит именно к этой «поляризующей» силе, которая, по словам Оуэна, подразумевает «вегетативное, или неуместное, повторение» тех же элементов (1848, с. 81, 102, 132). Все это звучит слишком размыто, и я подозреваю, что и сам Оуэн не совсем ясно представлял себе это, хотя в целом его идея понятна: некая сила или тенденция, действующая в природе, как органической, так и неорганической, заставляет материю выстраиваться в виде повторяющихся сегментов, и чем ниже эта материя на шкале жизни и существования, тем более действенна и необузданна эта сила (1848, с. 81). О повторяющихся элементах позвоночного столба Оуэн говорит, что они сродни повторам в процессе формирования кристалла (1848, с. 171), и это может служить ключом к происхождению самой идеи, ибо точно такую же концепцию кристаллической поляризации мы находим в «Философии» Уэвелла (1841, 1:331–360).

Второй момент связан с тем, насколько и в какой мере теорию Оуэна можно назвать «платоновской». Оуэн говорит о второй силе, «специфическом организующем принципе», которую он также называет «адаптивной» силой (Оуэн, 1848, с. 108, 132, 172), что она сродни идее Платона. Получается, таким образом, что платонизм Оуэна, которым он так гордился, обязан своим существованием специальным адаптивным модификациям, благодаря которым организм становится представителем какого-то одного, а не другого вида: они как «идеи Платона суть модели или формы, в которые отливается материя и которые регулярно создают то же число и разнообразие видов» (Оуэн, 1848, с. 172). И все же Оуэн иногда довольно путано говорит об архетипах как о платоновских формах: «Это представляет собой архетип… то, что Платон назвал бы “божественной идеей”… на котором выстроен костяной остов всех позвоночных животных» (Оуэн, 1894, 1:388). (Он даже заказал печать для воска, содержащую упоминание об архетипе.) Судя по всему, его платонизм коренится не в специфической форме, а в куда более общем и абстрактном представлении об архетипе. И это прекрасно согласуется с тем, как сам Оуэн трактовал архетип, ибо для него он, как это очевидно, не был осязаемой физической реальностью, не был тем общим единым «предком», каким он был для Дарвина, а был всего лишь некой не от мира сего (и оттого даже более реальной) сущностью.

В некотором смысле все это не столь уж и важно. Если Оуэну хотелось называть себя «платоником», тем самым создавая мешанину понятий и путаницу, то это его личное дело и ничье больше. Однако, поскольку тот же Уэвелл, например, с радостью (и благодарностью) ухватился за оуэновские отсылки к платонизму и поскольку ряд более поздних комментаторов в один голос утверждали, что платонизм – главное препятствие в XIX веке для усвоения органического эволюционизма (Майр, 1964, с. хix – xx; Халл, 1973b), приходится все же признать, что разбор истинной позиции Оуэна становится настоятельной необходимостью. Ясно одно: до тех пор, пока платонизм Оуэна фокусировался на архетипе, он вряд ли мог служить преградой в рамках самого архетипа, хотя и мог помешать переходу от одной архетипичной формы к другой. Сам Оуэн часто указывал, что его архетип позвоночника допускает все типы форм, кроме тех, что действительно существуют, предполагая даже, что некоторые из них могут существовать на других планетах (Оуэн, 1848, с. 102; 1849, с. 83). Предположительно, некоторые из них являются переходными между существующими формами. Но даже если допустить, что платонизм Оуэна фокусировался исключительно на архетипе, все же интересно, какому количеству межархетипных переходов подобный платонизм мог помешать. Оуэн допускал, что усоногие ракообразные (морские уточки, например) на эмбриональной стадии соответствуют архетипу ракообразных, но поскольку их взрослые особи ничем не напоминают ракообразных, то, верный своему принципу, он отказывался классифицировать их как ракообразных (Оуэн, 1855, с. 296–297). Если уж можно менять архетипы в процессе онтогенеза, то же самое наверняка можно делать и в процессе филогенеза.

Поэтому, вероятно, платонизм Оуэна как препятствие на пути эволюционизма был более выгоден там, где речь шла о видовых различиях и акцент делался на адаптациях. В этом смысле платонизм Оуэна выглядит вполне фундаментальным. Разумеется, платоник Оуэн, как того и следовало ожидать, считал взрослые формы более базовыми, чем эмбриональные, и своим отказом классифицировать усоногих как ракообразных он декларировал, что предпочтение должно отдаваться именно этим формам. Взрослый представитель вида, а не его младенческие связи – вот та реальность, с которой необходимо считаться. Трудно сказать, но, возможно, на эволюционные взгляды Оуэна повлиял платонизм, понимаемый именно в этом смысле, хотя связь между платонизмом и адаптациями подразумевает, что любой противник эволюции (или механизмов эволюции), опирающийся на теорию адаптаций, делал бы больший упор не на платонизм, а на естественную теологию и общую проблему того, как к адаптациям могут приводить законы, которые слепы. Но, разумеется, поскольку сам Платон приводил доводы против Божьего замысла, у нас все еще есть основания не отвергать платонизм!

К этому пункту мы еще вернемся в одной из последующих глав. Здесь же позвольте мне рассказать об отношении Оуэна (в середине 1840-х годов) к эволюционизму в целом и к «Следам…» Чемберса в частности. Что касается «Следов…», то в многократно повторяющемся образчике (подлежащем действию «закона вегетативного, или неуместного, повторения»?) Оуэн свел воедино и то, и другое. Анонимному автору «Следов…» он отправил очень дружественное письмо, написав, что прочел книгу с «пользой и удовольствием» (Оуэн, 1894, 1:249), и добавил, что «открытие генеральных вторичных причин, задействованных в производстве организованных существ на этой планете, было бы не только с радостью принято, но и стало бы, вероятно, той главной целью, которую имеют в виду лучшие из наших анатомов и физиологов» (1894, 1:249–50). И не внимал просьбам друзей предать «Следы…» анафеме с трибуны Quaterly Review (1894, 1:254). Однако и Седжвика, и Уэвелла Оуэн снабжал фактами, бьющими по самолюбию автора «Следов…»: например, он удостоверил (специально для Уэвелла) ложность некоторых итоговых рассуждений Чемберса (1894, 1:252–253) – и вполне в духе своего времени заверил Уэвелла, что ни один здравомыслящий человек не станет серьезно относиться к «Следам…», поскольку автор ведет происхождение человека от обезьяны, вместо того чтобы, как сказано в Книге Бытия, признать его творением Бога, созданным по Его образу (неопубликованное письмо к Уэвеллу; архив Уэвелла, Тринити-колледж, Кембридж).

Несмотря на свои заигрывания с платонизмом, Оуэн публично признавал, что происхождение органики имеет, по меньшей мере, вполне естественные причины (Оуэн, 1849, с. 86). И хотя он открыто заявлял, что ему ничего не известно о реальном механизме такого происхождения, он, тем не менее, связывал появление видов с некоторыми прогрессивными элементами в палеонтологической летописи (1849, с. 86). Более того, из его рассуждений по поводу архетипа ясно, что он считал происхождение органики подчиняющимся закону, ибо допускал, что такое происхождение должно сообразовываться со специфическими ограничениями, налагаемыми архетипом. Но само по себе это подразумевает распознающую и регулирующую силу – природный закон, да и сам Оуэн говорил о «соответствиях, проистекающих из высшего и более общего закона единообразия типов» (1848, с. 165). Хотя в этой главе я и противопоставляю Оуэна Чемберсу (главным образом ориентируясь на такой критерий, как реакция других ученых), все же следует признать, что это лишь одна сторона дела. Оуэн не меньше Чемберса был захвачен вещами (такими, как гомологии, например), на которые до него не обращал внимания ни один британец, и в стремлении их объяснить он шел по пути, очень сходному с тем, которым шел Чемберс.

Реакция Уэвелла на позицию Оуэна

Уэвелл, если бы захотел, имел бы полное право претендовать на то, чтобы считаться самым сложным и неоднозначным из консервативных мыслителей по вопросу об происхождении органических форм. Поэтому интересно будет посмотреть, как он отреагировал на теории Оуэна, ибо, хотя сам Оуэн благосклонно относился к естественным причинам возникновения новых видов, для его теории архетипов они не были чем-то существенным. Можно было продолжать верить в чудеса и при этом спокойно переложить все остальное, во всей его полноте, на теорию архетипов, что Уэвелл, собственно, и сделал (1846; 1853; 1857, 3:553–562). Более того, нетрудно понять, почему Уэвелл это сделал. Теория Оуэна особый упор делает на адаптации, которые сугубо важны для биологии и являются немаловажным подспорьем для естественной теологии, поскольку она дает объяснение такой реалии, как гомологи, которые считаются биологическими аномалиями и угрожают мирному существованию естественной религии (и Уэвелл сделал все возможное, чтобы эту угрозу уменьшить). Более того, она обеспечивает прекрасную связь между архетипом и богооткровенной и естественной религиями, придающими особую важность человеку. Она не утверждает, что человек – конечная цель прогрессивной летописи и череды архетипов (я не думаю, что Уэвелл спокойно признавал прогрессию, хотя и считал, что человек появился последним [Уэвелл, 1857, 3:565] и в любом случае отстоял дальше всех от архетипа), а скорее подчеркивает, что человек обнаруживает все признаки того, что он, единственный из всех позвоночных, пользуется особым вниманием Творца с точки зрения количества и качества адаптаций.

Затем встает вопрос о платонизме Уэвелла. Хотя начинал он как кантианец, в зрелом возрасте его все больше и больше привлекал платонизм (Баттс, 1965; Рьюз, 1977), в силу чего его фундаментальные идеи понемногу смещались от категорий понимания к идеальным формам, в соответствии с которыми Бог сотворил этот мир. Все это прекрасно вписывалось в его философию образования, которая приобретала все большее значение в его глазах, особенно теперь, когда он стал магистром Тринити-колледжа после того, как в 1840-х годах в университете полным ходом начала осуществляться реформа высшего образования. Как платоник Уэвелл не мог философски оправдать свою консервативную позицию с ее упором на математику как главенствующую дисциплину университетского образования. Поэтому неудивительно, что Уэвелл (1853) соглашался с платонизмом Оуэна, понимаемым именно с точки зрения видов.

Тем не менее остается неясным, насколько значимым он был для Уэвелла и какую роль играл в его оппозиции эволюционизму. Эклектическая философия Уэвелла была не просто претенциозной, а противоречивой и непоследовательной: иногда он давал понять, что органические объекты действительно подразделяются на отдельные виды, как это было свойственно платоникам (1860, с. 367), а иногда утверждал, причем в манере, совершенно не свойственной платоникам, что таксономические группы, такие, например, как виды, очень «расплывчаты» и не имеют четких границ (1840, 2:514–520). Поскольку у нас нет надежды размежевать или установить границы классов с учетом условий, необходимых для принадлежности к ним, нам придется довольствоваться более размытыми критериями – например, набором характеристик, определенное количество которых позволяет установить принадлежность к классу, хотя ни одна из них не является необходимой. Но подобная философия классификации – не помеха для эволюционизма. Вероятно, будет лучше всего сказать о Уэвелле, что по многим причинам, которые мы обсудим в последней главе, он был противником эволюционизма. Заняв такую позицию, он, разумеется, не имел оснований возражать против платонизма, хотя – подчеркиваю еще раз – вовсе не платонизм сам по себе привел его к позиции противодействия эволюционизму.

И наконец, стоит заметить, что Уэвелл все же заплатил определенную цену за то, что согласился с гомологической теорией Оуэна. В 1830-х годах он заявлял, что как ученый он вынужден признать, что именно чудеса стоят у истоков происхождения органики; действительно, на тот момент чудеса представлялись ему некоей реалией, которая не только не имела никакой связи с естественными причинами и ими не обуславливалась, но и в некотором смысле стояла вообще вне всяких законов, включая и феноменальные законы. Но в середине 1840-х годов его взгляды претерпели изменения, что было обусловлено его принятием теории архетипов. В ответе Чемберсу Уэвелл писал, что даже те, кто не признает трансмутацию видов, не может на этом основании отрицать наличие сходств между организмами («специальная гомология» Оуэна), «ни сомневаться в том, что это зрелище аналогий и сходств подразумевает существование (в уме Создателя) законов, посредством которых Он осуществляет процесс Творения» (Уэвелл, 1846, с. 13). Но, добавляет Уэвелл, ученые вроде него не могут следовать за автором «от сходства к последовательности, а от последовательности – к причинности. Они не рискнут сказать, что животные на Земле следуют одно за другим в порядке их анатомического сходства и что их анатомические различия вырастают одно из другого, следуя всеобщему закону» (1846, с. 13).

Уэвелл не хотел отметать что-либо на причинно-следственном уровне, и даже на феноменальном уровне он не желал связывать себя какими-либо последовательными законами. При этом, видимо, он все же допускал, что природные феноменальные законы в каком-то смысле ответственны за происхождение органики. Признаком такого феноменального закона является то, что он различим и распознаваем; но, в конце концов, Уэвелл никогда не отрицал и того, что Бог мог сотворить мир и с помощью законов, совершенно нам недоступных. Как и Оуэн, Уэвелл теперь тоже допускал, что мы способны различить тот постоянный план, руководствуясь которым Бог творит организмы, и что, следовательно (как это признавал и Оуэн), происхождение органики тем или иным образом подчиняется природным законам.

Таким образом, в 1840-е годы, как мы видим, Уэвелл несколько смягчает свою позицию. Хотя естественные причины и последовательные феноменальные законы в целом по-прежнему никак не связаны с происхождением органики, однако кое-какие феноменальные законы здесь все же приложимы. Но если Уэвелл и делает это послабление, то явно не с намерением привязать происхождение органики к естественному миру природы и избавить его от морока чудес. Ничуть. Все, чего он хотел, – учесть все аспекты теории Оуэна и с их помощью объяснить (специальные) гомологии, один из самых каверзных феноменов, стоявших на пути к признанию адаптаций и конечных причин. Но, каковы бы ни были мотивы, которыми руководствовался Уэвелл, в своем ответе Чемберсу он не позволил себе и намека на то, что какие-либо природные законы имеют хоть какое-то отношение к проблеме происхождения органических форм. Хотя Уэвелл и ступил на путь Чемберса, он все же не ушел по этому пути так далеко, как Оуэн, желавший отыскать естественные причины возникновения организмов, поэтому простительно, если кто-то из критиков сочтет, что уступка, которую сделал Уэвелл, была скромным, но многообещающим началом.

«Следы…» в более широком контексте

Но с одним были согласны все. К концу этого десятилетия все уже было не таким, как прежде. Дебаты по вопросу об происхождении органики уже не были чисто научным спором, который вел между собой ограниченный круг ученых, а стали животрепещущим вопросом, вынесенным на обсуждение широкой общественности. Остались еще два вопроса, которые мы должны обсудить в этой главе. Первый вопрос таков: если рассматривать это в долгой перспективе, то сыграли ли «Следы…» хоть какую-то существенную роль в отыскании решения проблемы происхождения органики? И второй: почему книга натолкнулась на столь сильную оппозицию, особенно со стороны научного сообщества профессиональных ученых? Ответы на эти вопросы пригодятся нам, когда мы перейдем к рассмотрению научных реакций на дарвинизм.

Что касается первого вопроса, то ответ на него подразумевает два аспекта: позитивный и негативный. В негативном аспекте выход в свет «Следов…» был подобен удару шаровой молнии: на этот труд было излито чудовищное количество желчи и всякого рода замысловатых аргументов, причем изливалось все это до тех пор, пока у злопыхателей, фигурально говоря, не иссяк запал. Свежее дыхание эволюционизма, которым веяло от этой книги, было встречено спертыми, выдохшимися, давно утратившими новизну доводами, казавшимися по этой причине малоубедительными. Более того, весь этот поток брани, выплеснувшийся на «Следы…», вызвал реакцию, обратную той, на которую рассчитывали критики. Это особенно наглядно видно на примере Седжвика. Если маститый кембриджский профессор выступает против книги, написав сначала 85-страничную рецензию в Edinburgh Review, а затем неимоверно раздутое 400-страничное предисловие и 300-страничное приложение к сравнительно небольшой проповеди о надлежащем управлении университетом, то поневоле закрадывается подозрение, что происходит что-то очень и очень интересное и эта книга стоит того, чтобы ее прочесть.

Но у ответа на вопрос, удалось ли Чемберсу устремить людей в сторону эволюционизма, есть и позитивный аспект, и он в том, что никто столь страстно и неистово не отрицал работы Чемберса, как профессиональные ученые, если и не все, то многие из них. Судя по количеству проданных экземпляров, читающая публика сочла послание, заключенное в книге, будоражащим и правдоподобным, даже несмотря на религиозные предрассудки. Дизраэли в одном из своих романов, написанных в тот период (1847, 1:224–226), дает прекрасную зарисовку, как принимали книгу Чемберса в фешенебельных салонах и гостиных. Более того, некоторые представители (но не Оуэн) наиболее изысканных и информированных интеллектуальных слоев британского высшего общества симпатизировали взглядам Чемберса, хотя делали это по большей части в анонимных рецензиях или в частных письмах. Баден Поуэлл в 1848 году написал автору письмо, отозвавшись о его книге в самых теплых и лестных выражениях (Чемберс, 1884, с. xxx). Еще одним человеком, с симпатией относившимся к книге, был младший брат Джона Генри Ньюмана, Фрэнсис Ньюман (Ньюман, 1845а, b; см. также «Следы…», 1845а; «Космос», 1845; «Объяснения», 1848). В следующей главе мы рассмотрим, как позитивное влияние «Следов…» ощущалось даже в 1850-е годы и как оно сыграло видную роль в жизни человека (указав ему путь к эволюционизму), который, в конце концов, вывел Дарвина на чистую воду.

Второй вопрос связан с противодействием «Следам…». Мы уже рассмотрели различные причины – научные, философские и религиозные, – заставившие людей высказываться против. Но этих причин, однако, недостаточно, как это чувствует каждый, для столь злостных нападок. Должно быть что-то еще. Седжвик, например, при всей его неистовости, был не грубым человеком – напротив, по словам людей, знавших его, он был добрый и человеколюбивый. Более того, он ведь не набросился публично на Бэббиджа, обвиняя его в несуразных или абсурдных рассуждениях, хотя именно из работы Бэббиджа Чемберс позаимствовал пример закона действия счетно-вычислительной машины. Да и едкие комментарии Гершеля на заседании Британской ассоциации были вполне сдержаны и благопристойны – в протоколе сказано, что он утверждал, что происхождение видов должно иметь естественную причину. Такое ощущение, что каждый из профессиональных ученых воспринял «Следы…» на свой личный счет и что реакция каждого из них была отчасти окрашена личностным отношением, хотя, с другой стороны, совсем нетрудно изрыгать яд, когда твой оппонент неизвестен. Следующие три предположения как раз и относятся к области размышлений относительно того, почему дебаты были окрашены в тона личностного отношения.

Во-первых, это было вызвано определенной напряженностью отношений между профессионалами и любителями. Каждый согласится с тем, что «Следы…» были особенно популярны у обычной читающей публики: шумная распродажа и множество переизданий – тому свидетельства. Должно быть, профессиональных ученых раздражал тот факт, что книга, содержавшая такое количество доказуемо абсурдных измышлений, пользуется такой популярностью. Это тем более раздражало, что здравые научные выкладки седжвиков и уэвеллов были обращены исключительно к здравомыслящей научной аудитории, для которой они, собственно, и писались. Короче говоря, автор «Следов…» оказался Иммунуилом Великовским того времени, пользуясь благосклонностью у широкой читающей публики и вызывая презрение профессиональных ученых, – реакция, обычная для такого рода мыслителей.

Во-вторых, 1840-е годы – это тяжелые времена для жителей Британских островов, очень тяжелые (Дж. Ф. К. Гаррисон, 1971). Недаром в народе их называют «голодными сороковыми», ибо эти годы отмечены экономической депрессией, засухой и развалом в сельском хозяйстве, приведшими к страшному голоду в Ирландии. Чувствовалось немалое напряжение и в обществе: хлебные законы, движение чартизма, пугающие революционные вспышки и выступления по всей Европе (особенно этим отличился 1848 год). Короче, жизнь была крайне напряженной, в том числе и для кембриджских братьев, таких как Уэвеллы, которые (поскольку их университетский гонорар изымался из суммы ренты) страшно боялись ввоза из-за границы дешевого зерна (Уэвелл возвел в аксиому выступать против беспошлинной торговли [Уэвелл, 1850]; см. также Чекленд, 1951). На фоне всех этих пертурбаций христианство, являвшееся неотъемлемой частью государственной церкви, как это было в Англии, выглядело, как оплот морали и политической стабильности – охранитель, стоявший на страже существующего порядка. И далеко не случайно именно в 1848 году ирландская поэтесса Сесиль Фрэнсис Александер опубликовала свой гимн «Все созданное ярко и прекрасно», в котором есть такие строки:

Богач в хоромах алых, Бедняк же у ворот. Их создал Бог, больших и малых, И указал исход.

Короче говоря, уничтожьте христианство – и на земле в буквальном смысле разверзнется ад, и особенно это касается общества, в котором большинство населения лишено права голоса, живет на грани нищеты или в полной нищете и (если им посчастливилось) неустанно трудится, чтобы меньшинство могло купаться в роскоши. Таким образом, поскольку «Следы…» воспринимались как атака на христианство, а так оно и было – ибо «подрывали основы религии» (Брустер, 1844), – то книга, стало быть, рассматривалась и как атака на мораль, и в целом на политический строй. Покончите с христианством – и все пойдет прахом. А именно это, как указывал Хью Миллер (1847, с. 16), и было той целью, к которой стремился автор «Следов…». Следовательно, «Следы…» рассматривались не просто как атеистическая, но и как очень опасная для существующего режима книга.

Для таких ревнителей христианства, как Седжвик и Брустер, «Следы…» были головной болью. Эти мужи буквально балансировали, ступая по очень тонкому канату. Как добрые протестанты, в своей вере они полагались на Библию, а как истинные ученые, они свою веру передоверяли науке. Но их науке приходилось быть очень осторожной, чтобы не стать угрозой для Библии. Ибо как у Чемберса были критики, так были критики и у Седжвика, особенно некто Дин Кокберн из Йорка, который уверял, что, воистину, любая телега, груженная научными знаниями, а стало быть, и знаниями современной геологии, всегда едет в сторону, противоположную той, которую ей указывает Библия. Следовательно, несмотря на все свои разговоры о гармонии между наукой и религией, седжвики и им подобные особенно щепетильно и осторожно относились к научным трудам, которые, по их мнению, заходили слишком далеко и портили установленный порядок вещей, очерняя и умаляя заслуги серьезных ученых в глазах общественного большинства, не способного отличать научный шлак от золота. Брустер выразил это более откровенно: «Формулируя теорию творения, предназначенную для изучения и принятия в обществе действительно или предположительно религиозном, теоретик не должен рассчитывать на те привилегии, которые мы признаем за оригинальным исследователем» (Брустер, 1844, с. 474).

«Следы…» пошли еще дальше. Поэтому, с одной стороны, критикам ничто не препятствовало хулить книгу и заявлять, что всякий научный труд опасен «и данная работа только усиливает такие предубеждения» (Брустер, 1844, с. 505), – а с другой стороны, критикам иной окраски ничто не мешало заявлять, что поскольку наука не одобряет буквального прочтения Ветхого Завета и противоречит ему, недопустимо в своей вере полагаться исключительно на книгу (Библию), а нужно полагаться на что-то другое. На что же? Ньюман и его последователи, в середине десятилетия обратившие свой лик в сторону Рима, считали, что это «что-то» они найдут в католической церкви, поэтому они не замедлили указать на непрочность и неустойчивость веры, черпающей свои силы только в Библии (Уилли, 1949). Короче говоря, «Следы…» разрушили гармонию между наукой и религией и угрожали поставить людей перед выбором еще более страшных альтернатив, таких как атеизм, папизм или безбожная наука. «Следы…» – это просто наглядный пример плодов безбожной науки.

Третья причина столь большой нелюбви к «Следам…» в том, что они сделали акцент на женщине. Действительно, бесспорен тот факт, что наибольшим спросом книга пользовалась именно у женщин. Почему? – на этот вопрос я не могу ответить с уверенностью. Миллер (1856, с. 251) предположил, что английские женщины – точнее, женщины из высшего класса – олицетворяют собой высшую форму гуманности, тогда как ирландские женщины или женщины из какой-нибудь чилийской провинции типа Тьера-дель-Фуга стоят на низшей ступени. Но Чемберс и не думал возглашать, что женщины более развиты, чем мужчины, поэтому, учитывая его достаточно чопорные взгляды на пчелиную матку, можно даже заключить, что он значительно принизил ту роль, которая приписывалась в викторианском обществе английским матронам (начиная королевой). Вероятно, популярность книги у женщин объяснялась ее понятностью и доступностью: «наука» вдруг разоблачилась, перестав кутаться в изощренные терминологические покровы научного языка, понятного одним лишь мужчинам. Да и заключения, содержащиеся в «Следах…», несомненно, тоже были привлекательными для женщин, ибо они шокировали степенных членов общества. Так или иначе, но популярность книги у женщин была несомненной. На это указывает и пародия, выведенная Дизраели в своем романе, и об этом же говорят некоторые обозреватели, в частности Седжвик и Брустер, постоянно игравшие на этой струне, причем в довольно грубой манере сексистов. Седжвик, сначала высказавший предположение, что только женщина могла написать такую книгу, но потом взявший свои слова обратно, когда убедился, что мысль посеяна Седжвик предостерегал против влияния подобных книг на женский ум: «Путь восхождения на вершину науки тяжел, тернист и малопригоден для особей в юбках» (1845, с. 4). Брустер тоже плакался насчет того, что квазинаучные идеи вроде френологии и эволюции находят у женщин самый благосклонный прием. «Если бы английских матерей поразил недуг френологии, это было бы плохим предзнаменованием для подрастающего поколения, но было бы еще хуже, если бы они запятнали себя материализмом» (1844, с. 503).

Как тут не поддаться искушению отбросить за ненадобностью все эти присущие XIX веку вспышки фанатизма, сочтя их крайне неуместными? Но, пожалуй, будет куда уместнее предположить, что «Следы…» были восприняты как угроза трогательной, идеализированной роли жены и матери, которую навязывала женщинам викторианская эпоха. И Брустер, и Седжвик искренне разделяли этот взгляд на роль женщины. «Форма, в которой Провидение отлило женский ум, скрывает от нас те грубые фазы мужской силы, которая обнаруживает глубину, схватывает силлогизмы и обнажает природу перекрестного исследования» (Брюстер, 1844, с. 503). Иначе говоря, женщина обладает «мягким, добросердечным нравом», «отзывчивым характером» и «инстинктивным знанием о том, что правильно и хорошо» (Седжвик, 1845, с. 4). Но та приязнь, с которой женщины приняли «Следы…», возвещала конец христианству и морали в доме, а это было равнозначно тому, чтобы возвестить всем домашним, что мужчины произошли от обезьян. Не говоря уже о том, что подобное заявление само по себе крайне неприятно, оно к тому же и крайне огорчительно, поскольку женщины по самой своей конституции неспособны отделить в такого рода делах истину от фальши. Поэтому пусть лучше нежный пол рисует и зарисовывает окаменелости, за что тот же Брустер удостоил похвалы некую леди Камминг Гордон из Алтайра (1844, с. 488n). И пусть квалифицированные ученые мужи преследуют «Следы…» с удвоенной энергией, браня книгу за то, что она изгадила их домашний очаг. Поэтому неудивительно, что книгу не просто ругали и бранили, но прямо-таки ненавидели.

1840-е годы были годами, тяжелыми для британцев, особенно для тех, кто, подобно Седжвику, был одновременно и искренним христианином, и преданным науке ученым. Но Бог благоволит к бывалому геологу, ослабляя беспощадную силу ветров, пусть хотя бы на время, поэтому со дня публикации в 1850 году фантасмагорической работы Седжвика в ответ на появление «Следов…» и до выхода в свет в 1859 году «Происхождения видов» дебаты по вопросу происхождения органики скорее тихо кипели, нежели страстно бурлили. Научных громов и молний, вроде тех, что метнул Чемберс, больше не было, и жизнь в целом вошла в более или менее спокойное русло (Бриггс, 1973; Кларк, 1963). Но это не значит, что время стояло на месте. Один из поразительных и парадоксальных аспектов дарвиновской революции, на мой взгляд, состоит вот в чем: если в 1844 году размышления Чемберса по поводу эволюции вызвали буквально шквал насмешек и издевательств, то по прошествии каких-то 15 лет Дарвин смог обратить на путь эволюционизма огромное количество людей. Хотя это в немалой степени было обусловлено тем уважением, которое снискал Дарвин своими заслугами и своим вкладом в науку, однако не в меньшей степени успеху Дарвина способствовало и то, что в 1859 году люди были «более готовы» к приятию эволюционизма, чем в 1844-м. И одной из главных причин такой большей готовности был, безусловно, сам Чемберс. При всех своих недостатках «Следы…» значительно ослабили массовую шоковую волну, вызванную эволюционизмом, благодаря чему идею эволюционизма смогли принять некоторые из людей, о которых я расскажу в этой главе.

Наши старые друзья Лайель и Оуэн, как вы помните, разнились в своих взглядах на палеонтологическую летопись, особенно по вопросу ее предполагаемой прогрессивной природы. За прошедшее десятилетие, несмотря на то, что критики Чемберса рьяно опровергали данное им толкование летописи, те же критики, тем не менее, нисколько не сомневались в ее прогрессивном характере, ведущем родословную человека через млекопитающих от примитивных организмов, и даже всячески подчеркивали его. В Британии, в частности, эту тему разрабатывали Седжвик и Миллер, а также, правда, в более ограниченном объеме, Оуэн. Лайель, который 20 годами ранее напрочь отрицал прогрессионизм, став президентом Геологического общества, воспользовался этой благоприятной возможностью и в своей президентской речи в 1851 году предпринял еще одно, последнее усилие пойти против течения и навязать научному сообществу альтернативную, непрогрессивную интерпретацию летописи.

Призвав на помощь все свое мастерство и умение, Лайель еще раз представил веские доказательства того, что органический мир характеризуется неизменяемостью своего состояния, и указал на некоторые несоответствия прогрессивного толкования летописи. Поэтому, заключил он, нет ничего удивительного в том, что самые ранние из известных нам растений очень примитивны, ибо это морские растения, хотя «очень даже вероятно, что силурийская почва, на которой они произрастали, была населена и гораздо более высокоорганизованными растениями» (1851, с. xxxviii). Более того, самыми ранними из известных нам растений являются пальмы, а они относятся к наиболее высокоразвитым растительным организмам. Есть несоответствия и в животном мире. Ссылаясь на стоунфилдские находки, как он это сделал в первом издании «Принципов», Лайель заметил, что среди костей птеродактиля мы находим и птичьи кости, чего нельзя было бы ожидать, если бы прогрессия действительно имела место[15]. Более того, в тех же самых осадочных породах встречаются кости плацентарных и сумчатых млекопитающих, что, опять же, указывает на отклонения в прогрессивной линии. Опираясь на научный авторитет Оуэна, Лайель самодовольно предположил, что наличие подобных организмов, вероятно, подразумевает присутствие и других четвероногих, которые, будучи плотоядными, «мешали развитию численности фасколотериев (Phascolotheres) и амфитериев (Amphitheres), которые, вероятно, как и нынешние четвероногие, тесно связанные с ними, быстро размножались» (1851, с. lxv, цитата из Оуэна, 1846). Лайель также обратил себе на пользу утверждение прогрессионистов, что Cetacea (китообразные) и другие морские млекопитающие появляются лишь в строго определенный период истории, и не раньше, а поскольку в одной из окаменелых раковин был обнаружен китовый паразит, то на основании этого он отодвинул срок появления китов, заявив, что они появились намного раньше, чем то было желательно сторонникам прогрессионизма[16].

Проводя эту атаку на прогрессионизм, Лайель то и дело давал понять, что, даже если не принимать в расчет указанные несоответствия и аномалии, то сама палеонтологическая летопись слишком фрагментарна, чтобы на ее основании можно было делать вывод о правомерности прогрессионизма или поддерживать саму эту идею. Так, он не без успеха предположил, что находки птичьих костей, позволяющие установить, что птицы появились намного раньше, чем то утверждает летопись, стали возможны потому, что самих птиц вместе со скелетами поедали хищники. Короче говоря, выступление было построено так, что на протяжении всей речи вдумчивый читатель находил множество намеков на то, что со времени написания «Принципов» его, Лайеля, опасения, что достоинство и верховенство человека будут попраны, нисколько не уменьшились. Лайель подчеркивал, что прогрессионистская цепочка непосредственно связывает человека с другими организмами, а затем, как и всякий, кто пытается смотреть на проблему с двух сторон, он уверял своих слушателей, что, даже если правомерность прогрессии считать доказанной, это ни в коей мере не угрожает достоинству самого человека (1851, с. xxxix, lxxiii). Хотя Лайель, в отличие от Седжвика, отказывался рассматривать человека как венец Божьего творения, все же отсутствие человеческих останков в ранних пластах он, видимо, считал вполне достаточным доказательством того, что человек – существо сравнительно недавнего происхождения (1851, с. lxxiii, lxxi).

Оуэн был не из тех, кто легко примиряется с расхождением во взглядах, и еще до того, как истек год, он энергично нанес ответный удар. Если Лайель и сделал заявления, подобные только что озвученным, то только потому, что сам он находился под «влиянием тех униформистских взглядов, которыми он руководствуется в своих трудах на поприще науки» (Оуэн, 1851, с. 424). Палеонтологическая летопись в некотором смысле действительно прогрессивна; аномалии, якобы подмеченные Лайелем, – это, на его взгляд, не более чем несущественные отклонения, которым в свое время будет найдена причина; а его указания на существенные пробелы в летописи, якобы создающие трудности для исследователей, нелепы и смехотворны. Например, что дает Лайелю право предполагать, что наземные современники самых ранних растений (а они, к слову сказать, принадлежали к числу морских растений) были высокоорганизованными? С той же долей вероятности это могли быть низкопробные растения, такие как лишайники и мхи (1851, с. 420). В любом случае, ссылка на первые наземные растения здесь неуместна: прогрессионисты считают, что растения в целом мало совместимы с животными и не могут быть сравнимы с ними, а их уровень развития вообще несопоставим с прогрессией животных. Но даже ссылка на растения не поможет Лайелю отстоять свою правоту, ибо даже в растительном мире мы находим ту же прогрессию.

Что касается стоунфилдских находок, то и здесь Оуэн был склонен истолковывать его слова совсем иначе, чем это делал сам Лайель. Птеродактили и им подобные вполне могли контролировать рост популяции млекопитающих, и не было никакой необходимости «призывать на помощь более крупных гипотетических млекопитающих» (Оуэн, 1851, с. 442). Что до китового паразита, якобы найденного в окаменелой ракушке, на основании чего Лайель отодвинул появление китов еще дальше в глубь веков, то здесь сарказм Оуэна достиг такой силы, что создавалось ощущение, что он прямо-таки должен быть благодарен Лайелю за то, что тот выставил себя на всеобщее посмешище. Интерпретацию Лайелем этой находки Оуэн находил крайне неубедительной, поскольку период, которому Лайель приписывал появление своих Cetacea, по части доказательств оказался совершенно бесплодным: окаменелых ископаемых этого периода вообще найдено не было. Еще немного – и Лайель перевернет все с ног на голову (Оуэн, 1851, с. 440). И наконец, Оуэн в пух и прах разбил рассуждения Лайеля насчет фоссилизации птиц. Учитывая темпы, с какими плодятся, размножаются и погибают птицы, было бы безумием предполагать, что они существовали в более ранние времена, но при этом не превратились в окаменелости: «Мы можем только выразить сожаление по поводу того, что философ в лице господина Лайеля был принесен в жертву адвокату» (1851, с. 438). Но при всей его убедительности Оуэн все же сделал одну промашку. Как бы он того ни желал, но он не мог отрицать существования или датировки стоунфилдских млекопитающих. С этим ничего было не сделать, ибо в течение 1850-х годов было найдено множество других останков млекопитающих (Уилсон, 1971). Но, как видно из таблицы, составленной Оуэном в 1860 году и наглядно иллюстрирующей прогрессию развития (рис. 19), стоунфилдские млекопитающие вряд ли могли нанести ущерб самому прогрессионизму – они просто отодвигали еще дальше время появления первых млекопитающих. Как заметил Мерчисон (1854), еще один прогрессионист, в общей схеме стоунфилдские млекопитающие не являются чем-то особо уж существенным.

Рис. 19. Геологическая таблица из книги Оуэна «Палеонтология» (1861).

Такова была атака в лоб, проведенная Оуэном на позиции Лайеля. Судя по тону приводимых Оуэном доводов, а также исходя из его геологической таблицы, можно подумать, что (с небольшими вариациями) он скорее придерживался того прогрессионизма, который был разработан в 1840-х годах людьми вроде Агасси и Миллера, то есть более или менее линейной прогрессии, ведущей от примитивных организмов к человеку. Но если тщательно проанализировать ответ Оуэна Лайелю (как и его более позднюю работу), мы увидим, что, как бы он ни восхвалял прогрессионистскую ортодоксальность в своем противостоянии Лайелю (вплоть до того, что, опровергая Лайеля, цитировал Седжвика), фактически Оуэн был приверженцем картины, существенно отличавшейся от той, которую предлагали прогрессионисты (в их числе, возможно, и он сам) в 1840-х годах.

Во-первых, прогрессия, предложенная Оуэном вначале и содержавшая несколько побочных отклонений, была далеко не линейной. Идея ответвлений, или отклонений, как сам он их называл, была основной в его картине. Принимая главный эмбриологический постулат Фон Бэра, что в ходе развития мы видим постепенное изменение от общего к частному – каковой сам Фон Бэр считал своим научным открытием, – Оуэн (как и Агасси) вписал в палеонтологическую летопись и эмбриологическое развитие: это «суть принцип, который замечательно иллюстрируется последовательностью животных форм на нашей планете» (Оуэн, 1851, с. 430n). Другими словами, Оуэн полагал, что все организмы имеют в основе архетипичные формы, из которых они произошли, но сразу после этого мы уже видим отклонения, прогрессивную адаптацию и специализацию в направлении отдельных экологических ниш (следствия адаптивной силы). Поэтому не может быть и речи о линейном развитии. Хотя к 1860 году Оуэн, судя по всему, был уже готов принять очередность появления органических форм на Земле в общепринятом порядке (беспозвоночные – рыбы – пресмыкающиеся), все же в своем ответе Лайелю он рисовал в воображении несколько иную картину, где все четыре embranchements сходятся воедино, и даже пресмыкающихся он считал столь же древними, как и рыб (1851, с. 419, 422).

Во-вторых, Оуэн дистанцировался от заявления Миллера (которого придерживался раньше), что в таких группах, как рыбы, никакой последовательности нет. В согласии с эмбриологической летописью, составленной Фон Бэром, и своей собственной теорией архетипов он утверждал, что мы происходим от примитивных рыб и идем к более сложным (развитым) типам. «Палеонтология наглядно демонстрирует, что внутри этого класса наблюдается не только последовательное развитие, но и, что касается их позвоночного скелета, прогрессивное развитие» (1851, с. 426). Возьмем огромные пласты силурийского и девонского периодов. Несмотря на то, что эти пласты исследовали самым тщательнейшим образом, никаких целых окаменелых позвоночников рыб так и не нашли; рыбы со спинным хребтом были найдены лишь в более поздних слоях. Внутри этой группы та же примерно прогрессия наблюдается среди пресмыкающихся, птиц и млекопитающих. И повсеместно это прогрессия от общего к частному, специфическому.

Все это незаметно подводило Оуэна к фундаментальному (хотя, в сущности, им не признаваемому) преобразованию прогрессионизма, прежде понимаемого им как учение о восхождении от простого к сложному, от самого примитивного к самому изощренному – человеку. Хотя статус человека всегда был центром научной мысли Оуэна, теперь он отбросил в сторону антропоцентризм былого прогрессионизма. Больше нет и речи о прогрессии, ведущей к человеку, пусть и отмеченной случайными побочными отклонениями. Отныне отклонение объявляется основой основ, и каждая линия развития должна рассматриваться сама по себе. Человек более не является мерой всех вещей. Мера теперь – та эффективность, с какой организмы специализируются и адаптируются к своим отдельным нишам. Поскольку эффективность зачастую подразумевает сложность и утонченность, то элементы старого прогрессионизма наверняка можно увидеть внутри самих групп и в пограничной области между ними. По сути дела, Оуэн расчистил путь для теории, обращающей особое внимание на адаптивную дивергенцию, признающей постепенное преобразование от примитивных форм к специализированным (а следовательно, рассматривающей адаптацию скорее как процесс, нежели как неизменное, фиксированное состояние) и трактующей палеонтологическую летопись как ведущую исключительно к человеку как ее вершине (Боулер, 1976a).

Каковы бы ни были различия между прогрессионистами, Лайель с его антипрогрессионистской позицией оказался в меньшинстве. Однако некоторые его все же поддерживали, какие бы мотивы ими при этом ни двигали – пролайелевские или антиоуэновские. Но мы сможем пролить более яркий свет на этот вопрос, введя в наше повествование двух незнакомцев, стоявших на стороне Лайеля.

Виды и черепа

Дж. Д. Гукер и T. Г. Гексли – вот те двое, кому суждено было стать, не в пример всем прочим, главными защитниками Дарвина и его теории. Давайте вкратце рассмотрим их научную карьеру до 1859 года и посмотрим, каким образом их труды помогли подготовить путь для эволюционизма.

Джозеф Долтон Гукер (1817–1911) был прямо-таки рожден для научной порфиры (Л. Гексли, 1918). Его отец, Уильям Джексон Гукер, был одним из ведущих британских ботаников, став сначала профессором королевской кафедры ботаники в Глазго, а затем получив должность директора ботанического сада в Кью, которую он успешно занимал в течение 25 лет. Джозеф Гукер получил медицинское образование, но свою карьеру начинал как ученый-натуралист на борту корабля «Эребус», с 1839 по 1843 год бороздившего воды Австралии и Антарктики. По возвращении в Англию Гукер приступил к анализу и публикации результатов собранной им обширной ботанической коллекции. На то, чтобы описать и систематизировать флору Антарктики, Новой Зеландии и Тасмании, ушло 15 лет. Гукер путешествовал всю свою долгую жизнь; к числу его наиболее авантюрных путешествий относится поездка на полуостров Индостан (1848–1851), во время которой он совершил путешествие по Гималаям и первым посетил отдаленные области Тибета и Непала, в которые прочие европейцы проникли только в следующем столетии.

В 1855 году Гукер, чьи научные таланты и достижения ни у кого не вызывали сомнений, был назначен ассистентом своего отца в Кью и после смерти последнего десять лет спустя стал директором. Поскольку Гукер вырос в Шотландии, у него не было возможности обзавестись связями в научном сообществе через английские университеты. Но его отца связывала с представителями этого сообщества, особенно с Лайелем и Генслоу, крепкая дружба, и далеко не случайно Гукер в конце концов женился на дочери последнего. Вскоре после плавания на «Эребусе» он близко сошелся и подружился с Чарльзом Дарвином, и в 1844 году тот первый открыл ему великую тайну естественного отбора, хотя Гукер на тот момент еще не был сторонником эволюционизма. Чтобы довершить его портрет, добавим, что Гукер был страшным трудоголиком, что несколько обуздывало его вспыльчивый, взрывной характер, но при этом всегда оставался преданным, искренним и любящим другом.

Хотя Томас Генри Гексли (1825–1895) происходил из куда более скромной, чем Гукер, среды, в наиболее важных аспектах их карьера на ранних этапах шла параллельно (Л. Гексли, 1900). Перебиваясь скромной стипендией, Гексли все силы отдавал учебе и зарекомендовал себя как блестящий медик, особенно в период врачебной практики, которую он проходил в больнице Чаринг-Кросс. После учебы он записался в военно-морской флот и был назначен судовым врачом на корабль «Рэттлснейк», как раз готовившийся отплыть в южные моря. 1846–1850 годы он провел в плавании и за это время заложил основы будущей успешной карьеры в области сравнительной анатомии. В частности, он изучал организмы, живущие у поверхности морей, – гидрозои, оболочники и моллюски – и написал несколько работ о них. Организмы эти очень нежные, писал он, и должным образом изучить их можно лишь там, где они встречаются (Уинзор, 1976).

Покинув Англию никому не известным морским офицером, Гексли вернулся на родину именитым ученым, ибо опубликованные работы снискали ему повсеместную славу. Однако слава славой, но богаче он от этого не стал, и вопрос нехватки денег остро стоял перед ним вплоть до 1854 года, когда он получил должность преподавателя естественной истории в Королевском горнотехническом училище, а в 1855-м – должность естествоиспытателя в государственном ведомстве, руководившем изысканиями в области геологии. Отныне жизнь Гексли стала напоминать одну из рождественских сказок в духе Диккенса, столь обожаемых британцами викторианской эпохи. Ни хроническое несварение желудка, ни приступы отчаянной депрессии, изводившие его всю жизнь, нисколько не ослабили его энергии и самоуверенности, а они-то как раз и сделали его знаменитой личностью, ибо викторианская Британия – то место, где британцы, как никогда до этого или после, были деятельны, энергичны и непоколебимо уверены в себе. Так или иначе, но к концу 1850-х годов Гексли достиг вершин профессионализма.

Честно признаюсь: лично я не испытываю к Гексли ни теплых чувств, ни симпатии, хотя он если не во всех, то в существенных отношениях был прекрасным человеком. Но при всех его замечательных качествах, таких как надежность и преданность в дружбе, ему не хватало великодушия по отношению к оппонентам. Он стремился не просто одолеть противную сторону, но ниспровергнуть ее моральные и интеллектуальные устои и принципы. После выхода в свет «Происхождения видов» он не раз будет демонстрировать эти свои качества, в чем мы вскоре и сами убедимся, хотя и на протяжении 1850-х годов он тоже проявлял их в полной мере. Не исключено, что склонность Гексли превращать обычный диспут в ссору и личную разборку служит признаком внутренней неуверенности – отпрыск из небогатой семьи, получающий стипендию и всеми силами пытающийся доказать, что он лучше ближнего своего. Подобная внешняя самоуверенность, прикрывающая внутреннюю неуверенность в себе, – характерная черта многих представителей викторианской эпохи середины XIX века (Хоутон, 1957), и я подозреваю, что Гексли (подобно Уэвеллу, но в меньшей степени) был образчиком именно такого рода. Обладая яркой личностью, он был лишен врожденной веры в свои достоинство и значимость, свойственные аристократам вроде Дарвина, и это отличие между ними, вероятно, отражало разницу их финансового положения. Но какие бы чувства кто ни испытывал по отношению к Гексли, никто бы не стал отрицать, что он был не только душой компании, но и первоклассным оратором, наделенным великолепным языковым чутьем, и человеком, самой судьбой предназначенным возглавлять скучные, но необходимые заседания ученого комитета, – прекрасный потенциал для должности декана колледжа, каковым он в конце концов и стал.

Хотя к концу десятилетия Гукер и Гексли еще не стали эволюционистами, они являли собой неоспоримое доказательство того, что научное сообщество неумолимо двигалось в сторону эволюционизма. «Вводный очерк» Гукера вышел из печати в 1853 году, в самом начале его исследований флоры Новой Зеландии. При написании этой работы им двигало желание объяснить как можно подробней и убедительней, почему он не эволюционист, ибо вопрос происхождения органики его будоражил не менее других, и он просто не мог взять и отвергнуть его, не дав соответствующего объяснения. Но вначале он осторожно указал на то, что его антиэволюционизм методологичен по самой своей сути, и первое, что от него требуется, – привнести в его специфическое описание дух постоянства и неизменности. Он признает, заявил он, что невозможно решить проблему происхождения органики, рассматривая флору одной лишь Новой Зеландии, заметив при этом, что если он и высказывает свои взгляды, то отнюдь не с «намерением, чтобы их истолковывали как отрытое признание и приятие какого-то устоявшегося и неизменного мнения на мой счет» (Гукер, 1853, с. vii). К счастью, он перечисляет взгляды, альтернативные его позиции, а затем приводит обычный перечень причин, якобы опровергающих возможность преобразования организмов: трудность или даже невозможность создавать специфические изменения искусственным путем, отсутствие существенных изменений, когда организмы попадают в иной климат, и так далее.

При всем своем антиэволюционизме Гукер, однако, приводит факты и интерпретации, которые нисколько не осложняют жизнь эволюционисту, а наоборот, служат ему даже на руку. Говоря современным таксономичным языком, Гукер скорее «объединитель», нежели «раскольник» (1853, с. xiii), то есть он больше склонен «втискивать» различные популяции сходных организмов в те же самые, а не в другие виды. Другими словами, Гукер в высшей степени терпимо относится к внутривидовым вариациям, а это как раз то, что нужно для постулирования теории эволюции, зависящей от всевозможных вариаций, происходящих в популяциях. Это во-первых. Во-вторых, в пику самому себе, то есть в противовес тому, что он сам говорил раньше, Гукер заявляет, что популяция, изолированная от «родителя» (основного вида) в силу особого местоположения (например, на острове), под влиянием новых условий может измениться до такой степени, что очень трудно будет установить ее происхождение от основного вида. Более того, «чтобы связать между собой этих разъединенных представителей – это требует подчас неимоверных усилий и напряженного труда [хотя такое возможно], ибо индивидуумы таковых рас часто сохраняют свой характер, даже несмотря на то, что подвергались воздействию иной среды многие годы» (1853, с. xv). В-третьих, опыты в Кью, указывает Гукер, свидетельствуют о том, что «растения из различных климатических зон и различных частей мира при их переносе из одних в другие могут ассимилироваться в новых условиях и выжить» (1853, с. xvi). Тем самым он делает упор на ту идею, что совсем не обязательно, будто организмы расселялись по поверхности земного шара естественным образом, и что каждый организм подразумевает акт творения в силу наличия у него особых адаптаций, необходимых для выживания в данном месте.

В-четвертых, отдельные острова, говорит Гукер, несмотря на сходство климатических и прочих условий, населены своими, особыми видами (1853, с. хх). Хотя он не говорит ничего определенного, однако факт географического распространения видов трудно объяснить с позиции теории особого творения (мол, они специально были созданы именно в этом месте), зато он пришелся бы по душе эволюционисту. В-пятых, отдавая должное размышлениям таких известных униформистов, как Чарльз Лайель и Чарльз Дарвин, но рискнув пойти еще дальше, Гукер заявляет, что, хотя мы и не можем объяснить известными нам методами, почему растения распределены по поверхности Земли именно так, как они распределены, однако это легко понять, если предположить существование в древности обширных земель и материков, регулярно (то есть актуалистично – в согласии с униформистами, а не катастрофистами) исчезавших под действием геологических процессов (1853, с. xxvi; Дарвин находил вполне удовлетворительными существующие методы переноса и расселения растений, и Гукер впоследствии с ним согласился). И наконец, Гукер косвенным образом намекнул если и не на трансмутационное происхождение видов, то, по крайней мере, на естественное, продолжающееся и поныне. Указав, что именно это может служить причиной вымирания и исчезновения отдельных видов, он предлагает, чтобы «исходя из заданных предпосылок наблюдатель сам сделал надлежащие выводы» (1853, с. xxvi).

Имея таких друзей, как Гукер, креационистам не потребовались бы враги. Но хотя Гукер в то время уже имел вполне конкретное представление о теории Дарвина, он все же не был эволюционистом. Действительно, поддерживая Лайеля, он подверг острой критике прогрессию ископаемых растений (Гукер, 1856). Эта путаница, характерная для его очерка, отражала путаницу и неразбериху, царившие в умах многих ученых того времени, особенно тех, кто интересовался проблемой географического распространения видов.

Гексли тоже присоединил свой голос к хору голосов, поющих анафему эволюционизму, выступив в 1853 году с нападками на «Следы…» Чемберса («Плод грубого чувства, воздействующий на грубый ум»; 1854, с. 425). Но нас сейчас больше интересуют исследования Гексли в области сравнительной анатомии, интересуют в той мере, в какой они противоречат теории архетипов Оуэна и в какой они могут быть полезны на практике в качестве орудия против оной. Поверхностные намеки на это содержатся уже в речи, которую Гексли произнес в Королевском институте в 1854 году (Гексли, 1851–1854), однако главную свою вылазку в сравнительную анатомию позвоночных он совершил в 1858 году в своей крунианской лекции, прочитанной в Королевском обществе (Гексли, 1857–1859). Взяв в качестве исходной темы череп животного, Гексли начал развивать ее по двум направлениям, поставив два вопроса. Первый: «Все ли черепа позвоночных животных созданы по тому же плану?» И второй: «Идентичен ли этот план (исходя из предположения, что он существует) плану, по которому создан позвоночный столб?» (Гексли, 1:857–859, 1:540). Опираясь на сравнение скелетов взрослых особей и на сравнение соотношений в их развитии, он рассматривает последовательно черепа овцы, птицы, черепахи и карпа и на первый вопрос отвечает решительным «да». На второй же вопрос, вновь рассматривая феномены развития, он отвечает столь же решительным «нет». Предполагаемый изоморфизм между костями черепа и костями позвоночника просто-напросто не существует.

Сами по себе умозаключения, к которым пришел Гексли, были необычайно важны и для эволюции, и для дебатов, ведшихся вокруг нее, хотя в полную силу они дали знать о себе значительно позже. Они защищали и подтверждали те аспекты теории архетипов Оуэна, которые эволюционист вроде Дарвина хотел бы сохранить, и отвергали те аспекты, которые тот же эволюционист счел бы неуместными или даже нежелательными. Пользуясь терминологией Оуэна, Гексли подтвердил наличие «специальной гомологии» между костями различных организмов – первое, за что ухватился бы эволюционист как за доказательство существования общего предка. «Серийную гомологию» между костями того же тела Гексли отверг как ложную, точно так же как отверг гомологию между всеми костями тела (где кости рассматриваются как модификации позвоночника) как нечто в лучшем случае необъяснимое или объяснимое только с позиции дарвиновского эволюционизма. (Возможно, эволюционист признал бы наличие некоторой серийной гомологии и даже изначально предугадал бы ее.) И наконец, Гексли указал, что изучать сравнительную анатомию, учитывая при этом «общую гомологию», – дело бессмысленное: любые привязки организма к его предполагаемому трансцендентальному архетипу следует полностью отбросить. Опять же, это утверждение благоприятствует натуралистической эволюционной теории, хотя ничто из того, о чем говорил Гексли, не мешает истолковывать архетип (или нечто сродни ему) не как форму Платона, а как ее предтечу.

В некотором смысле научное значение лекции Гексли заключается даже не в том, что она поддерживает некую позицию, а в том, что она критикует теорию архетипов Оуэна. Теория черепов – это не просто довесок к позиции Оуэна; она прямо выводится из самой ее сути. Таким образом, Гексли еще до Дарвина пытался если не принизить, то свести к нулю самый изощренный и в целом одобряемый всей научной Британией анализ исключительной природы организмов. Но сделать правильные выводы Гексли сумел, лишь взяв на вооружение методологическое правило, которое (по крайней мере, в контексте его лекции) оставалось безосновательным, – что ключ к гомологии следует искать скорее в развитии, нежели в формах взрослых особей. Предположительно это правило Гексли заимствовал у немецких эмбриологов [он приводит их имена (1857–1859, 1:541)], и сам он был одним из немногих англичан, которые могли читать по-немецки (в одном из своих писем он признает, что большое влияние на него оказал Фон Бэр; Л. Гексли, 1900, 1:175). Впрочем, возможно также, что он черпал вдохновение и в новой, активно развивавшейся в то время науке, такой как лингвистика, успешно прослеживавшей связи между происхождением слов и их корнями.

Но несмотря на хитроумный подход Гексли сторонники теории архетипов Оуэна могли бы возразить, что на этом основании нельзя принижать значение форм взрослых особей. Действительно, платоник мог бы заявить, что именно эти формы – истинное отражение реальности; да и сам Оуэн заявлял, что он платоник, и постоянно утверждал, что предпочтение должно отдаваться именно этим формам. Я не отрицаю того, что неэволюционист предпочел бы отталкиваться от эмбриологических гомологий, а не от связей между взрослыми особями, как это делал Фон Бэр. Но даже при наличии возможности обосновать такую процедуру, признав, например, что вот эта классификация содержит гораздо меньше отклонений и указывает на более субтильные связи, сам Гексли не предложил никаких обоснований. Более того, платоник, возможно, признал бы, что преимущества, получаемые при работе с эмбриологической гомологией, не перевешивают опасности от игнорирования более глубокой онтологической реальности, раскрываемой взрослыми формами. Когда мы перейдем к рассмотрению разногласий, возникших между Оуэном и Дарвином по вопросу классификации усоногих, я выскажу предположение (и обосную его), что все ходы Оуэна были обусловлены именно платонизмом. Есть подозрение, что Гексли пришел к выводам, утешительным для научных оппонентов Оуэна, главным образом потому, что он выбрал правильные методологические правила, но лекция Гексли заключает в себе гораздо больше, чем расхождение в научных утверждениях. Помимо этого есть еще персональная сторона дела, дающая различные ответвления, весьма важные для нашего повествования.

Ссора между Оуэном и Гексли

Когда молодой Гексли вернулся в Англию, Оуэн – к этому времени самый именитый из английских биологов – принял самое дружеское участие в его судьбе, исхлопотав ему повышенное пособие, выдаваемое офицерам, оставившим службу в военно-морском флоте (Л. Гексли, 1900, 1:65, 103). Но Гексли не принял этой дружбы и практически с первых шагов начал травить старика Оуэна, пытаясь при каждом удобном случае сделать его научным посмешищем. Несмотря на дружелюбие, с которым он с самого начала относился к Гексли, сам по себе Оуэн был не таким уж и приятным человеком, и прошло не так уж много времени с момента прибытия Гексли в Лондон, как Оуэн почувствовал, что тот угрожает его успешной научной карьере и продвижению, причем настолько, что попытался воспрепятствовать публикации его работ (Л. Гексли, 1900, 1:105). Но Гексли был не робкого десятка и тоже дал понять, что у него характер еще тот. Его критика «Следов…», например, в такой же мере была атакой на Оуэна, как и на Чемберса. Притворившись, что понятия не имеет о том, кто именно ответил Лайелю, – хотя прекрасно знал, что это был Оуэн (1900, 1:101), – Гексли умышленно привел в своем обозрении ответ Оуэна, связав его прогрессионизм с прогрессионизмом Чемберса тем, что специально упомянул о «нелепой классификации» растений у обоих, и процитировав в пылу опровержения прежние высказывания Оуэна о продвинутой природе ранних форм (Гексли, 1854, с. 7). Бесспорно, что Гексли в порядке осторожности не мешало бы проявить чуть больше благоразумия, ибо Оуэн был не единственным из ученых, у кого в шкафу хранились научные скелеты: в начале 1850-х годов Гексли и сам только-только завершил любовную связь с пятеричной системой Маклея (Уинсор, 1976).

Травля Оуэна со стороны Гексли продолжалась на протяжении всего десятилетия. В 1855 году он обозвал классификацию радиальных животных, созданную Оуэном, «одним из самых ретроградных шагов, сделанных с тех пор, как зоология стала наукой» (Гексли, 1856, с. 484), а в 1858-м разбил в пух и прах взгляды Оуэна на партеногенез, выступив с их опровержением перед Королевским институтом и Линнеевским обществом (Гексли, 1858). И, наконец, теперь пришел черед крунианской лекции. К этому времени размолвка между ними достигла такой степени, что переросла в ссору, что отражено в соответствующем протоколе Королевского горнотехнического училища. Оуэн, приходящий лектор, пристрастился величать себя «профессором», что Гексли расценивал как пренебрежение к его собственному статусу (Л. Гексли, 1900, 1:153). Поэтому Гексли воспользовался этой благоприятной возможностью, то есть крунианской лекцией, чтобы не только отвергнуть идеи Оуэна, но и лично атаковать его, причем довольно безжалостно, что он и сделал в великосветской манере Уильяма Уэвелла, ни разу не упомянув имени Оуэна. В частности, он упомянул о «позднейших авторах, пишущих о теории черепов, писателях, освещающих эту проблему с реакционных и даже ретроградных позиций и вносящих неясность и путаницу в то, что еще 20 лет тому назад было простым и ясным» (Гексли, 1857–1859, 1:542). Слово «архетип», по его мнению, «фундаментально противоположно духу современной науки» (1:571). А оппоненты (то есть Оуэн) пытаются, по его словам, «привнести в биологию фразеологию и мышление устарелого и схоластического реализма» (1:585). Короче говоря, Гексли обошелся с идеями Оуэна так, что тот просто не мог не обидеться, что он и сделал.

Мы видим здесь как бы публичное узаконение того раскола между Оуэном и Гексли, который развел этих двух человек и все, за что они ратовали, по разные стороны баррикад (Маклеод, 1965). На политическом уровне, например, Оуэн в 1860 году намеренно поддержал второго из двух кандидатов на должность профессора анатомии в Оксфордском университете только потому, что Гексли поддерживал первого[17]. На научном уровне Оуэн был обречен противостоять Гексли, и если Гексли суждено было поддержать Дарвина, то так тому и быть. В силу этих причин Оуэн занял позицию, прямо противоположную дарвинизму, хотя, возможно, это не вполне соответствовало его истинным чувствам. А поскольку Гексли и его сын пережили Оуэна и именно они писали историю дарвинизма, то и Оуэна они изобразили как более ярого оппозиционера, чем он был на деле[18].

Я далек от предположения, что только макиавеллевский дух Гексли толкнул Оуэна на стезю противодействия дарвинизму, к которой сам он, возможно, не чувствовал особой привязанности. Нет, у Оуэна были как религиозные, так и научные причины отвергнуть или, по меньшей мере, переиначить все то, что посягало на величие человека и конечные причины (а Дарвин как раз посягал). Кроме того, Оуэн был самолюбив и крайне щепетилен в отношении своего права выступать – безо всяких поощрений и указок с чьей-либо стороны – против умозрительной теории, подобной дарвиновской, которая, с его точки зрения, опрокидывала все здравые суждения и уводила прочь от верных теорий – его собственных, разумеется. Но столкновение между Гексли и Оуэном, кульминационной точкой которого стала крунианская лекция Гексли, привело скорее не к естественной, а к искусственной оппозиции дарвинизму, которую сами дарвинисты, особенно Гексли, изображали как куда более грозную и непримиримую, чем она была на самом деле. В конце концов именно Оуэн написал вполне дружелюбный отзыв на работу Чемберса (он даже похвалил книгу!), и в 1860 году, когда он писал рецензию на «Следы…», он никоим образом не отрицал эволюционизм. Практически вплоть до 1853 года – а именно в этом году Гексли начал свою атаку на Оуэна, и в этом же году произошло сближение Дарвина с Гексли – отношения между Дарвином и Оуэном были довольно теплыми (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:75). Более того, первая публичная реакция со стороны Оуэна на дарвиновские идеи (и, видимо, вообще самая первая из подобных реакций) носила скорее защитительный характер и уж ни в коей мере не была враждебной (Оуэн, 1858а, с. xci-xciii). Но это было еще до того, как Гексли решительно встал на сторону Дарвина.

Короче говоря, столкновение между Оуэном и Гексли способствовало не столько принятию идей Дарвина, сколько созданию оппозиции, направленной против этих идей, – оппозиции, над которой сами дарвинисты (поскольку ее питала ненависть, а не здравое научное обоснование) иронически подтрунивали.

Философия 1850-х годов

В 1850-е годы философия науки не была отмечена никакими особыми радикальными новшествами, как и не выказывала тенденции к синтезу. Но, как и в сфере науки, мы видим, что и она тоже готовила почву для дарвиновского эволюционизма, причем готовили ее как те, кто чуть позже восторженно приветствовал теорию Дарвина, так и те, кто был настроен менее восторженно. В основном снова и снова повторялась и рассматривалась с разных сторон все та же идея, что Вселенная, включая и человека, управляется законами – незыблемая природная регулярность. Хотя никому не возбранялось ратовать за нерушимый закон и при этом отрицать органическую эволюцию, мы видим, однако, что именно обращение к закону было самым веским фактором на службе эволюции. Нет нужды говорить (ибо это подразумевается само собой), что пока человек подается как субъект, подчиняющийся законам, все доводы против эволюционизма, основанные на особенностях последнего, мало что значат. Основным фактором в распространении и приятии идеи нерушимых законов, даже в применении к человеку, стала, несомненно, пользовавшаяся большой популярностью и повсеместно обсуждаемая книга Джона Стюарта Милля «Система логики», опубликованная в 1843 году. Милль, в отличие от Гершеля и Уэвелла, не был ученым-практиком, поэтому его труд не передает всей насущности и безотлагательности философских проблем, поднимаемых наукой, да и сам Милль признает, что в отношении науки он многое заимствовал из «Истории индуктивных наук» Уэвелла (Милль, 1873, с. 145–146). Опять же, в отличие от Гершеля и Уэвелла, которые обращались к философии, чтобы понять науку, Милль поступал ровно наоборот: он через науку пытался понять философию. Хотя Милль был, безусловно, более великим философом, чем те же Гершель и Уэвелл, но последние непосредственно обращались к научному сообществу, чего Милль не делал. Возможно, именно поэтому он играет в нашем повествовании не столь важную роль, как другие (не говоря уже о том, что он не публиковался вплоть до 1843 года, когда, с точки зрения Дарвина, уже произошли наиболее важные сдвиги в науке). И все же не следует преуменьшать, а тем более отрицать значение Милля и то влияние, которое он оказал на общественное мнение. К концу 1850-х годов его «Логику» студенты Оксфорда использовали в качестве учебника, черпая оттуда не только сведения о самых известных методах познания реальности, но и приобщаясь к знанию о том, что всем управляет универсальный закон причины и следствия и что «закон гласит: в основе каждого явления лежит какой-нибудь закон» (Милль, 1872, 1:376). Более того, Милль со своими вопросами вклинивался даже в область общественных наук. Спрашивая: «Подчиняются ли действия и поступки человеческих существ, как и все прочие природные явления, неизменным законам?» (1872, т. 2, кн. 4), Милль уверял читателей, что так оно и есть.

Но Милль был не одинок в своем желании исследовать соподчиненность человека и закона. Хотя Седжвик резко отрицательно, вплоть до отвращения, относился к открытиям Кетле, на которые ссылается Чемберс (речь идет о статистических закономерностях среди людей), и делал это на том-де основании, что такие закономерности нельзя считать настоящими законами, в своем обзоре трудов Кетле Гершель (1850, с. 17) отнесся к этим открытиям очень даже благожелательно. Подобные статистические закономерности, уверяет он, раскрывают «тенденции, реализующиеся через возможности», а они, в свою очередь, указывают на управляемые законом причины, которые в настоящий момент нам неведомы. Ссылаясь на открытия Кетле, касающиеся статистических данных, описывающих жизнедеятельность человечества, – численное соотношение между рождениями мужчин и женщин, между незаконными и законными рождениями, между мертворожденными и живорожденными, количество браков к общей численности населения, количество первых и вторых браков, браков вдов и холостяков, браков вдовцов и старых дев, и так далее, и так далее, – Гершель пришел к довольно неутешительному выводу, что если брать «в общей массе, с учетом физических и моральных законов его существования, то хваленая свобода человека исчезает» (1850, с. 22). Человек в не меньшей степени, чем все другое, тоже подчиняется законам. (Можно, конечно, воспользоваться указанием критиков Чемберса и заявить, что подвластность человека закону ничего не доказывает и не раскрывает тайн его происхождения. Именно такова, без сомнения, была позиция Гершеля. Но, как мы уже убедились по ходу повествования, утверждение, что явления управляются законами, вводит в искушение, заставляя предполагать, что они и порождены законами.)

Баден Поуэлл (1855, с. 108) был еще одним человеком, пропевшим осанну нерушимым законам. Как мы вскоре увидим, он же оказался единственным, кто из собственной позиции сумел извлечь далеко идущие эволюционные выводы, причем сделал это еще до выхода в свет «Происхождения видов». Давайте, однако, завершим этот раздел коротенькой ссылкой на Генри Томаса Бокля. Бокль был историком, не философом; его «История цивилизации в Англии» впервые вышла в свет в 1857 году. Именно поэтому ему удалось наглядно показать, что накануне выхода в свет «Происхождения видов» средний британец полностью освоился с идеей нерушимых законов, которые применимы даже к человеку. Бокль стремился отыскать в обществе образчик совершенствования и прогресса, и с этой целью он тщился показать, что развитие человеческих групп осуществляется не какими-то мистическими сущностями, не случайностью и не божественным вмешательством, а вполне познаваемыми естественными причинами, которыми управляют неизменные законы. К естественным причинам относятся климатические условия, пища и общий аспект природы, причем последний пробуждает воображение, подсказывая «те неисчислимые суеверия и предрассудки, которые являются главными препятствиями на пути к продвинутому знанию» (Бокль, 1890, 1:29). Чтобы подготовить этот путь, Бокль указывает, что человек в не меньшей степени, чем все другое, подвластен действию законов, и мы еще раз находим здесь ссылку на статистику Кетле. Все касающееся человека, вплоть до ежегодного количества писем, отправленных не по тому адресу, статистически закономерно (1890, 1:24).

Таким образом, философия, так же как и наука, помогала расчистить путь эволюционизму и отыскать решение – решение, обусловленное законами! – проблемы происхождения видов.

Религия 1850-х годов

Исходя из того, что богооткровенная религия, основанная на Библии, является существенной помехой для восприятия научных идей (в том числе и эволюционных), то это противодействие, как известно, можно ослабить лишь с помощью «высшего критицизма», точнее, его побочного продукта, где Библия исследуется на предмет наличия внутренней согласованности и соотносится с ее собственными первоисточниками и нашим знанием истории. Безусловно, что, пока такой критицизм сомневается в истинности Библии, понимаемой буквально, и ставит уместные вопросы, он расчищает путь для научных идей, противоречащих Святому Писанию. К 1830 году немецкое влияние по этому вопросу явственно ощущалось в самой Англии, хотя очень многие, в частности Джон Генри Ньюман, воспринимали его как оскорбительное для себя. Тем не менее даже Ньюману было не под силу остановить ход истории, в том числе и влияние немецкой учености. Немецкие теологи продолжали усердно анализировать Библию, и величайшим плодом такого анализа явилась «Жизнь Иисуса» Давида Штрауса, в которой он выносит на рассмотрение свою «теорию мифов»: мол, действующее в Библии историческое лицо – Иисус из Назарета – показан через увеличительное стекло мессианской идеи, бытовавшей у евреев еще до рождения Иисуса и основанной на пророчествах Ветхого Завета.

Британские верующие, однако, не спешили раскупать этот кладезь самых передовых знаний немецкой религиозной мысли[19]. (Да и немцам, видно, книга тоже пришлась не по вкусу, поскольку Штраусу после ее выхода в свет отказали в работе.) Но ручеек библейской критики продолжал упорно сочиться и вскоре перекинулся через Ла-Манш. Книгу Штрауса, например, перевела сама Джордж Элиот. А глава унитарианской церкви в Ковентри Чарльз Геннель, человек, подвигнувший Джордж Элиот взяться за перевод, выпустил свое собственное сочинение, где дал довольно незамысловатый, но, тем не менее, вполне убедительный анализ Библии. Впрочем, нельзя сказать, что работа Геннеля стала прямым следствием влияния на него немецкой религиозной мысли; судя по всему, обе исследовательские линии – английская и немецкая – осуществлялись параллельно. А в качестве доказательства того, что Господь Бог часто идет неведомыми путями, младший брат Джона Ньюмана, Фрэнсис, отошедший, не в пример брату, от ортодоксальной веры, написал серию работ, в которых он, исследуя догматы и принципы христианства, приходит к выводу, что они оставляют желать лучшего и малопригодны в действительности (Бенн, 1906, 2:17–36).

Вопрос критики положений в Библии стал широко обсуждаться в Британии только в 1860-х годах, и полемика, которую он породил, несомненно, тоже способствовала распространению эволюционных идей. Поэтому еще до выхода в свет «Происхождения видов» критика, вдохновленная немецкой теологической мыслью, заставила многих осознать, что только радикально видоизмененное христианство имеет хоть какую-то надежду претендовать на место в умах и сознании интеллектуальных, прекрасно информированных людей. Так, например, Бенджамин Джоуитт, будущий декан Баллиольского колледжа, издавший в 1855 году послания апостола Павла к фессалоникийцам, галатам и римлянам, занял весьма либеральную позицию по отношению к некоторым христианским доктринам. Его идеи показались некоторым из его братьев-оксонианцев столь обидными, что они даже лишили его зарплаты профессора греческого языка (Эббот и Кэмпбелл, 1897). Но к 1850-м годам люди того же интеллектуального калибра и влияния, что и Джоуитт, испытывали настоятельную необходимость способствовать распространению иного, существенно преобразованного христианства, более согласного с выводами науки. И тот же Фрэнсис Ньюман, не будем этого забывать, был, в частности, одним из самых восторженных почитателей «Следов…» Чемберса, полностью принявшим его доктрины (Ньюман, 1845a, b).

Традиционный для британцев способ уладить конфликт между наукой и богооткровенной религией не сводится к тому, чтобы просто убрать или уничтожить религию, а идет по более сложному и тернистому пути истолкования обеих таким образом, что конфликт как бы устраняется сам собой. Будучи далеким от эволюционизма, Хью Миллер, однако, упорно следовал этим маршрутом до конца своей жизни. В серии посмертно опубликованных очерков «Свидетельство камней» (1856) он возродил теорию «эр», в течение которых происходило Творение, заявив, что геологическая летопись полностью согласуется с Книгой Бытия до тех пор, пока библейские «дни» понимаются как длительные периоды времени. Миллер важен для нас не внутренней ценностью своих идей, поскольку выдвинутый им тезис далеко не нов (Миллхаузер, 1954), но толкованием этого тезиса, весьма привлекательным для его обширной аудитории, ибо ему удалось еще раз подчеркнуть прогрессивную природу палеонтологической летописи (вроде той, что отстаивал Агасси), что́, несмотря на все им сказанное, может прийтись по душе только эволюционисту. Как писал в 1856 году Лайель, «странно, что именно теории шестидневного творения мира привели к Ч. Дарвину. Хью Миллер в большей степени является защитником эволюции человека и его происхождения из предшествовавших низших степеней, чем я сам» (Уилсон, 1970, с. 88–89). Эволюционизму предстояло еще пройти долгий путь, но даже богооткровенная религиозная мысль содержала в себе нечто, что могло прийтись по вкусу его рьяному приверженцу.

Теперь давайте обратимся к естественной теологии. В своей блестящей новаторской работе «Форма и функция» шотландский биолог Э. С. Рассел пишет следующее (1916, с. 78): «Контраст между телеологической позицией с ее упором на приоритет функции перед структурой и морфологической позицией с ее убежденностью в превосходстве структуры перед функцией является одним из самых фундаментальных в биологии». Именно с этими двумя позициями, как они выражены в естественной теологии, мы и встречаемся. С одной стороны, у нас есть довод в пользу божественного замысла с упором на адаптацию – «утилитарный» довод. А с другой, по контрасту, у нас есть довод, свидетельствующий в пользу порядка, гармонии, симметрии и закономерных структур. В 1830-е годы в Британии преобладал первый довод. Это был основной довод, выдвигаемый «Бриджуотерскими трактатами», и главный в арсенале антиэволюционизма. Но затем, в течение 1840-х годов, стал понемногу выдвигаться на передний план морфологический довод (Боулер, 1977). Это объяснялось отчасти европейским влиянием, в частности различными ответвлениями трансцендентализма, а отчасти и доморощенными условиями. Например, пятеричная система Маклея (заимствованная Чемберсом) видит замысел даже в гармоничных повторяющихся структурных закономерностях, прослеживаемых в животном мире. И все же, каковы бы ни были его истоки, морфологический довод не создает особых препятствий на пути эволюционизма. Разумеется, многие страстные приверженцы этого довода были рьяными антиэволюционистами – Агасси, например, – и если кто-то настаивает на том, что видит в мире одни лишь абсолютно неизменные структуры, то другому будет весьма проблематично объяснить их действием слепых законов. Однако ключевое свидетельство в пользу правомерности этого довода – специальные гомологии Оуэна – буквально вопиет в пользу эволюционного его истолкования, хотя это не исключает и естественно-теологической его интерпретации.

Парадоксально, но в 1850-х годах Уэвелл тоже внес свой вклад в то, чтобы сделать морфологический довод и его варианты достоянием общественности, поскольку он ввязался в диспут на тему внеземной жизни («множественность миров»). Отчаянно отвергая существование чисто человеческих или даже человекоподобных форм жизни на просторах Вселенной, поскольку это, на его взгляд, угрожало уникальным отношениям человека с Богом (Тодхантер, 1876, 2:292), Уэвелл поневоле или вынужденно подчеркивал все те явления, которые не свидетельствовали о какой-либо целесообразности, и на основании этого он утверждал, что раз другие миры не населены, то в них нет и признаков какой-либо целесообразности (Уэвелл, 1853). Хотя сам Уэвелл был стойким защитником утилитарного довода и рьяным противником эволюционизма, он, тем не менее, отстаивал морфологический довод (и его концептуальных собратьев вроде тезиса о верховенстве законов), и отстаивал потому, что довод был хорош сам по себе (при этом он не собирался идти на попятную), а не потому, что оппоненты Уэвелла в ходе разгоревшегося диспута каким-то образом нанесли обиду делу эволюционизма. Главный критик Уэвелла, Дэвид Брюстер (1854), тоже антиэволюционист, доказывал, что идея целесообразности, доведенная до крайности, приводит к нелепым последствиям (по стандартам 1850 года). Сам же он отстаивал идею существования человекообразных обитателей во Вселенной!

Короче говоря, естественная религия, так же как и богооткровенная, тоже расчищала путь для эволюционизма. Сам Оуэн, сыгравший чуть ли не главную роль в том, чтобы донести морфологический довод до сознания британцев и сделать его общеприемлемым, подошел очень близко к эволюционизму. Более того, если возвратиться к адаптации как главному доводу в пользу божественного замысла, не будем забывать, что не кто иной, как Оуэн (возможно, вопреки самому себе), стремился приноровить его к идее эволюционизма. Но, будучи приверженцем картины постепенно меняющейся, адаптивно-специализированной палеонтологической летописи, он мало-помалу отошел от идеи адаптации как статичного феномена, якобы однажды, но раз и навсегда утвержденного Богом – или, по крайней мере, утвержденного до следующей катастрофы. Для него адаптация почти неизбежно становилась динамичной, изменчивой величиной, оставаясь главенствующей среди обстоятельств. И это, как мы увидим, был жизненно важный ход.

Здесь нам представляется уместным еще раз вернуться к Гексли – на наш взгляд, это будет весьма поучительно. Хотя Гексли позже и называл себя «агностиком» – термином, который он сам и изобрел (Л. Гексли, 1900, 1:343–344), – благодаря своему темпераменту он производил впечатление страстно верующего человека, которому были небезразличны самые насущные вопросы религии. Живи он в другом веке, он бы наверняка стал папой или, по меньшей мере, архиепископом Кентерберийским. Каким же образом этот человек в 1850-е годы мог занимать религиозную позицию, которая нисколько не стесняла и не ущемляла его неодолимой страсти к науке? Что касается богооткровенной религии, то вот что он, по его собственным словам, почерпнул из немецкой религиозной мысли благодаря Карлейлю: «Sartor Resartus убедил меня в том, что глубокое религиозное чувство вполне совместимо с полным отсутствием теологии как таковой» (Л. Гексли, 1900, 1:237). Что касается естественной религии, непосредственно связанной с естественным сверхнатурализмом Карлейля, то Гексли убедительно доказал, что Бог-архитектор прельщает его гораздо меньше, чем Бог – творец законов, симметрии, гармонии и красоты (Гексли, 1854–1858, с. 311). Этот взгляд на Бога отражал его научные интересы – как таксономист, то есть зоолог-систематик, специализировавшийся на беспозвоночных животных, он умел различать гомологии под беспорядочным нагромождением специальных адаптаций, – так же как и влияние, которое оказала на него система Маклея. Но, каковы бы ни были первоистоки, мы видим, что религиозная мысль, характерная для того времени, хотя бы одному ученому дала возможность подготовиться к проведению нерелигиозной атаки на вопрос о происхождении органики, причем до такой степени, что это привело к обратным результатам.

Теперь мы, наконец, подходим к эволюционистам 1850-х годов, к первым людям, которые поддержали идею эволюции, но не сам механизм естественного отбора, а затем и к человеку, который в конце концов ухватился за этот механизм и обратил его на благо эволюции.

Эволюционисты

1 июня 1850 года – дата опубликования поэмы Альфреда Теннисона In Memoriam. Успех этой поэмы был настолько велик и повсеместен, что уже 5 ноября Теннисон был удостоен звания поэта-лауреата (Росс, 1973, с. 114–115). Самая викторианская из викторианцев, сама королева сказала поэту после смерти принца-консорта: «После Библии In Memoriam – самое большое для меня утешение» (Росс, 1973, с. 93). Но, вероятно, Седжвик был прав. Не успели еще высохнуть чернила на рукописи его отклика на «Следы…», как доверчивая публика принялась жадно поглощать сие литературное творение, которое не только было навеяно эволюционизмом Чемберса, но и превратило это учение в некое богохульное искажение христианства[20].

Поэму, как это хорошо известно, Теннисон написал в память о своем друге, Артуре Галламе, умершем в 1833 году в возрасте 22 лет. Не менее хорошо известно, что Теннисон был очарован наукой (его наставником был сам Уэвелл), поэтому главная тема поэмы, можно сказать, – это реакция поэта на различные научные труды, поскольку поэма была начата в 1833-м, а завершена только в 1849 году. Где-то в середине поэмы свойственная поэту целеустремленность, его надежды и упования, относящиеся к самому себе и Галламу, облекаются покровом скорби и отчаяния перед лицом того, что ему кажется бессмысленным, – полной потерей направления, как в геологии Лайеля.

Бог на Природу столь сердит     За то, что зла ее работа? О видах столь полна заботы,     А жизней вовсе не щадит. «Меня так беспокоит вид?     Хоть тысяча из них пропала, Не беспокоюсь я нимало», —     Природы крик со скал звучит[21].

Имеется в виду, что Природа, с ее «зубами и клыками, окрашенными кровью» (Росс, 1973, ч. 36, раз. 56), движется в никуда, и все кажется бессмысленным.

Но к концу поэмы Теннисон вновь обретает веру в эволюционизм, как Чемберс с его верой в прогресс – прогресс, ведущий, возможно, к существу более высокого порядка, чем человек, незрелым прообразом которого был Галлам.

И где, скопленья звезд минуя,     Душа проглянет в высоте. Пройдя начальных фаз ярем,     Она здесь в личность воплотится Для дум, деяний вереницы:     Звеном меж мною и меж тем, Кому знаком познанья лик,     Землей кто правит неслучайно, И для кого Природы тайны —     Страницы из раскрытых книг. Таков мой друг: достоин, мил,     Он по Земле ходил со мною, Но с высшею его душою     Он преждевременно здесь был. Мой друг – близ Бога самого,     А Бог – далекий, безупречный, Единый, любящий и вечный,     И все творенье – для Него[22]. (Перевод Эммы Соловковой)

Совершенно ненавязчиво поэма сообщает нам гораздо больше сведений, чем все трезво-рассудительные выдержки из научных, философских и религиозных трактатов вместе взятые. Викторианцы действительно ее любили, постоянно цитировали и находили в ней благодатный источник утешения, начиная с вдовствующей королевы и кончая самыми низами. И все же она являет собой парадокс. Все надежды автор связывает с эволюционизмом и будущим прогрессом, который приведет к появлению расы сверхлюдей вроде Галлама. Если это не карикатура на христианство, тогда я не знаю, что это. Частичное объяснение этого парадокса кроется в том, что поэзия по самой своей природе открыта интерпретации. Теннисон говорил вещи, только намекающие на прогресс, а читатель брал это сущностное послание и облекал его в ортодоксальные и неортодоксальные одежды, соответствующие его убеждениям или, лучше сказать, предубеждениям. Но здесь таится нечто гораздо большее. Безусловно, что глубоко в душе большинство викторианцев вряд ли заботило то обстоятельство, является ли органический эволюционизм верным учением или нет. Да и не заботила их также истинность доктринальных тонкостей общепринятого христианства. Заботило их только одно: пугающая быстрота перемен, происходящих в их жизни, и полное отсутствие гарантии безопасности общества (Хоутон, 1957) – общества, главной опорой и окружением которого являются лишенные всяких привилегий и часто голодающие народные массы. И когда Теннисон протягивает им руку надежды и прогресса, указывая на лучшую долю, они с благодарностью хватаются за нее, не вдаваясь в частности.

Если этот тезис верен, то после публикации «Происхождения видов» Дарвина следовало бы ожидать каких-либо отголосков, вызванных им. Именно их, как мне кажется, мы и находим, и не где-нибудь, а в эволюционизме Герберта Спенсера и всего, что с ним связано. Но все это пока только в будущем. А сейчас, заметив по ходу действия, что Теннисон, в сущности, почти ничего не говорит о механизме эволюции (исключая разве что некоторые намеки на рекапитуляцию), давайте вернемся к двум другим эволюционистам 1850-х годов: первый из них – это сам Спенсер, а второй – неугомонный Баден Поуэлл.

Герберт Спенсер (1820–1903) родился в Дерби, в семье, глава которой принадлежал к общине квакеров (Спенсер, 1904; Дункан, 1908; Грин, 1962; Барроу, 1966; Пил, 1971). Полученное им образование было почти полностью обратно тому, какое получил бедный Джон Стюарт Милль, которого в возрасте трех лет заставили учить греческий язык. Юному Спенсеру позволяли заниматься всем, чем ему заблагорассудится, и именно этим он и занимался. Хотя он поднабрался кое-каких знаний и в науках, и в математике, образование его примечательно не тем, что он изучал, а тем, что он усвоил. Взрослую жизнь он начал в должности инженера путей сообщения, и именно через это, как это ни странно, он пришел к эволюционизму, преданность которому он сохранял всю свою жизнь. Во время вырубки лесов и снятия почвенных пластов под строительство железной дороги были найдены окаменелости, привлекшие к себе внимание Спенсера, в результате чего в 1840 году он прочитал «Принципы геологии» Лайеля, оказавшие на него действие, совершенно обратное тому, на которое рассчитывал автор, ибо Спенсер тут же стал убежденным сторонником эволюционизма в исполнении Ламарка (Спенсер, 1904, 1:176). Правда, публиковать работы, посвященные этой теме, он начал только в 1850 году, ибо к этому времени он уже занимал пост помощника редактора журнала Economist. Но стоило только ему начать, как из-под его пера хлынул целый поток сочинений об эволюции, и он выпускал том за томом с быстротой и усердием, свойственными только авторам XIX столетия.

Когда имеешь дело с таким плодовитым писателем, как Спенсер, поневоле приходится делать жесткий отбор, поэтому начнем мы, пожалуй, с маленькой статьи, напечатанной в 1852 году в журнале Leader (Спенсер, 1852а). В ней он рассматривает такую важную для эволюционизма дихотомию, как «закон и чудо». Должны ли мы верить в то, что виды были созданы специально, или нам следует примкнуть к трансмутационистам? (Он, правда, не упомянул о третьем выборе, которого придерживались Гершель и Лайель.) Поставив вопрос подобным образом, Спенсер, ни секунды не колеблясь, выбирает трансмутационизм. А уже в 1855 году Спенсер публикует свои «Принципы психологии», в которых он прилагает идею эволюционизма не только к человеку как существу физическому, но и к человеку как существу психическому. И наконец, в 1857 году в своей работе «Прогресс: его законы и причины»[23] Спенсер начинает сводить все воедино, утверждая единый эволюционный взгляд на мир, ибо в неорганическом, органическом и чисто человеческом мирах мы видим проявление одних и тех же структур и закономерностей. В частности, мы видим не что иное, как прогресс, там, где относительно гомогенные начинания преобразуются в относительно гетерогенные результаты. По воле случая феноменальный закон Спенсер объясняет следующим образом: «Каждая действующая сила порождает одно и более изменений; каждая причина порождает одно и более следствий» (Спенсер, 1857, 1:32). Связь между причиной и следствием для него совершенно очевидна: все начинается с одной или нескольких причин, они множатся, и таким образом гомогенность перерастает в гетерогенность. Эта идея перехода от общего к частному, специализированному, сильно напоминает теории Фон Бэра, и хотя сам Спенсер полагал, что идею, сходную с этой, он ухватил даже раньше, он, тем не менее, отдавал должное и Бэру. В 1851 году в учебнике Карпентера он прочел об эмбриологических находках Фон Бэра (Спенсер, 1904). И хотя по одному пункту он осторожно заметил, что не пытается связать напрямую подобный прогресс с телеологической целью человеческого счастья (1857, 1:2), он, тем не менее, уже был готов заявить о ней как о «полезной необходимости» (1857, 1:58). Поэтому, показывая развитие человеческих обществ, Спенсер начинает с гомогенных групп дикарей и заканчивает неким высшим общественным устройством, которое, при всей его гетерогенности, очень сильно напоминает Британию XIX века. Он заходит настолько далеко, что недвусмысленно заявляет: «По принципу доведения раздельных функций до бо́льших совершенства и полноты, это особенно наглядно проявляется в том, что английский язык превосходит все другие» (1857, 1:17). Несмотря на протесты Спенсера, его прогресс необратимо пошел в прежнем, ура-патриотичном направлении, поскольку «цивилизованные европейцы ушли гораздо дальше от позвоночного архетипа, чем дикари» (1857, 1:50).

И наконец, стоит упомянуть о работе (эссе), которую Спенсер опубликовал несколькими годами раньше, в 1852 году. Она называется «Теория народонаселения, выведенная из общего закона плодовитости животных». В нем Спенсер рассматривает утверждение Мальтуса о неуклонном росте народонаселения, в частности его мрачные выводы о почти неизбежной борьбе людей за существование. Такой оптимист, как Спенсер (1852b), видевший повсюду «неотъемлемую тенденцию устремленности к благу» и «сущностные благодеяния в действии», воспринимал доктрину, подобную этой, скорее как вызов, а не опровержение, тем более что в политическом отношении он был поборником экономики laissez-faire (невмешательства со стороны властей) с ее основным упором на то, что человеческое счастье прирастает самим человеком и что государство со своими естественными законами политической экономики вообще не должно сюда вмешиваться.

Подходя в проблеме, поднятой Мальтусом, Спенсер заявляет, что способность поддержания и сохранения индивидуальной жизни обратно пропорциональна способности к воспроизводству (1852b, с. 498). Хотя, как хорошо известно, это утверждение априорно, Спенсер все же считает благоразумным найти для него полновесное эмпирическое оправдание. Очевидно, все вращается вокруг того обстоятельства, что силы, вложенные в воспроизведение потомства, берутся или, точнее, изымаются у самого индивидуума. Например, чрезмерная выработка сперматозоидов часто сопряжена у мужчин с головной болью и «влечет за собой отупение; в случае если это расстройство не будет устранено, это может привести к слабоумию, а иногда и к безумию» (1852b, с. 493). Хотя это больше того, что можно ожидать от холостяка викторианской эпохи, чуть позже мы увидим, что этот ход размышлений оказал влияние и на Дарвина, ибо утверждение Спенсера непосредственно вытекает из его убеждения (разделяемого Дарвином), что в производстве зародышевых клеток участвует все тело, особенно мозг, а не только половые клетки. Правда, Спенсер не идет дальше, а вполне удовлетворяется тем, что строит свои доводы на сходстве химического состава сперматозоидов и мозга.

Далее Спенсер указывает на очевидную связь между физиологической и социальной эволюцией человечества. У представителей продвинутых цивилизаций, говорит он, в частности у англичан, мозг намного больше, чем у дикарей. Как такое возможно и почему? Несомненно, причина этого – рост народонаселения. Англия обладает меньшими ресурсами, чем места обитания дикарей, и чтобы завладеть этими ресурсами, нужно приложить усилие; следовательно, предыдущие поколения англичан, сражаясь за «место под солнцем» среди растущего населения, напрягали свои умственные способности и нравственное чувство в гораздо большей мере, чем другие; в конце концов это привело к расширению и ума, и нравственности, и таким образом путем наследования приобретенных характеристик (в полном соответствии с Ламарком) англичане сумели развиться до более высокой формы.

Для ровного счета Спенсер пускается в размышления, предвосхищающие естественный отбор: «Человечество, в свою очередь, более или менее тоже подчиняется описанной дисциплине…, но выживают в конце концов только те, кто действительно развивается» (1852b, с. 499). Следовательно, «в среднем получается, что преждевременно выбракованными должны оказаться те, у кого способность самосохранения наименьшая; отсюда с неизбежностью следует, что оставшиеся, на ком лежит обязанность продолжить расу, – это те, у кого способность самосохранения наибольшая, – избранники своего поколения» (1852b, с. 500). И, доказывая, что он викторианец не только в вопросах пола, Спенсер приводит в качестве наихудшего примера ирландцев, которые так и не сумели развиться.

Отсюда следует вполне очевидный вывод: по мере того как мы прогрессируем и восходим вверх по эволюционной лестнице, наша способность к воспроизводству падает, и в конце концов мы достигаем равновесия, обусловленного чем угодно, но только не отходом от мальтузианства. После того как культура и ум будут доведены до высшей точки, а «все процессы удовлетворения человеческих потребностей – до высшего совершенства», «рост народонаселения… должен мало-помалу сойти на нет» (1852b, с. 501). Короче говоря, с приходом Homo britannicus эволюция, по мнению Спенсера, достигает своей высшей кульминации.

И завершим мы наш обзор Баденом Поуэллом. В конце 1840-х годов Баден Поуэлл уже был эволюционистом, но публично о своей позиции он заявил в 1855-м. Пожалуй, звание англиканского богослова и чин оксфордского профессора имели куда больший вес в этом деле, чем все, что он написал, ибо его работы, в сущности, не содержали ничего такого, о чем бы не было уже сказано прежде. Признав, что «Следы…» буквально «изрешечены» проблемами, Поуэлл, тем не менее, открыто поддержал центральное послание книги – трансмутационизм. Более того, он даже не скрывал, почему его поддерживает. Бог, творя мироздание – и мы должны это признать, – действует как производственник, опираясь на незыблемые законы собственного производства, и Поуэлл где только можно отдает должное этому Богу-производственнику: «Как машинное производство тканей свидетельствует о более высоком уровне разума, чем производство ручное или мануфактурное, точно так же и мир, развивающийся под действием целой череды надлежаще выстроенных физических причин, более свидетельствует о Высшем разуме, чем тот, в структуре которого мы не можем выявить признаки подобного прогрессивного действа» (Поуэлл, 1855, с. 272).

Безусловно, Поуэлл пошел дальше Лайеля хотя бы потому, что он, в отличие от последнего, все же стал трансмутационистом, однако интересно и крайне существенно здесь то, что сам он не считал, будто тем самым он отвергает свойственный Лайелю подход к органическому миру. Более того, в поддержу такого подхода к органическому миру Боден Поуэлл приводит цитаты из «Принципов» Лайеля. Ведь, как доказывает Лайель, в неорганическом мире одни те же законы постоянно управляют одними и теми же разновидностями причин. Поэтому следует полагать, что абсолютно то же самое имеет место и в органическом мире. Следовательно, новые виды появляются «не из воображаемых конвульсивных пароксизмов», а благодаря трансмутациям (Поуэлл, 1855, с. 362). Здесь, как и в случае со Спенсером, мы опять видим частичное восприятие теорий Лайеля: если его геологическая стратегия принимается полностью, то его антиэволюционные доводы опровергаются или не признаются вовсе, и при этом утверждается, что лайелианец должен быть эволюционистом!

Таким образом, мы видим, что на протяжении 1850-х годов органический эволюционизм боролся за существование и не желал исчезать. И это в конце концов должно было привести к его торжеству, что, как мы знаем, вскоре и случилось!

Альфред Рассел Уоллес

Альфред Рассел Уоллес (1823–1913) родился в графстве Монмутшир (Уоллес, 1905; Марчант, 1916; Джордж, 1964; Мак-Кинни, 1972; Смит, 1972) в бедной семье, поэтому и образование, полученное им, не назовешь основательным. В возрасте 14 лет Уоллес оставил школу и следующие десять лет работал землемером. За это время в нем проснулся интерес к естествознанию, под влиянием которого он начал собирать коллекцию растений, а потом и жуков. В 1848 году он и его близкий друг натуралист Генри Уолтер Бейтс предприняли путешествие на Амазонку с целью собрать коллекцию тамошней флоры и фауны. В путешествии он провел четыре года, а когда возвращался в Англию, судно, на котором он плыл, загорелось, и почти вся собранная им коллекция погибла. Однако это несчастье не сломило нашего героя, и в 1854 году он предпринял новое путешествие, на сей раз на Малайский архипелаг (нынешняя Индонезия), которое продлилось восемь лет. Ко времени возвращения домой он снискал себе славу известного и уважаемого натуралиста, сделав ряд открытий, подтверждающих теорию эволюции. Но, в отличие от своих научных собратьев, ему так и не удалось занять пост или получить должность, связанные с выплатой постоянного жалованья, поэтому, испытывая постоянную нужду в деньгах, он был вынужден много писать, сочиняя статьи и работы по самым различным дисциплинам, – гонорар за них давал скромную прибавку к сумме, вырученной за продажу коллекций, а позднее и к пенсии, впрочем довольно маленькой. Ведя практически уединенную жизнь, Уоллес скрашивал свой досуг научными или околонаучными увлечениями и интересами, причем круг затрагиваемых им тем был настолько обширен, что и в XIX, и в XX веках (по различным, впрочем, причинам) за ним прочно закрепилась репутация человека с причудами, ибо кто как не чудак способен заниматься спиритизмом, френологией, даже социализмом и заодно выступать против вакцинации от оспы! Самое привлекательное в Уоллесе – это, пожалуй, то, что он являл собой почти полный контраст Дарвину. Если Уоллес постоянно находился на периферии, стремясь проникнуть в центр, то Дарвин всегда был частью, причем респектабельной частью, этого центра – британского истеблишмента.

К 1845 году Уоллес был эволюционистом или, по меньшей мере, был очень близок к нему. Он прочел «Следы…» и счел доводы, приводимые Чемберсом, крайне правдоподобными. «Хотя я видел, что он никак не объясняет процесс изменения видов, поскольку таких объяснений у него нет, все же взгляд на то, что такое изменение было вызвано не какими-то там выходящими за рамки воображения процессами, а известными законами воспроизводства, прельстил меня, показавшись совершенно удовлетворительным и обозначив первый шаг на пути к более полной и всеобъемлющей теории» (Уоллес, 1898, с. 137–138). Правда, это мало объясняет, почему «Следы…» оказали на Уоллеса столь сильное влияние, но, с другой стороны, мы знаем, что в эти годы его религиозная вера, будь то вера в богооткровенную или естественную религию, была настолько слабой и куцей, что не могла стать барьером между ним и трудом Чемберса. Но самым важным фактором, на мой взгляд, явилось то, что Уоллес, особенно в юности, не был членом профессионального научного сообщества, поэтому ни доводы в пользу божественного замысла, ни годы обличительных антиэволюционных речей не имели для него никакого значения, не говоря уже о том, что у него не было друзей вроде Седжвика, нашептывавшего ему на ухо замечания о грубых промахах и несоответствиях автора «Следов…». Он был просто малообразованным молодым человеком, интересовавшимся естествознанием, – одним из представителей широкой общественности, очарованной смелыми и привлекательными гипотезами, выдвинутыми в книге. От прочей публики его отличало только одно: он не оставил свое увлечение естествознанием пропадать втуне, ибо когда он отправился в Бразилию, на Амазонку, ясно, что его умом в том числе владела и проблема происхождения органики. Ясно и то, что в Южной Америке на него произвели впечатление факты, касающиеся географического распространения видов, – тот, например, что различные виды растений и животных по разные стороны естественных препятствий вроде рек часто очень схожи между собой, исходя из чего эволюционист предположил бы, что родительские виды по обе стороны препятствия стали видоизменяться.

Поэтому мы видим, что году примерно в 1854-м Уоллес, убежденный эволюционист, тоже был увлечен вопросом происхождения органики и искал некий механизм, предчувствуя, что географическое распространение – верный ключ к решению этого вопроса. Поскольку он рассчитывал написать книгу по этой проблеме, то вполне естественно, что за руководством он обратился именно к «Принципам» Лайеля. Лайель, уже давший один из самых веских и определенных ответов на вопросы о происхождении органики, имел много чего сказать и по вопросу географического распространения видов, и по методам их рассредоточения. Как и другие, Уоллес полностью и безоговорочно принял геологическую стратегию Лайеля, а потом вдруг повернулся на 180 градусов и заявил: чтобы быть последовательным лайелианцем, необходимо стать трансмутационистом и в органическом мире:

«Если неорганический мир, как это непреложно доказано, является результатом целого ряда изменений, имевших место в ранние периоды истории Земли и вызванных причинами, действующими и поныне, было бы в высшей степени не по-философски заключить, не имея на то веских доказательств, что органический мир, столь тесно с ним связанный, подвергался воздействию других законов, ныне уже не действующих, и что процессы вымирания и возникновения видов и родов в поздний период внезапно прекратились. Этот переход от позднейшей геологической эпохи к современной совершается постепенно, что мы не можем не поверить в то, что нынешние условия, характерные для Земли и ее обитателей, являются естественным результатом ее предшествующего состояния, видоизмененного под действием причин, которые всегда действовали и продолжают действовать» (цитата из записной книжки Уоллеса; см. Мак-Кинни, 1972, с. 32–33).

В своем сознании, однако, Уоллес вел постоянные дебаты с Лайелем по поводу его антиэволюционизма. В то же время геологическая стратегия Лайеля его полностью устраивала: она убедила его в правильности его собственного подхода, подчеркнула важность такого фактора, как географическое распространение видов, и дала кое-какие знания об их геологической преемственности. Этого влияния в сочетании с его собственным опытом и пополнением знаний путем чтения нужных книг (в частности, сведениями по палеонтологии, заимствованными у швейцарского ученого Франсуа-Жюля Пикте), было вполне достаточно, чтобы побудить Уоллеса сделать первый важный самостоятельный эволюционный шаг. В 1855 году Уоллес опубликовал статью, озаглавленную «О законе, регулирующем возникновение новых видов», где об этом законе сказано: «Каждый существующий вид возник соответственно в пространстве и во времени в тесной связи с предшествующими видами» (Уоллес, 1855, с. 82).

Безусловно, что этот закон был извлечен на свет божий с одной целью – противодействовать «теории полярности» британского ученого Эдварда Форбса[24], утверждающей, что в какие-то периоды появление органических видов происходит чаще, чем в другие. Уоллес обращается к таким вопросам, как географическое распространение видов, доказывая с их помощью, что правомерность этого закона подтверждается фактами, да и сам закон, в свою очередь, тоже проливает свет на эти факты. Так, например, он упоминает о Галапагосском архипелаге, группе островов в Тихом океане у берегов Южной Америки, где Дарвин открыл похожие, но разные эндемические виды зябликов и черепах (факт, упоминаемый в его «Журнале исследований»). Уоллес приводит отчет (совершенно в духе Лайеля) о том, каким образом эти острова с самого начала заселялись с материка путем рассеивания видов. И далее: «Объяснить тот факт, что на каждом из островов обитают свои особые виды, мы можем, предположив, либо что все острова в ходе эмиграции были заселены одними и теми же видами, из которых возникли различно видоизмененные прототипы, либо что острова последовательно заселялись один за другим, но что на каждом из них возникли новые виды по плану предшествующих» (Уоллес, 1855, с. 74). Уоллес считал здесь вполне уместным наблюдение, что острова более древнего геологического происхождения обнаруживают гораздо большее отличие от своей изначальной формы, чем острова сравнительно недавнего происхождения.

Хотя в конце статьи, воспользовавшись уже знакомой нам метафорой из области астрономии, Уоллес уподобляет (с точки зрения значимости) свой закон закону земного притяжения, поясняя, что приводимые им факты сродни законам Кеплера, ясно, что в данном случае он действительно извлек или вычленил, если пользоваться философской терминологией, некий феноменальный закон. Причины, естественно, никто не отменял, их по-прежнему следует искать, и в этом отношении статья Уоллеса выглядела настолько двусмысленной и неясной, что ее вполне можно было истолковать и в креационистском смысле. Три года спустя он, однако, все же набрел, пусть и случайно, на свой механизм, лежащий в основе эволюционных изменений. Заболев в самом начале 1858 года малярией (он в то время был в Малакке), Уоллес, лежа в постели, размышлял о тех препонах, которые не дают популяции дикарей бесконтрольно размножаться. И вдруг он вспомнил о книге Мальтуса «Очерк о законе народонаселения», которую прочел 13 лет назад (Уоллес, 1905, 1:361). Ведь это тот же самый Мальтус и те же самые идеи борьбы за существование, которыми так увлекался Спенсер! Прекрасно зная из труда Лайеля, если не откуда-то еще, что именно этот вид борьбы превалирует в природе, Уоллес увязал идеи Мальтуса с животным миром и вышел прямо на идею естественного отбора – идею, утверждающую, что далеко не все организмы выживают, дабы и дальше воспроизводить себе подобных, что способность выживать зависит от особых признаков организма и что за «отсев» таких признаков отвечает некий «естественный отбор», который со временем приводит к полноценным эволюционным изменениям (Уоллес, 1858). (Мы взяли в кавычки термин «естественный отбор», поскольку сам Уоллес этим понятием тогда еще не пользовался.)

Едва оправившись от малярии, Уоллес быстро изложил пришедшую ему в голову мысль в короткой работе, намереваясь послать ее в Англию, дабы там ее опубликовали. Поскольку идеи Уоллеса во многих отношениях очень точно отражают идеи Дарвина и поскольку Дарвин проработал их гораздо основательнее, чем Уоллес, то более детальным их изложением мы займемся в следующей главе. Зато к чести Уоллеса нужно сказать, что он сделал один шаг, который Дарвин так и не сделал. Отвечая Лайелю, возражавшему против эволюционных теорий, основанных на аналогиях, непосредственно взятых из мира домашних животных, Уоллес твердо заявляет, что невозможно провести верную аналогию между дикими и домашними животными. Домашние животные, утверждает он, отбирались человеком по специфическим признакам и особенностям, нередко отклонявшимся от нормальных, поэтому, если их отпустить на волю, в мир дикой природы, следует ожидать, что они вымрут или быстро вернутся к изначальному типу, что, в общем-то, и происходит. Таким образом, объясняет Уоллес, нестабильная изменчивость домашних животных не доказывает, как считают лайелианцы, что изменчивость при отборе тоже нестабильна. Это, скорее, указывает на мощное давление со стороны природного мира, давления, которое может привести к совершенно стабильным изменениям. То, что в мире домашних животных все происходит не так, как в мире диких животных, по его мнению, больше свидетельствует в пользу, нежели против механизма отбора. Этот промах Уоллеса – его отказ применять аналогии из области искусственной селекции, – вероятно, связан с тем равнодушием, которое он проявляет в своей статье к подлинной важности отбора внутри групп, ибо главный акцент он делает на борьбе и отборе между разновидностями (Боулер, 1976c). Но Уоллес, разумеется, говорит не о чем-нибудь, а именно об отборе между особями, поэтому его отказ прибегать к упомянутым аналогиям ни в коей мере не отнимает у него законного права провозглашать себя соавтором открытия принципа естественного отбора как механизма эволюции.

Написав эту работу, Уоллес оказался перед выбором: кому ее послать? Его сомнение понятно, ибо после публикации в 1855 году его предыдущей работы, на которую мало кто обратил внимания, его постигло разочарование. Но, как мы увидим в дальнейшем, его сомнения были напрасными, и на ту его работу обратили внимание очень многие. В любом случае именно благодаря ей Уоллес завязал контакты и переписку с людьми, которых интересовал вопрос происхождения органики. И одним из этих людей был Чарльз Дарвин, который, если верить слухам, придерживался чисто еретических взглядов на эту проблему. Поэтому не стоит удивляться, что Уоллес послал новую работу именно Дарвину, написав, что если она, на его взгляд, заслуживает внимания, пусть он где-нибудь ее опубликует.

Итак, Дарвин наконец возвращается в наше повествование. Как мы видели, на протяжении 1850-х годов очень многие мыслители расчищали и расчистили путь для его вступления на арену, и следующий ход был за ним. Почему он его сделал и каков был этот ход, мы узнаем в следующей главе.

Итак, перед нами вновь Чарльз Дарвин, каким мы его оставили в одной из предшествующих глав, – богатый, амбициозный, представительный молодой человек со связями в британском научном мире, заявивший о себе как об одном из самых ярких новых талантов в области геологии. Но это публичный Дарвин. А теперь давайте обратимся к Дарвину, каков он в частной жизни, – почти совершенно не известный мировому научному сообществу человек, успешно разрешивший загадку, которую Гершель, видимо, по наитию, назвал «величайшей из тайн», – вопрос о происхождении органических видов.

Чарльз Дарвин (родился в 1809 году) учился сначала в Эдинбургском, затем (с 1828 по 1831 год) в Кембриджском университете, а годы с 1831-го по 1836-й он провел в должности штатного натуралиста на борту корабля «Бигль», совершавшего кругосветное плавание. Вскоре после возвращения в Британию (вероятно, это было в начале весны 1837 года) Дарвин стал эволюционистом, а осенью 1838 года он открыл механизм естественного отбора, действующий в ходе борьбы за существование. В 1842 году он написал небольшую 35-страничную статью, посвященную этой теории (в дальнейшем «Статья»), а в 1844-м доработал и значительно расширил ее, превратив в 230-страничный очерк («Очерк»). (Оба произведения включены в издание «Дарвин и Уоллес», 1958.) Ни одно из них не было опубликовано, хотя «Статью» он показывал Гукеру. Практически все следующее десятилетие Дарвин посвятил работе над систематизацией усоногих ракообразных, выпустив свет четырехтомную монографию и при этом тщательно скрывая от всех свою приверженность эволюционизму. Только завершив этот труд, он стал уделять все свое время эволюционным исследованиям, а в середине 1850-х годов плотно засел за труд по естественному отбору и эволюции. В этот момент его и застал очерк Уоллеса, который вместе с небольшими выдержками из ранних эволюционных сочинений Дарвина был затем опубликован Линнеевским обществом (Дарвин и Уоллес, 1958). Пораженный сходством взглядов, Дарвин быстро написал «резюме» своих идей, и это «резюме», озаглавленное «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь», было опубликовано в ноябре 1859 года. Таким образом, Дарвин частный соединился с Дарвином публичным.

Еще до рождения Чарльза фамилия Дарвин была хорошо известна в научном мире и даже имела кое-какое отношение к идее органической эволюции. Дело в том, что в конце XVIII века дед Чарльза, Эразм Дарвин, восхвалил в стихах и прозе достоинства и красоты подобной эволюционной картины мира (Грин, 1959; Дж. Гаррисон, 1971). Эразм Дарвин в своем панегирике не только предвосхитил эволюционизм Ламарка, но и предсказал многие положения и выводы французского биолога. В своем известном труде «Зоономия» (1794–1796) он постулировал тезис, очень напоминающий идею Ламарка о наследовании приобретенных признаков, и, подобно Ламарку, сделал наглядным довольно слабо прописанный на ту пору общий принцип прогресса, в целом совпадающий с эволюционным процессом и следующий той же линии. Впрочем, имелось и одно различие: если Ламарк утверждал, что процесс спонтанного возникновения жизни осуществляется постоянно, то Дарвин предполагал, что «все теплокровные животные произошли от одной живой нити» (Э. Дарвин, 1794–1796).

Чарльз прочел «Зоономию» деда в десятилетнем возрасте (Дарвин, 1969, ч. 49). Более того, он подружился с практически единственным ламаркистом Британии, Робертом Грантом, впоследствии возглавившим кафедру сравнительной анатомии в Лондонском университете. Дарвин вспоминает, с каким энтузиазмом Грант излагал ему эволюционные взгляды Ламарка[25]. Таким образом, если дополнить этот опыт «Зоономией», которую, по признанию самого Дарвина, он страшно обожал, то у юного Чарльза сложилось куда более благоприятное представление об органическом эволюционизме, чем у любого другого человека в Британии того времени (вспомним также, что он посещал лекции по зоологии и геологии, которые читал Роберт Джемсон, британский редактор трудов Кювье). И, тем не менее, говорить о немедленном «обращении в эволюционную веру» пока еще рано. Сам Дарвин, в истинности слов которого сомневаться не приходится, позднее писал, что «когда на ранних этапах жизни сталкиваешься с подобными [эволюционными] взглядами, которые при тебе всячески поддерживают и превозносят, то это, вероятно, не могло не вызвать моего благосклонного отношения к ним, которое я выразил в несколько иной форме в “Происхождении видов”» (Дарвин, 1969, с. 49). Но когда он поступил в Кембридж, чтобы стать богословом, он «ни в малейшей степени не сомневался в том, что каждое слово в Библии истинно и правдиво» (1969, с. 57).

В Кембридже под началом таких профессоров, как Уэвелл и Седжвик, Дарвин мог не опасаться насчет того, что вопрос происхождения органики будет предан забвению, ибо его наставники позаботились о том, чтобы внук «досточтимого доктора Дарвина» узнал все причины того, почему его дед выдвигал столь дикие и нелепые гипотезы. С другой стороны, Дарвин оказался в обществе, где трение между наукой и религией и создаваемая им напряженность чувствовались как нигде, – в обществе, ведущие представители которого, такие как Седжвик и Уэвелл, не считали себя вправе воспринимать и трактовать послания Ветхого Завета абсолютно буквально. А в последние студенческие годы Дарвин к тому же испытал на себе стимулирующее влияние эмпирической философии Джона Гершеля, трактовавшего библейские истины в еще более свободном ключе. Вероятно, частично именно под влиянием Гершеля во время плавания на «Бигле» Дарвин вскоре стал превращаться в геолога лайелевского толка. А затем, в 1832 году, когда он получил второй том «Принципов» Лайеля (Дарвин, 1969, с. 77n), с его детальным описанием ламаркистского эволюционизма, органической борьбы за существование и тех естественных путей, благодаря которым организмы расселялись по всему миру, он обнаружил в нем скрытые подсказки о естественном происхождении органических видов и убедительные доказательства их вымирания. Как геолог лайелевского толка, Дарвин был вынужден неустанно размышлять об органическом мире, причем размышлять совсем в ином ключе – ибо и самим Лайелем подчас двигали противоречивые желания, – чем то делали кембриджские учителя-катастрофисты или даже Ламарк (Лимож, 1970; Эджертон, 1968).

Приверженец Лайеля в контексте всеобщей стабильности мало-помалу прозревает неизбежный процесс постепенных изменений. Борьба за существование и неумение адаптироваться к меняющимся условиям неизбежно ведут к миграции или, в конечном итоге, к смерти вида. Поэтому вопрос адаптации становится вопросом критическим и динамическим (или релятивистским), каковым он не был ни для Ламарка, ни для катастрофистов. Для Ламарка, как мы видели, было очевидно, что организмы адаптируются. Более того, их способность размножаться с огромной быстротой гарантирует их устойчивость и выживаемость как вида. Если же среда или условия становятся небезопасными для их выживания, всегда есть возможность избежать их, взобравшись вверх по цепочке бытия. Адаптация и для катастрофистов тоже была непреложным фактом органической жизни, и хотя вымирание или исчезновение организмов наблюдаются постоянно, они в целом за счет адаптации чувствуют себя в безопасности. Более мощные изменения, как и уничтожения, вызываются только катастрофами. К концу 1830-х годов Уэвелл был близок к тому, чтобы принять теорию постоянного исчезновения организмов путем их истребления. Но когда дело доходило до крупномасштабных уничтожений или исчезновений, то в качестве главной причины он по-прежнему называл что-то вроде глобального замерзания – феномен, близкий к катастрофе (Уэвелл, 1837, 3:591).

Разумеется, катастрофисты тоже признавали мальтузианский фактор роста народонаселения и не отрицали того, что в органическом мире организмы (или виды) непрестанно сражаются за ресурсы. Но борьба эта, на их взгляд, сродни кастрации: в лучших традициях самого Пейли она воспринималась как доказательство Божьей доброты; мол, Господь тем самым избавлял животных от долгой и мучительной смерти (Баклэнд, 1836). Это не столько борьба за существование, сколько надзор за «природным равновесием». Однако для приверженцев Лайеля, даже несмотря на тот парадокс, что Лайель был движим теми же религиозными мотивами, что и все прочие, эта угроза исчезновения представляла собой гораздо более постоянную величину. Адаптация – это не защитный костюм: надел – и он тебе гарантирует безопасность до следующей катастрофы. Борьба происходит постоянно: будь всегда сверху, адаптируйся, уберись восвояси – или погибнешь. Картина, полная динамики, силы и напряжения. В этом смысле она полностью соответствует той картине, к которой вела палеонтология Оуэна, хотя привела она к ней спустя 20 лет и в контексте, который во всех других отношениях был антилайелевским.

Поэтому Дарвин взирал на органический мир глазами Лайеля. В его записной книжке мы находим такую запись, сделанную в феврале 1835 года: «В отношении гибели видов наземных млекопитающих в южной части Южной. Америки я решительно отметаю воздействие каких-то внезапных стихийных бедствий. Действительно, самое количество останков наводит на мысль, что здесь, вероятно, имела место последовательная череда смертей, вызванная обычным ходом природных процессов» (Дарвин, MSS, 42; цит. ист.: Герберт, 1974, с. 236n). А уже в следующем предложении он обозначает Лайеля как своего учителя: «Как полагает мистер Лайель, виды могут погибать точно так же, как и отдельные особи; судя по приводимым им доводам, Caria Blanca [кария яйцевидная, вид растений из рода гикори] станет, я надеюсь, еще одним примером взаимосвязи определенных родов с определенным районами земли. Эта взаимосвязь делает (для меня) факт постепенного рождения и гибели видов более вероятным» (Герберт, 1974, с. 236n). Под «постепенным рождением» Дарвин в данном контексте не подразумевает эволюционизм; он лишь намекает на тезис Лайеля о постоянном появлении новых видов). В сущности, даже размышления Дарвина об органическом мире настолько проникнуты духом лайелизма, что этот дух мы находим даже в его обращении к божественному замыслу, согласно которому органический мир якобы пребывает в неизменном состоянии. Если уж виды создаются последовательно не для того, чтобы компенсировать постоянную и непрерывную смерть других видов, то мы в таком случае должны допустить, что на земле «количество населения в различные периоды времени варьируется очень существенно – предположение, находящееся в противоречии с тем соответствием, которое установил Творец Природы» (Герберт, 1974, с. 233n).

Однако, рассматривая органический мир чисто в лайелевском духе, Дарвин оказался перед тем же мучительным вопросом, перед которым оказывается всякий лайелианец: если не путем эволюции и не путем чудодейственных творений, то как, каким естественным путем на земле осуществляется постоянное восполнение новых видов? Более того, уделяя большую долю внимания организмам, их предшественникам, их распространению и происхождению, Дарвин, как и Лайель, преследовал свои личные корыстные интересы, стремясь найти некий универсальный закон «приливов» и «отливов», поднятия и опускания, дабы объяснить лайелевскую картину неизменяемости земных процессов. Но прежде чем основательно погрузиться в этот вопрос, ему требовалось собрать феноменальные данные о районах подобных поднятий и опусканий. А это напрямую подвело его к вопросу о географическом распространении неорганики. Поскольку Лайель имел обыкновение рассматривать вопросы географического распространения, тесно увязывая и переплетая между собой неорганический и органический мир, то Дарвин буквально уткнулся носом в вопрос о происхождении органики. Для лайелианца вопрос определения возраста конкретных районов – время, когда они были подняты на определенную высоту, – был неразрывно связан с природой флоры и фауны этих районов и палеонтологической летописью. (Вспомните доказательство, которое привел Дарвин в подтверждение своего утверждения, что равнина Кокимбо находилась гораздо выше нынешнего своего уровня. Как видно из рис. 6, Дарвин, как и Лайель, объединял органический и неорганический миры.)

Направив все свое внимание в этом направлении, Дарвин, судя по всему, наткнулся на три поразительных феномена, которые, на его взгляд, не совсем точно укладываются в лайелевскую картину мира (Дарвин, 1969, с. 118). Первый феномен – что южноамериканские равнинные степи (пампасы) содержат ископаемые останки ныне вымершего вида броненосца, напоминающего ныне существующих броненосцев; второй – что очень сходные между собой организмы замещают друг друга, следуя в южном направлении вдоль всего южноамериканского материка; и третий, самый важный, – что организмы, как это признает Уоллес 20 лет спустя, распределяются на Галапагосских островах особым образом (см. рис. 20). На разных островах встречаются различные виды зябликов и черепах, очень сходные как между собой, так и с видами, обитающими в Южной Америке. Как лайелианец, Дарвин знал, что эти виды обязаны своим происхождением естественным причинам. Но в «Принципах» Лайеля он так и не нашел указания на причины, почему они распределяются именно так, а не иначе. Проблема осложнялась еще и тем, что Галапагосские острова сравнительно недавнего геологического происхождения, из-за чего организмы, встречающиеся на различных островах, кажутся более современными, чем те же формы на материке.

Рис. 20. Процентное соотношение эндемических форм зябликов на различных Галапагосских островах. Дарвин, конечно же, не обладал этими данными. Из книги Дэвида Лэка «Дарвиновские зяблики» (1947).

В некотором смысле, как указывал еще Уэвелл в своей «Истории индуктивных наук» (1837, 3:589), у лайелианца, столкнувшегося с проблемой происхождения органических видов, не так уж много возможностей для выбора. Более того, если он до конца будет честен перед самим собой, то поймет, что у него только один выбор, реально приемлемый среди всех прочих. Итак, он должен верить или в то, что органические виды возникли из ничего под действием естественных законов, или в то, что они возникли из чего-то органического или неорганического, но сильно отличаются от первоисточника; или он должен верить в то, что они возникли естественным образом из сходных форм. В силу рационального принципа экономии последний выбор наиболее предпочтителен по сравнению с первыми двумя. Но если склониться к этому выбору, хотя не каждый на это пойдет, то в этом случае придется признать теорию скачкообразного развития. Хотя сам Лайель уклонился от подобного выбора, Дарвин был более решителен. По возвращении в Англию он засел за свой дневник, решив написать на его основе книгу о путешествии, впоследствии вышедшую под названием «Дневник исследователя». Работая над ним, он вновь стал размышлять об увиденном, особенно на Галапагосских островах. Таким образом, в марте или апреле 1837 года Дарвин задал себе вопрос, который Лайель перед собой так и не поставил, и ответил на него ясно и определенно, тем самым перейдя рубикон и став эволюционистом. Взять тех же галапагосских зябликов. Что это, как не плод одного родительского помета, возникший под действием природных законов (Герберт, 1974)? Существенно здесь то, что только в начале 1837 года, то есть после плавания на «Бигле», орнитологу Джону Гулду удалось убедить Дарвина в том, что галапагосские зяблики образуют отдельные виды, а не являются разновидностями одного (Гринелл, 1974, с. 262).

Разойдясь со своим наставником в вопросе эволюции, Дарвин отнюдь не намеревался порывать с лайелизмом. Хотя эволюционизм Дарвина противоречил системе стабильности Лайеля, Дарвин пришел к органическому эволюционизму именно потому, что был неукоснительно привержен этой системе в неорганическом мире. А в других отношениях он, вероятно, стал еще бо́льшим лайелианцем, чем прежде. Так, Лайель утверждал, что постепенные изменения невозможны, ибо переходные формы в этом случае оказались бы в весьма невыгодном положении в процессе борьбы за существование: исходя из своей концепции динамической адаптации Лайель чувствовал, что изменившиеся виды обречены на вымирание. Первые эволюционные идеи Дарвина, которые он поверил бумаге, отражали ту же концепцию и натолкнули его на размышления о пошаговых, скачкообразных преобразованиях видов. Примерно в это время он начертал в своей записной книжке: «Ни постепенных изменений, ни вырождения под давлением обстоятельств: если уж один вид меняется и переходит в другой, то это должно происходить сразу – или вид может погибнуть»[26]. По всей видимости, Дарвин имел в виду, что у видов, как и у организмов, имеется вполне определенный срок жизни, в течение которого они меняются (или могли бы измениться) и создают новые виды: «Невольно склоняюсь к мысли о том, что животные появляются на определенный срок – и не уничтожаются при смене обстоятельств» (Герберт, 1974, с. 247n).

Несомненно, что мысль Дарвина лихорадочно металась и не отличалась стабильностью. Летом 1837 года, примерно через три месяца после того, как он стал эволюционистом, он решил, что сможет мыслить более систематически, если будет записывать свои мысли в записную книжку, посвященную вопросу происхождения органических видов. Он вел эти «видовые» записные книжки два года, вплоть до того времени, когда открыл свой закон естественного отбора, и они являются ныне неоценимым подспорьем, позволяющим проследить до мелочей ход его мыслей. Давайте изучим эти книжки: они помогут нам понять, как спустя всего 18 месяцев после первых рудиментарных размышлений Дарвин вышел на механизм, который его и прославил…[27]

…а потом к естественному отбору

Из первой записной книжки видно, что Дарвин поначалу недолго размышлял о природе и причинах эволюции. Летом 1837 года он обеспокоен тем, что фактов, подтверждающих возможность постепенного преобразования видов, по-видимому, явно недостаточно. Изучение фауны Галапагосских островов не только направило его на путь эволюционизма, но и повлияло на ход его размышлений о причинах эволюции (Гриннелл, 1974). В частности, за образец он брал группу организмов, которые, будучи изолированы от всех других, образовали новый вид. «Предположим, что некая пара особей, живя в среде, лишенной многочисленных врагов, вынужденно прибегает к внутривидовым бракам, – кто в этом случае осмелится сказать, каков будет результат? Согласно такому взгляду, животные, обитающие на различных островах, даже при относительно небольших различиях в условиях обитания неизбежно должны отличаться друг от друга, если долго находятся порознь. – Таковы галапагосские черепахи и пересмешники, фолклендские лисы и лисы острова Чилоэ, английские и ирландские зайцы» (Де Бир и др., 1960–1967, B, с. 7). Эта модель хороша тем – и Дарвин сам это признает, судя по данному отрывку, – что угроза внешней конкуренции сведена на нет, так что лайелевские страхи по поводу необходимости адаптации измененного вида отпадают сами собой. Поэтому Дарвину ничто не мешало выдвинуть идею постепенной эволюции органических видов, в основе которой не внезапные скачки, а небольшие, малозаметные изменения. И именно эти небольшие изменения он, в конце концов, и взял на вооружение, хотя отголоски прежних убеждений – скачкообразных изменений – какое-то время еще можно проследить в его размышлениях.

Избавившись таким образом от одной из лайелевских препон, Дарвин продолжал синтезировать свою позицию из элементов лайелевской доктрины. Если учесть то, что Дарвин был геологом, именно этого, собственно говоря, и следовало ожидать. Во-первых, Дарвин считал, что в постоянно меняющемся лайелевском мире должны возникать новые изолированные районы – тот же Галапагосский архипелаг, например. Во-вторых, он, с другой стороны, прекрасно понимал, что изоляция сама по себе не может привести к изменениям. Чтобы организмы могли подвергнуться воздействию среды, необходимо, чтобы и неорганический мир в изолированных районах тоже претерпевал постоянные изменения. Еще раз ему на помощь пришла лайелевская геология: «Мы знаем, что в мире происходят циклические изменения – температурные, климатические и прочие, которые оказывают влияние на живых существ» (B, с. 2–3). В-третьих, лайелевское мировоззрение требует совершенно нового взгляда на адаптацию. Оно более не статично, а динамично и гласит, что неудача в развитии неизбежно карается смертью. «Что касается вымирания, то мы ясно видим, что разновидность патагонских страусов адаптировалась к изменившимся условиям недостаточно хорошо и потому либо погибнет, либо, с другой стороны, подобно орфическим существам, к коим благоволит судьба, даст многочисленное потомство. Здесь действует тот принцип, что постоянные разновидности, возникшие путем внутривидового скрещивания под действием изменившихся условий, продолжают свое существование и размножаются за счет адаптации, или приспособленности, к этим условиям, и что поэтому смерть вида есть следствие (в противоположность тому, что являет нам Америка) отсутствия адаптации к подобным условиям» (B, с. 37–39). Дарвин набросал схему (рис. 21), показывающую, как вымирание видов влияет на их разделение, как оно известно нам сегодня, причем между одними родами существуют большие пробелы, которых нет между другими.

Рис. 21. Как происходит разделение видов за счет их дивергенции и вымирания. Из дарвиновской «Записной книжки В».

Обратите внимание на то, что даже на этом раннем этапе своей научной деятельности Дарвин мыслил категориями «несимметричных ветвей», то есть нелинейной эволюции. Действительно, он считал, что животный мир делится на три главные ветви, или отрасли (сухопутную, морскую и воздушную), а они, в свою очередь, – на подвиды или подотрасли. «Организованные существа образуют древо с несимметричными ветвями» (B, с. 21), хотя «это древо жизни, вероятно, лучше назвать кораллом жизни, ибо ветви у основания отмерли, так что во всю свою длину они нашему взору недоступны» (B, с. 25; см. рис. 22). Мы знаем, что главный смысл (воспринимаемый как фундаментальный), который заключают в себе эти «ветви», в том, что человек больше не является мерой всех вещей, и Дарвин сознавал это. «Абсурдно утверждать, что одно животное существо выше, чем другое – а мы считаем высшими тех, у кого наиболее развиты {черепно-мозговая структура => умственные способности}. – Пчела, несомненно, будет отнесена к тем, кто руководствуется инстинктами» (B, с. 74). Но об этом чуть позже.

Рис. 22. «Коралл жизни». Из дарвиновской «Записной книжки В».

Возвращаясь к влиянию Лайеля, мы видим, что Дарвин полностью разделял его убеждение, что именно эволюционная теория если и не призвана, то должна попытаться объяснить структуру палеонтологической летописи (B, с. 14). Ламарк смотрел на эту проблему совсем иначе, и потому Лайель неверно его понял. До того как он начал вести свои записные книжки и все то время, что он их вел, Дарвина волновало прежде всего то, что стоунсфилдские млекопитающие совершенно не вписываются в прогрессивную природу палеонтологической летописи и нарушают ее[28]. В конце концов, Лайель в своих стараниях был не таким уж и наивным! И наконец, остается вопрос миграции. Естественные средства миграции были для Лайеля существенным фактором его учения, и таким же фактором они были и для Дарвина. Но, делая особый упор на изоляцию, он должен был объяснить, каким образом организмы попали в эти изолированные места, прежде чем начали там изменяться. Отсюда столь пристальный интерес к средствам перемещения, а заодно и к сдвигу материков – излюбленной гипотезе актуалистов/униформистов, которые то мысленно сооружали так называемые сухопутные мосты, то их разрушали, и так далее (Гриннелл, 1974)!

Таковы были размышления Дарвина, которым он предавался весь первый год после того, как стал эволюционистом. Он сделал то, чего Лайель сделать так и не смог, а следовательно – как и в случае со статусом человека – подверг сомнению то, в чем Лайель не сомневался. И все же, как это ни парадоксально, во многих отношениях он мыслил в сугубо лайелевском духе. Дарвин никогда полностью не отказывался от изоляционной модели эволюции, хотя в его размышлениях она уже не играла столь видной роли, и в конце концов пришел к убеждению, что развитие и преобразование одних видов в другие могло происходить и без географической изоляции. Но когда в феврале 1838 года он начал вести вторую записную книжку, его внимание привлекали уже другие проблемы – в частности, причины возникновения новой вариации и их связь с адаптацией.

В первой книжке Дарвин не придавал особого значения вариации. Раз она существует, то и Бог с ней – Дарвин считал, что она тем или иным образом обусловлена условиями самой окружающей среды. Вместо этого он все внимание сосредоточил на организмах, развивавшихся в условиях изоляции, попутно размышляя об опасностях, которым подвергается организм, оторвавшийся от своего вида и покинувший границы ареала его обитания; хотя, как показывает приведенная выше цитата, он вполне отдавал себе отчет в том, что неумение адаптироваться ведет к вымиранию вида. Таким образом, он сумел хотя бы на время отложить вопрос адаптации, по крайней мере в отношении недавно возникших и эволюционирующих организмов. Первой его заботой было допустить возможность изменений – каких угодно. Но в начале 1838 года этот вопрос начал волновать его не на шутку. В конце концов, изоляция всего лишь отодвигает в сторону проблему адаптации, но не устраняет ее. Даже если они защищены от внешних опасностей, изолированные организмы вроде тех, что обитают на Галапагосских островах, все равно наращивают адаптации, и, как истинный лайелианец, – а также как протеже неистовых теологов (я имею в виду Седжвика и Уэвелла), – Дарвин понимал, что эту проблему необходимо решить. «С нашей верой в трансмутацию и географическое обособление мы пытаемся обнаружить причины изменений – способ адаптации (желание иметь родителей??)» (Де Бир и др., 1960–1967, B, с. 227). Но как связать новую разновидность с фактом органической адаптации? «Может ли желание иметь родителя привести к появлению у отпрысков того или иного отличительного признака? Может ли разум вызывать у потомства изменения? Если это так, объясняет ли это адаптацию видов самим их зарождением?» (B, с. 219). Но это всего лишь смутная догадка, поэтому Дарвин обратился к единственно возможному источнику информации о новых видах вариации, указывающему на пройденный особями путь и их взяимосвязь с адаптациями, – обратился к миру домашних животных, к миру тех, кто занимается их разведением.

Это тот момент, где нам необходимо быть осторожными, ибо начиная отсюда и дальше те мыслительные процессы, которые отражены в записных книжках Дарвина, и рассказ самого Дарвина о том, что привело его на путь естественного отбора, совершенно разнятся и не совпадают (Лимож, 1970; Герберт, 1971). По поводу своего открытия Дарвин пишет: «Я пришел к заключению, что отбор – основной принцип преобразований, на основе изучения одомашненных животных; а затем, читая Мальтуса, я понял, как этот принцип осуществляется на практике» (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:118). Все, казалось бы, предельно ясно. Мир домашних животных предоставил Дарвину наглядные свидетельства того, что отбор пусть незначительных, но полезных вариаций ведет в конечном счете к адаптациям, дающим важное преимущество в борьбе за существование, и хотя поначалу он не мог понять, как это происходит в мире дикой природы, он, опираясь на аналогии, убедился, что это возможно.

Но его записные книжки не отражают эту картину. Дарвин быстро понял (если только не понимал еще до этого), что искусство выведения новых пород заключается в отборе и закреплении благоприятных вариаций и что эти вариации поначалу весьма малы и незначительны. «Все эти факты четко указывают на два вида вариаций: первый – наследственный, родственный природе зверя; второй – адаптивный» (C, с. 4). В какой-то момент он даже размышлял о двойниках, которые (поскольку новые вариации вливают в организмы силу и энергию), по-видимому, и являются объектами разведения и носителями вариаций. «Неужели виды возникают под действием дополнительной энергии, передаваемой случайному отпрыску, имеющему лишь небольшое отклонение в структуре? И неужели именно поэтому котики выбирают вожаками котиков-победителей, олени – оленей-победителей, а мужчины вооружаются и дерутся между собой?» (C, с. 61). Вот вам и отбор, пусть даже он не обусловлен ростом народонаселения и не подразумевает адаптивного преимущества новых вариаций. Но бывали моменты, когда Дарвин вообще не видел достойных аналогов. «Должно быть, изменение видов происходит очень медленно по причине медленных физических изменений и отсутствия выбора в потомстве – так медлит человек, оказавшийся перед лицом разнообразия выбора» (C, с. 17). Это сомнение в значимости аналогий из мира домашних и диких животных не оставляло Дарвина вплоть до конца сентября 1838 года, когда он прочел труд Мальтуса. В этом же месяце, но чуть ранее, он писал: «Несомненно, что у одомашненных животных, судя по всему, [необходимое] количество вариаций вскоре будет набрано – в отличие от голубей, где о новых видах нет и речи» (D, с. 104).

Более поздние рассказы Дарвина о его открытии еще более сбивчивы. Обратившись к миру домашних животных, он, разумеется, не смог сразу подыскать и выложить четкие аналогии между искусственным и естественным отборами, отложив все прочее на потом и сфокусировавшись исключительно на поиске той силы, которая стоит за естественным отбором. Но уже весной и летом 1838 года он начал изучать, причем довольно глубоко, еще один метод наследования адаптивных вариаций, метод исконный, неувядаемый – наследование приобретенных признаков, в частности тех, которые приобретаются силой привычки. Таким образом, «все структуры или указывают на результат привычки, или на наследственность в сочетании с результатами привычки» (C, с. 63); и дальше: «На мой взгляд, привычки задают структуру, .. привычки предшествуют структуре, .. структуру предваряют инстинкты, обусловленные привычками» (C, с. 199). Почему-то он считал, что этим можно объяснить органическую адаптацию. (Все это немного отдает ламаркизмом и, возможно, даже отражает непосредственное влияние Ламарка на Дарвина.)

Дарвин отыскал еще один элемент, который, по его мнению, был неотъемлемой частью общей картины эволюции. Как и изоляция, наследование приобретенных признаков стало для Дарвина той доктриной, которой он придерживался до конца. Но полностью удовлетворен он не был. Сера в ушах, горькая на вкус, – идеальная адаптация против назойливых, жалящих насекомых, – вряд ли это приобретается привычкой (C, с. 174). А глаза! «Мы никогда не сможем проследить от начала и до конца те этапы, через которые прошла организация глаза от более простых стадий к более совершенным, сохраняя все свои взаимосвязи, – удивительная сила адаптации, воспринятая организацией глаза. – Это, вероятно, величайшая загвоздка всей теории» (C, с. 175).

В течение лета 1838 года Дарвин так и не нашел достойной аналогии между искусственным и естественным мирами, поскольку активно ее и не искал; но чтение трудов других ученых, в частности Мальтуса, безусловно, не давало ему забыть о том, что отбор есть средство закрепления изменений у домашних животных или что аналогии можно найти при желании и в мире дикой природы. Пытаясь понять, что представляют собой наследственность, вариативность и адаптация, Дарвин прочел немало книг, посвященных разведению скота и птицы, а кроме того, наткнулся на две брошюры, написанные соответственно Джоном Уилкинсоном (1820) и Джоном Сибрайтом (1809), где подробно описывался процесс искусственного отбора, его удивительные результаты и возможности того, как эти результаты закрепить навсегда, – именно то, что Лайель и все другие отрицали, доказывая невозможность эволюции. Дарвин восторженно откликнулся на эти брошюры. (См. записную книжку C, с. 133; подробное описание брошюр см. Рьюз, 1975с.) Хотя брошюры не убедили его в том, что искусственный отбор является ключом к природному механизму видовых изменений, ясно, однако, что они повлияли на него и указали направление. На полях одной из брошюр (Сибрайт, 1809, с. 14–15) Дарвин написал: «Разводя растения, человек являет миру их разнообразие, варьирует условия и уничтожает нежелательные виды – мог бы он эффективно осуществлять последнее, сохраняя при этом те же самые условия на протяжении многих поколений, в течение которых он создавал виды, не сочетаемые с другими видами?» Более того, одно из предложений в брошюре Сибрайта дает понять, что идея естественного отбора к тому времени уже вполне сложилась в человеческом уме и что аналогия между ним и искусственным отбором вполне осуществима: «Суровая зима или недостаток пищи, ведущие к уничтожению слабых и больных, – все это благие результаты искуснейшего отбора» (Сибрайт, 1809, с. 15–16). Пассажи, подобные этому и несущие в себе мысль о естественном отборе, в начале XIX века появлялись не раз (Уэллс, 1818; Мэтью, 1831; Блайт, 1837; их подробное описание приводит Лимож, 1970). Само собой разумеется, что сам по себе данный пассаж не имеет большого смысла и особой ценности не представляет, ибо Сибрайт никак не связывал его с механизмом эволюционных изменений.

Теперь мы подходим к сентябрю 1838 года. К этому времени Дарвин узнал все что можно про искусственный отбор и даже наталкивался на идею естественного отбора. Но, в противовес его более поздним воспоминаниям, где он утверждает обратное, он не размышлял серьезно об аналогиях между ними и, вероятно, даже не рассматривал естественный отбор в качестве достойного кандидата на должность эволюционного механизма. Он считал, что ключом к адаптации является чисто практический механизм пригодности или непригодности того или иного качества (пригоден – применяется, не пригоден – отбрасывается), и полностью не определился ни в отношении отбора, ни в отношении аналогий из мира домашних животных. Было бы просто здорово, если бы удалось найти образчик естественного отбора, но как им воспользоваться и где гарантия, что это приведет к бесконечной эволюции? Но Дарвин недаром изучал литературу по разведению животных: она-то и навела его на один очень важный аспект, показав, что организмы, относящиеся к одному и тому же виду, различны между собой и что в этом различии может таиться ключ к видовым изменениям. Механизм, предложенный Ламарком, и механизм, предложенный Чемберсом, хороши лишь применительно к отдельно взятой особи, поскольку оба эволюциониста, так же как и их оппоненты-антиэволюционисты, предполагали, что особая форма организма во всех случаях остается той же самой и что групповые изменения представляют собой итоговое или суммарное накопление идентичных изменений у особей. Однако для Дарвина с его естественным отбором была жизненно важна именно группа или популяция, ведь изменения у одной особи предполагали усиление различий между отдельными особями, в совокупности составляющими группу. Разумеется, именно чтение литературы по разведению животных подвигло Дарвина на этот концептуальный сдвиг. (По этому вопросу см. Гизелин, 1969; Халл, 1973b; Майр, 1972b, 1977.) А затем, уже в конце месяца, Дарвин прочел труд Мальтуса о народонаселении (1826) – о тенденции людей увеличиваться в численности, об ограничении запасов пищи и сужении пространственных границ, что неизбежно ведет к борьбе за существование. Хотя он уже задумывался о динамике адаптации, однако никогда прежде он так ясно не сознавал, какому давлению подвергаются организмы или сколь важна и динамична сама по себе концепция адаптации: «Популяция увеличивается в геометрической прогрессии, причем в более короткий срок, нежели 25 лет, – до Мальтуса никто ясно не представлял себе насущную важность контроля за людьми» (Де Бир и др., 1960–1967, D, с. 135). Следовательно, «можно сказать, что существует некая сила, которую можно уподобить ста тысячам клиньев, пытающаяся насильно навязать адаптированную структуру любого рода, заполняя ею бреши в экономике природы, или, скорее, формируя эти бреши за счет отбраковывания слабых» (D, с. 135).

В каком-то смысле (если особо не углубляться в этот предмет) чтения Мальтуса было бы вполне достаточно. Дарвин получил все, что ему было нужно. Мальтус показал, что различия между числом выживших и воспроизводством себе подобных обусловлены отчаянной борьбой за выживание. Для того чтобы выжить, организму необходимо иметь адаптивное преимущество не только перед представителями других видов, но и перед представителями собственного вида (Форциммер, 1969). Дарвин сумел связать это с тем, что ему уже было известно об отборе, – а это требует того самого дифференцированного воспроизводства, которое достигается в борьбе за существование, – и понял к тому же, что адаптивное преимущество организма перед другими организмами невозможно выявить вне контекста этой борьбы. Адаптация – это функциональная особенность организмов, сумевших выжить. Выжить любой ценой – вот главная задача. Так родилась идея естественного отбора как механизма эволюции. Из многих организмов выживают лишь некоторые и выживают потому, что они обладают полезными признаками, которых нет у обреченных на вымирание. Как позже писал Дарвин, «здесь, наконец, я получил в руки теорию, с которой можно было двигаться дальше» (Дарвин, 1969, с. 120). И вскоре после этого (27 ноября 1838 года), ссылаясь на свой механизм, он объясняет причину изменений следующим образом: «Привычное действие должно тем или иным образом воздействовать на мозг, вследствие чего оно может передаваться по наследству, – по аналогии с кузнецом, у которого рождаются дети с большой силой в руках. – Эти дети, которым выпал шанс родиться с сильными руками, что позволяет им выжить в борьбе со слабыми, наделены иным принципом, а он-то, видимо, и отвечает за формирование инстинктов, не зависящих от привычек» (Грубер и Баррет, 1974, N, с. 42).

Но, что бы ни говорил Дарвин, сам по себе механизм не может заменить всецело обдуманную и завершенную теорию, и ему еще предстояло проделать большую работу, прежде чем он заявил, что такая теория у него есть. Поэтому давайте обратимся к периоду между 1838 и 1844 годами, к году, когда был написан «Очерк».

Дарвин и философия

Несмотря на различия между ними, и для Гершеля, и для Уэвелла ньютоновская астрономия являлась парадигмой любой научной теории. В своих записных книжках вплоть до выхода в свет «Происхождения видов» Дарвин соглашался с ними по этому вопросу, заявляя, что любое приемлемое решение проблемы происхождения органических видов должно соответствовать канонам ньютоновской астрономии. (А мы не преминем добавить, что если дарвиновский эволюционизм таким канонам удовлетворяет, то теории особого творения нет!) Поэтому где-то в середине первой записной книжки (летом 1837 года) Дарвин написал:

«Прежде астрономы утверждали, что Бог, видимо, повелел каждой планете двигаться по предназначенным ей путям. И то же самое Бог повелел каждой живой твари, созданной с определенной формой и в определенной стране. Но как просты и неощутимы те силы и энергии, которые позволяют притяжению действовать в соответствии с определенным законом, так же неизбежны и последствия – дать возникнуть живой твари; а затем, в силу незыблемых законов воспроизводства, такими же будут и их наследники. Пусть же такими будут и энергии перемещения, и тогда такими же будут формы стран, от одной к другой. – Пусть геологические изменения следуют с той же быстротой, и им будут соответствовать численность и распространение видов!!!» (B, с. 101–102).

В то время, разумеется, кто только и как только не склонял Ньютона и его Закон всемирного тяготения, поэтому не стоит ставить влияние, которое он с его законами оказывал на общество, в заслугу одним только философам, хотя Дарвин весьма ценил и их самих, и их труды. Например, вскоре после открытия естественного отбора в качестве механизма эволюции (август 1838 года) Дарвин с большим интересом прочел сделанный Дэвидом Брюстером научный обзор «Курса позитивной философии» Огюста Конта. Он почерпнул оттуда три вещи: 1) что цели науки – «позитивная» стадия; 2) что «фундаментальное свойство «Позитивной философии» – умение рассматривать все явления как управляемые неизменными природными законами»; и 3) что лучший из всех – это ньютоновский закон всемирного тяготения (Брюстер, 1837b). Для Дарвина это наверняка было очень сильным и (учитывая сроки) решающим подтверждением важности его «ньютонианства»[29]. Тем не менее, именно Гершель и Уэвелл гораздо более детально, чем прочие философы, разъяснили точный смысл ньютонианства, так что, учитывая те границы, в рамках которых Дарвин следовал их предписаниям (как он это делал в области геологии), можно с полным правом говорить об их непосредственном влиянии как о вполне очевидном факте. Давайте рассмотрим, в чем и как это проявлялось.

В научном мире давно и долго обсуждается вопрос, почему Дарвин откликнулся с таким энтузиазмом на труд Мальтуса. То, что Дарвин самым существенным образом использовал идеи Мальтуса, вполне очевидно и сомнению не подлежит. Но почему именно труд Мальтуса оказался столь важным для Дарвина, который к этому времени знал практически все о борьбе за существование после прочтения «Принципов» Лайеля, содержащих детальный анализ этой борьбы (Форциммер, 1969)? Более того, хотя Дарвин принял к сведению предпосылки Мальтуса и согласился с ними, он почему-то захотел поставить его выводы с ног на голову: если Дарвин считал, что именно борьба за существование ведет к изменениям, то Мальтус по существу полагал, что борьба как раз исключает какие-либо изменения!

Сосредоточившись на человеке, Мальтус тем самым помог Дарвину понять, что борьба за существование – это внутривидовая борьба, а не только борьба между группами или между группой и ее окружением. Правда, мы должны указать, что Дарвин вряд ли находится в неоплатном долгу перед Мальтусом, ибо и сам Мальтус был больше заинтересован в человеке, нежели в его окружении, сведя свое повествование о кровавой внутривидовой борьбе исключительно к примитивному человеку (Боулер, 1976b). Следовательно, Дарвин, получил от Мальтуса все, что нужно. Как уже указывалось выше, тому решающему шагу, который сделал Дарвин, начав мыслить в масштабах популяции и признав наличие критических изменений внутри видов, во многом способствовало то обстоятельство, что он изучил методы и принципы животноводов, занимавшихся разведением скота. Поэтому чтобы обосновать долг Дарвина Мальтусу, нам придется изрядно порыться в архивах. В свете тех комментариев, которыми он снабдил открытый им механизм эволюции, становится ясно, что как только он прочитал Мальтуса (подчеркивавшего рост народонаселения в геометрической прогрессии) и ознакомился с его теорией, его, несомненно, прежде всего пленила та квазиматематическая манера подачи материала, которая столь характерна для Мальтуса. Уже в самом начале своего «Очерка» Мальтус выкладывает факты без обиняков, как они есть: рост народонаселения, совершающийся в геометрической прогрессии, опережает накапливание запасов продовольствия, идущее в арифметической прогрессии. Это приведет к критической ситуации, если только не ввести надлежащие ограничения (Мальтус, 1826, гл. 1 и 2; см. Рьюз, 1973а). К счастью, Мальтус в своих высказываниях шел путем аналогий от нечеловеческого мира к человеческому, поэтому все, что оставалось Дарвину, – это пойти в обратном направлении, отбросив ограничения и сделав вывод, что организм ведет борьбу со всем и вся, включая и ближних. Здесь особо важен сам метод подачи материала, поэтому влияние Гершеля/Уэвелла сказалось в том, что они придали всему делу нужный контекст, подчеркнув особую важность трудов Мальтуса и сделав ее безусловно очевидной. Согласно ньютоновской философии Гершеля и Уэвелла, самые важные законы – законы количественные вроде закона всемирного тяготения. Эти законы не действуют сами по себе, в некоем изолированном чертоге, но увязаны в гипотетико-дедуктивные системы. «Очерк» Мальтуса привлек Дарвина своей новизной и поразил не истинностью авторских предпосылок (в 1830-х годах их знали и признавали как бесспорные практически все), а тем, что Мальтус излагал свои идеи в той же сжатой, немногословной форме, в какой обычно излагались количественные законы, и тем же дедуктивным методом. Это было именно то, что искал Дарвин, впитавший современную ему философию науки. Но до знакомства с трудом Мальтуса Дарвин никак не мог увязать борьбу за существование с механизмом органических изменений – механизмом, который должен быть научным в том смысле, как он понимал это слово. К счастью, Мальтус преподал борьбу за существование в том ключе, что Дарвин сразу понял: это достаточно универсальное, неизбежное и мощное средство, вполне способное, в отличие от искусственного отбора, вызывать неограниченные органические изменения (как он тогда считал).

Сразу после прочтения книги Мальтуса Дарвин начал мыслить категориями силы и давления, с помощью которых природа заполняет имеющиеся или только планируемые бреши в своей экономике, тем более что идея силы была центральной в произведениях современных ему философов, трактовавших ньютоновскую физику. Подоплекой всего должны быть причины, желательно verae causae. Но парадигмой vera causa (для Гершеля или для Уэвелла) является сила. Следовательно, как только Мальтусу удалось показать нечто сродни той силе, которая воздействует на организмы, у Дарвина тут же явилась мысль, что это, вероятно, может послужить исходным образцом и для научного механизма эволюции. В силу того, что он рассматривал эти материи через философскую лупу, он оказался в высшей степени восприимчивым к тому, как Мальтус подавал борьбу за существование; иными словами, под влиянием своих же взглядов Дарвин понял, что овчинка выделки стоит.

Но сказанное пока касается только механизма. В конце 1838 года Дарвин начал уже размышлять о том, как, отталкиваясь от этого механизма, скомпоновать в полном виде теорию эволюции. И опять же, решающим в этом вопросе стало философское влияние. Дарвин был молодым, но высокопрофессиональным ученым. Он чувствовал, что его теории, какой бы сомнительно-спорной она ни была, необходимо придать форму, которую профессиональные ученые сочли бы заслуживающей уважения. Люди должны уважительно отнестись к его теории – только это послужит залогом того, что они не отбросят ее прочь по причине не слишком хорошо продуманной структуры. Так каковы же основные критерии хорошей теории и откуда их взять? Что касается критериев, то они уже существовали: их определили и установили «третейские судьи» в области науки – Гершель и Уэвелл, которые упоминали о них и в своих философских беседах (в то время Дарвин часто общался с ними обоими), и в своих сочинениях, в частности в «Философии естествознания» Гершеля и в недавно вышедшей «Истории индуктивных наук» Уэвелла.

Именно этим и занимался Дарвин в конце 1838 года. Он еще раз прочел «Философию» и второй раз, тщательно и не торопясь, читал «Историю» Уэвелла[30]. Судя по комментариям, которые он оставил на страницах этой книги, его больше всего интересовали те же принципы, которые были характерны для ньютоновской астрономии и которыми так восхищался Уэвелл, а также те доводы против органического эволюционизма, которые выдвигал и отстаивал Уэвелл. Дарвин стремился к тому, чтобы его теория была по возможности столь же непогрешимой, как законы Ньютона, и старался заранее учесть худшие из нападок, которым могли бы подвергнуть ее критики. Но как этого добиться? Мы знаем, что Гершель и Уэвелл, будучи очень близки методологически, расходились в своих взглядах на концепцию vera causa: Гершель считался лишь с эмпирическими, аналоговыми доводами, почерпнутыми из личного опыта, тогда как для Уэвелла, рационалиста, важнейшим фактором являлась непротиворечивость индукций, направленных вверх. И Дарвин прилагал все силы к тому, чтобы его теория удовлетворяла и той, и другой концепции vera causa.

Возьмем первую, аналоговую концепцию Гершеля. В контексте открытия Дарвина на него, возможно, больше всего повлияла, как он впоследствии сам признавался, именно аналогия между искусственным и естественным отбором, хотя она – вопреки тому, что он заявлял позже, – и не сыграла здесь решающей роли. Опять же, возможно, не сыграла. Для нас важно не это, а то, что мы наконец заполучили идею естественного отбора, а заполучив, оказались перед необходимостью ее обоснования; для Дарвина же необходимости еще раз упоминать об аналогии не существовало. Действительно, имелись вполне основательные причины, почему он воздержался от упоминания об этом, как воздержался и Уоллес спустя 20 лет. С точки зрения Лайеля, Уэвелла и всех прочих, reductio эволюционизма – это прежде всего то, что искусственный отбор не ведет к непрерывным, постоянным изменениям. Но хотя Дарвин, судя по всему, и разделял этот взгляд с другими учеными до открытия фактора естественного отбора, однако лишь после прочтения труда Гершеля он вдруг начал акцентировать внимание на этой аналогии. «Самая удивительная часть моей теории – что одомашненные породы органики создаются теми же самыми средствами, что и виды» (E, с. 71; я полагаю, что под словом «средства» Дарвин подразумевает, как всегда, наследование приобретенных признаков). Более того, Дарвин вскоре начал подумывать о том, чтобы было бы неплохо использовать эту аналогию и в ходе публичного обнародования своей теории.

«Разновидности образуются двумя путями – местные разновидности, когда вся масса видов подвергается тому же влиянию, что обычно происходит вследствие смены ареала обитания; но скаковая лошадь и домашний голубь не были сотворены, люди добились этого результата благодаря тренировке, скрещиванию и поддержанию чистоты породы – так же и с растениями: люди эффективно подбирают побеги и их не скрещивают. – Существует ли в природе аналогичный процесс? – Если существует, то природа может добиваться великих целей. – Но как, даже если она ограничена пространством острова? Если etc., etc. – очевидно, возникает трудность за счет перекрестного опроса. – Вот что дает моя теория – истинно превосходная теория» [E, с. 118].

Этот чисто внешний парадокс не кажется больше парадоксальным, когда понимаешь, что Дарвин стремился представить свою теорию естественного отбора как гершелевскую vera causa. Мол, мы исходя из опыта заявляем, что, по аналогии с теми методами, которые нами уже освоены и познаны, организмы будут изменяться по предполагаемому плану. Более того, то, как подает Гершель доктрину verae causae в своей «Философии», дает Дарвину лишний повод для радости, ибо аналогичное сходство можно извлечь путем сравнения искусственного и естественного методов получения изменчивости. Гершель (1831, с. 149) утверждал, что «если сравнение двух явлений показывает, что они очень и даже поразительно близки и в то же время причина одного из них вполне очевидна, то было бы неразумно не допускать действие аналогичной причины и во втором случае, хотя эта причина сама по себе не вполне очевидна». Затем он принимается рассуждать на предмет того, что та сила, которую мы чувствуем и производим, вращая камень, прикрепленный к концу веревки, неоспоримо указывает на существование аналогичной силы, которая удерживает Луну на орбите вокруг Земли. Это именно та ситуация, в которой оказался Дарвин. Причинная сила – искусственный отбор – не только нами воспринимается, но и нами же создается. Поэтому это лучшее свидетельство того, что аналогичная причинная сила действует и при естественном отборе. (Хотя Дарвин пошел здесь против Лайеля, взгляды Гершеля и Лайеля на концепцию vera causa абсолютно совпадали, да и во всех других смыслах Дарвин был лайелианцем до мозга костей – подлинным актуалистом в лайлевском духе. Если говорить в общем, то в этом разделе практически все свидетельствует в пользу того влияния, которое оказывал Лайель на Дарвина, лишний раз дополняя и усиливая его, хотя Лайель в своих «Принципах» был далек от гипотетико-дедуктивного метода и не придерживался его, а посему, говоря о философском или методологическом влиянии на Дарвина, мы Лайеля больше касаться не будем.)

К началу 1839 года Дарвин был абсолютно убежден в том, что ему следует в полной мере задействовать аналогию между человеческим и природным мирами. Листая списки книг (одна из записных книжек, хранящихся в архиве Дарвина, озаглавлена «Книги, которые надлежит прочитать», причем прочитанные им книги зачеркнуты), мы видим, что следующие несколько лет он страстно предавался этому занятию – чтению книг, погрузившись с головой в мир животноводов; пример тому – классические труды по животноводству Юатта, которые он прочел как раз в это время[31]. Не приходится сомневаться, что Дарвин, прежде чем он углубился в дальнейшие исследования, действительно был убежден в том, что ему не обойтись без аналогий между двумя указанными мирами. Но, будучи убежденным в их важности, он оказался в особо благоприятном положении, которое лишь укрепило его в убеждении, что противники эволюционизма делают ошибку, когда в доказательство ложности эволюции берут примеры из человеческого мира, точнее – из мира домашних животных. Дарвин жил и работал в то время, когда полным ходом развивалось и совершенствовалось такое направление, как научное разведение животных и растений, поскольку животноводы и земледельцы пытались утолить растущие потребности стремительно растущего городского населения. Будучи уроженцем Шропшира, центра земледельческой и скотоводческой Англии, Дарвин мог без стеснения воспользоваться своими и семейными связями с местными производителями. Например, его дядя, а впоследствии (с 1839 года) отчим Джозайя Веджвуд, с которым Дарвин поддерживал дружеские отношения, был одним из ведущих овцеводов Англии[32], а кроме того, членом правления Общества по распространению полезных знаний, которое в то время активно пропагандировало принципы научного ведения хозяйства[33]. Да и сами Дарвины были хорошо известны в Шрусбери как завзятые голубятники – традиция, которую Чарльз Дарвин продолжил (Метеярд, 1871).

Итак, будучи убежден в важности аналогий, рождающихся из сопоставления человеческого и природного миров, Дарвин использовал их в полной мере. В «Статье», «Очерке» и «Происхождении видов» он начал высказывать свои мысли по поводу изменений у домашних животных, указав на важность отбора. Затем, обратив внимание на изменчивость в мире дикой природы и представив борьбу за существование как фактор, дополняющий осуществляемый человеком отбор, Дарвин исходя из этих аналогий подошел к естественному отбору. Более того, впоследствии он не раз пользовался этими аналогиями, чтобы высветить наиболее важные моменты своей теории. И дальнейшая разработка этих аналогий в контексте их логического обоснования привела Дарвина на путь новых открытий. Вероятно, где-то между 1839 и 1842 годами, когда он писал свою «Статью», он набрел на один из второстепенных механизмов эволюции – половой отбор. Человек выбирает не только те качества у животных и растений, которые делают его жизнь более разнообразной и служат дополнительными источниками существования (более удойные коровы, более шерстистые овцы, более крупные овощи), но, при случае, и те качества, которые призваны доставлять ему удовольствие. Эти качества обычно двух типов: бойцовская сила (как, например, когда выращивают свирепых собак вроде бульдога или драчливых петухов) и красота (как, например, когда выращивают изящные породы голубей). Дарвин отразил эти качества в своем анализе отбора. Естественный отбор отвечает за отбор тех качеств, которые помогают человеку выживать. Половой же отбор отвечает за выбор тех качеств, от которых человек получает наслаждение; в свою очередь, половой отбор Дарвин подразделяет на отбор по бойцовским признакам, когда самка достается более сильному самцу, и отбор по внешним, привлекательным признакам, когда самка достается более привлекательному самцу (Дарвин и Уоллес, 1958, с. 48–49, 120–121).

Хотя намеки на половой отбор внутри видов содержались в записных книжках Дарвина еще до того. как он прочел Мальтуса[34], так же как они содержались в «Зоотомии» Эразма Дарвина (Дж. Гаррисон, 1971), да и практически во всех тех книгах, которые Дарвин прочел раньше, тот факт, что Дарвин в своем «Происхождении видов» тесно связал половой отбор с указанными типами искусственного отбора, заставляет с большой долей вероятности предположить, что аналогии сыграли важную роль на его пути к открытию, повлияв, в частности, на его решение, что дихотомия – естественный/половой отбор – подлинный фактор жизни, заслуживающий того, чтобы его включили в теорию. Уоллес, не занимавшийся сравнениями между искусственным и естественным отборами и не вычленявший соответствующих аналогий, в своем очерке (1858) не упоминает о половом отборе, и, как мы увидим в дальнейшем, у него будут проблемы с половым отбором по внешним признакам.

До этого момента мы основное внимание уделяли тому, как Дарвин отнесся к гершелевской доктрине vera causa. Уэвелловская доктрина vera causa, тесно связанная с непротиворечивостью дедукций, была для Дарвина не менее важна[35], хотя как и в какой степени – это станет более ясным, когда мы изложим в полном виде дарвиновскую теорию эволюции. Но еще до открытия фактора естественного отбора как механизма эволюции Дарвин убедительно продемонстрировал, что теория непротиворечивости – это его идеал. «Знание, что [одни] виды умирают, а другие приходят им на смену, абсолютно. – Две гипотезы: новое творение – это не более чем предположение, совершенно ничего не объясняющее; смысл выявляется, если все факты взаимосвязаны» (Де Бир и др., 1960–1967, B, с. 104). Затем, готовясь в 1842 году к написанию «Статьи», Дарвин делал все возможное, чтобы показать, что естественный отбор (и другие его механизмы) вполне могут быть применимы для объяснения тех или иных поступков, а также в таких областях науки, как палеонтология, биогеография (географическое распространение), анатомия, систематика, эмбриология и так далее, ибо все их в основном связывает между собой один механизм. Это именно то, чему служит теория непротиворечивости, и этому же, по мысли Дарвина, разделявшего теоретические идеалы Уэвелла, должна служить любая теория.

В 1842 и 1844 годах Дарвин набросал предварительные варианты своей теории, которая, если сравнивать ее с окончательным вариантом в «Происхождении видов», перекочевала туда практически без изменения. Итак, мы обсудили искусственный отбор, применяющийся при разведении скота. Отсюда пришли к признанию борьбы за существование, затем к аналогу искусственного отбора – естественному отбору, а затем, обсудив природу бесплодия и прочее, добрались до механизма отбора, применимого во всех проблемных областях, упомянутых выше. Короче говоря, у нас теперь есть то, что сам Дарвин признал как должным образом структурированную теорию. Однако прежде чем продолжить повествование в хронологическом порядке, давайте сделаем небольшую паузу и вернемся назад, к религиозным вопросам, которые для современников Дарвина, его наставников, коллег и собратьев по научному сообществу являлись очень важным фактором, препятствовавшим принятию теории органической эволюции. Почему же в таком случае эти вопросы не были препятствием для самого Дарвина?

Дарвин и религия

Центром и средоточием богооткровенной религии, основанной на вере и откровении, является Библия, и мы знаем, что когда Дарвин отбыл на учебу в Кембридж, он взял с собой экземпляр Библии. Когда он покинул стены Кембриджа и оказался на борту «Бигля», он придерживался вполне ортодоксальной веры, но во время путешествия она начала мало-помалу ослабевать и угасать. Несомненно, что главной причиной этого была растущая убежденность Дарвина в том, что Библия, в частности Ветхий Завет, несовместима с наукой, в частности с униформистской геологией (Дарвин, 1969, с. 185). По мере того как Дарвин все более и более углублялся в науку, становясь ее рьяным приверженцем, его все больше и больше привлекала неумолимая логика законов, которая исключала какие бы то ни было чудеса. Но для Дарвина христианство (по крайней мере как религия, вдохновленная Богом) без чудес – ничто, поэтому его связь с христианством начала ослабевать, пока полностью не оборвалась (Дарвин, 1969, с. 86–87). Тот факт, что христианские чудеса так много значили для него, вполне объяснимо, ибо он воспитывался на «Обзоре христианских свидетельств» Пейли (Дарвин, 1969, с. 59). Как мы видели, Пейли, действуя в традиционно английской эмпирической манере, истинность христианских откровений возвел в прямую зависимость от библейских чудес и веры в их подлинность. Поэтому когда чудес не стало, не стало (для Дарвина, разумеется) и христианства.

После выхода в свет «Происхождения видов» Дарвин стал агностиком – по крайней мере, в отношении существования Бога (Дарвин, 1969, с. 94; Мандельбаум, 1958). Вероятно, что вплоть до этого момента он, хотя и не будучи уже христианином, не был ни атеистом, ни агностиком. Скорее он был деистом определенного толка: верил в незыблемого Творца, творящего мироздание с помощью непреложных и неизменных законов. Поэтому-то он принял сторону естественной религии, основанной на разуме и здравом смысле. Именно этим языком он и пользовался, создавая «Происхождение видов» (1859, с. 488), и мне лично представляется невероятным, что он лицемерил, пользуясь таким словарем в тактических целях, – он в любом случае собирался «разворошить» христианский «муравейник». Несомненно, что во время работы над своей теорией он был деистом, ибо, делая для себя заметки в записных книжках, постоянно пользовался этим языком (Грубер и Барррет, 1974, M, с. 154). Впрочем, этим дело далеко не ограничивается. Лайель тоже был деистом в том же смысле, что и Дарвин, но для него религия была главным камнем преткновения на пути к эволюции. Почему же Дарвин остался безучастен к вопросу об особом статусе человека и не терзался ни одной из тех эмоций, которые одолевали Лайеля? В первой записной книжке с пометкой «Виды» (конец 1837 года) он твердо указал человеку его место: «Часто говорят о чудесном событии – появлении человека разумного. Но появление насекомых, наделенных другими чувствами, – еще более чудесное событие» (Де Бир и др., 1960–1967, B, с. 207). И как только он ухватил суть естественного отбора, он тут же начал размышлять о том, как это можно применить к человеку (M, с. 42). Человек для Дарвина просто не был тем препятствием, каким он был для многих других.

Дарвин встал на эту позицию по многим причинам, будучи при этом уверен, что человек и тайна его происхождения, как и все прочее, должны подчиняться действию незыблемых законов. Каковы же эти причины? Во-первых, в отличие от других ученых из его кружка, у Дарвина был опыт самого непосредственного общения с дикарями – коренными жителями Тьера-дель-Фуэго. Их примитивный образ жизни сильно впечатлил Дарвина, впечатлил в том смысле, что он понял, насколько жестоким и близким к зверю может быть человек. «Сравните жителя Дель-Фуэго и орангутана – кто посмеет сказать, что разница между ними велика?» (M, с. 153). Во-вторых, семейное наследие. Хотя Дарвин в какой-то момент верил Библии, считал события, описанные в ней, подлинными и даже собирался учиться на богослова; его дед, Эразм Дарвин, в лучшем случае был еще более шатким, чем внук, деистом, способным поверить в эволюцию, – недаром же Кольридж (1895, 1:152) считал его атеистом; его отец, Роберт, оказавший неизмеримое влияние на Дарвина, вообще был неверующим (Дарвин, 1969, с. 87); его дядя, Джосайя Веджвуд, был унитарием (он многие годы материально поддерживал Кольриджа; Метеярд, 1871); а его старший брат Эразм – и это, пожалуй, самое важное – к тому времени, когда Чарльз возвратился из кругосветного плавания на «Бигле», тоже стал неверующим. Все это, несомненно, должно было повлиять на Чарльза и его отношение к человеку, сделав его если не равнодушным, то эмоционально холодным к этому вопросу. Действительно, не приходится сомневаться в том, что Эразм задавал тон мышлению и направлял мысли брата в нужную сторону, что ясно видно из письма Эммы Чарльзу, написанного ею сразу после заключения брака, где она тактично сетовала на плохое влияние, которое Эразм оказывает на мужа (Дарвин, 1969, с. 236).

В-третьих, существовало еще так называемое общество интеллектуалов, в котором вращался Дарвин в бытность свою в Лондоне, где он разрабатывал свои идеи. Действительно, если быть честным до конца, то Дарвину приходилось общаться не только с верующими коллегами-учеными вроде Лайеля и Уэвелла, но и с людьми, чьи религиозные воззрения нисколько не мешали им более терпимо относиться к эволюционизму. Он был в дружеских отношениях с Бэббиджем (Дарвин, 1969, с. 108) и читал «Девятый бриджуотерский трактат» (Де Бир и др., 1960–1967, E, с. 59), где утверждалось, что все подчиняется ведению законов. К тому же Дарвин часто бывал в компании Карлейля, близкого друга его брата Эразма, и тот очень сердечно к нему относился, ибо, как он писал Эмме еще до свадьбы (январь 1839 года), «из всех людей, которых я знаю, Карлейль, на мой взгляд, особо заслуживает того, чтобы его послушать» (Литчфилд, 1915, 2:21). Не думаю, что Дарвина и Карлейля сближало общее теплое отношение к науке или общность взглядов на науку, но, как бы то ни было, они часто виделись, и неортодоксальные религиозные убеждения Карлейля, видимо, упали на благодатную почву в лице Дарвина. В частности, вполне естественный для Карлейля супранатурализм с его добровольным отказом рассматривать любой аспект творения как более или менее удивительный или чудесный, нежели все другие, по-видимому, оказал влияние на Дарвина так же, как в свое время и на Гексли. Так или иначе, но Дарвин вращался именно в такой компании, которая была не склонна превозносить или возвеличивать статус человека, как это делали Уэвелл и Лайель.

И наконец, Дарвин, в отличие от многих других, вообще мало заботился о религии и связанных с нею вопросах. Он сам в этом признался (1969, с. 91). Хотя он размышлял об этих материях не меньше, а может быть, даже больше, чем другие, сам предмет исследования побуждал его к этому, но по сути он хотел только одного – заниматься наукой, каковы бы ни были последствия. Дарвин не страдал пылким религиозным рвением, каким отличался, скажем, Седжвик или, в несколько ином смысле, Гексли (Герберт, 1977).

К тому аспекту естественной религии, в фокусе внимания которого находится божественный замысел, Дарвина привлек Пейли, ибо Дарвин еще в бытность свою в Кембридже прочел его «Естественную теологию», и она произвела на него неизгладимое впечатление (Дарвин, 1969, с. 59). Дарвин всегда без возражений принимал главный постулат естественной теологии 1830-х годов, суть которого в том, что органический мир должно понимать с позиции его заранее намеченного планирования, проявления, адаптированности и отношения к конечным целям: это ясно прослеживается в его размышлениях на тех путях, коими он шел к открытию фактора естественного отбора, механизму, который и сам фокусируется на идее адаптации. Разрабатывая свою теорию, Дарвин относился к такой адаптации как к доказательству существования некоего разработчика [по принципу: раз есть разработка (адаптация), то должен быть и разработчик, как бы его ни называть (Грубер и Баррет, 1974, M, с. 136)], и в это время он вполне был готов допустить, что Земля была создана с одной целью – для человека (Де Бир и др., 1963, E, с. 49). В более поздние годы Дарвина, однако, не оставляло чувство, что сам по себе естественный отбор делает излишними и несостоятельными любые доводы в защиту божественного замысла (Дарвин, 1969, с. 87), хотя до конца жизни его не оставляла спорадически возникавшая мысль, что вся эта адаптация по сути подразумевает высший замысел (Ф. Дарвин, 1887, 1:316n).

Разумеется, в 1830-е годы Дарвин еще полностью не определился со своей позицией к естественной религии, особенно в части ее отношения к адаптации. Во-первых, он считал, что адаптация – неважно, изначально она задумана или нет, – вполне может быть результатом действия обычных, незыблемых законов, которым она же и подчиняется. А поскольку подобные взгляды часто связывались с образом Бога как промышленника-предпринимателя, интересен в этом отношении тот факт, что Дарвин, верный своим земледельческим корням, призвал себе на помощь Его сельского кузена – Бога-фермера. И в «Статье», и в «Очерке» Дарвин недвусмысленно уподобляет естественный отбор деятельности некоего Сверхсущества (Дарвин и Уоллес, 1958, с. 114–116). (Уоллес пошел даже еще дальше, заявив, что отбор – это как саморегулирующаяся машина; Дарвин и Уоллес, 1958, с. 278.) Во-вторых, Дарвин еще раз доказал, что он не такой, как все, отказавшись признать, что организмы по самой своей сути идеально приспособлены к своему окружению. Для его картины органического мира требовалось, чтобы неудача с адаптацией была закономерным явлением, а не чем-то таким, что не может обойтись без катастроф. Действительно, тот крутой перелом в отношении к адаптации, который начал еще Лайель, Дарвин довел до завершения: от абсолютной статичности катастрофистов через пестрящее ошибками и недочетами свойство, как оно подается Лайелем, к собственному релятивизированно-динамическому явлению, согласно которому внутри видов буквально в любое время должны существовать неадекватные организмы, то есть организмы, не приспособленные к окружающей среде (B, с. 37–38, 90). И в-третьих (возможно, этот пункт менее значителен, но у него интересные последствия), Дарвин отошел от обычных представлений об адаптации в том смысле, что он отказался рассматривать некое свойство или некий признак у одного вида как нечто, идущее на пользу или служащее благу каких-то других видов. Он откровенно признал, что такая адаптация опровергла бы его теорию (Дарвин, 1859, с. 211).

Тем не менее, хотя он значительно усложнил ту роль, которую играет адаптация в органическом мире, особенно как связь между Богом и Его творением (факт, который он полностью признавал; M, с. 70), это нисколько не отменяет значимости самой адаптации, в том числе и для самого Дарвина. Адаптацию как результат божественного вмешательства он принять не мог, но весь его научно-религиозный багаж знаний подсказывал ему, что любая приемлемая биологическая теория должна, говоря образно, встречать проблему лоб в лоб, то есть полностью соответствовать ей, и он как раз и предпринял такую попытку с помощью своего механизма естественного отбора. Действительно, та чувствительность, с какой Дарвин относился к проблеме адаптации, привела к довольно парадоксальному результату. Дарвин обучался и проделал колоссальную творческую работу в 1820-е и 1830-е годы, когда идея божественного замысла, проявляющегося через адаптацию, была в особом фаворе. Но к тому времени, когда он опубликовал свой труд, эта «стренга» естественной теологии сильно поистрепалась. Таким образом, хотя его явно не теологическая теория, как ее часто изображают, изъяла телеологию из биологии, если вообще что-то изъяла, то Дарвин вернул ее назад! Адаптация с ее ориентацией на конечные цели была для Дарвина более значимой и существенной частью органического мира, чем для Гексли. Поскольку Дарвин как творческий человек состоялся скорее в 1830-е, нежели в 1850-е годы, то после выхода в свет «Происхождения видов» биология с ее опорой на адаптацию в некотором смысле снова вернулась к телеологии, от которой она начала отрываться.

Долгое ожидание

Теперь мы подходим к самой большой загадке этой дарвиновской истории. К середине 1844 года Дарвин завершил ту версию своей теории, которую он изложил в 230-страничном «Очерке». Хотя при написании «Происхождения видов» он внес кое-какие изменения, они были незначительными. Почему же в таком случае Дарвин не опубликовал ее сразу, как только она была написана, а вместо этого решил сначала завершить кое-какие работы по геологии, а вслед за этим пуститься в серьезное восьмилетнее систематическое изучение усоногих?

Как правило, в качестве причины этой задержки выдвигают объяснение, предложенное Гексли. Единственным человеком, которому Дарвин показал свой «Очерк» (после того, как он его закончил), был Гукер, с которым он подружился сравнительно недавно, но дружба с которым стремительно крепла (Дарвин и Уоллес, 1958, с. 257). Гукер, видимо не до конца убежденный этой работой, предложил Дарвину, прежде чем публиковать ее, еще основательней углубить свои знания по биологии. Дарвину совет пришелся по вкусу, и он с этой целью взялся за изучение усоногих. Как писал Гексли, «как и у большинства из нас, у него [Дарвина] не было должной подготовки в науке биологии, и меня всегда поражало – как замечательный пример его научного предвидения – то обстоятельство, что он понял необходимость подобного знания и с присущей ему смелостью, не увиливая в сторону, начал его набираться» (Ф. Дарвин, 1887, 1:347).

Эта версия причины его медлительности хоть и хороша, но малоубедительна, и малоубедительна по двум причинам. Во-первых, между «Очерком» и «Происхождением видов» нет большой разницы. Дарвин еще больше убедился, что малейшие новые отклонения («индивидуальные различия») – и есть те кирпичики, из которых строится здание эволюции, и в этом его, вероятно, убедило именно исследование усоногих. Изоляция как фактор видообразования потерял свою ценность в его глазах, и вместо него Дарвин взял на вооружение другой фактор – принцип дивергенции, как он его назвал. Но все прочее – содержание и структура – осталось без изменения. Поэтому за то десятилетие, в течение которого он систематизировал беспозвоночных, у него так и не возникло потребности засесть за «Происхождение видов». Во-вторых, он был не из тех людей, которые допустят, чтобы даже малейшее незнание нужного предмета могло встать на пути публикации смелой и дерзновенной гипотезы. Я говорю это в буквальном смысле, без всякого сарказма – ведь тот же Дарвин никак не мог дождаться, когда же пустят в печать его работы о коралловых рифах и долине Глен Рой. А тут – задержка на целое десятилетие. Но он был амбициозен и считал, что если уж есть необходимость заявлять о себе научному миру, то заявлять нужно весомо, как следует, оставив в памяти современников ощутимый след. Да, имелись еще кое-какие белые пятна, но они не могли удержать его от публичного обнародования решения той проблемы, которая в кругу его друзей-ученых считалась на тот момент главной научной проблемой. Он был достаточно реалистичен и понимал, что предлагаемое им решение хорошо и безупречно во всех отношениях.

Правильный ответ на вопрос о причинах его медлительности нужно искать в профессионализме Дарвина, так же как в профессионализме нужно искать причины его успеха в деле разработки и открытия теории. Дарвин не был ученым-любителем, внезапно явившимся со стороны, как в случае с Чемберсом. Он был частью британского научного сообщества, продуктом кембриджского образования и близким другом Лайеля, поэтому он знал, с каким страхом и даже ненавистью большинство членов этого сообщества относятся к эволюционизму. Если у него и были какие-то сомнения на этот счет, то публикация «Следов…» (они вышли в свет в том же году, когда Дарвин написал свой «Очерк») полностью их рассеяла. Седжвик обрушил на «Следы…» всю мощь своей критики, поместив в Edinburgh Review разгромную 85-страничную статью; Уэвелл разгромил их в своих «Знаках Творца»; а Гершель проклял их с президентского кресла Британской ассоциации. Дарвин знал, что его теория намного лучше теории Чемберса, – «лучше» тем, что она более обстоятельно и адекватно отвечает на эти проблемы, как их тогда понимали, – но при всем при том она оставалась эволюционной и материалистической, а это никоим образом не могло принести автору популярность. Рассказать Гукеру о своем эволюционизме, признался Дарвин, – все равно что сознаться в убийстве (Ф. Дарвин, 1887, 2:23). Собственно, это и было убийство – преднамеренное убийство христианства, и Дарвин особо не стремился примерить на себя эту роль. В результате «Очерк» так и остался неопубликованным.

Был ли Дарвин трусом? Вряд ли. Без окружения, то есть научного сообщества, а также знаний и опыта, уходивших своими корнями в это сообщество, он не мог бы осуществить задуманное. Но то же сообщество не давало ему сделать больше. Чуть позже мы увидим, что центральный элемент нашего повествования – это то, как Дарвин еще до публикации «Происхождения видов» собрал вокруг себя новый круг ученых, для которых слово «эволюционизм» не было бранным и на которых он мог опереться. К тому же Дарвин не предполагал, что пауза затянется так надолго. Привлеченный необычным видом усоногих рачков, которых он обнаружил во время плавания на «Бигле», Дарвин решил написать о них небольшую работу (Дарвин, 1969, с. 117–118). Но этот проект превратился в полноценное исследование, которое отнимало бо́льшую часть времени и которое постоянно затягивалось по причине одолевавшей его серьезной болезни. Дни переходили в недели, а недели – в месяцы, а он так и не мог найти в себе силы засесть за работу. Из напористого, энергичного, жизнерадостного молодого человека, каким он был в 1830-е годы, Дарвин превратился в инвалида. И год за годом «Очерк» о происхождении видов лежал нетронутым, оберегаемый строгим наказом, что опубликован он должен быть только в случае его смерти (Дарвин и Уоллес, 1958, с. 35–36). Как видите, Дарвин все же не хотел, чтобы потомки предали его имя забвению.

Работа об усоногих представляет собой весьма интересную интерлюдию (Дарвин, 1851а, b; 1854а, b; Гизелин, 1969). Дарвин так и не решился объяснить читателю, почему усоногие, по его мнению, такие, какие есть. И все же в этой работе полным-полно скрытых намеков. Мы видим, что Дарвин сознательно подготавливает путь для «Происхождения видов», тогда как большинство авторов, которых мы здесь касались, подготавливали этот путь неосознанно.

Во-первых, эта работа (нельзя сказать, что неожиданно) дает нам много сведений об адаптации. Про неподвижных усоногих мы узнаем, например, что «движения усиков действительно красивы» (Дарвин, 1854а), поскольку они «прекрасно приспособлены к тому, чтобы хватать любой плывущий или движущийся в воде объект». Точно так же «структура ракушки необычайно сложна и в то же время прекрасно приспособлена для силы и защиты находящегося между створок тела» (Дарвин, 1854а, с. 152). А у особого рода усоногих, снабженных ножками, «зазубрины на створках и чешуйки острые, приспособленные для перетаскивания легких камешков именно в тот период, когда животное должно увеличиваться в размерах» (Дарвин, 1851а, с. 345). И так далее, и так далее.

Во-вторых, мы находим здесь много новых фактов об изменчивости у отдельных усоногих рачков, что, как частным образом указал Дарвин Гукеру, делает жизнь систематика скорбной и несчастной, но доставляет радость эволюционисту, защищающему идею естественного отбора (Ф. Дарвин, 1887, 2:37). У неподвижных усоногих единичные внешние признаки разнятся не очень сильно. Более того, «так как целые группы особей часто разнятся между собой тем же манером, то вряд ли стоит излишне подчеркивать те трудности, которые связаны с различением разнящихся по внешним признакам видов и родов» (Дарвин, 1854а, с. 3). Но если в своем «Очерке» Дарвин еще довольно нерешительно говорит о количественных изменениях в дикой природе, то в «Происхождении видов» он более чем уверен по данному вопросу. Должно быть, работа об усоногих сыграла здесь важную роль, придав ему должную меру уверенности.

В-третьих, Дарвин в своей классификации делает основной упор на эмбриологию: «Отдельные части эмбриона, как хорошо известно, с точки зрения классификации представляют собой неизмеримую ценность» (Дарвин, 1851а, с. 285). Здесь налицо различие между Дарвином и Оуэном, которое, на мой взгляд, весьма интересно и значимо (Уинзор, 1969). Усоногие изменяются кардинально. Пользуясь указаниями первооткрывателя этого явления, Джона Воэна Томпсона, и отталкиваясь от эмбрионных форм, Дарвин поместил усоногих в класс Crustacea (ракообразных). В 1843 году Оуэн в своих «Лекциях по сравнительной анатомии и физиологии беспозвоночных» отказался это сделать. Он знал об открытии Томпсона, но поскольку взрослые особи теряют свою подвижность, ему показалось, что они не могут принадлежать к классу Crustacea. И Оэун не изменял этой позиции вплоть до выхода в свет второго издания «Лекций» (они вышли в 1855 году), хотя сомнения по поводу раздела об усоногих не оставляли его все это время во многом благодаря дополнительным находкам Дарвина. Дарвин же страстно увлекался эмбриологической классификацией, поскольку считал, что эмбрионы с точки зрения прослеживания эволюционных связей более важны, чем взрослые особи. Он считал, что естественный отбор менее склонен разделять эмбрионы морфологически. А поскольку Оуэн под влиянием метафизики Платона был более склонен акцентироваться на взрослых особях, то это привело к тому, что они с Дарвином классифицировали усоногих по-разному.

Продолжая взаимодействовать с Оуэном, Дарвин, начавший в то время разрабатывать архетип усоногих, заинтересовался гомологиями. Разумеется, о платонизме здесь и речи не шло. Дарвин считал, что архетип – это подлинная наследственно-родовая форма, а не какая-то там абсурдная метафизическая реальность. Поэтому он высказал несколько пренебрежительных замечаний по поводу оуэновской идеи вегетативных повторов (откуда один шаг до серийной гомологии). Балянусы, или морские желуди, – это, как мы знаем, самый распространенный и богатый видами род в семействе усоногих, но если он таков, то не «за счет простого вегетативного повтора» (Дарвин, 1851а, с. 152). Как известно, вегетативный повтор вряд ли мог бы служить значимым фактором для дарвиновского эволюционизма, но для Оуэна он был именно таковым, хотя (что, впрочем, не удивительно) Дарвин, если судить по его записным книжкам и его же «Очерку», признавал черепную теорию позвоночных (Де Бир и др., 1960–1967, E, с. 89; Дарвин и Уоллес, 1958, с. 221). Правда, в «Происхождении видов», написанном после крунианской лекции Гексли, он этого не делает, но еще задолго до нее давление Дарвина уже начало сказываться на размышлениях Оуэна.

Существует два феномена, связанных с усоногими, которые, по мысли Дарвина, буквально вопиют в пользу эволюционизма, и он не мог удержаться, чтобы не рассказать об этом читателям. Первый – что аппарат (и Дарвин был абсолютно убежден в этом), с помощью которого усоногие прикрепляются к телу хозяина или тому, что его заменяет, представляет собой видоизмененную яичниковую трубку, а само крепежное средство – видоизмененную яйцеклетку. Он предлагает обстоятельную гипотезу, как это, на его взгляд, могло случиться, будь он «одним из тех натуралистов, которые полагают, что все пробелы в природной цепочке были бы заполнены, если бы им была известна структура всех вымерших и ныне существующих созданий» (Дарвин, 1854а, с. 151; Дарвин здесь ошибался: то, что он описывал как яичники, на самом деле были слюнными железами; см. Ф. Дарвин, 1887, 2:345). Второй – это половые связи усоногих, область, где Дарвин сделал блестящее открытие. Он обнаружил, что не все усоногие, как считалось до этого времени, гермафродиты. У одних видов наличествуют очень маленькие, буквально крошечные самцы, подобные эмбрионам; у других – настоящие самки, а у третьих все особи гермафродиты, причем у некоторых из них имеются маленькие мужские органы. Это открытие, и не без основания, глубоко взволновало Дарвина, и он представил его в последовательном виде (что требовало интерпретации в чисто эволюционном духе), где настоящие гермафродиты переходят в гермафродитов с мужскими особями в придачу («дополнительные» особи) и, наконец, в однополые организмы (Дарвин, 1854а, с. 23). Не нужно большого воображения, чтобы понять: Дарвин (в полном согласии со своим убеждением) постулирует, что гермафродизм переходит в двуполые (мужские/женские) отношения, и дает многочисленные намеки на то, что если мужские эмбрионоподобные особи, должно быть, выполняют некую функцию в задержке развития, то появление женских особей обусловлено тем, что мужские органы не используются (Дарвин, 1851а, с. 282). Это открытие устраивало Дарвина во всех отношениях, поскольку еще в 1838 году, как раз когда он читал труд Мальтуса, он размышлял о значении полов и пришел к выводу, что однополые организмы – это видоизмененные гермафродиты. (Де Бир и др., 1960–1967, C, с. 162. Сегодня мы выстроили бы эволюционную линию от различных носителей полов к гермафродизму.) Так что это открытие подтвердило его вывод. И здесь же, в свою очередь, перед ним встала проблема систематизации усоногих, к встрече с которой он оказался готов благодаря своей эволюционной теории.

Но у систематизации усоногих, над которой работал Дарвин, есть интересная побочная линия, которая тесно связана с высказанной нами ранее точкой зрения на его позицию в отношении адаптации. Чтобы убедить читателей, что существа, паразитирующие на женских особях, – это особи мужского пола, Дарвин указывает, что у женских особей есть специальные места для расселения существ противоположного пола. «Налицо веское и явное доказательство невероятности того, что какое-либо существо специально видоизменяется ради того, чтобы благоприятствовать паразитизму другого существа» (Дарвин, 1851а, с. 285). С точки зрения дарвиновского эволюционизма, как мы видим, это невозможно. Ну а для креациониста это не представляет особых трудностей. Все мы твари Божьи. Короче говоря, Дарвин, чтобы добиться своего, заранее и как бы ненароком предвозвещал эволюцию.

И наконец, имеются еще несколько (не столь завуалированных) намеков, касающихся порядка появления ископаемых усоногих (Дарвин, 1851b, с. 5). Прогрессионисту из стана креационистов они явно пришлись бы по душе, а вот лайелианцу они бы доставили мало радости. Это еще одна, пусть небольшая, но существенная часть того общего дела, которое сделал Дарвин, чтобы проторить путь для собственной теории.

Закончив свое исследование усоногих, Дарвин вернулся к проблеме происхождения органических видов. Побуждаемый своими друзьями, он засел за колоссальный труд по эволюции (Штауффер, 1975; Ходж, 1977) – своеобразную науку обструкционизма, ошеломляющую оппонентов обилием фактов и сносок. Этот проект был (к счастью, ненадолго) прерван в 1858 году, когда Дарвин получил статью Уоллеса. Бросив все, он более года писал «Происхождение видов». Так что теперь мы, наконец, подходим к главной публичной декларации Дарвина – его труду по органической эволюции.

«Происхождение видов»

В первой главе, «Вариации при доместикации», речь идет о разведении животных и растений. Дарвин утверждает, что у организмов с их многообразными формами, вроде голубей, есть общие предки и что главная причина возникновения различных форм, помимо фактора употребления или неупотребления, – это отбор, производимый самим человеком. Во второй главе, «Вариации в природе», речь идет о вариациях, широко распространенных в мире дикой природы. Дарвин представляет нашему вниманию малые, незначительные вариации, «индивидуальные различия», противопоставляя их большим изменениям, «одиночным вариациям» (Дарвин, 1859, с. 44–45). В «Происхождении видов» он в гораздо большей степени, нежели в «Очерке», демонстрирует осведомленность относительно их повсеместного распространения, что, видимо, отчасти вызвано его предшествующим изучением усоногих. В «Очерке» он вполне допускает, что естественная эволюция может происходить скачкообразно, из одной формы в другую (минуя, однако, виды; Дарвин и Уоллес, 1958, с. 150; Форциммер, 1963). В «Происхождении видов», утверждает он, все естественные изменения происходят плавно, задаваемые индивидуальными различиями.

Следующие две главы очень важные и определяющие. Но сначала приведем небольшой отрывок из «Борьбы за существование»: «Борьба за существование неизбежно вытекает из большой скорости, с которой все органические существа имеют тенденцию увеличивать свою численность. Каждое существо, в течение своей жизни производящее несколько яиц или семян, должно подвергаться уничтожению… иначе, в силу принципа возрастания в геометрической прогрессии, численность его быстро достигла бы таких огромных размеров, что ни одна страна не могла бы вместить его потомство. Поэтому, так как производится более особей, чем может выжить, в каждом случае должна вестись борьба за существование… Это – учение Мальтуса, с еще большей силой примененное ко всему животному и растительному миру… Хотя в настоящее время численность некоторых видов и может увеличиваться более или менее быстро, но для всех видов это невозможно, так как земля не вместила бы их» (1859, с. 63–64). [Здесь и далее текст дается в переводе К. А. Тимирязева.]

Затем в четвертой главе, «Естественный отбор», Дарвин переходит к ключевому механизму: «Каким образом борьба за существование… действует по отношению к вариации? <…> Вспомним бесчисленные незначительные вариации и индивидуальные различия, встречающиеся у наших домашних форм и в меньшей степени – у органических форм в естественных условиях, а также как сильна склонность к наследованию… Мы видим, что полезные для человека вариации несомненно появлялись; можно ли в таком случае считать невероятным, что другие вариации, полезные в каком-нибудь отношении для каждого существа в великой и сложной жизненной битве, появятся в длинном ряде последовательных поколений? Но если такие вариации появляются, то (помня, что особей родится гораздо более, чем может выжить) можем ли мы сомневаться в том, что особи, обладающие хотя бы самым незначительным преимуществом перед остальными, будут иметь более шансов на выживание и продолжение своего рода? С другой стороны, мы можем быть уверены, что всякая вариация, сколько-нибудь вредная, будет беспощадно истреблена. Сохранение благоприятных индивидуальных различий и вариаций и уничтожение вредных я назвал естественным отбором…» ([1859, с. 80–81).

Обратите внимание, что эти доводы подаются не в формальной, а скорее в философской манере – как философские размышления, в чем, несомненно, сказывается влияние философов (Рьюз, 1971, 1973а, 1975а, d). Причем эта аргументация гораздо ближе к гипотетико-дедуктивному канону, чем та же аргументация, скажем, у Лайеля. Начинает он с мальтузианских предпосылок, что все органические существа имеют тенденцию увеличивать свою численность в геометрической прогрессии и что такое увеличение неизбежно привело бы к истощению и дефициту пищевых ресурсов, возрастающих в арифметической прогрессии (не говоря уже о жизненном пространстве, которое вообще не увеличивается). Все это приводит к борьбе за существование. Далее он начинает с такой предпосылки, как борьба за существование, и, основываясь на аналогиях из мира домашних животных, утверждает, что одни вариации, встречающиеся в природе, помогают этой борьбе, а другие ей мешают, тем самым логично и последовательно переходя к фактору естественного отбора: организмы с полезными наследственными вариациями имеют больше шансов на выживание и продолжение своего рода, чем организмы с вредными наследственными вариациями.

Помимо естественного отбора есть еще половой отбор, подразделяющийся на два типа: отбор, достигаемый соперничеством между особями одного пола, как правило самцами, и отбор по внешним признакам, в ходе которого самки выбирают себе наиболее привлекательного партнера (Дарвин, 1859, с. 87–90). И опять Дарвин обосновывает свои утверждения, прибегая к аналогиям из мира домашних животных, а для обоснования своих механизмов эволюции используя в полной мере доктрину verae causae. Затем он описывает эти механизмы, в частности механизм естественного отбора, и дает более расширенное представление о них. Например, он показывает, как недостаток пищи может приводить к борьбе и соперничеству между волками, где победителем оказывается самый быстрый из них. «При таких обстоятельствах наибольшая вероятность выживания будет у самых быстрых и поджарых волков, которые, таким образом, сохранятся или будут отобранными… Сомневаться в том, что результат будет именно таков, мы имеем не больше оснований, чем в способности человека увеличить быстроту своих борзых тщательным методическим отбором…» (1859, с. 90).

В этой главе Дарвин приводит два важных, хотя и не главных рассуждения. Во-первых, он решительно отказывается от такого существенного элемента эволюционного видообразования, как географическая изоляция. Всецело полагаясь на мельчайшие и самые незначительные вариации, он высказывает опасение насчет того, что изолированные популяции, стремящиеся к уменьшению своей численности (в силу ли того, что изолированная площадь мала, или в силу исключительности ее физических условий), не будут наделяться новыми вариациями, ведущими к значительным изменениям. Поэтому он отбрасывает изоляцию как необходимый элемент в процессе образования новых видов и заявляет, что (раздельное) видообразование может осуществляться лишь между подгруппами в больших популяциях, где возникают новые заметные вариации. Но даже в больших популяциях, говорит он, присутствует своего рода экологическая изоляция, выступающая как вспомогательное средство видообразования, – «потому ли, что они [популяции] водятся в разных стациях» или «потому, что размножаются в несколько иное время года» (1859, с. 103).

Во-вторых, это «принцип дивергенции» (дивергенции признака). Беря в качестве аналогии домашних голубей, Дарвин предполагает, что «чем больше разнообразия в строении, общем складе и привычках приобретают потомки какого-нибудь вида, тем легче они будут в состоянии завладеть многочисленными и более разнообразными местами в экономии природы, а следовательно, тем легче они будут увеличиваться в числе» (1859, с. 112). Другими словами, причиной того, почему существует так много видов и почему так сильно расхождение между ними, является преимущество при отборе. Дарвин сравнивает принцип дивергенции с «физиологическим разделением труда» французского биолога Анри Мильна-Эдвардса, согласно которому чем больше специализированы части тела (например, желудок, приспособленный лишь к усвоению растительной пищи), тем более эффективно функционирует все тело. В своей «Автобиографии» (1969, с. 120–121) Дарвин утверждает, что он набрел на принцип дивергенции через несколько лет после написания «Очерка» (вероятно, в 1852 году), и хотя у нас нет оснований сомневаться в том, что до этого времени он не осознавал эту проблему (и ее решение) в полном объеме, тем не менее довольно прозрачные намеки и на саму проблему, и на ее решение присутствуют уже в самых ранних его сочинениях эволюционной направленности (Де Бир и др., 1960–1967, E, с. 95–97). Принцип дивергенции дает Дарвину возможность вновь прибегнуть к излюбленной им метафоре, уподобляя вымершие и существующие виды мертвым и живым ветвям Древа Жизни (см. рис. 23). Разумеется, явление разделения по признакам и дивергенции признака (без причины или необходимости распознавания этой причины) не было чем-то новым для Дарвина, ибо с самого начала было неотъемлемой частью его эволюционизма.

Рис. 23. Схема происхождения (вектор времени указывает вверх). Из книги Дарвина «Происхождение видов».

Затем идет глава «Законы вариации» – область знаний, по поводу которой Дарвин честно признает «глубину нашего неведения» (1859, с. 167). На его взгляд, существуют два типа вариаций. Первый тип – это вариации более или менее случайные (в зависимости от потребностей в них), и Дарвин подозревает, что они возникают под действием особых условий, тем или иным образом вклинивающихся в систему воспроизводства. Вариации второго типа подразумевают непосредственную реакцию на окружающую среду: «Я полагаю, что почти полное отсутствие крыльев у некоторых птиц, живущих или недавно живших на некоторых океанических островах, где нет хищных зверей, было вызвано, вероятно, их неупотреблением» (1859, с. 134). Из последующих глав мы видим, однако, что Дарвин по чисто философским причинам имел все основания чувствовать себя неудовлетворенным тем, как он трактует тему наследственности, и потому он стремится во что бы то ни стало исправить эти недочеты.

Шестая глава носит название «Трудности теории». Одна из проблем, которую он затрагивает в этой главе, – это отсутствие переходных форм между видами. Почему же мы «не видим повсюду бесчисленных переходных форм?» (1859, с. 171). Дарвин заявляет, что, исключая те случаи, когда видообразование происходит в условиях изоляции, в силу чего наличие промежуточных звеньев попросту невозможно, любая группа, являющаяся промежуточной между двумя различающимися разновидностями, имеет тенденцию сокращаться в численности по сравнению с основными группами, поскольку промежуточные группы обитают на более узких площадях, расположенных между более обширными площадями, занимаемыми основными группами, различающимися по адаптивным признакам. Эти промежуточные группы, в силу своей малочисленности, вероятней всего, обречены на вымирание, главным образом потому, что у них меньше новых вариаций, по которым может происходить отбор, и потому они медленнее, чем основные группы, реагируют на внешние изменения. В целом именно этим фактором и объясняется отсутствие переходных форм.

В этой главе разбирается также проблема совершенной приспособленности к условиям жизни отдельных органов, таких, например, как глаз. Хотя мы не в состоянии проследить эволюцию глаза, Дарвин, однако, утверждает, что возможность такой эволюции путем естественного отбора вполне очевидна, поскольку у членистых мы можем выделить целый ряд живых существ с глазами различной степени градации – начиная от самых простых и кончая самыми сложными (1859, с. 187). Следовательно, эволюция вполне могла иметь место и здесь – идея переходных форм в данном случае не так уж невозможна, – поэтому, учитывая привходящие доказательства, у нас нет никаких оснований полагать, что такая эволюция действительно не происходила. В любом случае если верить авторитетным источникам, «поправка на аберрацию света не вполне совершенна даже в этом наиболее совершенном из органов – в человеческом глазе» (1859, с. 202).

Далее идет глава, озаглавленная «Инстинкт», в которой Дарвин объясняет, что инстинкты, подобно структурам, чрезвычайно разнообразны, что они необычайно важны с точки зрения адаптации и что резонно полагать, что они тоже возникли путем естественного отбора и им же обусловлены. Следующая глава называется «Гибридизация». Здесь он заявляет (как это и следует ожидать, с учетом занимаемой им позиции), что существует постепенная градация между полной фертильностью и полной стерильностью (с. 248), чем размывается различие между разновидностью и видом (с. 276). Кроме того, Дарвин предполагает, что стерильность – это побочный продукт законов роста и наследственности, она «есть нечто случайное по отношению к другим различиям, а не специально дарованное свойство» (с. 261). Эти репродуктивные барьеры между видами формируются при отборе ненамеренно.

Здесь Дарвин дает решение практически по всем компонентам проблемы происхождения видов – проблемы того, как и почему организмы разделяются на отдельные группы, безусловно противоположной проблеме происхождения органических видов. Дарвин дает решение этой проблемы по частям на протяжении всей первой части «Происхождения видов», а не предлагает его все целиком, единым блоком. Образование новых видов происходит потому, что организмы меняются в ответ на меняющуюся среду, и еще потому, что чем более диверсифицированными и специализированными они становятся, тем эффективней они используют свое окружение. Это может происходить в изоляции от других групп, но чаще всего это имеет место в том случае, когда географически связанные между собой разновидности той же группы откликаются на различные стимулы различных зон. В этом случае промежуточные звенья исчезают, поскольку у этих групп гораздо меньше вариаций, чем у основных. Стерильность между группами возникает как результат других различий, а не по причине отбора.

Теперь перейдем к следующим главам – геологическим: «О неполноте геологической летописи» и «О геологической последовательности органических существ». Первая из этих глав по духу и сути своей – чисто лайелевская (с. 310). Дарвин признает, что геологическая летопись, по-видимому, создает большие проблемы для эволюционной теории вроде его собственной, причем главные из них две: 1) что для медленного процесса естественного отбора явно не хватило времени и 2) что резкий переход от одного вида к другому (если верить летописи) опровергает эволюцию, так же как опровергает ее и первое появление жизни во всей ее сложности. Что касается первой проблемы, то Дарвин считает, что времени было более чем достаточно. И для обоснования своего утверждения ссылается, в частности, на такой пример, как процесс денудации в Вельдской области (графство Суссекс), который, по его вычислениям (если учитывать время, надобное для того, чтобы море размыло и разрушило скальные утесы), заняло не менее трехсот миллионов лет (с. 285–287; Берчфилд, 1974). Это то максимальное время, которое необходимо для завершения этого процесса, начавшегося (если судить по почвенным пластам) лишь в последней половине мезозойского периода. А теперь представьте, если только можете, какое время требуется для эволюции! Что касается второй проблемы, то Дарвин заявляет, что пробелы в палеонтологической летописи можно объяснить неполнотой самой летописи – или окаменелости не успели отложиться в осадочных породах, или мы не смогли найти эти окаменелости, и так далее. Во всяком случае, видообразование чаще всего происходит тогда, когда местность поднимается, в результате чего появляются новые стации (как на островах). Но поскольку в это время не происходило осаждений или, точнее сказать, времени было недостаточно для отложения осадочных пород, то нет и переходных ископаемых (с. 292). И третье: почему жизнь, во всем ее расцвете и сложности, возникла в начале силурийского периода? Эта проблема, признается Дарвин, не дает ему покоя. И не потому, что чем старше скалы, тем бо́льшим метаморфозам они автоматически подвергаются, и не потому, что все досилурийские скалы подверглись таким метаморфозам, что в них не осталось никаких останков ископаемых животных. Тот же силурийский период очень богат ископаемыми, чтобы допустить мысль, что старение вызывает подобные метаморфозы. Поэтому Дарвин, у которого на все случаи жизни всегда была наготове гипотеза, предположил, что, видимо, досилурийские организмы расцветали на материках, ныне находящихся на дне океанов. И в качестве защиты против такого контраргумента, как глубоководное бурение, Дарвин высказал предположение, что окаменелости этих организмов подвергаются метаморфозам под давлением океанских вод, плещущихся над ними (с. 306–310).

Вторая геологическая глава намного позитивнее, чем первая. Например, дарвиновская теория в отличие от теории Ламарка (а в некоторых отношениях и теории Чемберса тоже), не приемлет стремительной эволюции, где потеря отдельных видов компенсируется развитием тех же видов в более позднее время. С точки зрения Дарвина, вид возникает и существует лишь однажды, и он был рад тому, что палеонтологическая летопись это подтверждает (с. 313). Точно так же он не преминул воспользоваться и тем фактом, что летопись, отражающая палеонтологическую историю мира, указывает на параллельные пути развития. Новые, более совершенные (за счет естественного отбора) виды имеют преимущество перед старыми формами и потому расселяются и оставляют сходные ископаемые отложения по всему миру (с. 327). Также и тот факт, что «чем древнее какая-нибудь форма, тем сильнее выражена у нее склонность с помощью некоторых своих признаков связывать между собой группы, ныне далеко отстоящие одна от другой» (с. 330), можно легко объяснить нисходящими модификациями, так же как ими можно объяснить и тот факт, что «ископаемые из двух последовательных формаций более тесно связаны между собой, чем ископаемые двух отдаленных друг от друга формаций» (с. 335). Но как быть с ключевым вопросом? Как быть с прогрессией? Исходя из того, что нам уже известно, и высказанных ранее догадок следует ожидать, что Дарвин займет позицию, не особо разнящуюся с (более поздней) позицией Оуэна, и так оно и случилось. Для Дарвина основной, я бы даже сказал фундаментальный, фактор – это дивергенция, а поскольку человек онтологически не отличается от прочих существ, то ни о какой однолинейной, ведущей к человеку прогрессии и речи быть не может. Речь может идти лишь о дивергентной эволюции, неустанно ведущей ко все большей адаптивной специализации. Но внутри этих рамок Дарвин был готов допустить на субъективном уровне наличие достаточно размытой и нечеткой прогрессии: он тоже (чего всегда боялся Лайель) связывал между собой прогрессию и эволюцию. «Обитатели мира в каждый последовательный период его истории побеждали своих предшественников в битве за жизнь. В этом смысле они выше своих предшественников, и их органы сделались, в общем, более специализированными; в этом заключается объяснение того общего мнения, разделяемого столь многими палеонтологами, что организация в целом прогрессировала» (с. 345).

В случае с Оуэном приходится считаться с двойным влиянием – и Фон Бэра, и Агасси, которые подвели его к убеждению, что ранние ископаемые формы подобны современным эмбриональным формам. Те же самые ученые оказали влияние и на Дарвина, а Мюллер, Карпентер и Оуэн только лишний раз убедили его в том, что эмбриология Фон Бэра верна (убеждение, подкрепленное верой Дарвина в принцип дивергенции, его неоплатным долгом перед Мильном-Эдвардсом и тем фактом, что Мильн-Эдвардс в той же мере представлял эмбриологию, что и Фон Бэр; Осповат, 1976). С другой стороны, Дарвин был знаком с трудами Агасси и, как и многие другие, был склонен признать наличие у него связей между эмбриологией и палеонтологической летописью, но только не его трансцендентальный рекапитуляционизм (Дарвин, 1859, с. 449). К тому времени, когда было написано «Происхождение видов», Оуэн не раз подвергался нападкам со стороны Гексли. Поэтому Дарвину приходилось быть осторожным, в силу чего он написал: «Если будет доказано, что древние животные сходны до известной степени с зародышами современных животных того же самого класса, тот этот факт будет понятен» (с. 345). И скоро мы поймем, почему, невзирая на Гексли, Дарвин считал, что этот факт будет понятен.

В двух следующих главах – двух частях «Географического распространения» – Дарвин выбрасывает самые сильные свои карты, в чем даже не приходится сомневаться, зная, каким путем он шел к своему открытию. Здесь он приводит несколько наиболее поразительных фактов, касающихся географического распространения. Известно, например, что Старый и Новый Свет имеют несколько очень сходных стаций: «Вряд ли имеется такой климат или условие в Старом Свете, которому не нашлось бы соответствующего в Новом» (с. 346); и все-таки организмы на этих двух материках очень различны. И наоборот, следуя по такому материку, как Южная Америка (не важно, с юга ли на север, или с севера на юг), обнаруживаешь на разных стациях множество тесно связанных между собой организмов. «Равнины, расстилающиеся у Магелланова пролива, населены одним видом Rhea [страус нанду], а лежащие севернее равнины Ла-Платы – другим видом» (с. 349). Вдобавок ко всему, если там, где имеются естественные препятствия, мы находим различные формы, хотя максимальные расстояния между ними совсем незначительные, то там, где этих препятствий нет, мы находим сходные формы, хотя они могут быть весьма удалены друг от друга.

Развивая свою теорию, Дарвин указывает, что все эти явления могли возникнуть благодаря эволюционизму и естественным способам перемещения. И в поддержку общего положения, что каждый новый вид возникает только однажды, он разворачивает детальное обсуждение того, могли или не могли организмы перемещаться по земному шару, и если могли, то как, а заодно размышляет о таких явлениях, как последствия ледникового периода. Как и следовало ожидать, географическому распространению организмов на Галапагосских островах Дарвин уделил особое внимание, убедительно доказав, что эволюционизм, и только он, может дать удовлетворительный анализ этого явления. «Нам становится ясно, почему все обитатели архипелага, хотя и различаются на разных островах в видовом отношении, но тесно связаны между собой и связаны, но в меньшей степени, с обитателями ближайшего материка или другого места, откуда могли произойти иммигранты» (с. 409).

Предпоследняя глава – «Взаимное родство организмов; морфология; эмбриология; рудиментарные органы» – это всякая всячина под одним заголовком. Естественная система здесь трактуется как функция механизма общего происхождения. Да и морфологические проблемы тоже решаются в том же духе. Взять хотя бы классическую гомологию между рукой человека, лапой крота, ногой лошади, плавником бурого дельфина и крылом летучей мыши. Сославшись на Оуэна в поддержку своей позиции, Дарвин заявляет, что эта проблема слишком неподъемна для учения о конечных причинах (с. 435; Оуэн вряд ли бы принял это решение Дарвина!). Но она легко объяснима с помощью теории происхождения, особенно с учетом модификаций, вызываемых естественным отбором. То же верно и для существующих серийных гомологий. Как я говорил выше, относительно теории черепа позвоночных животных Дарвин встал на сторону Гексли (с. 438). Однако если исходить из того, что организмы – пусть даже посредством достаточно бесполезных гомологий между отдельными частями тела – указывают на метаморфозу, исходной точкой которой была более примитивная, повторяющаяся структура, то это как раз свидетельствует в пользу трансмутации. Вопрос серийной гомологии – это обоюдоострый меч. Он критичен для позиции Оуэна, но если его использовать на практике, не критичен для позиции Дарвина. Поэтому он пользуется им, где это уместно, но при этом считает себя вправе указывать, что у моллюсков повторяемость и серийная гомология очень мала (с. 438; разумеется, будь серийная гомология универсальна, она бы в теории Дарвина воспринималась как аномалия).

Возвращаясь к эмбриологии, Дарвин заявляет, что различия между зародышами и взрослыми особями легко объяснимы с позиции естественного отбора, которым они и обусловлены (с. 439–450). А новые признаки, утверждает он, различимы только у взрослых особей, поскольку зародыши различных видов, в отличие от взрослых особей, не подвержены давлению естественного отбора, и именно поэтому зародыши какого-либо вида, представленного самыми разнообразными взрослыми особями, часто очень схожи между собой. Отбор разделяет только взрослых особей, не затрагивая зародыши. Дарвин подтверждает этот довод многочисленными ссылками на явления из мира домашних животных, указывая при этом, что из его объяснений должно быть ясно, почему ключом к классификации является именно эмбриология. Классификация имеет свое конечное обоснование в родословной, где организмы классифицируются в зависимости от того, насколько они близки к линии своего происхождения. Но зародыши современных форм сохраняют тенденцию ничем не отличаться от зародышей анцестральных (предковых) форм; следовательно, два ныне существующих организма с похожими эмбрионами имеют, вероятно, общих предков, хотя взрослые формы сильно отличаются (с. 449). Таким образом, именно Дарвин оказался в состоянии предложить теоретическое обоснование той методологии, которую так превозносил Гексли.

Более того, допустив, что только взрослых особей эволюция наделяет дополнительными признаками, не затрагивая при этом зародыши, мы получаем вполне резонное обоснование того, почему зародыши нынешних видов так напоминают взрослых предков. Благодаря онтогенезу древняя форма остается неизменной; изменяется лишь ныне существующая взрослая особь. Тем самым подтверждается параллелизм Агасси, хотя Дарвин, никогда не забывавший о Гексли, осторожно добавляет, что он лишь надеется, что «когда-нибудь истинность этого закона будет доказана» (с. 449). Но Дарвин не был трансцендентальным рекапитулянтом. Как эмбриолог он был последователем Фон Бэра, а как палеонтолог был близок к позиции Оуэна.

В заключительной части главы приводится небольшое рассуждение о «рудиментарных, атрофированных и абортивных органах». И снова Дарвин заявляет, что только теория происхождения с модификациями может дать удовлетворительное объяснение, хотя меня не покидает ощущение, что он все же считает, что ответственным за рудиментарные органы является принцип неприменения, а не естественный отбор (с. 454). И наконец последняя глава носит название «Краткое повторение и заключение». Она интересна тем, что содержит в себе то, что должно быть названо недомолвкой XIX века, выраженной словами: «Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю» (с. 488). Ведь, в сущности говоря, в своем «Происхождении видов» Дарвин старательно избегал любого упоминания или любой ссылки на это спорное существо – человека. Но, видимо, чтобы избежать упреков в том, что он бесчестно утаивает свои взгляды (1969, с. 130)[36], в конце он оставляет за собой право немного усомниться в том, что эволюция, осуществляемая путем естественного отбора, должна быть применима ко всем организмам без исключения.

И в заключение обратите внимание на три аспекта, характерных для работы Дарвина в целом. Во-первых, Дарвин смешивает вопрос об эволюции с механизмом эволюции. Его доводы в пользу эволюции и естественного отбора даются вперемешку, и чтобы разобрать их по отдельности, необходимо отделить их самому. Во-вторых, как это ни удивительно, но рассуждения об абиогенезе, или спонтанном зарождении, полностью отсутствуют. Дарвин не забывал о замечаниях Лайеля, которые тот высказал в адрес Ламарка, поэтому он изначально принимал факт наличия жизни как таковой и мудро умолчал о причинах ее возникновения. В-третьих, – что лишь подтверждает ранее приводившиеся рассуждения, – общая природа теории Дарвина отличается непротиворечивостью. Как он однажды высказался о своем труде, «Происхождение видов» – это «с начала и до конца один длинный аргумент» (1969, с. 140), и в важнейшем смысле так оно и есть. Открыв свой механизм, Дарвин стремился применить его в том числе и ко многим субдисциплинам, таким как бихевиоризм, палеонтология и биогеография. Его теория в целом имеет веерообразный вид, где естественный отбор функционирует как уэвелловская vera causa (см. рис. 24).

Рис. 24. Три ключевых структурных элемента теории Дарвина: 1) эмпирическая vera causa искусственного отбора; 2) дедуктивное ядро, ведущее к естественному отбору; 3) рационалистическая vera causa, объединяющая дисциплины нижнего уровня, подлежащие естественному отбору. На схеме теория Дарвина представлена в упрощенном виде: например, здесь не учтены все вспомогательные механизмы, так же как и некоторые вспомогательные дисциплины. Кроме того, точные связи между ядром и другими аспектами теории были еще недостаточно выявлены и подлежали дальнейшему исследованию.

Предшественники Дарвина

В последней главе я представлю общий анализ дарвинов ской революции. Но, пока еще теория Дарвина свежа в нашем сознании и не искажена реакцией его современников на «Происхождение видов», давайте вкратце сравним Дарвина с его предшественниками. Главный вывод в этом случае напрашивается сам собой. Не отрицая того, что более ранние эволюционисты, в частности Чемберс, подготовили путь для дарвинизма, мы, однако, видим, что было бы ошибкой считать, что непрерывность сущностной интеллектуальной линии дарвиновской революции поддерживалась теми, кого мы именуем «эволюционистами».

Можно предположить, что Дарвин пришел к эволюционизму под влиянием идей как своего деда, так и Ламарка. Дарвина связывала с ними и с более поздними эволюционистами, Чемберсом и Спенсером, общность некоторых взглядов и отдельных рассуждений, особенно в отношении наследования приобретенных признаков: в этом смысле между Дарвином и первыми двумя прослеживается прямая связь. Говоря в целом, всех эволюционистов, включая и Дарвина, объединяло пламенное стремление увязать происхождение органических видов с обычными незыблемыми законами. Но на этом их общность заканчивается, после чего между Дарвином (и Уоллесом) и теми, кто открыто признавал эволюцию до них, наметились почти непреодолимые расхождения[37]. Как бы то ни было, но Дарвина ни в коем случае нельзя рассматривать как вершину цепочки эволюционистов, даже если мы будем считать, что наиболее продуктивную часть работы он проделал в конце 1850-х годов, а не пятнадцатью или двадцатью годами ранее.

Возьмем для сравнения Ламарка. Он поддерживал идею непрерывного спонтанного зарождения жизни и воспринимал цепочку бытия как постоянно повторяющуюся прогрессию, ведущую – даже допуская возможность нескольких обходных путей – к человеку. Он видел равновесие в природе и не проявлял особого интереса к палеонтологической летописи. У него не было ни малейшего представления об отборе, его механизм эволюции был завязан исключительно на особи, а виды приводили его в замешательство. По всем этим абсолютно критическим вопросам Дарвин с ним расходился, причем кардинально. Идея самозарождения жизни у Дарвина вообще отсутствует. Эволюцию он рассматривает как уникальный, неповторимый процесс, а дивергенцию – как основу основ. Путей прогресса, ведущего к человеку, он не видит вообще, зато видит борьбу за существование, а палеонтологическая летопись его прямо-таки завораживает. Он открыл естественный отбор, а его механизм эволюции завязан на группе и внутрипопуляционных различиях. А кроме того, его гению принадлежит тщательно разработанная теория происхождения видов.

То же самое можно сказать и о других эволюционистах вроде Чемберса и Спенсера: расхождения между ними и Дарвином практически те же. (Для Уоллеса я делаю исключение, поскольку он полностью был солидарен с Дарвином.) Вероятно, то, насколько сильно Дарвин расходился во взглядах со своими коллегами, лучше всего проиллюстрировать, сравнив взгляды его и Чемберса на фауну Галапагосских островов. Дарвин, как известно, причислял различные виды местных зябликов к числу коренных обитателей материка, поселившихся на островах и сформировавшихся там под действием разнородных сил естественного отбора. Отсутствие же млекопитающих он объясняет огромными расстояниями, что не позволило им добраться до островов (Дарвин, 1859, с. 393–395). Что же касается Чемберса, изучавшего галапагосскую фауну по книгам Дарвина, то зяблики, с его точки зрения, представляют собой отдельные линии, развивавшиеся независимо, хотя и параллельными путями, от их материковых предков. А отсутствие млекопитающих, по его мнению, объясняется недостаточностью времени, в силу чего они просто еще не успели развиться из нынешних обитателей (Чемберс, 1844, с. 161–163; Ходж, 1972). Трудно встретить столь различные объяснения одних и тех же явлений. Между Чемберсом и Дарвином не только не было каких-либо последовательных связей (если не учитывать то, что Чемберс черпал факты из сочинений Дарвина), но и концептуально их миры разнились между собой. Даже в том случае, если кто-то (как, например, Спенсер) схватывал смысл какой-нибудь важной с точки зрения Дарвина концепции вроде расчетов и вычислений Мальтуса, он использовал ее как доказательство того, что, мол, процесс развития всех нас ведет к тому, чтобы мы стали англичанами, после чего выкладки Мальтуса теряют уже всякое значение!

Поэтому нельзя сказать, что Дарвин и его «Происхождение видов» – это естественная кульминация, венчающая длинную череду эволюционистов и их писаний, поскольку ни Дарвин, ни его труд не возникли из ничего и не взялись из ниоткуда. В поисках прямых связей, так же как и интеллектуальных симпатий, мы должны непосредственно обратиться к той группе ученых, из которой он вышел, не говоря уже о том влиянии, которое оказал на него Лайель. Мы знаем, что геологию Дарвин рассматривал и относился к ней с чисто лайелевских позиций, и то же самое, по большей части, верно и в отношении его подхода к проблеме происхождения органики, хотя здесь Дарвин сделал то, чего Лайель сделать так и не смог. Дарвин как геолог удовлетворял всем трем подразделениям лайелевского учения, поэтому, как и следует ожидать, Дарвин-эволюционист был бесспорным актуалистом. Он стремился объяснить происхождение организмов теми же причинами, которые действуют вокруг нас и в человеческом, и в природном мирах. И в той же точно степени Дарвин был униформистом, отметавшим причины, чьи размах и сила нам неизвестны. Таким образом, после некоторых первоначальных размышлений (которые сами по себе были головной болью для Лайеля) он отказался от сверхпрыжков, благодаря которым новые виды возникают скачкообразно. А его связь со статизмом была довольно тонкой и двоякой: с одной стороны (в неорганическом мире), он полностью признавал его и верил, что он-то и подстрекает эволюцию, а с другой (в органическом мире), он в одном смысле восставал против лайелевского неизменного статизма, а в других смыслах – нет. Да и прогрессионистом он тоже был необычным: прогрессия воспринималась им как нечто случайное, и эволюция могла совершаться (а иногда и совершалась) вопреки ей. Кроме того, Дарвин, как и Лайель, считал, что появление новых и исчезновение старых видов происходит на закономерной основе, то есть регулярно и постоянно. Даже здесь он не порывал полностью со своим наставником.

Но и в других отношениях Дарвин тоже был лайелианцем, например в своих представлениях о несовершенстве палеонтологической летописи, во взглядах на летопись как на феномен, связанный с эволюцией, и в признании того, что размышления о спонтанном возрождении ни к чему хорошему не ведут, особенно для эволюциониста. (Критические отклики на труд Чемберса, должно быть, убедили Дарвина, что здесь следует поступить разумно и не касаться темы спонтанного возрождения, хотя это намерение возникло у него еще до Чемберса.) Но, в отличие от Лайеля, Дарвин много почерпнул из своего окружения: у философов науки он научился методологии, а у всех ученых, вместе взятых, – важности адаптации. И у этого же окружения он заимствовал идеалы, которые оно обожало и защищало, например значение палеонтологической летописи как для эмбриологии, так и для общего понимания развития науки. Разумеется, испытывал Дарвин и влияние, никак не связанное с научным, в частности влияние семьи (Грубер и Баррет, 1974). Но отслеживание всех этих влияний не следует расценивать как попытку умалить гений Дарвина. Даже в 1859 году, когда «Происхождение видов» увидело свет, этот труд являл собой нечто уникальное, особенное – это было во всех отношениях замечательное достижение. Примечательно и то, что бо́льшую часть работы Дарвин сделал двадцатью годами ранее, и за всем этим стояли предшествующий опыт и влияния, от которых невозможно избавиться. Поэтому, если смотреть в нужном направлении, мы можем их обнаружить.

Впрочем, довольно говорить о прошлом. Давайте теперь поговорим о будущем «Происхождения видов».

29 апреля 1856 года Чарльз Лайель написал в своей записной книжке: «После беседы с Миллем, Гексли, Гукером, Карпентером и Баском в Философском клубе прихожу к заключению, что вера в то, что виды постоянны, стабильны и неизменны, а составляющие их особи происходят от единичных пар или протопластов, все более сдает свои позиции, и ее ничем не заменить – никакой другой столь же ясной веры в наличии пока нет»[38]. Это еще раз подтверждает наши выводы относительно трех десятилетий, прошедших до момента выхода в свет «Происхождения видов». Вопрос о происхождении органики был по-прежнему больным местом для научного сообщества: ни один из ответов, предлагавшихся до сих пор, не устраивал если не всех, то очень многих ученых, однако никто из них при этом не мог предложить ничего лучшего.

Но теперь, в конце 1850-х годов, Дарвин обнародовал свои теории и выкладки по поводу этой проблемы, дав детальный и многогранный ответ на вопросы о происхождении органики, и ответ этот был однозначен – эволюция. Самое существенное здесь то, что работа не содержала вольных измышлений или рассуждений на эту тему в духе Чемберса, но являла собой стройную и систематическую атаку на указанную проблему, предпринятую одним из самых выдающихся ученых Англии. Более того, эта атака тут же оказалась в фокусе внимания как представителей самого научного сообщества, так и людей, не входящих в него. В своей президентской речи, произнесенной на открытии конференции Британской ассоциации в Лидсе в сентябре 1858 года, Оуэн дал краткий обзор работ Дарвина – Уоллеса (Оуэн, 1858а, с. хci-xciii), а как только «Происхождение видов» вышло из печати, в ведущих газетах, научных обозрениях и прочих средствах массовой информации вокруг него развернулась бурная дискуссия. В то время как священники и религиозные проповедники всяких мастей обрушивались с кафедр и амвонов на «это дьявольское учение», друзья Дарвина, особенно Гексли и Гукер, восхваляли его и его труд в не менее страстных выражениях. Привело ли это противоборство между религией и наукой, между верующими и учеными к конфликту и достиг ли этот конфликт той остроты и силы, как об этом часто свидетельствуют исследователи, – все это еще предстоит выяснить и как следует в этом разобраться, однако нельзя отрицать того, что «Происхождение видов», если говорить в целом, вызвало в обществе настоящий взрыв, и споры в основном велись вокруг того, что ныне известно как «дарвинизм» или, как это тогда называли, «теория обезьяны». (Более подробное развитие этой темы см. в следующих источниках: Эллегард, 1958; Форциммер, 1970; Халл, 1973b и Ходж, 1974.) Дарвинизм как теория, включающая естественный отбор, был создан на основе более ограниченного в своих рамках эволюционизма. Стало быть, дарвинист – это человек, соотносящий себя с Дарвином и близкий ему по взглядам, но не обязательно безоговорочно приемлющий идеи Дарвина.

Реакция ученого мира на «Происхождение видов» и позицию Дарвина не отличалась особым разнообразием: с завидным постоянством, снова и снова, бессчетное количество раз на протяжении всего описываемого периода приводились и повторялись одни и те же доводы и возражения. Пожертвовав исторической последовательностью в угоду систематической ясности, я, внося уточнения, давая опровержения и ссылки на критику, буду придерживаться того порядка тем, как они даются в «Происхождении видов». Хотя этот план, возможно, не идеален и не всегда отражает критику в ее первой инстанции, я, тем не менее, постараюсь давать самые наглядные и представительные образцы этой критики. Поскольку наша задача – получить общее представление о реакции научного мира на дарвинизм, то я буду рассматривать и те труды, которые можно счесть благоприятными для Дарвина.

«Происхождение видов» Дарвин начинает с довода, заимствованного из мира человеческой деятельности, приводя в пример те изменения, которых добился человек, воздействуя на растения и животных с помощью механизма искусственного отбора. Опираясь на эти примеры в поддержку своей позиции, Дарвин как бы переворачивает позицию антиэволюционистов, которые всегда использовали в качестве довода против эволюции тот факт, что те изменения форм растений и животных, коих удалось достичь человеку, очень несовершенны и ограниченны. Неудивительно поэтому, что с самого начала труд Дарвина натолкнулся на критику, и довольно резкую. Одним из тех, кто счел, что этот довод Дарвина не удовлетворяет в полной мере его чаяниям и ожиданиям, был, как ни странно, Гексли. Гексли, будучи сам эволюционистом, был согласен с тем, что естественный отбор, вероятно, играет существенную роль в эволюционных изменениях. Но, поскольку животноводы никогда не достигают полноценного физиологического репродуктивного разделения – ибо две группы, хотя и происходящие от тех же самых родителей, не могут скрещиваться между собой, – Гексли всегда считал, что естественный отбор как главная причина эволюции и видообразования должен отчасти оставаться гипотетическим (Ф. Дарвин, 1887, 2:198). Ниже мы рассмотрим и другие причины, которые помешали Гексли полностью принять и признать механизм Дарвина. Поскольку действие естественного отбора, по мнению Гексли, не было полностью доказано, он предпочитал дополнить его большими вариациями, что давало организмам возможность «перепрыгивать» из одной формы в другую; при этом, однако, нельзя сказать, что он рассматривал примеры доместикации как опровергающие взгляды Дарвина на естественный отбор – на его взгляд, они не опровергали их, а лишь были недостаточными в качестве доказательства. (Несмотря на это решающее различие между ним и Дарвином, я, следуя данному мной выше определению, буду называть Гексли дарвинистом. Ведь, учитывая те похвалы, которые он расточал Дарвину, и ту страстность, с какой он встал на его защиту, говорить о нем иначе было бы неправильно. Однако, несмотря на его эмоциональную приверженность делу дарвинизма, были у Гексли и чисто интеллектуальные отличия от Дарвина, и эти отличия – одна из самых ярких и захватывающих особенностей нашего повествования, заслуживающая дальнейшего рассмотрения.)

Но далеко не каждый воспринял взгляд на ограниченность искусственного отбора столь благоприятно, как Гексли. Одним из тех, кто воспротивился такому взгляду, был Флеминг Дженкин (1833–1885), шотландский инженер и близкий родственник Уильяма Томсона, лорда Кельвина (Стивенсон, 1887). В своем научном обзоре, напечатанном на страницах журнала North British Review за 1867 год, одной из самых веских и обстоятельных критических разборок эволюционных размышлений Дарвина, Дженкин утверждает, что примеры доместикации не только не доказывают, что естественный отбор способен вызвать полноценное эволюционное изменение, но что они доказывают как раз обратное (Дженкин, 1867). Эти примеры показывают, что существует некий предел габаритов или размеров, выше или ниже которого ни животные, ни растения не могут ни опуститься, ни подняться. Говоря в целом, в каждой группе потенциал к изменениям в любом направлении уменьшается асимптотически до такой степени, что для практических целей становится совершенно непригоден. Следовательно, аналогия из мира человеческой деятельности доказывает лишь ограниченность селективного процесса, то есть нечто обратное тому, что намеревался доказать Дарвин.

В более поздних изданиях «Происхождения видов» (всего их с 1859 по 1872 год было шесть) Дарвин ответил на критику такого рода. Правда, ничего особо существенного в поддержку своей позиции он привести не мог, поскольку был не в состоянии опытным путем доказать, что отбор ведет к необратимым изменениям такой величины, что этого вполне достаточно, чтобы счесть его в качестве фактора, подходящего на роль единственного механизма эволюции; поэтому он был вынужден удовлетвориться повторением того, что искусственный отбор постоянно предоставляет возможность и дальше работать с организмами, добиваясь их дальнейших изменений. «Было бы опрометчиво утверждать, чтобы в каком бы то ни было случае был достигнут предел, потому что почти все наши животные и растения значительно улучшились во многих отношениях за последнее время, а это свидетельствует об их изменении. Было бы также опрометчиво утверждать, что признаки, достигнувшие теперь своего предельного развития, после того как они оставались постоянными в течение целых столетий, не могли бы при новых условиях жизни вновь варьировать» (Дарвин, 1959, с. 117). Здесь Дарвин и его критики находятся в явно патовой ситуации, где преимуществ не имеет ни одна из сторон; да и не здесь будут вестись главные баталии этой величайшей схватки века.

Теперь мы подходим к борьбе за существование и естественному отбору. Парадоксально, но факт: труд Дарвина был опубликован как раз тогда, когда общественность начала утрачивать интерес к мальтузианству. До этого же момента не только сами предпосылки Мальтуса казались большинству людей самоочевидными, но и его выводы и заключения тоже. Вспомните те цифры, которые я приводил в качестве подтверждения невероятной скорости роста народонаселения в городах Британии. И в этом нет ничего удивительного, ибо начиная с 1850-х годов и дальше в образе жизни британцев на всех уровнях, особенно самом нижнем, наметились видимые улучшения. Расхождение между запасами пищи и ростом населения не казалось уже таким вопиющим или непреодолимым. Тем не менее при всех его достижениях, викторианское общество того времени по-прежнему характеризовалось классовыми напряжением и борьбой. Один из современных исследователей метко назвал этот период «веком равновесия» (Берн, 1964), и в популярной (да и не только) литературе того времени мы постоянно находим отражения тех раздоров, страхов и ошибок, которые были уделом столь многих. Борьба за существование, хотя и незримая, велась даже на уровне человеческих сообществ. А уже если обратиться к миру животных и растений, то там мальтузианские ограничения устранялись полностью, поэтому не стоит удивляться тому, что практически каждый критик и комментатор Дарвина, даже враждебно настроенный, был готов допустить ведущуюся в мире кровавую борьбу за пищу, жизнь и брачных партнеров. Теннисон, как говорится, поработал на славу!

Итак, борьба за существование признавалась всеми, поэтому с общего согласия признавалось также, что Дарвин прав, заострив внимание на естественном отборе. Дженкин, например, был готов допустить подобный процесс (1867; см. также Майварт, 1870). Если и было расхождение между Дарвином и прочими учеными, то лишь по вопросу о том, чему именно служит доказательством существование естественного отбора. Сам Дарвин полагал, что естественный отбор (наравне с другими его механизмами) ведет к полноценной эволюции, тогда как его критики делились в этом отношении на две категории. К первой относились те немногие ученые (как правило, связанные с биологией), которые полностью отрицали эволюцию, чем бы она ни вызывалась – естественным отбором или чем-то другим. Этой точки зрения они придерживались неколебимо, в лучшем случае допуская возможность, что естественный отбор может вызвать лишь незначительные и несущественные вариации внутри вида. Главные свои возражения они основывали на почве философии и религии, и их мы рассмотрим чуть позже. Ко второй категории относились те биологи и критики (и их было подавляющее большинство), которые сдались под давлением доводов, приведенных Дарвином в «Происхождении видов», посчитав их вполне убедительными для доказательства эволюции как таковой. С этого момента и впредь они полностью признавали не только то, что происхождение органических видов имеет естественную причину, но и то, что оно носит эволюционный характер. Правда, эти критики заявляли, что естественный отбор не может быть единственной или даже основной причиной эволюционных изменений, и стремились дополнить его другими механизмами. И хотя эти сторонники других главных механизмов не руководствовались теми же самыми причинами, что Гексли, но они часто «призывали в свидетели» тот класс больших изменений (Дарвин называл их «единичными изменениями» в противовес «индивидуальным различиям»), который допускал «скачкообразные» эволюционные преобразования[39]. Так, Уильям Генри Харви, профессор ботаники в Тринити-колледже (Дублин), писал Дарвину, что хотя он и допускает небольшие вариации специфических изменений, однако «там, где должен быть пройден общий предел, учитывая то, сколь постоянны общие различия, нам, я считаю, требуется скачок (пусть даже небольшой) или же настоящий разрыв в цепочке, а именно внезапное расхождение»[40]. Чтобы проиллюстрировать эту позицию, Харви привел в пример популярную в викторианские времена игрушку – калейдоскоп: когда мы медленно поворачиваем трубку, то наблюдаем лишь незначительные изменения, а затем вдруг все резко меняется, и мы получаем совершенно новый узор.

Обращение к большим вариациям выглядит, несомненно, более правдоподобным и убедительным, поскольку с помощью искусственного отбора, если его нацеливать на малые вариации, не удается добиться специфических изменений, не говоря уже о том, что не существует прямых доказательств, что в природном мире благодаря естественному отбору один вид преобразуется в другой. С другой стороны, многие сторонники естественного отбора, так же как и те, кто напрочь отвергает эволюционизм, не могут полностью отделить научные мотивы от религиозных.

Возвращаясь к Дарвину, мы видим, что он ни на шаг не отошел от своей позиции, продолжая считать, что ключом к эволюционным изменениям являются самые незначительные и мелкие вариации – индивидуальные различия. Он с самого начала делал различие между большими и малыми вариациями, рассматривая большие как некие уродства, и многие годы, вплоть до выхода в свет «Происхождения видов», был убежден, что большие вариации не играют никакой существенной роли в эволюции. Разумеется, Дарвин, как и его критики, тоже полагал, что естественный отбор – это лишь один из множества механизмов эволюции, но если критики стремились принизить его значение, считая, что он играет куда менее важную роль, то Дарвин, наоборот, считал естественный отбор по мелким различиям главной причиной эволюции. Отвечая Харви и другим подобным ему критикам, Дарвин еще раз подтвердил свою позицию, заявив, что, как бы там ни было, уродства существуют сами по себе и не передаются потомству (Дарвин, 1959, с. 121). В частности, Дарвин опять подчеркнул, что большие вариации совершенно не отвечают задаче адаптации, и нет никаких оснований считать, что скачки в развитии должны быть адаптивными – обычно они таковыми и не являются. Вот почему так насущно необходим процесс отбора, и вот почему большие вариации здесь совершенно излишни. И, как мы вскоре увидим, еще один критический выпад со стороны Дженкина только укрепил Дарвина во мнении, что если и нужно что-то принимать во внимание, то только самые мелкие наследственные различия.

К этому моменту ни один из критиков, отозвавшихся на «Происхождение видов», не мог предъявить автору ни одного нового эмпирического доказательства. Если Дарвин, с одной стороны, не мог доказать значимость эволюционных изменений при отборе по мелким различиям, то его критики, с другой стороны, не могли доказать значимость тех же изменений за счет скачков (или «мутаций») или каких-то других механизмов. Но такое новое доказательство существовало, и оно было явно в пользу Дарвина. Хотя оно и не свидетельствовало прямо в пользу отбора, рассматриваемого как переход одного вида в другой, оно, тем не менее, было очень актуальным. Речь, в частности, идет о Генри Уолтере Бейтсе, спутнике Уоллеса, с которым он путешествовал по Амазонке. Вскоре после выхода из печати «Происхождения видов» Бейтс написал блестящую научную работу, которая не просто подтверждала действенность естественного отбора, но и доказывала непригодность больших вариаций для видообразования и эволюции в целом.

Бейтс (1862) задался целью объяснить, почему многие виды бабочек в долине Амазонки имитируют формы других видов – в некоторых случаях даже тех, с которыми они близко не связаны. Ответ на этот вопрос Бейтс отыскал в контексте дарвиновского отбора. Мимикрия – это форма адаптации. Например, когда под геликонидов (Heliconidae), семейство эндемичных булавоусых бабочек, подделываются представители других семейств, имитируя их формы и окраску, то преимущество такой адаптации, вероятно, в том, что птицы, их извечные враги, не трогают геликонидов, поскольку те для них не представляют никакой пищевой ценности либо просто неприятны. Следовательно, имитация другими видами форм геликонидов призвана вводить врагов в заблуждение, заставляя их считать, что и эти бабочки тоже малоценны. Вопрос лишь в том, как образуется эта имитационная адаптация? «Объяснение с позиции теории естественного отбора, недавно изложенной мистером Дарвином в “Происхождении видов”», кажется очень простым» (Бейтс, 1862, с. 512). Должно быть, здесь действует некий принцип, и «этим принципом является не что иное, как естественный отбор, причем агентами такого отбора выступают насекомоядные представители животного мира, которые постепенно уничтожают те мутации или разновидности, которые недостаточно эффективны [как формы имитации], чтобы вводить их в заблуждение» (с. 512). Более того, Бейтс решительно отмел возможность того, что миметические, или подражательные, формы создаются сразу путем мутаций, поскольку мы имеем в наличии различные степени миметической точности. «Таким образом, хотя мы и не можем наблюдать за процессом образования новой породы, происходящим на протяжении долгого времени, мы, однако, можем охватить его, так сказать, одним взглядом, проследив те изменения, которым одновременно подвергается вид в различных частях ареала его распространения» (с. 513). Эти изменения показывают, что ключом к образованию нового вида являются мелкие шажки, а не большие скачки. Дарвин не остался равнодушным к поддержке Бейтса и не обошел вниманием его работу, поместив хвалебную (и предусмотрительно анонимную) рецензию в журнале, который основал и редактировал Гексли (Дарвин, 1863).

Давайте теперь от рассуждений об уместности естественного отбора как механизма перейдем к критике иного рода – к критике, направленной против него. Пусть даже естественный отбор играет довольно ограниченную роль в эволюционном процессе, все равно, по мнению некоторых критиков, Дарвин прибегал к нему слишком часто, пользуясь им где надо и где не надо. Дарвин же прежде всего стремился показать, что естественный отбор не имеет ничего общего с сознательным отбором, осуществляемым человеком, хотя, конечно же, ему не удалось рассеять навязчивого ощущения, что всякого рода отбор подразумевает наличие сознания. Критики, по меньшей мере, считали, что язык Дарвина излишне антропоморфный. С другой стороны, те, кто был склонен видеть в природе «руку Божью», то есть божественный замысел, считали, что своим отбором даже Дарвин отдавал должное Творцу, отводя Ему достойное место в эволюции (Янг, 1971).

Уоллес, например, хотя он и не был согласен с этим шквалом критики, считал, что Дарвин был особенно уязвим с этой позиции, и призывал его отказаться от понятия «естественный отбор», заменив его другим, спенсеровским термином – «выживание наиболее приспособленных» (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:269). Хотя в более поздних изданиях «Происхождения видов» Дарвин дал ясно понять, что оба эти понятия синонимичны друг другу, и даже высказался в том духе, что было бы лучше использовать менее антропоморфический термин «естественное предохранение», все же его главное возражение сводилось к тому, что подобная критика зиждется на неверном понимании и истолковании его теории. Он считал, что у него такое же право пользоваться метафорическим языком, как и у физиков: «Говорилось также, будто я говорю о естественном отборе как о деятельной силе или божестве; но кто же возражает писателю, утверждающему, что всемирное тяготение управляет движением планет? Всякий знает, что хотят этим сказать и что подразумевается под такими метафорическими выражениями, и они почти неизбежны ради краткости речи» (Дарвин, 1959, с. 165).

Хотя Уоллес хотел, чтобы Дарвин отказался от термина «естественный отбор», однако в отношении механизма, к которому этот термин применялся, он был с ним заодно. Куда более серьезные расхождения между Дарвином и Уоллесом возникли по поводу полового отбора. Уоллес никогда не сомневался в обоснованности первого аспекта полового отбора, основанного на борьбе самцов за обладание самкой, зато он возражал против второго аспекта того же отбора, обусловленного выбором самками самцов по их внешним признакам. Уоллес считал, что при объяснении некоторых наиболее поразительных аспектов полового диморфизма Дарвин впал в излишний антропоморфизм. И хотя он никогда категорически не отрицал тот факт, что яркая раскраска у представителей одного из полов усиливает половую привлекательность, он все же полагал, что объяснение яркой окраски самцов и неприметной окраски самок следует искать не столько в яркости, сколько в серости (из письма Уоллеса Дарвину; Форциммер, 1970, с. 200). Уоллес соглашался с тем, что самкам требуется лучшее природное прикрытие, чем самцам, особенно в тот период, когда они откладывают яйца, защищают и опекают молодняк и так далее. Так, заключал Уоллес, естественный отбор благоприятствует неприметным самкам. И в этом отношении, заявлял Уоллес (видимо не без основания), он гораздо больший дарвинист, чем сам Дарвин!

Но и по второму аспекту вопроса полового отбора Дарвин не был склонен уступать свои позиции, написав Уоллесу (со всей присущей ему прямотой), что «мы никогда не переубедим друг друга» (Дарвин и Сьюард, 1903, 2:76). Я подозреваю, что этот диспут между Дарвином и Уоллесом отражает те различные пути, которыми оба этих ученых пришли к своему механизму эволюции. Для Дарвина ключом к эволюционным изменениям служит разведение животных и растений. Природный мир он рассматривает через увеличительное стекло человеческого мира, и различия, которые столь естественны для последнего, он автоматически переносит в первый. Отбор по критерию красоты важен для животноводов; стало быть, процесс, в известной мере аналогичный этому, должен происходить и в природе. Уоллес, пришедший к отбору другим путем, не ощущал силы человеческого мира так, как ее ощущал Дарвин, и ему не хватало той эмоциональной страстности (а у Дарвина ее было с избытком), которая бы делала закономерной его приверженность эстетическому аспекту полового отбора.

И наконец, немецкий натуралист Мориц Вагнер подверг критике Дарвина за то, что тот не уделил должного внимания такому важному аспекту видообразования, как изоляция. «Неограниченные половые сношения между всеми особями одного вида неизбежно должны приводить к единообразию» (Вагнер, 1868; см. Форциммер, 1970, с. 179). Но и здесь Дарвин остался непоколебим, хотя в последнем издании «Происхождения видов» (1872) он чисто по-дружески отдал дань уважения Вагнеру, заметив, что тот «показал, что значение изоляции в предотвращении скрещивания вновь образовавшихся разновидностей, вероятно, важнее даже, чем я предполагал» (Дарвин, 1959, с. 176). Как видим, Дарвин отказался от изоляции как условия, необходимого для видообразования, поскольку опасался, что изолированные популяции, часто очень малочисленные, обладают слишком незначительными вариациями, которых недостаточно для поддержания эволюции. И вскоре мы узнаем, как Дженкин своей критикой высветил эти опасения. Таким образом, Вагнеру тоже не удалось вернуть Дарвина к его первоначальным и, как он считал, совершенно не касавшимся дела размышлениям о видообразовании.

Как это часто случается, споров о перекрестных целях не удалось избежать и в этом случае. Во-первых, защищая изоляцию, Вагнер делал акцент на видообразовании, обусловленном распадом одного вида на два новых, что возможно лишь в силу наличия изоляции. Дарвин же, критически анализируя изоляцию, делал упор на преобразование одного вида в другой, что не требует распада, а стало быть, и изоляции. Во-вторых, Дарвин допускал, как и в первом издании «Происхождения видов», что если один вид распадается на два и больше, там требуется разделение. Однако, как и раньше, он считал, что здесь вполне себя оправдывает экологическая изоляция.

Что касается наследственности и новой вариативности, то в первом издании «Происхождения видов» Дарвин честно признал огромную важность этого фактора. Нас в данном случае интересуют только два вопроса: вера Дарвина в смешанное наследование и его «временная» гипотеза пангенезиса.

Грубо говоря, на феноменальном уровне существуют два типа наследования. Первый – когда скрещивают особей белого и черного цвета, в результате чего получают потомство смешанной окраски. Второй – когда скрещивают мужскую и женскую особи, в результате чего потомству передаются половые признаки в чистом виде. Другими словами, мужской половой орган, например, или есть, или его нет совсем. Одни животноводы первый тип наследования считают нормой, а второй – исключением (смешанное наследование). Другие же, наоборот, нормой считают второй тип наследования, а исключением – первый (несмешанное, или корпускулярное, наследование). Давайте на секунду представим, что ничего определенного о причинах того и другого нам не известно, хотя если вдруг мы примемся рассуждать о причинах, на ходе наших рассуждений будет, безусловно, сказываться наша вера в первичность смешанного или несмешанного наследований.

Дарвин, как и большинство ученых, верил в смешанное наследование, и понятно, что эта вера решительным образом сказывалась на его позиции в ходе написания и подготовки к печати первого издания «Происхождения видов», хотя в то время он еще не рассматривал этот предмет на причинно-следственном уровне. Если сталкиваешься у особи с новыми наследственными признаками при прочих равных характеристиках, то, по мнению Дарвина, это кардинально не меняет ситуацию, ибо через поколение или два эти признаки и их воздействие будут ослаблены путем смешивания. Для противодействия необходимо множество новых признаков того же рода – и тогда все организмы будут развиваться в одном русле. Именно по этим соображениям Дарвин начал уделять все меньше и меньше внимания изоляции, сочтя ее маловажной. Чем больше группа, тем больше возможностей для появления новых вариаций. Это же сыграло решающую роль и в том, что Дарвин отдавал предпочтение самым мелким, а не большим вариациям. Практически каждый организм хотя бы немного да отличается от своих собратьев, тогда как большие изменения встречаются гораздо реже. Следовательно, индивидуальные различия несут в себе гораздо больший потенциал частых изменений – потенциал, способный противодействовать смешиванию, – нежели случайные большие изменения. И наконец, как мне кажется, именно с той целью, чтобы что-то (хотя бы частично) противопоставить ослабляющему воздействию смешивания, Дарвин начал защищать (в других изданиях «Происхождения видов») наследование приобретенных признаков, отводя ему преувеличенную роль. Мы знаем, что он всегда был привержен этой идее, но чтобы немного разрядить критику по поводу неуместности отбора, он начал отводить наследованию все бо́льшую роль – и как эволюционному механизму самому по себе, и как зерну для помола на мельнице естественного отбора, обеспечивающему бо́льшую вариативность. (Справедливости ради необходимо отметить, что Дарвин уделял много внимания и другим идеям. Так, например, он отдавал предпочтение «генетическому импульсу», когда вариация, осуществляемая в одном направлении, увеличивает вероятность еще одной вариации, осуществляемой в том же направлении. Ничего сугубо телеологического под этим не подразумевалось; только наиболее удачливые могли сохранять и развивать дальше эту вариативность. Более подробное рассмотрение этих идей см. Форциммер, 1970.)

Хотя многие годы Дарвин полагался только на мельчайшие вариации, порождаемые второстепенными процессами, он, однако, чувствовал, что ход рассуждений Дженкина во многом был ему созвучен и подтверждал его собственные. Опровергая действенность естественного отбора, Дженкин утверждал, что какой бы эффективной ни была новая вариация, через поколение или два она бесследно исчезнет и сойдет на нет. Приведя типично викторианский пример (когда белый человек в результате кораблекрушения был выброшен на берег острова и оказался среди его черных обитателей), Дженкин полагал, что белый цвет на первых порах будет доминирующим и будет сказываться на цвете кожи его потомства. Но каким бы доминирующим он ни был, через поколение или два белая кожа растворится среди множества черных и сойдет на нет.

«В первом поколении будет дюжина умных юных мулатов, которые по своему умственному развитию будут превосходить общий уровень умственного развития чернокожих. Видимо, следует ожидать, что трон на протяжении ряда последующих поколений будут занимать желтокожие князьки; но кто же поверит, что постепенно весь остров будет населен белым или даже желтым населением или что островитяне приобретут те же энергию, мужество, изобретательность, терпение, самообладание, выносливость – качества, обладая которыми наш герой истребил множество их предков и зачал так много детей; качества, которые, по сути дела, должна была отобрать борьба за существование, если только она способна хоть что-то отобрать?» (Дженкин, 1867, с. 156).

Дарвин предугадал это возражение и смог его «обезвредить»: мол, одинокие белые завоеватели аналогичны изолированным большим вариациям. Но полагался Дарвин не на них, а на индивидуальные различия. Таким образом, Дарвину удалось отразить выпад Дженкина, хотя, как признавался сам Дарвин в письме к Уоллесу, он никогда не встречал столь хорошо обоснованной и изложенной точки зрения. «Ф. Дженкин не согласился с тем… что одиночные вариации вечно повторяются, и убедил меня»[41]. В последнем издании «Происхождения видов» он отдал дань уважения Дженкину, а наследование приобретенных признаков как причинный механизм индивидуальных различий получило дальнейшее развитие. Как и следовало ожидать, окрепнувшая вера Дарвина в индивидуальные различия в свой черед тоже была раскритикована, в частности на том основании, что подобные различия слишком малы и незаметны, чтобы быть отобранными естественным отбором (Майварт, 1870).

А теперь перейдем к гипотезе пангенезиса. В «Происхождении видов» мы этой гипотезы не находим, да ее там и не могло быть; Дарвин разработал ее в 1860-е годы как причинную гипотезу, или теорию наследования, дабы обосновать и связать воедино различные убеждения, касающиеся новых вариаций и методов их передачи потомству[42]. Эта теория, названная я термином «пангенезис», была обязана своим происхождением сходной теории Герберта Спенсера, хотя в ней присутствовала изрядная доля идей Ричарда Оуэна, относящихся к причинам, лежащим в основе партеногенеза (Гибсон, 1969). Она включала идею о том, что вырабатываемые различными клетками тела крошечные частицы наследственности – «геммулы», – двигаясь с током крови, переносятся в половые органы, где они соединяются с половыми клетками. С помощью этой теории Дарвин надеялся объяснить многие факты наследственности. Во-первых, обычные индивидуальные различия всегда случайны и никак не связаны с насущными потребностями организма. Они скорее обуславливают тот факт, что под действием внешних условий, влияющих на репродуктивные органы организма и на сами геммулы, последние изменяются. Во-вторых, теория позволяет понять, как наследуются приобретенные признаки. Когда нечто, например сила в руках кузнеца, меняется, это приводит к выработке соответствующих геммул, и таким образом приобретенные признаки передаются следующему поколению. В-третьих, смешивание признаков вроде цвета кожи происходит из-за того, что у отпрыска присутствует набор геммул, отличный от родительских, и эти геммулы, перемешиваясь, порождают смешанные признаки. В-четвертых, Дарвин надеялся, что с помощью своей теории сможет объяснить такое явление, как атавизм, когда сходные признаки проявляются у деда/бабки и внука/внучки, но отсутствуют у промежуточного поколения, – то, что он называл «преобладанием» (prepotency), а мы называем «доминированием» (dominance), когда признаки, унаследованные от одного родителя, перекрывают признаки, унаследованные от другого родителя. Геммулы не смешиваются и не сходят постепенно на нет с каждым последующим поколением, а как бы дремлют и затем проявляются вновь в неискаженном виде. Дарвин считал, что геммулы от разных родителей обычно перемешиваются, но не сливаются, поэтому без серьезных знаний в этой области и без серьезного изучения этой проблемы опасно говорить о том, что он был безраздельно предан смешанному наследованию. На феноменальном уровне, полагал он, смешивание встречается более часто и потому является общим уделом, и именно в этом смысле он и пользовался этим понятием. Но на причинно-следственном уровне Дарвин в наиболее значимых аспектах придерживался иных убеждений, ратуя за несмешанное, или корпускулярное, наследование. По его мнению, геммулы смешиваются только в гибридах, хотя, конечно же, он полагал, что в каждом поколении мы получаем смешанные наборы от каждого родителя, что в целом является разновидностью общего причинного смешивания.

Я не уверен, что сам Дарвин был в восторге от своей теории пангенезиса. Во всяком случае, он никогда не придавал ей того значения или той определенности, какие придавал естественному отбору, а потому и не включил ее в «Происхождение видов». При отсутствии альтернативы ему нужна была хоть какая-то теория, и это был тот главный мотив, который им двигал. Многие его сторонники, как и критики, отнеслись с ней довольно прохладно, и это, видимо, самое большее, на что он мог рассчитывать. Самыми ярыми сторонниками Дарвина в Британии были Гексли и Гукер, а в Америке – ботаник Эйса Грей, причем все они когда-то публично опровергали эволюционизм. И наоборот, человек, оказавшийся самым едким и саркастическим критиком Дарвина, был когда-то его убежденным сторонником. Этим человеком был протеже Гексли, анатом Сент-Джордж Джексон Майварт (1827–1900), католик по убеждению, который в 1870 году опубликовал работу под названием «Зарождение видов», ставшую самой основательной и всесторонне взвешенной атакой на взгляды Дарвина (Грубер, 1960). Не обошел он в ней вниманием и пангенезис, а также, наравне с другими возражениями, выдвинул критический довод, который долгое время оставался излюбленным у противников дарвиновского взгляда, что, мол, воздействия внешних условий на тело могут передаваться будущим поколениям через половые клетки. Если такое возможно, спрашивал Майварт, то почему же евреи, уже многие поколения делающие обрезание своим сыновьям, до сих пор продолжают поступать точно так же? Подобные явления ясно свидетельствуют о том, что с пангенезисом явно что-то не так[43].

Подобные сомнения в пангенезисе разделяли и другие ученые. Фрэнсис Гальтон (1872), двоюродный брат Дарвина и потому куда менее враждебный критик, чем Майварт, проводил опыты с кроликами, переливая кровь одного вида кроликов другому, что никак не сказывалось на их потомстве. Дарвин ответил, что, рассуждая о пангенезисе, «я ни единого слова не сказал о крови или о каком-то другом флюиде в системе кровообращения» (из письма в журнал Nature от 27 апреля 1871 года). Но это не решает проблему, ибо по-прежнему остается вопрос, как геммулы перемещаются в теле, если наиболее вероятный их переносчик, кровь, отсутствует. Как видим, дарвиновская теория пангенезиса ошеломляющего успеха не имела.

Через 100 лет после смерти Дарвина вопрос наследственности и ее причин вызывает у современных биологов законное чувство гордости, ибо они считают, что со времени выхода в свет «Происхождения видов» достигли существенного прогресса. Но раз уж мы критикуем Дарвина с позиции нашего научного «превосходства», позвольте заострить ваше внимание на некоторых моментах, которые помогут нам по достоинству оценить то, что сделал Дарвин. Во-первых, предложив теорию пангенезиса, Дарвин, возможно, и не сумел убедить своих собратьев, но это ровным счетом ни о чем не говорит, ибо по научным стандартам своего времени он не был ни глупцом, ни реакционером. Многие ученые – Оуэн, например (1860) – безоговорочно приняли его идею наследования приобретенных признаков. По этому вопросу величайший биолог Британии был заодно с Дарвином. Более того, вера в то, что геммулы со всех участков тела каким-то образом попадают в половые клетки, была не такой уж и нелепой, хотя и существовали вполне оправданные сомнения, какой именно проводник или передаточное средство их туда переносит. Если уж признаешь наследование приобретенных признаков, то поневоле должен признать и наличие такого проводника. Во-вторых, как я уже намекал, описывая Спенсера и его вклад в дарвинизм, эта научная вера в наследование приобретенных признаков и в передаточное средство прекрасно увязывается с фундаментальными викторианскими взглядами на половые отношения. По мнению тогдашних врачей, например, мужчина не должен был иметь половые сношения чаще чем раз в 10 дней, поскольку эякуляция семени в целом истощает организм, извлекая необходимые элементы и флюиды из всего тела, в частности из мозга (Маркус, 1966). Поэтому дарвиновская теория пангенезиса была не каким-то отклонением от нормы, не какой-то там нелепой выходкой гениального ума, а находилась в согласии с наиболее уважаемыми убеждениями того времени (не говоря уже об их производных) – теми самыми убеждениями, которые привели к всеобщему признанию того факта, что кратчайший путь в сумасшедший дом – это безудержное самоистязание (Хэр, 1962; Макдональд, 1967).

Как и предвидел Дарвин, его утверждение, что нечто столь сложное, как глаз, могло возникнуть под действием естественного отбора, вызвало шквал критики. Самым яростным и упорным критиком по этому вопросу был Майварт (1870, гл. 2). Но Дарвин продумал свою защиту и до конца держался ее, дополнив ее лишь одним аргументом, взятым у Уоллеса, указав, что не следует ни воспринимать глаз как нечто совершенное, ни рассматривать все аспекты глаза как сущностные и незаменимые. Естественный отбор по сути своей оппортунистичен и работает с тем, что находится под рукой. Именно такое впечатление производит глаз, ибо, как выразился мистер Уоллес, «если хрусталик имеет слишком большое или слишком малое фокусное расстояние, это может быть исправлено изменением либо его кривизны, либо его плотности» (Дарвин, 1959, с. 342).

Хотя Дарвин и процитировал Уоллеса в поддержку своих взглядов по поводу глаза, однако по такому предмету, как гибридизация, мнения соавторов и первооткрывателей естественного отбора расходятся. В «Происхождении видов» Дарвин утверждает, что обычная стерильность (то есть когда представители двух видов вообще не способны давать потомство при скрещивании) и стерильность полученных от них гибридов суть побочные продукты естественного отбора. Две формы развиваются отдельно друг от друга, и когда они соединяются, то не в состоянии скрещиваться должным образом. Но отнюдь не естественный отбор ведет к бесплодию. «Стерильность видов при первом скрещивании и их гибридных потомков не может быть приобретена путем сохранения последовательных, благоприятных степеней стерильности» (Дарвин, 1959, с. 424). Но в последующие после выхода в свет «Происхождения видов» годы Дарвин начал сомневаться в этом выводе, по крайней мере в отношении растений. Он начал изучать растения из семейства первоцветных (Primula), в частности примулу и первоцвет, и сделал несколько поразительных открытий: цветы у некоторых видов первоцветных подразделяются на две формы – с длинным пестиком и с коротким пестиком, и различие форм играет решающую роль в обеспечении перекрестного оплодотворения гермафродитных растений (Дарвин, 1861; см. Гизелин, 1969; и Коттлер, 1976).

Так, на представленном ниже рисунке (см. рис. 25), которым Дарвин проиллюстрировал свою работу, левый цветок имеет удлиненный пестик, так что тычинки расположены где-то посередине трубки венчика, а правый цветок имеет короткий пестик, так что тычинки расположены высоко вверху над ним. Если говорить в целом, то Дарвин открыл, что форма с коротким пестиком необходима для опыления формы с длинным пестиком, и наоборот («гетероморфные» союзы). Скрещивание идентичных форм между собой, то есть коротких с короткими, а длинных с длинными («гомоморфные» союзы), дает гораздо меньше семян, чем при скрещивании противоположных форм (см. рис. 26).

Рис. 25. Две формы первоцвета (Primula): слева – с длинным пестиком; справа – с коротким пестиком. Из лекции Дарвина, прочитанной в Линнеевском обществе в 1861 году.

Рис. 26. Возможные союзы двух форм первоцвета (Primula) и соответствующие степени опыления. Из лекции Дарвина, прочитанной в Линнеевском обществе в 1861 году.

Дарвин объясняет, что в природе существует сильная селективная избирательность, направленная против самоопыления (ибо самоопыляющиеся растения гораздо менее выносливы, чем скрещивающиеся), и что эту созданную путем отбора самостерильность в общем и целом можно свести к стерильности у всех растений, сходных с данным индивидуальным растением, то есть самостерильность создается путем отбора, но ее общность со стерильностью чисто случайна. В подтверждение гипотезы, что стерильность в некотором смысле может порождаться отбором, Дарвин предположил, что чем больше вероятность самоопыления, тем сильнее должны быть препоны, препятствующие ему. Поскольку первоцвет опыляется насекомыми, переносящими пыльцу с тычинок на пестики, то вероятнее всего, что станут самоопыляющимися именно формы с коротким пестиком, а не с длинным (так как насекомые в поисках нектара забираются глубоко внутрь растений). Следовательно, даже среди небольшого количества семян, производимых в гомоморфных союзах, должна существовать заметная разница между скрещиваниями растений с длинным пестиком и скрещиваниями растений с коротким пестиком: последние опыляются не столь интенсивно, и опыление им требуется в гораздо меньшей степени, чем первым. Дарвин не без гордости изложил ученому собранию свои открытия, которые, на его взгляд, безусловно подтверждали его гипотезу.

Однако вскоре он на время отошел от этого заключения, поскольку обнаружил, что три формы растения дербенник иволистный (Lythrum salicaria) не удовлетворяют предположению, что стерильность напрямую связана с самоопылением (Дарвин, 1864). В поисках подтверждения, что та или иная степень стерильности прямо указывает на вероятность самоопыления, он обнаружил нечто противоположное. Но, так и не найдя доказательства того, что стерильность возникла в ходе эволюции как механизм предотвращения самоопыления, Дарвин вернулся к прежнему взгляду, что стерильность – это скорее случайный побочный продукт естественного отбора, нежели результат целенаправленного действия того же отбора (см. рис. 27).

Рис. 27. Три цветка дербенника иволистного (Lythrum salicaria), с которых удалены внешние покровы, чтобы показать тычинки и пестики всех трех форм: с длинным, средним и коротким пестиком. Пунктирными линиями показано, с какого цветка и на какое рыльце должна переноситься пыльца, чтобы произошло опыление. Если бы гипотеза Дарвина о том, что стерильность смоделирована специально для того, чтобы предотвратить самоопыление, была бы правильной, то стерильность была бы наибольшей (максимальной) в том случае, когда неравенство между длиной пестиков и тычинок наименьшее (минимальное). Однако стерильность, как удалось установить, повышается с ростом неравенства. (Из лекции Дарвина, прочитанной в Линнеевском обществе в 1864 году.)

Вероятно для того чтобы не ввести в заблуждение других, в четвертом издании «Происхождения видов» (декабрь 1866 года) Дарвин подробно объяснил, почему он приписывал стерильность при межвидовых скрещиваниях и утрату способности к опылению у гибридов процессу естественного отбора (Дарвин, 1959, с. 443–446; Дарвин и Сьюард, 1903, 1:287–297). Во-первых, мы знаем, что способность к опылению может быть утрачена безотносительно естественного отбора, то есть даже если бы этот отбор бездействовал. Доказано, что виды, долгое время находившиеся в изоляции, особенно в период своего формирования, при скрещивании остаются бесплодными. Поэтому естественный отбор не может являться необходимым условием стерильности. Во-вторых, приводящие к бесплодию отношения между особями иногда совершенно несимметричны: союзы мужских особей вида A с женскими особями вида B не дают потомства, а союзы мужских особей вида В с женскими особями вида А оказываются плодотворными.

В-третьих, и это самое важное, Дарвин считал, что отбор, якобы нацеленный на достижение стерильности, будет противоречить самой идее отбора. Представим, что у нас есть две группы, группа A и группа B, и что гибриды AB, полученные от этих групп, менее адаптированы к окружающим условиям, чем их родители. С точки зрения этих групп бесплодие от связей особей A с особями B будет несомненным преимуществом: не будут рождаться гибриды АВ, еще менее приспособленные к окружающим условиям. А теперь предположим, что имеется некий признак Ø, уменьшающий фертильность (и жизнеспособность) особей AB (что-то вроде группового преимущества). Нет никаких шанса, что признак Ø будет в данном случае отобран, поскольку его обладатели (особи AB) находятся в невыгодном положении по сравнению с особями A и B. Следовательно, межгрупповая стерильность не может совершенствоваться путем отбора (Дарвин был готов допустить действие отбора в создании бесплодных форм, но лишь внутри группы, как у пчел. Это легко объяснимо, поскольку плодовитые братья и сестры или бесплодные формы наделяются общим для всех преимуществом. Впрочем, вероятно, что Дарвин, в отличие от современных мыслителей, рассматривал рой пчел в улье как одну неделимую особь, а не как различных представителей роя, то есть в качестве конкурирующих между собой соперников [Уилсон, 1975]).

Если Дарвином действительно руководило намерение предостеречь других и не дать им впасть в заблуждение, то результат, увы, оказался совершенно не таким, на какой он рассчитывал. Размышления Дарвина побудили Уоллеса не только откликнуться на них, но и выступить против Дарвина: Уоллес заявил, что коль скоро стерильность для групп является преимуществом, то в ходе отбора она по идее должна бы совершенствоваться и закрепляться. «Предполагается, что между разновидностями имеет место частичная стерильность. Допускается также, что степень этой стерильности варьируется; в таком случае разве нельзя допустить, что естественный отбор может накапливать эти вариации, спасая таким образом вид от вымирания?» (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:294). Хотя каждый из них, и Уоллес и Дарвин, пытался понять точку зрения другого, они так и не пришли к единому мнению.

Диспут, однако, мог бы стать куда более горячим, чем он был на самом деле. Сказать, что две группы являются разными видами, поскольку они не скрещиваются между собой, значило бы охватить куда больше аспектов, нежели просто создание бесплодных или нежизнеспособных гибридов. Даже если гибриды плодовиты, группы могут быть не склонны скрещиваться между собой, что ведет к репродуктивной изоляции. Более того, эта несклонность может стать целью отбора, как это признавали и Дарвин и Уоллес, хотя Уоллес хотел связать несклонность к скрещиванию со склонностью производить менее плодовитые гибриды (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:290–94). Следовательно, Дарвин не отрицал того, что некоторые механизмы, удерживающие виды порознь, могут быть смоделированы естественным отбором.

Геология

Из двух дисциплин, геологии и географии, от первой Дарвин получил полную поддержку, хотя и немало проблем, зато вторая принесла ему безусловное утешение. Давайте обратимся вначале к геологии, и начнем мы с палеонтологической летописи. Хотя критики Чемберса утверждали, что, несмотря на то, что летопись в общем и целом указывает на прогрессивный рост и что до образования новых отрядов и подклассов организмы, принадлежавшие к старым отрядам и подклассам, очень на них походили, все же имеются непреодолимые барьеры, препятствующие эволюционизму. Древние ископаемые не так уж и примитивны, все основные формы представлены с самого начала, а между организмами разных видов существуют незаполненные пробелы. Трактовка (или ожидаемая трактовка) Дарвином палеонтологической летописи совершенно отличалась от трактовки Чемберса. Дарвин выдвинул гипотезу, что эволюция разветвлялась, двигаясь от общего к частному, или специализированному, с уклоном в более субъективную разновидность общего прогресса. Но, как и следовало ожидать, сходные доводы выдвинули против Дарвина и его критики, в частности Джон Филлипс (1860), профессор геологии Оксфордского университета, президент Геологического общества (см. также Радвик, 1972). Более того, утверждал Филлипс, как хорошо известно, палеонтологическая летопись придает достоверность лайелевской стратегии, которой придерживается Дарвин, а это сразу же вызывает в памяти все конфликты между палеонтологией и эволюционизмом по поводу недостаточной сохранности древних форм. По сути дела, история прошлого расшифрована, и неприлично долее заявлять, что пробелы в летописи обусловлены именно недостаточной сохранностью организмов, а не их полным отсутствием.

Здесь налицо все признаки безвыходного положения, сложившегося между Дарвином (или любым эволюционистом) и критиками эволюционизма. В зависимости от того, принимает ли человек непроверяемую гипотезу о том, что палеонтологическая летопись фрагментарна, или нет и насколько он ее принимает, он получает доказательство в пользу гипотезы или против нее. Однако вскоре после выхода в свет «Происхождения видов» одно из главных возражений против эволюционизма, имевшееся в арсенале палеонтологов, начало терять свою значимость. В 1861 году в известняковых карьерах Зольнхофена, Бавария, нашли ископаемые останки птицы-динозавра – археоптерикса (Archaeopteryx). Хотя организм у этого доисторического позвоночного был, по словам Оуэна (1863), «определенно птичьим», у него имелись бесспорные черты пресмыкающегося. Это был классический образчик «отсутствующего звена», так же как и ископаемые останки найденного примерно в то же время другого представителя доисторической фауны – маленького двуногого динозавра (Compsognathus), имевшего черты и признаки птицы, что помогло заполнить брешь между птицами и пресмыкающимися с другой стороны. Гексли (1868, 1870а), придававший огромное значение таким находкам, как Archaeopteryx и Compsognathus, заявил, что эти ископаемые – прямо-таки «нотариально заверенные акты» эволюционизма, столь же полновесные и непреложные, как это и следует ожидать от законных актов. Разумеется, в летописи по-прежнему оставалось немало пробелов между видами, и сторонники скачкообразных эволюционных механизмов по-прежнему могли обращаться к летописи в поисках утешения. Но фундамент абсолютного антиэволюционизма, прочно покоившийся до этого на палеонтологической летописи, стал менее прочным и надежным.

Но как быть с вариантом эволюционизма Дарвина и палеонтологической летописью? Как их увязать? Хотя научному миру не было предъявлено ничего такого, что сделало бы дарвиновскую трактовку летописи в высшей степени убедительной, однако и найденного оказалось вполне достаточно, чтобы порадовать Дарвина и заставить Гексли принять ход мысли Дарвина и согласиться с ним.

В начале 1860-х годов Гексли, хотя он к тому времени был эволюционистом, по-прежнему энергично выступал против прочтения летописи в духе прогрессионизма. В частности, он не видел никакой прогрессии в переходе от основных эмбриональных форм к формам специализированным. Если говорить в общем, то летопись, по словам Гексли, «сводит на нет все эти доктрины» (Гексли, 1862, с. 528). Частично такая позиция Гексли объяснялась тем, что он в то время вел крестовый поход против Оуэна, но при этом, однако, он отрицал и то, что сам Дарвин считал верным и непреложным. Но к 1870 году Гексли стал более благожелателен к тому, на что раньше нападал. Он по-прежнему не желал отступаться от своей позиции в отношении низших форм жизни, «но когда мы обращаемся к высшим позвоночным, результаты недавних исследований, сколь бы скрупулезно мы их ни анализировали и как бы ни критиковали, склоняют, как мне кажется, чашу весов в пользу учения об эволюции живых форм и их перехода из одной в другую» (Гексли, 1870b, с. 529). Что касается лошади, то «процесс, благодаря которому Anchitherium превратился в Equus, представляет собой одну из специализаций или одно из более или менее сложных отклонений от того, что можно было бы назвать усредненной формой копытного млекопитающего» (1870b, с. 535). В 1870-х годах проведенные Гексли исследования происхождения лошади получили еще более веское доказательство в лице американского палеонтолога Отниела Чарльза Марша, который из окаменелых ископаемых Нового Света, куда более богатых, чем ископаемые Старого Света, сумел извлечь много полезного. Даже в наши дни самым известным из всех специализированных направлений в палеонтологической летописи является, безусловно, сокращение числа пальцев ног в ходе эволюции от доисторической лошади (Eohippus) к нынешней (Симпсон, 1951; см. также рис. 28).

Рис. 28. Марш убедил Гексли, что именно Eohippus – доисторическая лошадь, и чтобы отметить это событие, Гексли сделал этот рисунок, усадив на лошадь доисторического всадника (Eohomo).

С прежней нелинейной прогрессией было покончено[44]. На ее место пришла разветвляющаяся специализация, все более и более возрастающая по мере того, как организмы занимали все новые ниши. Теперь стало понятно, что палеонтологическая летопись, с чего бы ее ни начать, могла включать в себя подобную трактовку, которая, в свою очередь, могла бы быть принята как доказательство эволюции. Однако еще оставалось место для дебатов о причинах: Гексли продолжал отдавать предпочтение скачкообразному развитию, дополнив его естественным отбором, а многие палеонтологи XIX века, особенно в Северной Америке, оставались на ламаркистских позициях. Но все более становилось понятно, что эволюционизм прекрасно вписывается в палеонтологическую летопись и что теория Дарвина не только состыкуется с этой летописью, но и требует нового прогрессионизма и даже предсказывает его. Теперь любой, кто признает действенность естественного отбора, может обращаться к летописи с еще большим доверием. И горьким примечанием к истории интерпретации палеонтологической летописи служит тот факт, что Фон Бэр, человек, чья эмбриология сыграла столь значимую роль в победе эволюционизма, не только остался противником последнего, но и отвергал любое палеонтологическое истолкование его эмбриологии. До конца дней своих он продолжал утверждать, что древние ископаемые формы так же далеки от нынешних зародышей, как далеки от них и нынешние формы взрослых особей (Фон Бэр, 1873).

Еще один антиэволюционный довод, опиравшийся на палеонтологическую летопись, касается сложного устройства самых ранних из известных нам ископаемых. Мы уже видели, с какой изобретательностью Дарвин пытался обойти эту проблему. В 1860-х годах дарвинисты – в частности Дарвин и Гексли – полагали, что недавно найденное окаменелое ископаемое решительно свидетельствует в пользу эволюции, так же как и в пользу прогрессии с ее пробелами. Этим ископаемым стал Eozoon canadense – «предшественник человека из Канады» (O’Брайан, 1970). Этот организм, который геологи Дж. Уильям Доусон, директор университета Макгилла, и У. Б. Карпентер, ведущий специалист по раковинным одноклеточным организмам, определили как фораминиферу, был найден в Канаде среди древних скал, и эта находка одним махом сделала летопись вдвое старше, чем она была. Дарвинисты ухватились за нее как за доказательство древнего возраста Земли, тем самым создавая временное пространство, в течение которого недавно найденные ранние простейшие формы жизни могли эволюционировать в сложные формы, считавшиеся до этого самыми ранними. С помощью Eozoon canadense проблема внезапного появления сложных форм жизни устранялась сама собой.

К сожалению, замок дарвинистов был возведен на метаморфическом песке. После острого, желчного диспута – увы, но желчность и сарказм начали становиться нормой в научных спорах того времени – было установлено, что эозоон (Eozoon) – образование неорганического происхождения: оказывается, так называемые фораминиферы есть не что иное, как неорганические структуры метаморфизованных скал. То, что дарвинисты считали докембрийскими организмами, ускользнуло из их рук. Но они были не единственными проигравшими. В числе проигравших оказались также Карпентер и Доусон, два страстных сторонника эозоона. Но если Карпентер был одним из первых и самых преданных эволюционистов, то Доусон, наоборот, был яростным антиэволюционистом. Оскорбленный в лучших чувствах тем, что Дарвин пропел осанну эозоону как доказательству эволюции, Доусон решительно возразил ему, заявив, что эозоон если и свидетельствует о чем-либо, то лишь о широчайшем из всех пробеле в палеонтологической летописи – парадигме антиэволюционных доказательств! Так что бесславная кончина этого возникшего на заре мира предка животных не принесла утешения ни эволюционистам, ни их противникам.

Впрочем, здесь идет речь больше о геологии, чем о палеонтологии, да и сам Дарвин ждал большего именно от геологии, чем от палеонтологической летописи, пусть даже самой благоприятной. Ему требовалось доказательство, что Земля имеет весьма почтенный возраст, вполне достаточный, чтобы мог произойти медленный, постепенный процесс естественного отбора. И здесь, вероятно, больше, чем где бы то ни было еще, теории и расчеты Дарвина прошли самую строжайшую проверку (Берчфилд, 1974, 1975). И первой была проверка абсолютного возраста Земли, вычисленного Дарвином на основе денудации вельдской формации. Исходя из простого – «ужасно наивного», как окрестили его критики – исчисления, Дарвин заключил, что денудация, должно быть, произошла примерно три миллиона лет тому назад. Это заключение вскоре оказалось под огнем критики. Филлипс, например, взяв за основу приведенные Дарвином цифры, вычислил, что река вроде Ганга, чье действие несоизмеримо с действием моря (а именно его рассматривал Дарвин) и гораздо медленнее, могла бы сделать то же самое за 1,3 миллиона лет. Назвав вычисления Дарвина «осквернением арифметики», Филлипс (1860) вскоре представил собственные расчеты абсолютного возраста Земли и пришел к выводу, что с начала кембрийского периода прошло только 95 миллионов лет – срок гораздо меньше того, который полагал необходимым Дарвин.

Хотя у Дарвина были очень квалифицированные и сведущие в геологии защитники – например, Дж. Б. Джук, глава Ирландского геологического общества, – он вскоре горько пожалел, что недостаточно внимательно отнесся к цифрам и расчетам. Лайелю он написал, что «больно обжег свои пальцы о вельд» (Дарвин и Сьюард, 1903, 2:139), так что когда в апреле 1861 года вышло в свет третье издание «Происхождения видов», вычисления денудации вельдской формации были оттуда убраны.

Но этот спор по поводу вельдской формации был лишь началом долгих дебатов по вопросу о возрасте Земли. И мы теперь подходим к одному из самых интересных диспутов, возникших вокруг «Происхождения видов», и той критике, которая досаждала Дарвину (и вполне справедливо) больше всего. Кельвин, которого затем поддержал и Дженкин, заявил, что физические свойства и характеристики мира указывают на то, что мир гораздо моложе, чем полагают геологи-униформисты, и, разумеется, его развитие не укладывается в тот промежуток времени, который требует теория эволюции путем естественного отбора. Этот расчет, основанный на времени, которое требуется Земле для остывания до нынешней температуры, значительно сокращает возраст Земли, сводя его к интервалу от 20 миллионов до 400 миллионов лет, из которых 98 миллионов кажутся наиболее вероятной и наиболее удовлетворяющей всем канонам цифрой (Дженкин, 1867). Более того, этот расчет основывался не на каких-то там неизвестных науке и гипотетических геологических процессах, а на точных вычислениях и данных, предоставленных наукой всех наук – физикой. Мы многое узнаем о различных представителях дарвиновской группы, когда рассмотрим их реакцию на это возражение. Те, кто принял и поддерживал в высшей степени спорную теорию среди всех биологических и геологических наук, здесь столкнулись с, казалось бы, непреодолимым контраргументом со стороны физики. Как же они справились с ним?

Гексли всегда поражает меня своей прямотой и решительностью, тем, что для непростой проблемы он находит простое, солидное решение, предпочитая его сложному и замысловатому. Его реакция в данном случае была типичной. Как биолог и выступая от имени биологии, он просто переложил всю ответственность на геологию, заявив, что биологии нет нужды беспокоиться о чем-либо! «Биология исчисляет свое время по геологии. Единственной причиной, по которой мы верим в медленный, неторопливый ход изменений живых форм, является тот факт, что они отлагаются в ряде пластов и осадочных пород, что, как уведомляет нас геология, требует невероятно длительного времени. Если геологические часы врут, то натуралисту не остается ничего другого, как лишь скорректировать свои представления о скорости изменений в соответствии с их показаниями» (Гексли, 1869, с. 331). Конечно, как насмешливо заметил Кельвин, эта отговорка вряд ли делает правдоподобным тот факт, что эволюционные изменения, должно быть, порождены таким медленным процессом, как естественный отбор (Томпсон, 1869). Но, при всех эмоциональных соответствиях между ним и Дарвином, Гексли все же ставил эволюцию на первое место, а естественный отбор – на второе. И в этом есть определенный смысл, ибо критики вроде Дженкина, пользовавшиеся физическими данными для отсчета истории Земли, все еще допускали возможность эволюции, хотя и отводили для нее более краткий период времени.

Что касается Уоллеса, то он имел не только свою собственную заимку на золотоносных землях естественного отбора, но и склонность к изобретению хитроумных доводов. Его реакция тоже была типичной, ибо он попытался подогнать геологические и биологические часы под новую шкалу времени (Уоллес, 1870а). Опираясь на аргумент о причинах оледенения, выдвинутый шотландским геологом Джеймсом Кроллем (1867, 1868), согласно которому ледниковые периоды прямо обусловлены колебаниями земной орбиты, Уоллесу удалось уложить геологическую историю Земли в шкалу времени, вычисленную учеными-физиками. Поскольку геологические явления, заявил он, значительно ускорились, следует ожидать, что они окажут и соответствующее ускоряющее воздействие на организмы, подвергнув их воздействию множества новых стрессовых факторов и требований. Таким путем они смогут более быстро приобретать и наследовать новые задатки, не говоря уже о воздействии на них усилившейся борьбы за выживание и сил естественного отбора, вызываемом быстрой сменой (приходом и уходом) ледников. После этого Уоллес выдвинул еще один аргумент, во многом перекликавшийся с утверждением Лайеля, что нам вряд ли придется увидеть возникновение новых видов в силу того, что они возникают крайне редко, заявив, что по причине колебаний орбиты Земли мы сейчас живем в период низкой ледниковой активности, так что не можем судить о чем-либо по аналогии с другими периодами времени. «Поэтому высокий эксцентриситет ведет к быстрому изменению вида, тогда как низкий – к консервации тех же форм; и сегодня, как и на протяжении последних 60 000 лет, в период низкого эксцентриситета, мы стоим перед лицом того факта, что быстроту изменения вида в течение этого времени нельзя измерять скоростью, вычисленной на основе прежних данных, то есть прошлых геологических эпох» (Уоллес, 1870а, с. 454; курсив автора).

Дарвин, как и Уоллес, эмоционально отождествлял себя и с естественным отбором, и, разумеется, с программой геологов-униформистов. Для небиологов и негеологов вроде Дженкина, полагал он, самое лучшее – одним махом отделаться от всех аспектов теории, ибо они терпеть не могут жить с биологическими и геологическими проблемами. С другой стороны, Дарвин, как хорошо известно, был необычайно восприимчив к физике и относился к ней с большим уважением. Мало того, его сын Джордж, один из самых ярких научных ассистентов в лаборатории Кельвина, всегда был готов прояснить этот вопрос! Поэтому Дарвину ничего не оставалось, как пойти на компромисс. Он худо-бедно прошел часть пути с такими людьми, как Уоллес, хотя ему и пришлось, разумеется, неохотно, признать, что в прошлом, возможно, процессы происходили немного быстрее, а заодно начать принимать в расчет и другие альтернативы естественному отбору, такие, например, как наследование приобретенных признаков. Но затем Дарвин вдруг заупрямился и отказался уступить физикам, понадеявшись на новые вычисления: мол, однажды кто-то произведет новые расчеты, где для его теории найдется достаточно времени (Дарвин, 1959, с. 728). Джордж Дарвин в 1878 году в своем письме к Кельвину писал: «У меня нет никаких сомнений, что если бы моему отцу пришлось написать цифрами тот период времени, продолжительность которого он вычислял в то время [во время работы над «Происхождением видов»], он бы написал в начале строки 1 [единицу] и заполнил бы всю строку 0 [нулями]… Теперь же я убежден, что, хотя он и не может полностью признать вычисленный Вами период времени, он, однако, уже не отважится сказать, сколько времени на это ушло» (из неопубликованных писем; архив Кельвина, D.8, библиотека Кембриджского университета; см. Берчфилд, 1974, с. 321).

Географическое распространение видов

Географическое распространение органических видов – та область, где Дарвин и его сторонники чувствовали себя особенно комфортно и где они находили сильнейшую поддержку. Мы знаем, что Дарвин, в сущности, встал на путь эволюционизма под влиянием веских доказательств, найденных в этой области, как знаем и то, что именно в этой области проводил свои изыскания и исследования Уоллес. Поскольку именно Лайель был наставником Дарвина и Уоллеса и именно он научил их концентрироваться на этих гранях мира, то выглядит вполне уместным и предсказуемым тот факт, что когда они начали излагать свои эволюционные позиции, то на уровне науки именно фактор географического распространения видов сильнее всего подействовал на Лайеля, заставив его отказаться от антиэволюционной позиции, которой он придерживался почти всю жизнь, и перейти в лагерь дарвинистов.

Для Лайеля вопрос о происхождении органических видов был не просто наукой, а чем-то гораздо бо́льшим. Но после долгих бескорыстных поисков в середине 1860-х годов Лайель героически решил, что он должен-таки признать эволюционизм, а заодно склонился и к тому, что так или иначе главным причинно-следственным механизмом должен стать естественный отбор (Лайель, 1868). В этом решении ключевую роль сыграло географическое распространение видов. Работа Уоллеса от 1855 года произвела на Лайеля глубокое впечатление (рассеяв тем самым страхи автора, что она останется незамеченной), ибо Лайель вдруг понял, что если предположения и утверждения Уоллеса верны, то до эволюции остается только шаг (Уилсон, 1970, с. 1). Когда десять лет спустя Лайель последовал за своими друзьями и обратился в эволюционную веру, фактор географического распространения видов опять сыграл решающую роль. Сотворение видов, каким бы образом оно ни происходило, чудесным или нечудесным, излишне акцентирует тенденцию Бога к разумному замыслу, проявляющуюся в мире. Она, таким образом, не оставляет других возможностей, кроме как поверить в то, что организмы в общем и целом находятся именно там, где им и полагается быть, поскольку они (и только они) наилучшим образом вписываются в здешние условия. Дарвин возразил, что это не совсем так. Действительно, при наличии двух форм A и B, где формы A эволюционировали в ограниченном ареале, в результате чего и борьба за выживание тоже велась в ограниченном масштабе, тогда как формы В эволюционировали благодаря той же борьбе за жизнь, но ведшейся с гораздо бо́льшим размахом, если бы формам В пришлось скрещиваться с отдельными образчиками форм A, то, по всей вероятности, именно формы А были бы уничтожены естественным отбором. Короче говоря, когда чужеродный тип колонизирует новую область обитания, подавляя и подчиняя себе ее истинных обитателей, у нас появляется доказательство в пользу дарвинизма и против креационизма. Лайель (1906, 2:216), признавая, что такое, в общем-то, нет-нет да случалось, отдал этой теории дань, которую она заслуживала, сказав одному из друзей, что «ничто так не потрясло его веру в прежнюю доктрину (которой он до этого придерживался) о самостоятельном происхождении видов, чем факты, многие из которых были внесены в летопись совсем недавно, относящиеся к быстрой натурализации некоторых растений в странах, недавно колонизированных европейцами».

Но были и такие, кто, втуне признавая, что фактор географического распространения видов служит неоспоримым доказательством эволюции, все же оставлял открытым вопрос о естественном отборе. Одним из них был Альфред Ньютон, профессор зоологии и сравнительной анатомии Кембриджского университета, опубликовавший замечательную работу о вымерших птицах типа дронта, где он утверждал, что их взаимосвязи и распространение указывают на наличие общего предка (Ньютон и Ньютон, 1869). Будучи дарвинистом, он, однако, чувствовал, что это доказательство обязывает его быть более сдержанным. «Сможет ли на этот результат [эволюцию] повлиять процесс “естественного отбора”, – этот вопрос следует рассматривать как открытый». Другие, в частности те, кто был близок к Дарвину, пытаясь объяснить распространение видов, беззастенчиво пользовались борьбой за существование и естественным отбором, полагая при этом по принципу от обратного, что полученные ими результаты подтверждают их теорию.

Так, Гукер (1861), рассуждая о распространении арктических растений, утверждал, что, только признание факта эволюции путем естественного отбора позволит объяснить различные аномалии их распределения. Особое внимание Гукер уделил особенностям флоры Гренландии. Хотя Гренландия расположена ближе к арктическому поясу Северной Америки и более сходна с ней, чем с той же Скандинавией, ее флора гораздо ближе к флоре Скандинавии, чем флора Северной Америки, несмотря на то что флора Гренландии редка и общая численность скандинавских растительных форм там гораздо меньше. С точки зрения Гукера, для объяснения этого явления без дарвинизма здесь было не обойтись. Во-первых, он выдвинул гипотезу, что скандинавская флора – флора необычайно древняя и что изначально она произрастала только в полярной зоне. Затем под давлением ледникового периода растения отступили на юг, и, наконец, поскольку холод был не таким сильным, они постепенно вернулись назад. В Гренландии растения были стеснены рамками острова и были лишены возможности смешиваться с растениями Северной Америки. Более того, «многие виды были, так сказать, оттеснены к морю, то есть истреблены, а те, которые выжили, были ограничены южной частью острова и не вступали в борьбу с другими типами; другими словами, среди их потомства отсутствовала борьба за существование, а стало быть, и не было отбора лучше приспособленных разновидностей» (1861, с. 254). В Северной Америке, однако, растения не оттеснялись к морю, поэтому новые южные условия – климат, местные виды и так далее – не приводили к новой борьбе за существование и обширному видообразованию. Таким образом, когда после отступления ледников наступил теплый климат, многие скандинавские растения наравне со многими североамериканскими «соседями» смогли вернуться на север. Поэтому у нас «нет ни малейшего подтверждения истинности гипотезы мистера Дарвина» (1861, с. 254).

Уоллес был еще одним из тех, кто в 1860-е годы добыл очередное доказательство в пользу эволюции и естественного отбора, прибегнув к географическому распространению видов. В своей работе, посвященной малайзийским парусникам (Papilionidae), бабочкам из семейства чешуекрылых, он утверждает, что столь разнородное распространение видов можно объяснить только на основе дарвиновских принципов (Уоллес, 1866). Чем обширнее диапазон отдельных видов, заметил Уоллес, тем больше вариабельность между особями. Виды, населяющие обширные территории, вынуждены, разумеется, жить в совершенно различных условиях; отсюда различные селективные силы, действующие при отборе, и отсюда же различные формы; при этом полное образование вида регулирует такой фактор, как скрещивание, причем оно происходит неустанно. У видов с ограниченным диапазоном все особи сталкиваются с одинаковыми или сходными условиями; отсюда бо́льшая степень единообразия. Для объяснения вариабельности он предложил на выбор несколько ответов – например, мимикрия, открытая Бейтсом, половой отбор (на тот момент он не отвергал предложенный Дарвином выбор по внешним признакам), – а также собственную гипотезу, согласно которой самки используют естественную маскировку. Кроме того, он показал, как образуются градации от небольших разновидностей до видовых, как это и следует ожидать при постепенных изменениях.

Поэтому, в конце концов, именно в области географического распространения видов дарвинисты чувствовали себя комфортнее всего и считали, что механизм естественного отбора не только в полной мере подтвержден, но и нашел сферу своего применения.

Морфология

Для человека, ищущего естественных объяснений, идея эволюции была истинной находкой, способствовавшей решению проблемы общей гомологии. До выхода в свет «Происхождения видов» Гексли даже не делал попыток скрыть свою неприязнь к объяснениям, отсылающим к архетипам, а после публикации этого труда оказалось, что он очень честный и откровенный человек. «Те фокусы, которые сегодня принимают за науку, однажды будут рассматривать как доказательство низкого уровня интеллекта в XIX веке» (Гексли, 1894). С его точки зрения, самое подходящее и убедительное объяснение сходства между конечностями различных млекопитающих – то, что эти животные произошли от общих предков. Тем не менее общая гомология не смогла автоматически убедить людей в приемлемости естественного отбора. Подобные гомологии более или менее совместимы с другими механизмами эволюции (вроде тех, что допускают большие вариации), а приемлем ли естественный отбор или не приемлем – это определяется на иных основаниях, и это правило остается верным и поныне.

Поскольку именно Оуэн привлек пристальное внимание научной общественности к общим гомологиям, убедив коллег, что гомологии необходимо познавать и давать им объяснение, и поскольку именно он дал объяснение, вызвавшее раздражение у Гексли, давайте завершим этот обзор научных реакций на труд Дарвина кратким исследованием деятельности самого Оуэна (Маклеод, 1965). Нам известно, что раньше Оуэн пытался угодить и тем и другим, стараясь выстоять меж двух перекрестных огней, то есть расхваливал «Следы…» в письмах их автору и ругал те же «Следы…» в переписке с их критиками; и здесь он тоже не отступил от этого образчика поведения. Вкратце упомянув эволюцию в своей речи на заседании Британской ассоциации в 1858 году, Оуэн затем дал понять Дарвину, что «по сути он всегда с нами и идет тем же нескончаемым путем, что и мы» (Ф. Дарвин, 1887, 2:240). А затем поместил в Edinburgh Review анонимную рецензию, в которой привел множество стандартных доводов против эволюционизма, намекнув, что если уж человек эволюционист, то ему следовало бы лучше распорядиться подсказками, коими пестрят «Следы…», после чего порекомендовал читателям обратить внимание на позицию профессора Оуэна как наиболее достойную![45]

Подтвердив тем самым свою прежнюю позицию, Оуэн в последующие несколько лет потихоньку шел на попятную, пока в конце концов не принял идею эволюционизма. Что касается новой позиции Оуэна, то мы не будем ее здесь разбирать, избавив себя от лишних хлопот, ибо никто, в том числе и сам Оуэн, видимо, не имеет сколь-нибудь определенного понятия о том, в чем эта позиция заключается. Если она и основывается на чем-то, то, разумеется, на той или иной разновидности телеологической теории – ход, бывший в те годы особенно популярным. Но, следуя принципу: «Если не можешь побить врага, встань на его сторону», Оуэн спокойно предположил, что, возможно, важнейшим фактором выживания видов является борьба за существование. Малые формы, видимо, возникли потому, что «более мелкие и слабые животные покорились и приспособились к тем изменениям, которые привели к гибели крупных видов, – в “битве за жизнь” им повезло немного больше» (Оуэн, 1866–1868). Когда кто-то из недоверчивых критиков спросил Оуэна, разве можно считать это дарвинизмом и дарвинизм ли это, тот высокопарно ответил, что этой или сходной с ней фразой он пользуется с начала 1850-х годов. И если к архетипам Оуэн не питал доверия, то естественному отбору он готов был это доверие оказать. Что до самого Оуэна, то, как мы увидим, когда перейдем к религии, в его высказываниях было больше отсебятины, чем чистой науки. После выхода в свет «Происхождения видов» большинство ученых приняли данные Оуэна и, справившись с приступом растерянности, все же отбросили теорию архетипов. В известной мере он и сам от нее избавился.

Столетие Дарвина

Итак, мы рассмотрели реакцию научного сообщества на дарвиновскую теорию пункт за пунктом. Чтобы разглядеть за отдельными деревьями весь лес, давайте оглянемся на миг и постараемся дать общую оценку этой реакции, то есть выясним то состояние дел, которое сложилось к 1875 году. Сразу стоит выделить два главных момента. Во-первых, несмотря на научную критику Дарвина, большинство ученых, особенно биологи, встали вслед за ним на путь эволюционизма. Среди ключевых фигур в британской биологической науке исключений, пожалуй, не найдется. И друзья (такие как Гукер и Гексли), и противники (такие как Оуэн и Майварт) – практически все британские биологи стали эволюционистами. Более того, люди становились эволюционистами с непостижимой быстротой. В 1859 году вряд ли кто-нибудь из них был эволюционистом, даже те, кто работал на периферии биологии. А к 1875 году все британское биологическое сообщество прочно стояло за эволюцию, хотя, по сути дела, дату его обращения в эволюционную веру следует отнести на несколько лет назад. Уже в 1865 году большинство британских биологов были эволюционистами, так что наиболее приемлемой датой обращения, видимо, следует считать год 1862-й. Разумеется, и тогда были исключения из общего правила, ибо такие исключения есть всегда. Таким исключением, например, был Седжвик (хотя, как мы увидим дальше, даже он оказался уязвим), а если мы расширим поле обзора, включив туда Америку и Канаду, то найдем среди исключений ученых типа Агасси и Доусона. Но в целом, и особенно в Британии, действовало общее правило: несогласными, как правило, были престарелые ученые, мало-помалу отходившие от научной деятельности. Я, разумеется, ограничиваю свой обзор членами научного сообщества, в частности теми, кто интересовался проблемой происхождения органических видов; но если говорить в целом, то здесь ситуация та же, что с новым платьем короля: сказанное Дарвином тут же подхватили другие[46].

Во-вторых, большинство людей сильно сомневалось по поводу дарвиновского механизма естественного отбора. Сомнения насчет его действенности существовали всегда, что бы там ни утверждал Дарвин, а к началу 1870-х годов эти сомнения усилились еще больше. Они были вызваны согласованной атакой, проведенной против Дарвина в начале этого десятилетия, начало которой положила работа Майварта «Генезис видов» – мощный компендиум такой силы, какой только был возможен в то время. Более того, Дарвин вредил сам себе и своему делу, постоянно подправляя и выправляя те или иные аспекты своего труда. Между 1859 и 1872 годами он выпустил в свет шесть изданий «Происхождения видов», переписывая и дополняя свой труд в ответ на критику, пока вместо сильной, изящно написанной работы, о которой свидетельствовало ее начало, получил на руки вместо книги усеянное заплатами стеганое одеяло.

Судя по двойственной реакции ученых на этот труд – с одной стороны, принятие эволюционизма, а с другой, сомнения и колебания по поводу естественного отбора, – одно находилось во взаимосвязи с другим. По различным причинам люди не желали признавать естественный отбор. Зато принятие эволюции во всех отношениях давало тактическое преимущество: согласившись с доводами Дарвина, которые многие находили привлекательными, можно было продемонстрировать свою «разумность» и избежать изнурительной тотальной войны; а кроме того, это давало возможность обойти стороной естественный отбор. Очень многое в этой книге свидетельствует о том, что люди были готовы к принятию самой эволюции; но вполне возможно также, что они приняли эволюцию только для того, чтобы сконцентрироваться и лучше подготовиться к атаке на естественный отбор. Как бы там ни было, но даже те, кто выступал против отбора, считали, что отбор делает эволюцию более привлекательной и более заслуживающей доверия: предложенный механизм, пусть даже он несостоятелен, придает ей больше правдоподобия.

Но на данный момент мы должны все же придерживаться более умеренной ноты. Сам по себе естественный отбор не был полной неудачей, не говоря уже о том, что он сыграл опосредованную роль в содействии идее эволюции как таковой. Во-первых, почти каждый ученый, в том числе и почти каждый эволюционист, допускал существование естественного отбора, как допускал и то, что именно отбор мог вызвать и вызывал наследственные изменения, хотя многие чувствовали, что не настолько он силен, как заявлял об этом Дарвин, и что чем-то он должен быть дополнен. Во-вторых, были и те, кто полностью соглашался с Дарвином по вопросу о естественном отборе: мол, он действительно мог сотворить если не все, то почти все, о чем говорил Дарвин. Таких людей было меньшинство, но они были. Неудивительно, что и занимались они теми же исследованиями, что и Дарвин, то есть их интерес лежал в области географического распространения видов и других сферах, требовавших именно рабочего механизма, а не просто избитых банальностей, касающихся эволюции. Вокруг Дарвина сложилась группа ученых – Гукер, Бейтс, Уоллес и некоторые другие, – которые действительно опирались на естественный отбор в своих исследованиях и которые вместе с Дарвином шагнули от эволюции к отбору. Они стали зачинателями традиции, существующей и поныне, – традиции стойко защищать рубежи естественного отбора (Форд, 1964; Майр, 1963; Добжански, 1970). В-третьих, те, кто сомневался во всесильности отбора или полностью его отвергал, не выступали единым фронтом. Большинство считали, что естественный отбор необходимо дополнить скачкообразным развитием, хотя идеи, которыми они руководствовались, и причины, по которым они к такому развитию прибегали, были разными. Другие же, из коих самым заметным был Спенсер (1864–1867), чувствовали, что именно наследование приобретенных признаков является главным ключом к эволюционным изменениям. Но единодушного мнения на этот счет не существовало, не говоря уже о том, что критики Дарвина тоже не предложили ничего такого, что можно было бы использовать для решения проблемы. Люди, отошедшие от абстрактных представлений об эволюции и пришедшие к проблемам, требовавшим реального, действенного механизма, были дарвинистами в полном смысле этого слова, то есть людьми, использовавшими фактор естественного отбора. Если объединить эти три пункта и сделать на их основе надлежащий вывод, было бы ошибкой думать, что дарвиновский механизм естественного отбора был с научной точки зрения полной неудачей, а успехом пользовался только его общий эволюционный тезис.

За полтора столетия, минувших с тех пор, как в печати появились первые реакции на «Происхождение видов», случилось очень многое; но в некотором смысле многие из споров, вызванных к жизни трудом Дарвина, как это ни удивительно, все еще не затихают. И по-прежнему нерешенными остаются два вопроса: вопрос наследственности и вопрос о возрасте Земли. Ответы на эти вопросы еще предстоит получить, хотя случится это, возможно, не в наше время и хотя их могут дать ученые, не принадлежащие к британскому научному сообществу, на котором мы все это время фокусировали свое внимание.

Оглядываясь назад, можно в целом сказать, что Чарльз Дарвин и другие ученые, признававшие смешанное наследование и наследование приобретенных признаков, пошли по ложному пути, хотя это не значит, что Дарвин был настолько глуп, что признавал и подобные идеи (Черчилль, 1968; Провайн 1971; Карлсон, 1966; Данн, 1965). Современным представлениям на этот счет мы обязаны трудам моравского монаха Грегора Менделя, который, будучи никому не известным в 1860-е годы, пошел в направлении, отличном (и, как оказалось, более плодотворном) от того, какое избрал Дарвин (Стерн и Шервуд, 1966; здесь опубликованы переводы ключевых работ Менделя). Хотя в своих опубликованных работах Мендель остерегался открыто говорить о том, что именно он считал конечными единицами наследственности, в сущности он, судя по всему, придерживался феноменального взгляда на несмешанное наследование. Он объяснял это тем, что причины, отвечающие за наследственность, могут, как он полагал, передаваться из поколения в поколение в незапятнанном и незамутненном виде, благодаря чему устранялось смешивание геммул, столь характерное для пангенезиса. Любое смешивание признаков вызвано смешиванием воздействий, создаваемых единицами наследственности, а не смешиванием (через слияние) единиц самих по себе.

Работы Менделя были неизвестны (или оставались незамеченными) вплоть до 1900 года, когда их независимо друг от друга открыли три исследователя. К этому времени был достигнут огромный прогресс во многих областях науки, особенно в цитологии, и немецкий биолог Август Вейсман первым возвестил о смерти другого важнейшего элемента дарвиновской наследственности – наследования приобретенных признаков: с глубокой убежденностью он заявил, что половые клетки существуют независимо от прочих атрибутов тела, а стало быть, такие факторы, как привычка, применение или неприменение и им подобные, не создают новых наследственных изменений.

Новые «менделевские» генетика и цитология вскоре были объединены и на выходе дали классическую теорию генов, чему мы, в частности, обязаны T. Х. Моргану и его коллегам из Нью-Йорка. Носителями генов являются парные хромосомы в ядрах клеток. Гены, эти детерминанты функций и наследственности, передаются из поколения в поколение согласно довольно простым правилам. Обычно они сохраняются неизменными, но иногда «мутируют», то есть мгновенно изменяются, порождая новые признаки. Гены не меняются в ответ на проявление тех или иных потребностей, и изменения, происходящие в организме, никак не влияют на гены в половых клетках. Благодаря этой новой генетической концепции удалось преодолеть многие трудности, с которыми сталкивался Дарвин: ему больше незачем беспокоиться об эффекте затухания, на который указывал Дженкин. Поскольку единицы наследственности остаются незамутненными на протяжении поколений, они могут сохраняться и передаваться путем естественного отбора, сколь бы малочисленны они ни были (Данн, 1965).

Ничто в реальной жизни не совершается прямыми путями, и эту истину еще раз доказала история теории эволюции. Поскольку генетиков XX столетия интересовали только большие различия, то они выпестовали веру в то, что все существенные изменения в процессе эволюции должны быть только большими, и для доказательства скачкообразности развития они прибегли к менделевской генетике. Генетика решила проблемы дарвинизма, но сам дарвинизм при этом стал ненужным! И только где-то в 1930 году ученые наконец осознали, что важные наследственные вариации малы и незначительны и что менделевская генетика и дарвиновский отбор не соперничают, а дополняют друг друга (Провайн, 1971). Оглядываясь назад на Дарвина и Менделя и сводя их открытия воедино в современную «синтетическую теорию эволюции», мы можем сделать вывод, что эволюция – это функция естественного отбора, воздействующего на мелкие наследственные вариации, образованные путем случайных мутаций[47].

Проблемы наследственности – это проблемы биологические и чисто внутренние, поэтому решать их должны были биологи. Проблема же возраста Земли – проблема не биологическая, внешняя, поэтому ее решение находилось в ведении физики. Биологи могли бы попытаться обойти ее, ускорив, например, процесс эволюции, но они предпочли дождаться, когда физики освободят их от ограничений, наложенных Кельвином. Физикам это удалось только в начале XX века, когда было открыто явление радиоактивного распада: сам процесс распада и тепло, им вызываемое, означали, что Земля гораздо старше, чем полагал Кельвин. Даже сейчас, при всех наших стараниях, мы еще не достигли границы того возраста Земли, который Дарвин считал необходимым для завершения медленных эволюционных процессов, но, тем не менее, указанного физиками времени вполне для этого достаточно (Берчфилд, 1975). Если существует загробная жизнь, особенно для эволюционистов, то там мы могли бы простить Дарвина за его самонадеянность.

Такова судьба двух главных проблем, доставшихся нам в наследство от XIX века. Сегодня мы чувствуем себя свободными от них: эти проблемы решены и более таковыми не являются. Но некоторые другие научные вопросы, поднятые «Происхождением видов», по-прежнему остаются актуальными и требуют решения. До сих пор ведутся нескончаемые дебаты о статусе естественного отбора как причине эволюции. Хотя ученые больше не предлагают ни ламаркистские, ни скачкообразные альтернативы и все они единодушны в том, что главные органы тела человека, такие как рука или глаз, смоделированы отбором, но вся ли эволюция управляется непосредственно селективными силами и в какой мере она ими обусловлена – все эти вопросы по-прежнему являются предметом их споров. Некоторые так вообще заявляют, что добрая часть эволюционных изменений обусловлена «дрейфом» – флуктуациями (случайными отклонениями) признаков, воздействие которых столь незначительно, что они неподвластны естественному отбору (Левонтин, 1974).

Сегодняшние споры о естественном отборе имеют совершенно иную основу, чем те, которые велись 100 лет назад. Впрочем, три проблемы остались практически неизменными. Первая – расхождение по вопросу видообразования: Вагнер настаивал на географической изоляции, тогда как Дарвин отрицал ее необходимость. В последние годы немецкий систематик Эрнст Майр (1963) высказал немало веских доводов в пользу позиции Вагнера, но другие, как и Дарвин, полагают, что видообразование необязательно подразумевает пространственное разделение, хотя, как и он, они обычно допускают необходимость некоторой экологической изоляции (Форд, 1964; Коттлер, 1976). Вторая – несогласие между Дарвином и Уоллесом по вопросу о том, может ли отбор сохранять некоторые признаки, свойственные группе, а не особи. Подавляющее большинство современных биологов согласны с Дарвином в том, что это невозможно (Уильямс, 1966); но есть и такие, кто еще не готов полностью расстаться с гипотезой Уоллеса, хотя они чувствуют, что выбор групповых признаков может происходить лишь в сугубо специфических случаях (Уилсон, 1975). Третья – тоже несогласие между Дарвином и Уоллесом, на сей раз по поводу полового отбора. Некоторые биологи, несомненно, чувствуют, что дарвиновская идея выбора брачного партнера по внешним признакам слишком уж антропоморфична, однако в последние годы наблюдается довольно драматический поворот именно в сторону позиции Дарвина (Майр, 1972c; см. также Кемпбелл, 1972, где приведены другие статьи).

Можно найти и множество других моментов, связывающих научное восприятие дарвиновской теории того времени с нынешним. По моему мнению, один из самых интересных – это начало жизни на Земле. Ныне считается, что возраст Земли немногим меньше 5 миллиардов лет, а самые ранние из известных нам ископаемых – очень примитивные бактерии – были найдены среди древнейших осадочных пород, возраст которых чуть больше 3 миллиардов лет. Благодаря этому устраняются еще несколько проблем, которые сам Дарвин устранить не мог; хотя, надо сказать, о первом появлении основных групп позвоночных животных известно по-прежнему очень мало (Мейнард Смит, 1975). Но моя задача не в том, чтобы дать общую историю эволюционных идей; как я уже сказал в начале, моя цель – показать переход к эволюционизму в той мере, в какой это связано с Чарльзом Дарвином. К 1875 году этот переход в основном был завершен. Последняя великая работа Дарвина «Происхождение человека» была опубликована в 1871 году, а последнее издание «Происхождения видов» появилось в 1872-м. На этом, казалось бы, роль, отведенная Дарвину, закончилась[48]. Если он и имел успех (если только здесь уместен этот термин), то этот успех был весьма ограниченным. Большинство так и не прошло с ним весь путь, споткнувшись о главный камень преткновения – механизм естественного отбора. Хотя многие причины их неприятия были чисто научного характера, были и другие, ненаучные причины, которые мы сейчас и рассмотрим[49].

До выхода в свет «Происхождения видов» определяющими и основополагающими были именно философские, а не какие-то другие вопросы. Таковыми же они остались и после выхода в свет указанного труда. Во-первых, если оставить в стороне вопрос естественного отбора, многие находили идею эволюции весьма привлекательной, поскольку создавалось ощущение, что только она дает научно обоснованный ответ на вопрос о происхождении органической материи. Лайель прекрасно это понимал, потому и написал в своей записной книжке: «Претензии трансмутационистов на то, что их рассуждения приносят куда больше пользы, чем любые другие, в сущности справедливы, ибо в настоящее время только они имеют шанс успешно осуществить под эгидой закона или под властью науки хоть какие-то изменения» (Уилсон, 1970, с. 246). Для периода, предшествовавшего появлению «Происхождения видов», как и для более ранних периодов, была характерна мощная метанаучная тенденция уложить проблему происхождения органики в рамки законов, и Дарвин сильно преуспел в этом деле. Например, Эндрю Кромби Рамзай, профессор геологии Университетского колледжа в Лондоне, почти сразу же стал дарвинистом, и стал именно в силу философских причин. В своем письме к Дарвину он писал: «Последовательность малых чудес требовала, чтобы воспроизведение в очередной формации определенных видов, несколько отличающихся от таких же видов в предшествующей формации, способствовало несварению моего психического желудка» (письмо от 21 февраля 1860 года; цит. ист.: Уилсон, 1970, с. 356).

Во-вторых, именно философские соображения сыграли главную роль в появлении пангенезиса – детища Дарвина. В то же время создается ощущение, что весь этот экскурс в причины наследственности был с точки зрения Дарвина довольно бессмысленным. Он мог лишь указать на новые вариации и предоставить это дело самому себе. Что он и сделал в «Происхождении видов», оправдывая и обосновывая свою позицию путем аналогий, заимствованных из мира человеческой деятельности. Все, что ему нужно было, – это признать существование причин, а не копаться в них, во всяком случае не больше, чем Ньютону в Законе всемирного тяготения после его открытия. Но как человек, весьма чувствительный к философии, Дарвин не мог стоять на этой точке зрения. Ему требовалось хоть чем-нибудь подкрепить теорию пангенезиса, которая непосредственно вытекала из философии Гершеля и Уэвелла, подразделявших все теории на формальные, или эмпирические, и причинно-следственные, или физические, причем лучшими теориями считались те, которые включали оба аспекта. Дарвин был полностью с этим согласен, и вскоре после открытия естественного отбора он начал излагать свои размышления о наследственности языком философов (Де Бир и др., 1960–1967, E, с. 53–55). Изобретенный им спустя почти 30 лет пангенезис был всего лишь попыткой исполнить то, что он считал своим философским долгом.

В-третьих, после выхода в свет «Происхождения видов» возникли некоторые весьма интересные вопросы, связанные с истинностью теоретических обоснований – особенно в связи с теорией Дарвина (Халл, 1973a, b). По поводу истинности теоретических обоснований между Дарвином и многими другими, включая и его ближайших сторонников вроде Гексли, имелось серьезное, хотя и полностью осознаваемое философское расхождение. Концентрируясь на аналогиях из области искусственного отбора, Гексли всегда делал важную оговорку насчет общей эффективности естественного отбора. Дарвин же был чужд подобной неуверенности: он был абсолютно убежден в том, что, несмотря на все трудности, его теория по сути верна. Хотя аналогии из области искусственного отбора, по мнению Дарвина, являлись вескими доказательствами, свидетельствовавшими в пользу естественного отбора и его действия, время от времени он отходил от этих аналогий и полагался лишь на пробивную силу самого естественного отбора как центра непротиворечивости мнений. «Должен открыто признать, что трудности и препятствия, стоящие предо мною, просто ужасны; но я не могу поверить, что ложная теория способна объяснить столь многочисленные группы фактов, как, на мой взгляд, объясняет их моя» (Ф. Дарвин, 1887, 1:455). Только однажды, защищаясь от нападок по поводу того, почему он предпочитает общую доказательную базу какому-то одному определенному доказательству, будь оно прямое или добытое путем аналогий, Дарвин уподобил свою теорию волновой теории света, прибегнув к тому же приему, к которому в свое время прибег Уэвелл, который, возражая Гершелю, заявил, что лучшим доказательством любой теории является не какое-то одно прямое свидетельство, а абсолютное ее объяснение (Дарвин и Сьюард, 1903, 2:184).

Если Гексли утверждал, что единственный разумный способ доказать какую-либо теорию – это использование эмпирических аналогий из собственного жизненного опыта, то Дарвин чисто рационалистически полагал, что ключевым критерием, подтверждающим истинность теории, является непротиворечивость самой теории. Они рассматривали этот философский вопрос с разных позиций. Разумеется, используя терминологию того времени, Дарвин полагал, что эмпирическая доктрина vera causa сама по себе имеет вес, вот почему он на первое место поставил искусственный отбор и частенько ссылался на него даже после публикации «Происхождения видов». Но, оказавшись под огнем критики из-за якобы полной неуместности эмпирической vera causa, Дарвин доказал, что готов принять (если не требовать) рационалистическую verae causae, ту, что центрируется на непротиворечивости. Это нельзя назвать тотальной сменой образа мыслей, поскольку рационалистическая vera causa как критерий всегда была ему по душе (хотя Гершель, возможно, назвал бы это как-то иначе). Но поскольку этот критерий к тому же выдержал испытание временем, Дарвин испытывал к нему еще больше доверия. Разумеется, самым честным и разумным было бы сказать, что он просто изменил акцентировку. Когда Дарвин стал приверженцем лайелизма, он находился всецело под влиянием эмпирического критерия. Но Уэвелл убедил его, что к рационалистическому критерию тоже следует относиться серьезно, так что Дарвин в своей теории руководствовался обоими критериями, а затем, когда критики придрались к его эмпирическому критерию, он обратился к рационалистическому. Гексли, с другой стороны, настаивал только на эмпирической vera causa. Эта настойчивость особенно наглядно выражена в его письме к другу, преподобному Чарльзу Кингсли. «Он [Дарвин] доказал, что для морфологических видов селективное скрещивание является vera causa; но что оно же является vera causa и для физиологических видов, он еще не доказал»[50].

То, что нам известно о влиянии, которое испытали Дарвин и Гексли, только подтверждает наш вывод о разнице их философских взглядов. На Дарвина оказали влияние Уэвелл и Гершель (интересно, что оба превозносили критерий непротиворечивости, но только Уэвелл основывал на нем свою концепцию vera causa, тогда как Гершель благоволил также и к эмпирическим verae causae). С другой стороны, по собственному признанию Гексли, по духу и убеждениям ему ближе Джон Стюарт Милль. Но Милль в своей «Системе логики» (1875, 2:19) нападает на Уэвелла, отрицая, что непротиворечивость есть бесспорный критерий истинности. Так что было бы неправомерно ожидать от Гексли, что он с энтузиазмом отнесется к непротиворечивости, да он и не относился. В этом контексте представляется логичным, что у Милля сложилось довольно путаное понятие об эволюционной теории – или, по крайней мере, о позиции Дарвина по отношению к этой теории. Высказываясь лестно о Дарвине, Милль добавляет: «Правила индукции касаются лишь условий доказательства. Мистер Дарвин никогда не претендовал на то, что истинность его учения доказана» (Милль, 1875, 2:19). Но как раз на это и претендовал Дарвин. Но он при этом полагался на тот метод подтверждения истинности теорий, который Милль отвергал. Милль уже подошел к той черте, где был готов сказать, что теория Дарвина не так уж нелепа, какой кажется, но его религиозные убеждения помешали этому искреннему признанию (Милль, 1874).

В-четвертых, в перечне философских течений, сопровождавших процесс принятия дарвинизма, числится платонизм. До выхода в свет «Происхождения видов» некоторые критики эволюционизма находились в рядах платоников, хотя соотношение между их трактовкой платонизма и их антиэволюционизмом не всегда было столь прямым и очевидным. После же выхода в свет «Происхождения видов» некоторым из них стало ясно, что они не смогут принять это учение, поскольку, как и Платон, они рассматривали виды как сущности, наделенные неприкосновенным сверхчувственным бытием. Некоторые из именитых ученых, рассуждавших подобным образом, были выходцами из Северной Америки. Агасси, например, обозначил подобную позицию еще до появления «Происхождения видов» в своей работе «Очерк классификации», задуманной как вступление к обширному труду о естественной истории Северной Америки. Но и после выхода в свет «Происхождения видов» он остался непримиримым к дарвинизму и, более того, даже объединил вокруг себя американских ученых, стоявших в оппозиции к этой доктрине. «Если отдельно взятые особи наделены материальным существованием, то виды, роды, семейства, отряды, классы и ответвления животного царства существуют лишь как категории мысли в чертогах Верховного Разума, однако, воистину, как таковые они ведут совершенно независимое существование и столь же неизменны, как однажды выраженная мысль» (из лекции, прочитанной в 1860 году; цит. ист.: Эллегард, 1958, с. 202). На это заявление одобрительно откликнулся Доусон в Канаде.

Только сторонник пуризма мог бы усомниться в том, действительно ли эти идеи проникнуты духом платонизма и насколько. Можно было бы, например, заявить, что Агасси с его подобным отношением всем обязан Кювье и его трактовке Аристотеля, но в любом случае большинство подобных идеалистов связывало сущность видов с христианским Богом и Его творением. «Вид – это не просто идеальная единица, это единица, участвующая в процессе творения» (Доусон, 1860; цит. ист.: Эллегард, 1958, с. 202). Однако факт остается фактом: самым существенным фактором философских возражений дарвинизму являлась априорная приверженность «эссенциализму», то есть взгляду, что виды – это реальные, неизменные сущности (Халл, 1973b, Майер, 1964).

Что мог здесь сделать Дарвин? В сущности ничего. Суть дела была в конфликтующих между собой метафизических убеждениях. Убеждения же Дарвина полностью дисгармонировали с эссенциализмом и в отношении того, что внутри любого вида наличествуют вариации – ибо вид не является носителем уникального, раз и навсегда заданного набора неприкосновенных признаков, выражающих его, вида, истинную сущность, – и в отношении того, что якобы четкая граница между видами и невидами иллюзорна. Но независимо от того, есть ли такая метафизическая несостыковка или ее нет, в «Происхождении видов» Дарвин показал, что и в самой природе вопрос о видах далеко не ясен. Внутри вида наличествуют не только вариации, но и различные пары групп, разнящихся между собой в широком диапазоне от полной взаимной фертильности до полной перекрестной стерильности, – именно то, что ученый ждет от эволюции. Разумеется, упрямый критик все равно смог бы провести заведомо априорную разделительную черту в каком-нибудь месте этого спектра, но дело даже не в этом, а в том, что многие из них были просто не готовы проделать вместе с Дарвином этот путь, ибо тот по-прежнему утверждал, что в пределах разумного сделал все, что мог и что другие были вправе от него ожидать (Эллегард, 1958, с. 209).

Так что, как видим, в области философии Дарвин держал ситуацию более или менее под контролем. Но, в конце концов, давайте не упускать из виду тот факт, что – если не брать в расчет платонизм – Дарвина критиковали и с философских позиций. Правда, бо́льшая часть этой критики содержала мало смысла, и Дарвин это сознавал. Одно из самых частых возражений касалось того, что он не был в достаточной степени «бэконианцем» или что он изменил истинному пути индукции. Седжвик писал, что Дарвин «предал… истинный метод индукции» (Ф. Дарвин, 1887, 2:248). Все, что тщились выразить критики, подобные Седжвику, так это свое возмущение: почему, мол, Дарвин сделал то, чего они, критики, не хотели, и по какому праву он это сделал? Если подойти к этому с позиции нужной методологии, то поневоле закрадывается подозрение, что большинство критиков просто хотели сказать, что правильный путь непременно приведет к их собственной позиции.

Но один из критиков оказался неизмеримо жестче, чем все прочие, и сам Дарвин это признавал. Этим критиком был Уильям Гопкинс, физик, геолог и преподаватель математики из Кембриджского университета, пользовавшийся там невероятным успехом. Гопкинс точно знал, что такое правильная научная методология, – именно то, что впитал в себя сам Дарвин и что нацеливало его на создание научной модели, основывающейся на ньютоновской астрономии, воспринимаемой глазами Уэвелла. Гопкинс (1860) одобрял гипотетико-дедуктивную модель, отделявшую формальные части теорий («геометрические законы явлений») от физических причин. В области астрономии, например, формальной ее частью заведовал Кеплер, а Ньютон отвечал за физические причины. Сегодня, утверждал Гопкинс, величие ньютоновской теории кроется в той точности, с какой утверждения, сделанные на основе его предпосылок о физических причинах, соответствуют явлениям реального мира. Но когда мы подходим к теории Дарвина, то здесь ситуация совершенно обратная. Явления феноменального мира (например, палеонтологическая летопись) не могут быть сформулированы на основе утверждений Дарвина, касающихся естественного отбора. В лучшем случае Дарвин лишь показывает, что феноменальные явления могли быть вызваны естественным отбором – в каковом утверждении нет ничего противоречивого, – а не доказывает, что они действительно были им вызваны. Но, утверждал Гопкинс, дарвиновская философия, строящаяся на принципе «может быть», этого не делает. А поскольку она не удовлетворяла ньютоновским идеалам, то Гопкинс счел себя вправе отвергнуть теорию Дарвина.

Ответ Дарвина больше походил на ворчание, чем на опровержение. «Я полагаю, что Гопкинс так настроен против моей теории только потому, что курс изучения, которым он следовал, не привел его к усиленным размышлениям о таких предметах, как географическое распространение видов, классификация, гомологии и так далее, поэтому он не чувствует облегчения оттого, что нашел всему этому кое-какие объяснения» (Ф. Дарвин, 1887, 2:327). Можно посочувствовать сентиментальности Дарвина, но это не отменяет того факта, что «Происхождение видов» страдает отсутствием точности, на что и указывает Гопкинс. Действительно, вряд ли возможно отрицать этот факт, ибо Дарвин, собственно, ничего не доказывает, вооружившись изрядной дедуктивной точностью, и часто сводит исследование того или иного предмета к самым общим и поверхностным рассуждениям. Конечно, можно возразить по этому поводу, что астрономия Ньютона тоже не может служить образцовой моделью для эволюционных теорий, поскольку и она не является безукоризненной. Это, в частности, утверждал Чарльз Сандерс Пирс, да и многие философы его времени[51]. Возможно, сегодня никто не захочет делать те же неумолимые заключения, что и Гопкинс (да и никто, по-видимому, этого не захочет, поскольку вряд ли кто-то сегодня выступит против Дарвина), но возникает чувство, что Дарвин, запуская петарду, сам взлетел вместе с ней, ибо он полностью разделял взгляды Гопкинса на философию науки. Он пытался согласовать свою теорию с этой философией и черпал гордость в самой природе этой теории, судя по этим критериям. Говоря вкратце, философские факторы, сопутствовавшие принятию дарвинизма, закрывают кое-какие вопросы из общего спектра проблем. В некоторых отношениях, как в случае с платонизмом, Дарвин был на высоте и четко следовал своим курсом; в некоторых, как в случае расхождений с Гексли, конкурирующие позиции были обусловлены разницей философских взглядов, а еще в некоторых, как в случае с Гопкинсом, он занимал оборонительную позицию.

Религия – вот что вывело полемику о дарвинизме за рамки науки, особенно после того, как спор от научных тем перешел к вопросу, не посягают ли идеи Дарвина на религиозные истины и не противоречат ли им. Однако в 1860-х годах шум вокруг идей Дарвина был только частью обширных религиозных дебатов, ведшихся в стране (Бенн, 1906), причем довольно малой частью, ибо волна немецкого религиозного критицизма докатилась до Британии только в начале десятилетия. Первыми появились «Очерки и обозрения», вышедшие в свет в феврале 1860 года, то есть вскоре после публикации «Происхождения видов». Эта работа представляла собой компиляцию трудов, вышедших из-под пера семи либеральных англиканцев (из них только один был рядовым мирянином), и была посвящена исследованию того, какое влияние оказал на восприятие Библии немецкий критический метод, а также защите менее догматичного и менее консервативного христианства. В нее входил очерк Бадена Поуэлла, который протестовал против попыток сделать религиозную веру зависимой от буквального понимания библейских чудес; очерк Джоветта, писавшего о необходимости разумного подхода к пониманию Священного Писания; и еще один очерк, написанный Марком Паттисоном, который нарисовал картину развития религиозной мысли в самом начале XVIII века, давая ясно понять, что продолжение этого развития следует ожидать и во второй половине XIX века. Хотя авторы, чьи произведения вошли в том, принадлежали преимущественно к духовному сословию (а, возможно, именно в силу этого), книга вызвала огромный общественный резонанс, и консерваторы всех мастей, какие только были в лоне церкви, поторопились тут же предать ее анафеме. Оксфордский епископ Сэмюель Уилберфорс в «Куотерли ревью» обрушил на нее громы и молнии, архиепископ Кентерберийский публично изобличил ее как еретическую, и сразу вслед за этим начались судебные преследования еретиков, правда, кончившиеся ничем.

Словно судьбе было этого мало, разразилась шумиха вокруг епископа Коленсо из Наталя, который хоть и был колониальным епископом, но все же епископом, а не кем-нибудь. Снискавший славу как автор учебников по арифметике, Коленсо в ответ на вопросы мирян обратил свой талант на исследование Ветхого Завета, обнаружив, к немалому своему удивлению, что многие библейские истории неверны. Он вычислил, например, что человека, громко читавшего молитву, слышали ни много ни мало, а два миллиона человек (даже с плачущими детьми), что у шести мужей было 2748 сыновей и что каждый священнослужитель, должно быть, съедал в день 88 голубей. Представив все эти вычисления, Коленсо, как и авторы «Очерков и обозрений», призвал к более свободному толкованию Библии и, как и они, стал эпицентром шторма теологических споров.

Поневоле возникает вопрос: почему же эти труды вызвали столь большую шумиху и создали столько проблем? Ведь люди, вроде Седжвика и Уэвелла годами занимали либеральную позицию по отношению к Библии, и хотя находились те, кто им на это пенял, но пенявшие не принадлежали к церковной иерархии. Ответ прост: эти либерально мыслившие духовные лица угрожали тому самому компромиссу, который в свое время узаконили седжвики и уэвеллы: отдайте на откуп науке период, предшествовавший появлению человека, а мы признаем истинность библейских событий в период, последовавший после. Это можно было бы назвать разумным переосмыслением вселенского Потопа, но оно, на удивление, прекрасно прижилось. Теперь же Коленсо своими вычислениями угрожал стабильности всего периода царствования человека, а раз уж гниение началось, то кто может сказать, где оно кончится и кончится ли?

Разумеется, спор по поводу библейского критицизма разразился в момент, не самый благоприятный для Дарвина и его теории. Но все могло бы быть гораздо хуже, ибо, приди эти новые, угрожающие старым догмам идеи не из Британии, а, скажем, из Германии и из области не геологии, а биологии, они бы еще больше восстановили против себя церковников. Но хотя справедливо то, что некоторые реакции на дарвинизм на фоне общего бедствия прозвучали еще пронзительнее и резче, справедливо, однако, и другое – что Дарвин и его идеи (по крайней мере те, которые касались эволюции) немало выиграли от борьбы вокруг «Очерков и обзоров» и епископа Коленсо. Ибо консервативные церковники – особенно те, которые изначально собирались отречься от идей Дарвина, не пожелав иметь с ними ничего общего, – эти церковники не смогли уделить всего внимания борьбе против «Происхождения видов». Некий корреспондент писал из Оксфорда в 1861 году: «Эта книга [«Происхождение видов»], стала бы (в чем у меня нет сомнения) предметом грандиозной шумихи, если бы не та еще бо́льшая шумиха, которая поднялась вокруг “Очерков и обозрений”» (Эббот и Кемпбелл, 1897, 1:291). Возможно, представители научного сообщества оказались более свободными по отношению к некоторым вещам, таким, например, как принятие эволюционизма, только потому, что та общественная группа, которая беспокоила их больше всего, – консервативные церковники, – направляла свою энергию на что-то другое. Но был и другой аспект, который благоприятствовал Дарвину и его идеям в еще большей степени. Как показала развернувшаяся полемика, к началу 1860-х годов все более растущее число викторианцев уже не могли принимать догматическую религию, основанную на буквальном понимании описанных в Библии событий. Если такой ведущий поэт и эссеист того времени, как Мэтью Арнольд (1873, с. 23), отзывался о религии как о чем-то исключительном, как об «этике возвышенной, пламенной, озаренной чувством», то эволюционист мог бы добавить к нему и сердце.

Среди людей, принадлежавших науке, те из них, кто относился к религии вполне серьезно, откликнулись на идеи Дарвина по-разному, начиная от восторженного признания и заканчивая резким неприятием. На одном конце Баден Поуэлл, включивший в свою работу, помещенную в сборнике «Очерки и обозрения» (1860, с. 139), хвалебный отзыв о «Происхождении видов»: «Мастерски сработанный мистером Дарвином том… сейчас на бесспорных основаниях обосновывает тот самый принцип, который в незапамятные времена был осужден первыми натуралистами, – происхождение видов под действием естественных причин: труд, который вскоре должен произвести целую революцию в общественном мнении в пользу великого принципа саморазвивающихся сил природы». На другом конце Седжвик (1860), заявивший, что доводы Дарвина нисколько не поколебали его позицию, и продолжавший ратовать за чудеса – не за любые чудеса, а за те, которые обосновал Уэвелл в 1840-х годах в своей рецензии на «Следы…» Чемберса. Да, признавал он, несомненно, что возникновением новых видов ведает и управляет некий феноменальный закон, «но здесь под законом я подразумеваю упорядоченную последовательность, а не тот закон, вроде закона всемирного тяготения, согласно которому все фактические движения в нашей системе совершаются с механической последовательностью». Поэтому нет никаких естественных причин, порождающих новые виды, и все, что нам остается, – апеллировать к чудесному Божьему вмешательству, хотя оно нисколько не подразумевает нарушение естественных законов. «Эта гипотеза никак не отменяет и не нарушает действующий закон природы. Она лишь предполагает возникновение нового явления, не учтенного действием какого-либо известного закона природы, и взывает к силе, стоящей за всеми установленными законами и при этом действующей в гармонии и согласии с ними» (1860; в отличие от Уэвелла Седжвик всегда был сукцессионистом).

Впрочем, хватит об общих реакциях – о них сказано более чем достаточно. Ну а как насчет частностей? Даже если не принимать во внимание научные отзывы, в любом случае приходится считаться с двумя реалиями. Во-первых, религиозных людей, пытавшихся бороться с идеями Дарвина, совершенно не волновали такие вещи, как колоссальный возраст Земли, коего требовала теория Дарвина. Мы видели, что Седжвик и Уэвелл никогда не возражали против подобных явлений, хотя многие религиозные люди, конечно же, ухватились за расчеты Кельвина, чтобы с их помощью развенчать Дарвина. На что вострили когти традиционно религиозные люди – это прежде всего человек и конечные причины. Во-вторых, некоторые ученые, такие, в частности, как Гершель и Лайель, пытались найти компромисс между двумя полюсами, представляемыми Седжвиком и Баденом Поуэллом. И обе эти реалии, как мы увидим ниже, действительно имели место.

В «Происхождении видов» Дарвин практически ничего не говорит о человеке, кроме небольшого комментария в самом конце: «Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю» (1859, с. 488). Но краткость этого утверждения никого не одурачила, и почти во всех нападках на Дарвина поднимался роковой «обезьяний вопрос». И хотя именно религия придала дебатам вокруг человека такие размах и силу, нельзя не признать тем не менее, что существовал некий фактический уровень – уровень, очень близкий к чистой науке. Поэтому с этого момента мы будем рассматривать научные, философские и религиозные темы в их, так сказать, переплетении.

Вопрос, чаще всего поднимавшийся и выносившийся на рассмотрение, звучит так: «Отличается ли по существу человек от других животных, в частности от больших человекообразных обезьян, и если отличается, то насколько?» Что человек несомненно отличается от животных – такую позицию занимал Ричард Оуэн (1858b), который со всей присущей ему авторитетностью заявил, что человеческий мозг «представляет собой восходящую стадию развития», поскольку, помимо всего прочего, только у него имеется «“малый гиппокамп”, являющийся характерной особенностью задней доли каждого из полушарий головного мозга». Видимо, это утверждение и привело к самому известному из всех столкновений между дарвинистами и их оппонентами, а точнее, между Гексли и епископом Уилберфорсом на конференции Британской ассоциации, состоявшейся в Оксфорде в 1860 году (Л. Гексли, 1900, 1:192–204). На одном из заседаний Оуэн еще раз высказал свою убежденность, что между человеком и другими животными есть существенная разница, на что Гексли решительно ему возразил, пообещав вскоре после этого высказать свое несогласие в печати. Разъяренный, Оуэн заранее сговорился с Уилберфорсом, снабдив его всей необходимой информацией, и тот, будучи, так сказать, во всеоружии, на субботнем заседании напал на дарвинизм. Очевидно, находясь под властью чар собственной риторики, Уилберфорс самодовольно вопросил Гексли (чье выступление тоже значилось в программе), по какой линии, дедушкиной или бабушкиной, он ведет свое происхождение от обезьяны. Но задавать Гексли подобные вопросы было небезопасно, в чем сам епископ вскоре и убедился. По словам дарвинистов и к их вящей радости, Гексли будто бы парировал выпад епископа, остроумно ответив, что он скорее предпочел бы происходить от обезьяны, чем от епископа англиканской церкви. Но более вероятно, что на этот вопрос он ответил несколько иначе, хотя и не менее едко, сказав, как гласят более сведущие источники: «Если бы мне пришлось выбирать между жалкой обезьяной в качестве дедушки и человеком высокоодаренным, обладающим огромными средствами и влиянием, которые он использует на то, чтобы посмеяться над другим в ходе серьезной научной дискуссии, я бы не мешкая отдал предпочтение обезьяне»[52]. Его место на поле боя заступил Гукер, который прочел длинную лекцию в поддержку дарвинизма, полностью сокрушив своих оппонентов.

Гексли не забыл обещания, данного Оуэну, и в начале 1861 года в журнале Natural History Review опубликовал работу, где более подробно и обстоятельно возразил Оуэну, доказав, что «малый гиппокамп не является чем-то особенным, свойственным только человеку, поскольку имеется и у некоторых высших представителей отряда четвероруких». Хотя Оуэн продолжал отстаивать свою позицию, ответ Гексли, судя по всему, в буквальном смысле положил конец этим дебатам. «Великий спор о гиппопотаме завершился победой последнего, – заметил эксперт в области некробионеопалеонтидрохтонантропопитекологии профессор Пфмллнспртс!» (Именно так английский писатель Чарльз Кингсли передал версию этих событий в своей пародийной книге «Дети воды».) «Действительно, никаких существенных различий между мозгом человека и обезьяны не обнаружено. Правда, это не значит, что таких различий вообще нет, хотя они довольно относительные», – признал Гексли, заявив, что эти различия между человеком и стоящим ниже его на лестнице эволюции приматом гораздо заметнее, чем различия между двумя следующими друг за другом типами обезьян. Правда, оставалась еще возможность для дебатов по поводу анатомических различий, но Гексли сам (1863) приуменьшил это несоответствие, поскольку различий между человеком и высшими обезьянами меньше, чем между высшими и низшими обезьянами.

Параллельно с этими дебатами вокруг человеческой анатомии продолжали вестись научные разработки, позволившие сделать ряд волнующих открытий, способствовавших лучшему пониманию палеонтологической истории человека (Оукли, 1964; Грубер, 1965). Независимо от нашего повествования существование человека было отодвинуто в глубь веков гораздо дальше, чем те 6000 лет, которые были освящены библейской традицией. И неоценимый вклад в эту область исследования внес Жак Буше де Кревкёр де Перт, таможенный чиновник из французского городка Абвиль, который, несмотря на насмешки и презрение со стороны практически всего научного сообщества (включая и Дарвина), смог определить по остаткам каменных орудий, что человек сосуществовал на земле вместе с ныне вымершими млекопитающими. В 1859 году британское научное мнение сделало резкий крен в сторону принятия этого утверждения благодаря последовательной поддержке и защите со стороны британского геолога Джозефа Прествича, который смог доказать обоснованность позиции Буше де Перта с помощью сходных доказательств – останков древнего человека из Бриксэма в Девоне. К 1868 году доказательств древности человека накопилось столько и они были столь убедительными, что даже Седжвик был вынужден признать это (Кларк и Хьюз, 1890, 2:440), хотя до самой смерти он оставался яростным антиэволюционистом. Но поскольку компромисс между богооткровенной религией и научным креационизмом строился на относительно недавнем происхождении человека, то признание древности человека – древности, намного превышающей узаконенное за ним количество лет, – было важной уступкой с его стороны. Сам Седжвик никогда бы не смог стать эволюционистом, но доверие к нему как к авторитетному стороннику антиэволюционизма было подорвано. В поисках причин, почему идеи Дарвина стали общепризнанными во всем мире, мы не имеем права пренебрегать мелочами и должны учитывать даже тот фактор, насколько позиция его самых консервативных научных оппонентов расходилась с позицией самого Дарвина, пусть даже сам он не имел никакого отношения к этим причинам.

Не говоря уже о древности человека, возможность реальных палеонтологических связей между человеком и нелюдьми давала еще больший простор для споров. В 1830 году в пещерах Энжи в Бельгии были обнаружены несколько черепов, указывавших на возможность таких связей, а в 1856 году в долине реки Неандерталь в Германии были найдены другие останки, очень близкие к современному человеку и почти вплотную подводившие к нему. По поводу этих находок мнения экспертов разделились. С одной стороны – Гексли (1863); он полагал, что неандертальский человек не является промежуточным звеном между человеком и антропоидами. С другой – Уильям Кинг, анатом из Королевского колледжа в Голуее, Ирландия; именно он установил, что останки принадлежали особому типу человека – Homo neanderthalensis (Эллегард, 1958, с. 110). И только в 1891 году молодой голландский антрополог Эжен Дюбуа совершил прорыв в науке, найдя на острове Ява останки ископаемого человека – питекантропа, еще более убедительное звено между человеком и обезьяноподобными предками. Таким образом, на протяжении всех этих лет критики эволюционизма (дарвиновского или какого-то другого) бравировали «отсутствующим звеном», выдвигая его как довод против эволюционного происхождения человека. Но и эволюционисты, с другой стороны, тоже не были обделены фактами, на которых они могли основывать свои надежды (Эллегард, 1958).

Сколь бы ни были пленительны различные факты, касавшиеся человека, они, в сущности, не имели решающего значения. Как известно, на основе одних и тех же фактов можно прийти к совершенно иным умозаключениям; тут все зависит, как говорится, от изначальных и априорных убеждений. Так, Гексли (1863, с. 125), заявив, что человек и человекообразные обезьяны анатомически сродни друг другу, заключил: «Но если человек не отделен от зверолюдей бо́льшим барьером, чем они отделены друг от друга, тогда получается, что если с помощью процесса физической причинно-следственной обусловленности можно установить, какие именно роды и семейства обычных животных когда-то возникли, то этого было бы вполне достаточно, чтобы рассматривать процесс причинно-следственной обусловленности в качестве источника происхождения и самого человека». В противовес ему герцог Аргайл, спокойно признав правоту приведенных Гексли анатомических фактов, заявил, что решающим критерием здесь являются поведенческие и психические явления и что это тот барьер между обезьянами и человеком, который с помощью естественного отбора не преодолеть. «Каковы бы ни были анатомические различия между человеком и гориллой, все эти различия в физической структуре в целом эквивалентны психическому различию между гориллой и человеком» (Аргайл, 1869, с. 51).

Для Гексли, который был относительно свободен от ортодоксальных религиозных убеждений, вопрос о происхождении человека не представлял особой трудности: забудьте про религию, советовал он, и пусть «факты» говорят сами за себя. Но и для тех, кто находился по другую сторону барьера и для кого религия много значила, а Библия была весомым авторитетом, этот вопрос тоже не представлял трудности: человека по Своему образу и подобию сотворил Бог – это чудо, которое просто нужно принять. Люди, которых этот вопрос ставил в тупик, находились посередине – те, кто стремился воспользоваться достижениями науки и признавал великую ценность эволюционизма (а возможно, и естественного отбора), но кто также хотел видеть человека как отдельное существо, как избранника Бога.

Одним из таких людей был Чарльз Лайель, совершенный образчик научно-религиозных трений, вызванных теорией Дарвина. Мы знаем, что Лайель отчаянно искал научное решение вопросов происхождения живого и что он мало-помалу был вынужден признать, что ответы на эти вопросы может дать только эволюционизм. Оставался еще вопрос о происхождении человека, долгое время не дававший Лайелю покоя, но лежавший втуне. Но как только летом 1856 года Дарвин открыл ему секреты естественного отбора (Уилсон, 1970, с. 54), этот вопрос снова стал одолевать Лайеля, став его «миллионом терзаний». О религиозной природе своих терзаний он откровенно заявил: «Для меня, человека, который чувствует, что Ламарк или Дарвин унижают достоинство своих предков, лишая их души, мало утешения в том, что мне говорят: “Не беда! Зато вы преуспеете по части непрерывного линейного происхождения ангелов, которые, подобно высшим существам, о коих говорил папа, “изобразят Ньютона, как мы изображаем обезьяну”» (Уилсон, 1970, с. 382).

В работе «Древность человека», опубликованной в 1863 году, Лайель отвел естественному отбору второстепенное место, предпочтя в качестве главной причины, ведающей происхождением новых видов, некий механизм управляемого скачкообразного развития. Не уверен, нужно ли напоминать здесь, что Лайель был эволюционистом и что в любом случае эволюционизм – это в том числе и вопрос определений. Он был близок к тому, чтобы допустить, что новые виды возникают под действием законов из форм, не столь сильно разнящихся между собой, хотя по-прежнему не снимал со счета и телеологические импульсы. Но факты – особенно факты географического распространения видов – вещь упрямая. В результате Лайель так и не стал полноценным эволюционистом, зато как ученый он стал вялым и анемичным. В 1868 году в десятом издании своих «Принципов» (2:492) Лайель, похоже, впервые признал и эволюцию, и естественный отбор: «Был ли прав Ламарк, допуская возможность прогрессивного развития и предполагая, что к изменениям в органическом мире, возможно, приводят постепенные и неощутимые модификации существовавших до этого более древних форм? Мистер Дарвин, абсолютно ничего не доказывая, сделал эти предположения и допуски в высшей степени очевидными». Более того, у Лайеля хватило мужества признать, что человеческий ум совершенствовался именно благодаря естественному отбору, а если говорить в целом, то он действовал весьма логично, предположив, что «если прогрессивное развитие, спонтанные вариации и естественный отбор миллионы лет управляли изменениями в органическом мире, то следует ожидать, что и человеческая раса не была исключением из того же непрерывного процесса эволюции» (1868, 2:492–493). Затем, однако, Лайель дает понять, что его путь к эволюционизму уснащен различными ограничениями, ибо, сказав столько ободряющих слов в поддержку Дарвина и его механизма, он вдруг большинство из них взял назад. Дарвин, как нас учили, вовсе не объясняет процесс возникновения видов организмов, а скорее показывает, что эти виды возникли под действием именно законов, а не чуда. Практически возвратившись на ту же позицию, которой он придерживался в 1830-е годы, Лайель снова начал подчеркивать, каким образом или какими путями Бог демонстрирует нам Свой замысел, пусть даже Он вершит его с помощью законов. Таким образом, хотя Лайель в конце концов и переступил через порог эволюционизма, в конечном счете трения между его наукой и его религией, особенно его страх за человека, побуждали его постоянно сомневаться насчет новых видов.

Лайель был не одинок в своих опасениях по поводу эволюции человека, тем более осуществляемой посредством естественного отбора. Что бы он ни говорил об отборе, воздействующем на мелкие, незначительные изменения, он всегда больше благоволил к особым, скачкообразным толчкам, управляющим эволюцией если и не всех видов, то, по меньшей мере, человека. К этой позиции благоволили и другие исследователи, начиная с таких критиков Дарвина, как Оуэн и Майварт, и заканчивая (среди всех прочих) его соавтором в деле открытия естественного отбора Уоллесом (Смит, 1972; Коттлер, 1974). В молодые годы Уоллес практически вообще ни во что не верил, однако после возвращения в Англию с Востока он ударился в различные квазирелигиозные верования вроде спиритизма. Хотя по отношению к прочим органическим видам он никогда не изменял своей приверженности естественному отбору, однако в отношении человека он все больше и больше склонялся к телеологической позиции скачкообразного развития. Перечисляя признаки человека, которые, по его мнению, не были изначально продуктом воздействия естественного отбора, – человеческий мозг или ум («большой мозг дикаря не укладывается в рамки реальных требований, предъявляемых к состоянию дикости»), отсутствие волосяного покрова, ступни, руки, голос и так далее, – Уоллес признавал, что «развитием человека в определенном направлении и с особой целью управлял высший разум, так же как человек управляет развитием многих животных и растительных форм»[53]. Второй фактор, по-видимому, изменивший изначальные взгляды Уоллеса на человека, фактор, проистекавший из еще одной «бесспорной» причины, которым он был привержен, – это френология. Его убежденность в том, что элементы головного мозга соотносятся с широтой ума и что размер элементов мозга существенно влияет на связанные с ними психические признаки, делает сущностно важным тот факт, что эти признаки необращаемы; они не только служат валовыми элементами анализа, но и могут существовать только в совокупном единстве. Благодаря такой психологии, как эта, нетрудно понять, что почему Уоллесу доставляла столько проблем теория естественного отбора, воздействующего на малые вариации, ибо подобная теория исключала бы большие этапы, необходимые для создания элементов мозга. Именно по этой причине Уоллес также тяготел к телеологическому скачкообразному механизму развития человека.

Какова же была реакция Дарвина на этот компромисс с религией? Как и следовало ожидать, она была неблагоприятной. По отношению к Лайелю он все больше и больше терял терпение, не выказывая никакого сочувствия тому смятению, которое царило в голове престарелого ученого, а позиция Уоллеса вообще потрясла его до глубины души (Ф. Дарвин, 1887, 3:116). В 1871 году Дарвин и сам открыто высказал свои соображения о человеке в своей работе «Происхождение человека и половой отбор». Это странная книга, ибо бо́льшая ее часть посвящена общим рассуждениям о половом отборе – явно с намерением показать, что многие различия как в самом человеческом виде, так и между расами и полами обусловлены именно этим механизмом. Но этот странный баланс никоим образом не отменяет того факта, что здесь Дарвин развернулся в полную силу, задействовав все свои эволюционные познания, касающиеся человека, словно и в помине не было никаких религиозных препон. Дарвин утверждает, что человек выказывает ту же вариабельность, что и другие животные, что он обладает возможностями повышать свой геометрический потенциал и что, следовательно, здесь не обошлось без естественного отбора. Затем он углубляется в детальные исследования, показывая, как и почему следует надеяться на то, что различные признаки, свойственные человеку, как физические, так и умственные, были наработаны и проявились в ходе эволюции. Так, Дарвин писал, что даже «в грубейшем естественном состоянии наиболее умные люди, те, которые изобретали наилучшее оружие или ловушки, – вообще люди, наиболее способные к охоте и защите, могли воспитывать самое многочисленное потомство» (Дарвин, 1871, 1:196). Таким образом, благодаря естественному отбору развивался и эволюционировал и ум человека.

Единственный вопрос, где Дарвин, можно сказать, обнаруживает свою слабость, – это вопрос морали. Мы видим, что в отношении нечеловеческого мира Дарвин решительно ратует за индивидуальный, а не групповой отбор. Даже когда он в предыдущей своей работе размышляет над тем, что, возможно, стерильность некоторых видов обусловлена именно групповым отбором, отправной точкой для него служит то преимущество, которое получает отдельная примула при отказе от самоопыления. Тем не менее, когда речь заходит о человеческой морали, Дарвин считает, что без группового отбора здесь иногда не обойтись. «Чрезвычайно сомнительно, чтобы потомки более способных к симпатии и более радушных родителей… могли оказаться более многочисленными, нежели потомки себялюбивых и вероломных родителей из того же племени» (Дарвин, 1871, 1:163; см. Коттлер, 1976). Однако в других случаях, по мнению Дарвина, просвещенный эгоизм – то, что современные мыслители называют «взаимным альтруизмом», – мог бы породить мораль (Трайверс, 1971). Что касается эволюции человека, то «каждый человек вскоре усвоил, что, если он помогает своим соплеменникам, в целом такую же помощь он получит в ответ» (Дарвин, 1871, 1:163). Способность вести себя подобным образом, несомненно, могла быть вызвана именно индивидуальным отбором.

Можно ли на основании сказанного заключить, что Дарвина в вопросе морали следует называть групповым селекционистом или индивидуальным, – на этот вопрос, вероятно, ответа нет и не будет. Да он и сам этого не знал. Главное здесь то, что, так или иначе, один из первооткрывателей естественного отбора не шел на компромисс с религией, считая, что человека, как и любой другой организм, можно и нужно объяснять с чисто естественных позиций.

Когда мы приступили к нашему повествованию, начав его примерно с 1830 года, мы видели, что довод об адаптации, свидетельствовавший в пользу божественного замысла («утилитарный» довод), применялся в полную силу. Разумеется, и тогда имелись кое-какие незначительные трудности, вроде сосков у самца, но большинство фактов воспринимались как отвечающие прямому назначению. В последующие 30 лет этот довод по тем или иным причинам, которые мы разобрали выше, попал под огонь критики, был ею принят в штыки и в конце концов был заменен другими аргументами из арсенала естественной теологии, которые, поскольку они не касались напрямую адаптации, представляли собой меньшую угрозу для эволюционных гипотез, если только не поддерживали их. Слабость утилитарного довода была, несомненно, одной из причин той невероятной скорости, с которой сообщество ученых-биологов принимало эволюционизм. С другой стороны, в Британии 1860-х годов этот утилитарный довод по-прежнему рассматривался как значительная сила и для многих людей являлся, несомненно, тем фактором, который мешал им полностью принять естественный отбор, а если они таковой и принимали, то с существенными ограничениями. С помощью отбора, пусть и действующего «вслепую», то есть направляемого «слепыми» законами, вполне можно было объяснить адаптацию, но это не снимало сильного сомнения в том, что неуправляемые законы могут каким-либо образом привести к невероятно сложной органической адаптации. Поэтому многими владело чувство, что с научной точки зрения теория Дарвина, должно быть, неверна, а с религиозной точки зрения они находили ее если не оскорбительной, то довольно опасной, поскольку она, отрицая или умаляя адаптацию, расшатывала основы естественной теологии.

Для многих ученых старшего поколения, таких, как Седжвик и Уэвелл, это был «конец всего»: книга Дарвина, заявляли они, – это лжекнига, она «совершенно неверна», поскольку «отвергает все разумные рассуждения, вытекающие из идеи конечных причин, и тем самым закрывает двери перед любым взглядом (сколь бы ни был он слаб) на Бога и природу как проявление Его трудов»[54]. Другие (хотя и адаптация, и конечные причины казались им вполне обоснованными явлениями) все же пытались идти вслед за Дарвином. Впрочем, почти все они были из разряда тех людей, которые считали, что теории Дарвина, особенно в отношении человека, необходим дополнительный толчок, а такими толчками, по их мнению, являлись в процессе эволюции регулируемые законом и им направляемые скачки, приводящие к адаптациям. Это было очень созвучно позиции Гершеля. Когда он получил экземпляр книги Дарвина (Гершель, Уэвелл и Седжвик получили по экземпляру из рук самого автора, как и те, кто был близок к нему, типа Генслоу и Лайеля), Гершель, как говорят, отозвался о законе, составлявшем ее суть, как о «сумбурном и беспорядочном», что крайне расстроило Дарвина (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:191). Но публичная, общеизвестная реакция Гершеля была более благосклонной. Он заявил о том, о чем теория Дарвина в силу отсутствия конечных причин, возвестить была не в состоянии, ибо для того чтобы возник органический мир, «направляемый целью разум должен постоянно находиться в действии, задавая направления пошаговым изменениям – регулируя их количество – ограничивая их дивергенцию, чтобы они могли продолжаться в бесконечности» (Гершель, 1861, с. 12n). Но Гершель, видимо, считал, что – по крайней мере до тех пор, пока теория Дарвина опирается на некие специфические управляемые законы вариации и делает особую оговорку в отношении человека, – вполне можно сказать о «Происхождении видов» и что-то хорошее. Принимая в расчет подобные законы, «мы далеки от того, чтобы отвергать тот взгляд на этот таинственный предмет, который отстаивает в своей работе мистер Дарвин» (1861, с. 12n). В своем письме Лайелю, написанному два года спустя, Гершель признался, что ему больше по душе скачкообразная теория эволюции, отмеченная случайными, регулируемыми законом скачками-переходами из одного вида в другой, где вполне уместен ведущий к возникновению адаптации замысел, предположительно поддерживаемый действием естественного отбора. Он говорит об «идее скачков… как если бы волчица, например, в какую-то эпоху волчьей истории случайно ощенилась бы пометом, среди коего был бы щенок или лисенок» (из неопубликованного письма Лайелю, 14 апреля 1863 года; архив Гершеля, Королевское общество). Такой процесс, добавил он, должен олицетворять «разумность, план, замысел и… полный отказ от бессистемного взгляда и на данный предмет, и на случайное скопление атомов»[55].

Вот еще один момент, который объединяет науку и религию, причем настолько, что их просто невозможно разделить и рассматривать отдельно. Мы знаем, что имелись причины научного характера, по которым многие благоволили к сальтационизму. Теперь же мы рассматриваем религиозные причины, и хотя для многих они являлись основными, эти якобы изначально задуманные сальтации (скачки) могли бы на вполне законных основаниях превратиться в науку, тем самым подкрепив свою значимость. Философия, разумеется, здесь тоже присутствует. Так, Лайель, например (1863, с. 505), сознавая, что идея сальтационизма стала настолько опасной, что угрожает самому существованию эмпирической концепции vera causa, проявлял крайнюю осторожность, размышляя над феноменом гениев, рожденных от обычных родителей, – по аналогии с эволюцией человека, ведущего свое происхождение от орангутана! Разумеется, чтобы быть телеологом-эволюционистом, вовсе не обязательно быть сальтационистом. Эйса Грей (1876), ботаник, профессор Гарвардского университета и борец за дело Дарвина в Северной Америке, хотел, чтобы мелкие изменения знаменовались и телеологией, и эволюцией – чтобы малыми вариациями управлял Бог. Однако в каком бы направлении ни шла эволюция – через большие или малые вариации, – Дарвин на компромисс между наукой и религией относительно адаптации ответил с не меньшим энтузиазмом, чем на компромисс, касающийся человека (Ф. Дарвин, 1887, 2:373, 377–378). Он совершенно справедливо полагал, что такие компромиссы не ведут ни к чему хорошему: они либо не берут в расчет, либо вообще отвергают значение механизма естественного отбора, который объясняет органическую адаптацию действием обычных законов, тем самым делая совершенно неуместным и ненужным прямое вмешательство или особое руководство со стороны высших сил. В «Происхождении видов» Дарвин решительно возражает против утверждения, будто для органических признаков якобы существует специфический замысел, на том основании, что для таких явлений, как соски у самца, логика требует планирования и постановки специальных целей, а такой подход неприемлем с точки зрения физических наук, а стало быть, не может быть приемлем с точки зрения биологических наук (Дарвин, 1859, с. 453). Против Гершеля Дарвин еще раз выдвинул тот же аргумент, несколько видоизменив его: «Астрономы не берутся утверждать, что движением каждой кометы и планеты руководит Бог. Тот взгляд, что каждая вариация была предусмотрительно рассчитана и спланирована, как мне представляется, делает естественный отбор совершенно излишним, а сам факт появления новых видов выводит за рамки науки» (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:191). Именно у Гершеля Дарвин научился тому, что моделью науки является ньютоновская астрономия. Как это свойственно многим незаурядным студентам, Дарвин обратил слова учителя против него же самого.

И заключительный момент. Дарвин был не согласен с теми, кто стремился объяснить возникновение адаптаций действием управляемых законов. Но он был согласен с тем, что адаптация очень важна и потому требует объяснений. И это еще одна причина того, почему Гексли не смог безоговорочно принять естественный отбор. Утилитарные доводы никогда особо не прельщали Гексли, поэтому он преуменьшал значение адаптации, причем зашел так далеко, что отказался признавать, будто раскраска перьев птиц и крыльев бабочек или раскраска и форма цветов могут представлять какую-то адаптивную ценность (Гексли, 1854–1858, с. 311). Принимая во внимание его равнодушие к явлениям, на которых прочие дарвинисты обосновывали свой выбор и свое принятие естественного отбора, мы не можем не признать, что Гексли чувствовал себя вправе выступить в поддержку сальтаций. И чтобы объяснить подобные адаптации, ему не пришлось совершать больших усилий. Таким образом, перед нами вроде бы очевидный парадокс: в то время как другие дополняли дарвинизм сальтациями, стремясь привнести в него элементы божественного замысла, Гексли дополнял дарвинизм сальтациями потому, что не чувствовал необходимости в подобных элементах! Разумеется, этот парадокс – кажущийся и в действительности таковым не является: если телеологи искренне считали, что сальтации управляются Самим Богом, то Гексли был далек от подобных верований и даже о них не помышлял.

До сих пор мы говорили о том, как принимали дарвинизм на интеллектуальном и эмоциональном уровне – или, говоря в целом, на уровне мысли. Однако присутствовал здесь и более осязаемый мир – мир человеческих отношений и общественно-политических факторов. Даже с учетом всех оговорок нельзя не признать, что идеи Дарвина снискали ошеломляющий успех, особенно если смотреть на это с точки зрения научного сообщества, памятуя при этом, как были приняты «Следы…». Если мы ставим себе целью в полной мере понять, почему Дарвину сопутствовал такой успех, то должны на время отбросить сами идеи и взглянуть на ученых с чисто человеческих позиций.

На общественном уровне 15-летний период времени, который мы рассматриваем (с 1860 по 1875 год), был в Британии временем стабильности и процветания, по крайней мере вплоть до депрессии 1873 года, затронувшей в первую очередь сельское хозяйство (Тольфсен, 1971). И это действительно было так, даже несмотря на бурные политические потрясения, охватившие Европу, включая сюда и билль о реформе 1867 года. После выхода в свет «Происхождения человека» (1871) один из рецензентов упрекнул Дарвина в том, что тот «знакомит широкую общественность со своими умозаключениями из области зоологии в тот момент, когда небо над Парижем все еще красного цвета от зарева пламени, зажженного Коммуной» (цит. ист.: Хоутон, 1957, с. 59), хотя в целом подобная реакция была крайне редкой – не чувствовалось того напряжения или накала, которым были отмечены рецензии на «Следы…». Несомненно, это было вызвано отчасти тем, что 1860-е годы сильно отличались от 1840-х годов, когда многие с полным правом полагали, что вот-вот грянет революция. В 1860-е годы многие начали подумывать о том, что Господь Бог, в конце концов, – это англичанин, принадлежащий к среднему классу общества. Другими словами, эволюция казалась им гораздо менее опасной, чем в 1840-е годы, не говоря уже о том, что идеи, с которыми они жили все эти годы и которые в какой-то мере стали их плотью и кровью, казались менее тревожащими, чем новые еретические веяния.

«Респектабельность», которую приобрел эволюционизм после публикации «Происхождения видов», была по большей части обусловлена респектабельностью самих дарвинистов. После выхода в свет «Следов…» в печати начали появляться мрачные предсказания о том, что эволюционизм неизбежно приведет к атеизму – безбожному и аморальному учению, угрожающему стабильности общества. Но дарвинисты показали всю лживость подобных «пророчеств», и не только показали, но и доказали – собственным примером, ибо сами они были идеальными образчиками скучной викторианской респектабельности – семейные люди с безупречной репутацией, скромные, серьезные, к тому же работающие не покладая рук вплоть до появления признаков невроза, а то и полного изнеможения (как в случае с Гексли). И не сторонние лица. Напротив, они разделяли ценности и нормы современного им общества. Гексли, например, при всем своем агностицизме, как член Лондонского школьного совета в начале 1870-х годов настаивал на обязательном изучении в школах Библии, видя в таком изучении высокую нравственную и моральную ценность (Л. Гексли, 1900, 1:363–364).

Дарвинисты полностью разделяли условности общества того времени, и лучше всего об этом свидетельствует их отношение к женщине. К чести Гексли нужно сказать, что он всячески ратовал за женское образование, которое бы соответствовало уровню и потребностям общества, однако при этом по-прежнему был убежден, что женщины по самой своей природе в умственном плане стоят ниже мужчин (1900, 1:449), и потому выступал против того, чтобы им был открыт доступ в Геологическое общество. И хотя теоретически он не возражал против того, чтобы вдовец имел право жениться на сестре своей умершей жены (тема, активно дискутировавшаяся в викторианском обществе, серьезно обсуждавшем ту угрозу, которую могла принести единству дома незамужняя сестра), но, когда его собственная дочь вышла замуж за мужа своей покойной сестры, он вознегодовал и отказался давать благословение на этот брак (1900, 2:231). Дарвин же в еще большей степени был дитятей своего времени. В «Происхождении человека» с его акцентом на половом различии, обусловленном двумя аспектами полового отбора (борьбой между самцами и выбором самкой самца с более привлекательной внешностью), этот статус женщины очень хорошо различим: «Мужчина – существо более смелое, воинственное и энергичное, чем женщина, и потому обладающее более изобретательным гением» (Дарвин, 1871, 2:316). Зато женщина наделена «большей нежностью и меньшим эгоизмом» (1871, 2:326). Чувствуете незримые тени Седжвика и Брюстера? Возможно, дарвинисты и были мятежниками в каких-то областях, но во всех прочих отношениях они ничем не отличались от большинства своих сограждан (Грин, 1977).

Более того, дарвинисты были не просто респектабельными членами викторианского общества, но и ценной движущей силой этого общества, причем в особо важных сферах. Так, например, в это время широко обсуждался вопрос образования на всех уровнях, начиная с элементарного образования, которое давалось детям трудящихся и из которого они выносили самые азы, а то и вовсе ничего не выносили, и кончая образованием университетским, которое выглядело анахроничным по сравнению с немецким. Гексли активно занимался этим вопросом и был весьма полезным даже не винтиком, а механизмом этого процесса, недаром же он получил всеобщее признание как человек, оказавший государству неоценимую услугу в этой области (Бибби, 1959). Гукер тоже был весьма ценным и полезным человеком. Ботаники, работавшие в садах Кью, занимались классификацией растений, присылаемых со всех концов обширной империи, и ставили опыты, пытаясь понять и разобраться, какие растения где и в каких условиях могут произрастать, в частности можно ли выращивать и собирать коммерчески выгодные урожаи культур в различных частях мира. Благодаря проделанной ими работе удалось многого достичь. Так, в 1861 году хинное дерево из Южной Америки было пересажено в почву Индии и Цейлона, где оно прижилось, а в 1870-е годы то же самое было проделано и с каучуковым деревом. Хотя практически вся эта работа осуществлялась под эгидой оказания гуманитарной помощи человечеству в целом, для британского империализма она представляла особую ценность, особенно с экономической точки зрения, поскольку бурные темпы индустриализации в материковой Европе и Америке представляли угрозу британскому владычеству и мировому господству. Хинин позволял белым людям жить и трудиться в тропических зонах, не опасаясь малярии, а благодаря каучуку расцвел и преобразился весь Малайский полуостров.

Таким образом, даже несмотря на тот факт, что вышеназванные проекты основывались на принципах, сугубо важных для дарвинизма, сами дарвинисты вроде Гексли и Гукера служили верой и правдой викторианскому обществу, придавая ему значимости и веса. Не секрет, например, что ссора между Гукером и его парламентским покровителем, имевшая место в начале 1870-х годов, видимо, в немалой степени способствовала поражению правительства Гладстона (Маклеод, 1974). Можно было не любить идеи дарвинистов, но образцовый пример, подаваемый ими в жизни, был слишком нагляден, чтобы продолжать утверждать, будто отстаиваемые ими концепции антисоциальны или пагубны для общества. Каков бы ни был Гукер сам по себе, но как можно было враждебно относиться к человеку, который благодаря своим путешествиям в Гималаи стал ключевой фигурой в Британии, ибо подарил британским садоводам рододендрон – кустарник, который вскоре украсил и облагородил сады аристократов и мелкопоместных дворян по всей стране?

До сих пор мы рассматривали викторианское общество в целом. Теперь же давайте ограничим наш обзор научным сообществом, то есть тем кругом ученых, которые с самого начала окружали Дарвина. Во-первых, есть все основания считать, что главным фактором, которым Дарвин был обязан своему успеху, – это его статус ученого. Он был не каким-то неведомым наблюдателем, но ученым мужем, снискавшим заслуженный авторитет в области геологии и зоологической систематизации. Еще в 1851 году Гексли, обожавший подобные вещи, поместил Дарвина на одно из первых мест в списке британских биологов[56] – задолго до того, как сам стал его сторонником. Поэтому Дарвин заслужил полное право на то, чтобы к его мнению прислушивались, а самого его слушали с уважением. Разумеется, гораздо легче проявлять грубость или бестактность к человеку, с которым вы не знакомы, поэтому между тем, как приняли «Следы…», и отношением к «Происхождению видов» разница была разительной. Мы знаем, что о самих «Следах…» и его авторе высказывались поистине нескромные и весьма неприятные вещи, зато в отношении Дарвина и его труда (даже там, где оппозиция была наиболее сильной) скорее царил тон сожаления: мол, такой солидный ученый, а прельстился какой-то недостойной гипотезой. Само положение Дарвина в научном мире заслуживало того, чтобы к его теории отнеслись более благосклонно и с большей долей справедливости[57].

Во-вторых, и сам Дарвин немало способствовал подобному отношению к своей теории. Она не появилась на научной сцене внезапно, как некое недружественное или враждебное явление, ибо Дарвин публично предуведомлял о ее появлении задолго до ее выхода в свет. Внутренняя группа дарвинистов – в Англии Гукер, Гексли и Лайель (давайте включим его сюда хотя бы по причине той дружбы, которая связывала его с Дарвином), а в Америке Эйса Грей – были ознакомлены с этой теорией в предшествующие годы. Хотя никто, по всей видимости, не понимал величину ее силы вплоть до публикации «Происхождения видов», некоторые из наиболее активных и умевших ясно выражать свои мысли британских ученых были готовы сразу же начать борьбу за нее (или, как в случае с Лайелем, проследить за тем, чтобы к ней отнеслись с большим пониманием). И это принесло дивиденды. Когда работа Уоллеса достигла Англии и попала в руки Дарвина, его друзья Гукер и Лайель тут же позаботились о том, чтобы изложенные в ней идеи были опубликованы в печатном органе одного из самых престижных научных обществ того времени – Линнеевском. Гукер начал пользоваться термином «естественный отбор» (тем самым полностью с ним согласившись) еще до того, как «Происхождение видов» вышло из печати, сославшись на него в своей работе «Флора Тасмании» (1860). Гексли написал восторженный отзыв о труде Дарвина в рождественские дни 1859 года, поместив его в самом читаемом органе того времени – газете «Таймс» (репринтное издание см. Гексли, 1894). Грей в Гарвардском университете защищал Дарвина в споре с Агасси (Грей, 1876; Дюпре, 1959). Да и вообще на протяжении 1860-х годов друзья Дарвина всячески продвигали его труд, подробно освещая его идеи, – в рецензиях, научных обзорах, в Британской ассоциации, в различных обществах и объединениях, в которых они состояли, и прочими способами, о которых мы еще расскажем. Еще ни одна теория, выносившаяся в мир и доводившаяся до сведения широкой общественности, не опиралась на плечи стольких друзей, как дарвиновская.

Но друзья и сторонники Дарвина не посыпались на него, как манна небесная. Их приобрел сам Дарвин – собственными усилиями. Из всех работ, опубликованных в период между тем временем, когда Дарвин завершил свой «Очерк», и тем, когда Уоллес придал ему силы и мужества, самым большим утешением для него была опубликованная в 1851 году работа Оуэна, в которой он критиковал Лайеля. В ней самый высший авторитет в этой области отстаивал именно тот взгляд на палеонтологическую летопись, который был насущно нужен Дарвину. Это был очень значимый момент, ибо подтверждение исходило от человека, которого Дарвин очень уважал – уважал настолько, что даже рассматривал его как возможного редактора для своего «Очерка», если сам он вдруг умрет (Дарвин и Уоллес, 1958, с. 36), – и которого он, по собственному признанию, сильно любил (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:75). Но что же ответил Дарвин Гексли, когда последний (1854), со всем (безусловно, небольшим) авторитетом, приобретенным за четыре года исследования и классификации медуз, беспардонно раскритиковал и высмеял Оуэна? Как это ни удивительно, но Дарвин написал Гексли очень лестное письмо, где, в частности, сказал: «То, как вы расправляетесь с великим профессором [Оуэном], прямо-таки впечатляет: это сделано изысканно и неподражаемо» (Дарвин и Сьюард, 1903, 1:75). Можно себе представить, насколько Гексли поднялся в собственных глазах и как возгордилось его эго, если учесть, что в это время он был молодым и очень неуверенным в себе ученым! И нельзя не признать, что та эмоциональная поддержка, которую оказал Гексли Дарвину в 1860-е годы (даже несмотря на то, что он без особого энтузиазма отнесся к естественному отбору), частично объяснялась тем, что Дарвин в свое время его взрастил и выпестовал. Читая их переписку, изумляешься тому, сколь глубокое чувство они питали друг к другу (и к Гукеру тоже). Гексли был нужен Дарвину, и Дарвин как мог удовлетворял эту свою потребность в Гексли, играя роль старшего хромого брата, стоящего за спиной у младшего, чтобы морально его защитить от опасностей. Я далек от мысли критиковать Дарвина за это его «взращивание на расстоянии», ибо, как это очевидно, он в то время не мог одновременно дружить и с Гексли, и с Оуэном. Все, к чему я стремлюсь, – это показать, что Дарвин лично агитировал за Гексли и выступал в его поддержку, так что Чарльз Дарвин был отцом своей теории и в интеллектуальном, и в общественном смысле.

Третий момент, касающийся научного сообщества, состоит в том, что идеи Дарвина получили неожиданную поддержку в виде существенных изменений, произошедших в мире науки в период между 1830-ми и 1860-ми годами (Кардуэлл, 1972). Наука за это время стала гораздо более профессиональной (согласно критериям, приведенным в начале книги), а связи между наукой и официальной религией значительно ослабли. Ученые, занимавшиеся проблемой происхождения органики в 1830-е годы и входившие в тот круг, внутри которого Дарвин достиг научной зрелости, обычно ассоциировались со старыми университетами и, следовательно, профессионально и эмоционально были связаны с христианством. Генслоу, Седжвик и Уэвелл были священниками или лицами духовного звания (они вынуждены были ими быть, чтобы не потерять свои должности), но это не значит, что они были лицемерами. Наука и религия, исповедуемые ими, были тесно переплетены между собой. Но в 1860-е годы эти ученые были очень стары, стояли почти на пороге смерти и больше не принимали активного участия в научной жизни. Баклэнд к этому времени уже умер, а вскоре за ним последовали Генслоу и Баден Поуэлл, умершие в начале этого десятилетия. Правда, оставался еще Седжвик, который по-прежнему выступал против эволюционизма, но было ясно, что никто уже не воспринимал его серьезно, – в Кембридже он давно стал одним из памятников древности.

Уэвелл был связан в университете административной работой и вскоре тоже отошел в мир иной – в 1866 году, а великий научный расцвет Гершеля давно миновал. Как жестоко заметил Дарвин в ответ на реплику Гершеля о том, что ему просто не под силу принять все идеи Дарвина, «старики утратили прежний темп, и его подхватили молодые»[58]. И это действительно так: именитые ученые Оксфорда и Кембриджа стали стариками и были уже не в состоянии воспрепятствовать эволюционизму.

Однако будем справедливыми. Старики немало помогли Дарвину, проторив путь для его идей, в частности тем, что отстояли для науки право быть на равных с религией. И даже в 1860-е годы, пусть и непрямо, они такую помощь тоже оказывали. Например, в середине 1860-х годов среди ученых распространялась декларация, якобы призывавшая представителей науки и религии к гармоничному сосуществованию, а на деле предлагавшая ученым уступить требованиям церковников. Из стариков эту декларацию подписал только Седжвик, а Гершель публично небрежным движением руки отстранил ее от себя (Брок и Маклеод, 1976): мол, они свое уже отвоевали! И теперь эти старики, некогда оказывавшие сильное противодействие идеям Дарвина и прочно стоявшие в оппозиции к нему, неумолимо сходили на нет. Более того, те, кто больше всего желал лично противодействовать Дарвину, не важно, молодые они или старые, казалось, меньше всего были способны действовать скоординированно. Оуэну удалось выжить из научного сообщества практически всех, кто имел хоть какие-то вес и значение. Майварт же и вовсе был ни на что не годен в общественном плане, особенно после того, как он усомнился в моральной чистоплотности одного из сыновей Дарвина и тем самым снискал себе репутацию «не совсем джентльмена» (Грубер, 1960). Даже в 1880-е годы Гукер был готов забаллотировать Майварта, если бы тот захотел вступить в «Атенеум» – излюбленный клуб викторианской интеллектуальной аристократии[59].

За те 30 лет, что минули с начала нашего повествования, произошли и другие позитивные преобразования, в частности в области светского высшего образования и профессиональной науки. В особенной мере это касалось Лондона. Как следствие, в 1860-е годы (в отличие от 1830-х) мы находим целую плеяду ученых, никак и ничем не связанных с государственной церковью. Именно они составили ядро лондонской группы сторонников Дарвина, и именно они способствовали успеху эволюционизма, ибо практически все, кто благосклонно относился к дарвинизму, входили в лондонскую группу. Исключая Лайеля, Дарвин в этой группе был одним из немногих, кто учился в Оксфорде или Кембридже, и потому долгое время был разлучен со своей alma mater. Зато в табели о рангах высшего образования высоко вознесся лондонский Университетский колледж. Там, например, учился Уильям Бенджамин Карпентер, который после завершения учебы несколько лет там же и преподавал, после чего стал профессором физиологии в Королевском институте, а в 1856 году занял должность архивариуса в Лондонском университете. Как только вышел в свет труд Дарвина «Происхождение видов», он тут же вставил в свою статью о фораминиферах, которую он писал для «Философских протоколов», проэволюционный пассаж (Карпентер, 1860; сам Карпентер полагал, что процесс эволюции направляем свыше). В Университетском колледже учился и Майкл Фостер, выходец из баптистской семьи, любимец Гексли, который в те же 1860-е годы вошел на правах полноправного члена в его преподавательский состав. Не следует забывать и о государственной Школе Майнса, основанной в 1851 году: один из дарвинистов, Уильям Рамзай, был там профессором геологии, а другой, Томас Гексли, в 1854-м занял там должность профессора естествознания. Кроме того, был еще Королевский институт, где профессором натурфилософии был Джон Тиндаль, который вместе с Гексли боролся за освобождение науки от церковных пут.

Все это были преподаватели. Но был еще Гукер, учившийся в Шотландии и теперь работавший в Кью. Были Уоллес и Бейтс, не имевшие университетского образования и зарабатывавшие на жизнь сбором коллекций и сочинительством (Бейтс к тому же подрабатывал в качестве помощника секретаря в Королевском географическом обществе). Самоучка Герберт Спенсер (которого в силу этого многие считали необразованным), не относивший себя к дарвинистам, но причислявший себя к эволюционистам, также зарабатывал на жизнь сочинительством. Джозеф Джукс, окончивший Кембриджский университет, тоже работал в Лондоне, в Геологической службе Британии. И этот список можно продолжить. Как видим, сторонниками Дарвина были люди, занятые в сфере науки, научного образования и прикладной науки, были те, кто профессионально не был связан с церковью, а были и такие, кто активно распространял и поддерживал в полном масштабе как эволюционизм, так и (в большинстве случаев) естественный отбор.

Таким образом, в 1860-е годы в Британии существовала целая плеяда людей, тем или иным образом успешно доводившая до сознания общественности отдельные элементы дарвинизма или эволюционизма, и само их существование стало возможным именно потому, что в это время, в отличие от 1830-х годов, сложилась куда более благоприятная ситуация для светских ученых, которым предоставлялась возможность работать в сфере образования и занимать государственные посты. В 1830-е годы такая коалиция не смогла бы сформироваться, а тем более действовать сплоченным фронтом. Учитывая тот факт, что все высшее образование в то время было ориентировано на церковь, такая коалиция даже не сложилась бы. Короче говоря, идеи Дарвина получили развитие тоже благодаря эволюции, а точнее, благодаря развитию структуры британской науки. (Собственно говоря, польза в данном случае была обоюдная. Например, Гексли продвигал дарвинизм или, по меньшей мере, его разновидность, а дарвинизм в той же мере давал ему обширный материал, благодаря которому Гексли продвигал себя и свое дело в сфере профессиональной науки, как он ее понимал.)

Однако не следует и преувеличивать. Между старыми и молодыми, между новым и старым не существовало четкой грани, отделявшей одно от другого. Лайель (и Дарвин!) опирались на обе группы, и хотя в такой сфере, как отношение к науке и религии, и там и там имелись экстремисты, то есть ученые, придерживавшиеся крайних взглядов (на одном конце спектра, у стариков, таким экстремистом был Седжвик, а на другом – Гукер), но в обеих группах имелись и те, кто более или менее находился посередине: Лайель, Гершель, Карпентер и даже в какой-то мере Уоллес, не говоря уже об Оуэне и Майварте, которые, как бы желчно каждый из них ни относился к дарвинистам, в интеллектуальном отношении занимали срединную позицию. И не следует к тому же думать, будто на компромиссы, обозначенные в самых общих чертах в предыдущих разделах, шли исключительно ученые, принадлежавшие к одному поколению. Но, так или иначе, в отношении проблемы происхождения органической материи обозначился несомненный сдвиг, и отчасти это было вызвано изменениями, произошедшими в организации науки[60].

Следует сказать, что продарвиновская группа (друзья, придерживавшиеся тех же убеждений) не только поставила себе цель продвигать идеи Дарвина, но и в определенном отношении преуспела в этом деле. Впрочем, более справедливо будет сказать, что речь идет даже не столько об идеях, сколько о научной политике. Возьмем уже известные нам общества, призванные, как следовало бы ожидать, обсуждать и пропагандировать научные идеи. Строго говоря, Британская ассоциация как таковая не была научным обществом, однако на ее заседаниях дарвинизм, в частности эволюционизм, как правило, получал благоприятную и всестороннюю поддержку. К концу десятилетия (в соответствии с общей тенденцией, задаваемой Майвартом) критика естественного отбора и его уместности еще более возросла, зато эволюционизм после 1862 года критиковали только непрофессионалы (Эллегард, 1958). К тому же в ней уже наметилась неформальная традиция поочередно выбирать на должность президента то дарвинистов, то их противников, не говоря уже о поддержке дарвинизма в разных секциях. При этом, что любопытно, научные общества оставались в стороне от дебатов, ведшихся вокруг дарвинизма (Буркхардт, 1974). По традиции, а возможно, и из практических соображений эти общества избегали споров и полемик; во всяком случае, в публикуемых ими отчетах и протоколах они точно отсутствуют. Главное внимание они уделяли содержательному и наглядному материалу, стараясь при этом избегать излишних рассуждений, или, если быть более точным, явно провокационных рассуждений. Разумеется, это правило не было всеобщим, и мы видим, что дарвинисты отнюдь не сидели спокойно на своих местах, а часто вскакивали и ввязывались в спор, хотя, конечно же, они предпочли бы вести борьбу на более открытой публичной арене со всеми ее атрибутами, такими как книги, журналы, лекции, Британская ассоциация и прочее. Статья Гексли об археоптериксе (Archaeopteryx) является лучшим тому примером (1867–1868). В том ее варианте, в каком она была представлена Королевскому обществу 30 января 1868 года, не было прямых ссылок на эволюционизм, а в варианте, представленном Королевскому институту 7 февраля того же года, археоптерикс был использован как ключевое доказательство, свидетельствующее в пользу эволюции.

Если мы рассмотрим научные общества с точки зрения их престижа, двигаясь в нисходящем порядке и поставив на первое место Королевское общество, за ним (почти вплотную) Геологическое, Линнеевское общества, затем Зоологическое общество и, наконец, Энтомологическое общество, то обнаружим, что чем менее престижно общество, тем больше оно открыто для разного рода обсуждений и дискуссий и тем настырнее там действуют дарвинисты, стремясь протолкнуть свое послание. Если следовать этой схеме, то самым открытым для дискуссий об эволюции окажется, разумеется, Энтомологическое общество, где в конце 1860-х годов при наличии лишь одного дарвиниста (им был Джон Леббок) и президента, твердо придерживавшегося продарвинистского курса, дарвинизм фактически стал ортодоксальной религией. Разумеется, изучение насекомых было, вероятно, той областью науки, которая лучше всего подходила для изучения не только эволюции, но и естественного отбора. Таким образом, не говоря уже о самом обществе, которое было менее формальным и во всех отношениях более открытым, чем другие общества, дарвинизм, видимо, как нельзя более кстати отвечал интересам и пристрастиям его членов и потому завоевал их расположение и симпатии.

В Зоологическом и Геологическом обществах влияние дарвинистов было не столь значительным, по крайней мере в самом начале 1860-х годов. Тем не менее, и там они издавали множество работ проэволюционного направления – и даже работы в поддержку естественного отбора. Что касается Геологического общества, то оно отметилось тем, что там в начале и в конце десятилетия с президентскими обращениями выступил Гексли, и обе его речи носили явно продарвинистский характер (по крайней мере, продарвинистский в понимании Гексли), а в середине десятилетия такую же точно речь произнес Рамзай (Буркхардт, 1974). В Линнеевском обществе дарвинисты не имели крепкого ядра, но, по крайней мере, список их сторонников был внушительным. «Протоколы» общества, по традиции, не были обременены теорией, хотя там публиковались работы Дарвина о формах и половозрелости растений, зато они носили явно эволюционный характер. С другой стороны, президент общества Джордж Бентам (он одно время работал с Гукером в Кью), продержавшийся на этом посту все 1860-е годы, вручал его членам ежегодный отчет о дебатах по вопросу эволюции – отчет с оттенком явной доброжелательности к Дарвину. А уж «Протоколы», самый престижный печатный орган общества (тем более что там публиковались изыскания в области ботаники и зоологии), вообще рассматривались дарвинистами как собственный домен. По крайней мере, там печатались работы Гукера, Уоллеса и Бейтса, выражавшие крайне благожелательное отношение и к эволюции, и к естественному отбору (Траймен, 1868). С научной точки зрения это были лучшие из всех продарвинистских сочинений, ибо они были не просто средствами пропаганды, содержавшими одностороннее предвзятое мнение, но и образчиками практичности, использовавшими естественный отбор для решения различных проблем[61].

Лондонское королевское общество в 1860-е годы сильно отличалось от того, каким оно было в 1830-е. За это время там были проведены крупные реформы, и к желающим вступить в него предъявлялись жесткие требования научного мастерства. В 1870-е годы оно полностью перешло в руки дарвинистов: Гукер стал президентом, а Гексли – секретарем (а затем и президентом). Но в 1860-е годы дарвинисты были еще не так сильны, поэтому тогдашний его президент, генерал Эдвард Сэбин, выступил против идей Дарвина. Но провидение идет своими путями, подчас тонкими, а подчас и не такими тонкими, и вскоре дарвинистам представилась возможность отплатить ему той же монетой. Друзья Дарвина, в частности Гексли, позаботились о том, чтобы в 1864 году ему была вручена высшая награда общества – медаль Копли. И когда Сэбин попытался было сделать акцент на то, что награда мистеру Дарвину вручается вовсе не за «Происхождение видов», они заставили его изменить весь строй приветственной речи. В 1868 году награду общества – Королевскую медаль – получил уже Уоллес, и выдержки из его работы о естественном отборе были включены в сопроводительный список заслуг и достижений, прилагавшийся к награде.

Хотя, по традиции, для публикации в изданиях общества отбирались работы, относительно свободные от теоретических выкладок, но и здесь – особенно в «Протоколах» – дарвинисты потрудились на славу, оставив заметный след. Когда в 1862 году Уильям Генри Флауэр представил на рассмотрение редакционному совету работу, поддерживавшую взгляды Гексли на человека в противовес позиции Оуэна, то главный редактор – а им на тот момент оказался сам Гексли – пришел в восторг и заявил, что и по манере исполнения, и по сути «эта научная статья представляется мне абсолютно заслуживающей места в “Философских протоколах”» (RR.4.97 [ред. отчеты Королевского общества]; странно, но Гексли неверно определил автора). Это же относилось и к работе, представленной Уильямом Китченом Паркером (1866), где приводилось описание черепа страуса. Автор, заявив о том, что у него нет ни малейшего намерения заниматься теорией, в конце осторожно замечает, что череп страуса ни в коем случае не может быть частью позвоночника. Рецензируя эту работу, Гексли написал: «Я не колеблясь настоятельно рекомендую к публикации основную часть этой статьи» (RR.5.173, RR.4.97). Поскольку Флауэру, как и другим членам совета, статья тоже пришлась по вкусу, она вскоре появилась в «Протоколах».

А вот по контрасту другой случай. Джона Доусона (он был на тот момент ректором Университета Макгилла в Канаде), человека, впервые описавшего Eozoon canadense и заслуженно считавшегося мировым авторитетом в области геологии (его специализация – породы каменноугольного периода и ископаемые растения), в 1870 году пригласили прочесть лекцию в Королевском обществе. Это была вторая по значению лекция, с которой должны были выступить в стенах общества, а потому она автоматически, еще до факта ее реального прочтения, была включена в «Протоколы». Доусон, относившийся, как и всякий пресвитерианин, к своей религии очень серьезно, неосмотрительно завершил длинный, изобилующий техническими подробностями текст лекции выпадом против эволюционизма. «Следует ожидать, что ботаник и зоолог рано или поздно придут к элементарным специфическим типам, объяснение коих, если только их вообще будут принимать в расчет, должно основываться на принципе, отличном от принципа деривации»[62].

Из двух редакторов П. M. Дункан, геолог и путешественник, неизменно бравший себе в попутчики дарвинистов, считал, что если и следует что-то выбраковать, то только неуместные комментарии о происхождении видов. «Советую отдать это в печать – все годится, за исключением главы о происхождении видов и прочая. Она здесь совершенно неуместна; похоже, автор не понимает и не приемлет мнения британцев о непрерывно возобновляющихся видах и так далее» (RR.7.24). Другой редактор, Гукер, тоже считал, что «бесплодные и даже беспочвенные рассуждения» Доусона делают всю работу неприемлемой (RR.7.25). Поэтому в «Протоколах Королевского общества» Доусону отвели только две страницы, так что ему пришлось довольствоваться лишь кратким конспектом лекции (Доусон, 1869–1870). Ходят также слухи, что после выхода из печати «Происхождения видов» Уэвелл не пожелал, чтобы в библиотеке Тринити-колледжа был экземпляр этой книги. Видимо, только эти двое и могли еще продолжать играть в изрядно надоевшую игру.

Отрадно, что безукоризненная позиция Дункана не осталась непризнанной. Так, в 1872 году на заседании редакционного совета Гексли горячо рекомендовал к публикации статью Дункана об эволюции, «так как предлагаемые им факты очень интересны с палеонтологической точки зрения» (RR.7.91). Нельзя сказать, чтобы дарвинисты имели какие-то основательные возражения против лекторов. Против некоторых они совершенно не возражали. Так, в 1873 году, когда Паркер прочел лекцию, в которой он воздал должное Гексли за то, что тот разлучил его с Оуэном и сделал его эволюционистом, ответственный редактор (опять же Т. Г. Гексли) написал в отчете, что «лекция сама по себе очень ценная» (RR.7.192), и благодаря этому «благословению» текст лекции в должное время появился в «Протоколах» (Паркер, 1873).

И наконец, стоит упомянуть о работе Альфреда Ньютона, посвященной птице дронту (Ньютон и Ньютон, 1869), которая была опубликована в «Философских протоколах» в 1869 году. Несмотря на то, что работа была сугубо проэволюционной, автор, однако, не спешил с признанием такого механизма, как естественный отбор. Третейскими судьями, то есть редакторами-рецензентами, в данном случае были Гексли и Оуэн. Гексли написал: «Статья… заслуживает публикации в “Протоколах Королевского общества”» (RR.6.200). Оуэн практически в тех же выражениях заключил: «Я… нахожу ее весьма характеристичной, что делает ее желаемой и даже заслуживающей публикации в “Протоколах Королевского общества”» (RR.6.201). Эти отзывы показывают, что к концу 1860-х годов англичанин, если он хотел идти в ногу с научными достижениями века и публиковаться в ведущих научных журналах, должен был быть эволюционистом. На этом сходились и защитники, и критики Дарвина, так что, вероятно, отклонение в сторону эволюционизма произошло в самом начале десятилетия. Реакция Оуэна также заставляет усомниться в том, что научное противодействие многим из идей Дарвина вряд ли было мощным и длительным. Ясно, что многие ученые, начиная с тех, кто был близок к Дарвину (вроде Лайеля), и заканчивая теми, кто ему противостоял (вроде Оуэна), чувствовали, что естественный отбор необходимо чем-то дополнить. Но, принимая во внимание, сколь тепло Оуэн отозвался о Дарвине в рецензии на работу, написанную одним дарвинистом (хотя в ней автор как раз воздавал хвалу идеям самого Оуэна), поневоле задаешься вопросом: действительно ли Оуэн и ему подобные стояли в оппозиции к Дарвину и его идеям, как об этом свидетельствуют официальные отчеты? Похоже на то, что по прошествии многих лет, когда стало ясно, что дарвинисты «победили» за явным преимуществом, они просто преувеличили свою победу – мол, драконы, которых они одолели, от этого станут только больше. Безусловно, что так называемая оппозиция Оуэна была скорее вызвана его личной антипатией к Гексли и Гукеру, нежели его устоявшимися научными убеждениями. Даже в приветственном адресе, который он направил Британской ассоциации в 1858 году, Оуэн, упоминая работы Дарвина и Уоллеса, вновь припомнил свои прежние рассуждения о борьбе за существование, заявив, что именно они и привели указанных авторов к их «оригинальным» эволюционным идеям (Оуэн, 1858а). Если бы Дарвин уснастил «Происхождение видов» хвалебными ссылками на «проникновенное предвидение» профессора Оуэна, – а у него было достаточно возможностей сделать это, – кто знает, какое направление приобрели и в каком русле стали бы протекать дебаты об эволюции.

В дополнение к журналам, издаваемым научными обществами, Гексли в 1860-е годы начал издавать свой собственный – Natural History Review («Естественно-научное обозрение»), который, впрочем, просуществовал недолго. Этот орган был «благословенным прибежищем» для идей дарвинистов – доводы самого Гексли, направленные против Оуэна и его взглядов об особом месте человека, впервые появились именно здесь. Хотя затея с изданием журнала провалилась, дарвинисты, однако, не стали унывать и вскоре (в 1870 году) основали новый – Nature (Маклеод, 1969). Его ранние выпуски очень напоминают одну из газет мистера Микобера из Нового Южного Уэльса. Весь материал представлен в одном лице: приветственное обращение мистера Гексли, ответ мистера Гексли, вступление мистера Гексли… Того и гляди, что где-то на его страницах встретишь отчет Гексли-старшего о песне, спетой Гексли-младшим.

Нужно сказать, что лондонская группа людей, с симпатией относившихся к дарвинизму, помогала распространять идеи Дарвина и другими способами. Мы знаем, что члены этой группы позаботились о том, чтобы ключевые научные посты в Британии занимали люди, разделявшие их взгляды на философию науки, понимая этот термин в самом широком смысле этого слова, включая научное образование, свободу от религиозных догм и так далее. В конце 1860-х годов небольшая группа ученых, в состав которой входили Гукер, Гексли и Спенсер, основали «X-клуб». Хотя главной целью клуба было дать друзьям, всецело занятым работой, возможность общаться между собой, клуб быстро стал центром очень влиятельной группы, принимающей важные научные решения и вырабатывающей генеральный курс всей науки, то есть отвечающей за гранты, почетные степени, посты и так далее (Маклеод, 1970). Эта влиятельная группа, естественно, особо благоволила к тем, кто симпатизировал идеям Дарвина.

Приведем одно доказательство, свидетельствующее о том, как дарвинисты, в частности Гексли, использовали свое влияние, которое приносило им дивиденды, столь важные для дарвиновского дела, рассмотрев, кем и как занимались должности в старинных английских университетах в начале и в конце десятилетия, то есть уже после выхода в свет «Происхождения видов». В 1860 году на должность профессора анатомии и физиологии в Оксфордском университете был назначен Джордж Роллестон. Очевидно, Гексли имел решающий голос в ходе выборов или сильные козыри на руках, раз избиратели предпочли Роллестона другому кандидату, которого поддерживал Оуэн[63]. После выборов Роллестон написал Гексли: «Полагаю, вам уже сообщили о результате, коему вы сами очень сильно способствовали. Обещаю, что буду работать честно и добросовестно, чтобы не дать вам ни малейшего повода пожалеть о тех усилиях, которые вы внесли, чтобы продвинуть меня на этот пост» (из письма к Гексли, 1860, архив Гексли, Имперский колледж, 25.148). Не говоря уже о том, что Роллестон делом доказал, что он как преподаватель новой биологии очень способный и одаренный человек, усилия Гексли в течение года принесли прямые дивиденды: тот же Роллестон стал сторонником Гексли, активно и энергично поддержав его в битве с Оуэном в вопросе о природе человека (Роллестон, 1884). А спустя несколько лет уже Бенджамин Джоветт сделал такую же, хотя и безуспешную, попытку заполучить самого Гексли на тот же пост в Оксфордском университете.

А в конце десятилетия в Кембридже кандидатом на выгодную должность уже оказался Майкл Фостер, близкий друг и помощник Гексли, которого друзья-дарвинисты продвигали на вакантное место:

И снова усилия Гексли (и Карпентера) принесли дивиденды, ибо Фостер доказал, что он – один из самых блестящих и влиятельных преподавателей Кембриджа. Но не настолько гордый, чтобы не обратиться к своему учителю за экзаменационными вопросами[65].

Свою активность в Кембридже дарвинисты проявляли и другими способами. На протяжении 1860-х годов, например, произошли видимые изменения в экзаменационных вопросах. В 1863 году, когда Гопкинс был одним из экзаменаторов, один из вопросов в экзаменационных билетах предлагал студентам привести «доказательства божественного замысла» в биологических науках[66]. К концу десятилетия (на этот раз экзаменаторами были уже Гукер и Флауэр) студентам предлагалось дать анализ концепции борьбы за существование[67]. С тех пор как сын Чарльза Дарвина, Фрэнсис, стал первым по этому экзамену, дарвинизм больше не встречал препятствий, и быть дарвинистом перестало считаться зазорным!

Глядя на перспективу развития в целом, мы видим, что начиная с 1830-х годов в Оксфорде и Кембридже были предприняты определенные шаги, направленные на то, чтобы смягчить влияние церкви и поставить науки на причитающееся им место (Кемпбелл, 1901). Седжвик, в частности, немало способствовал модернизации науки, как сказали бы мы сегодня, так что уже в 1850 году в Кембридже были введены в обиход научные экзамены (хотя вначале их сдавали только после завершения общего курса и получения первой степени). Кроме того, были приняты законы, позволявшие нонконформистам поступать в университеты и заканчивать их, поэтому неудивительно, что начиная с 1850-х годов количество клерикалов начало заметно уменьшаться. В том, что люди, близкие к Дарвину, вряд ли были ответственными за все эти перемены или даже большинство из них, не может быть никакого сомнения, особенно учитывая то обстоятельство, что на тот момент важнейшую роль во всех этих процессах играл не кто иной, как Седжвик, архетипичный антидарвинист. Просто в некотором смысле Дарвину и его друзьям несказанно повезло. Само веяние времени было на их стороне, создавая благоприятную для них приливную волну: для них открывались научные вакансии в старейших английских университетах, а общественность стала охоча до новых идей и методов и жадно их воспринимала. Понятно, что дарвинисты не стояли в стороне и сыграли свою роль в поддержании этой тенденции, приведшей к переменам в Оксфорде и Кембридже, и вовремя ухватились за представившуюся возможность и воспользовались ей.

Рассказывая о том, как принимались идеи Дарвина, мы упустили одну немаловажную деталь, забыв сказать, какой была реакция на споры о дарвинизме со стороны общественности – людей, особо не интересующихся наукой и в ней несведущих (к счастью, эту проблему рассматривает Эллегард, 1958). Все мое внимание было направлено на научное сообщество и ученых, окружавших Дарвина, к какому бы лагерю они ни принадлежали, ибо именно в общении с ними возникали проблемы, требующие объяснения. Во-первых, большинство ученых, отвергавших «Следы…» и другие доводы в пользу эволюции, выдвигавшиеся до выхода в свет «Происхождения видов», после публикации труда Дарвина быстро встали на сторону эволюционизма. Почему это произошло? Во-вторых, хотя ученые и стали эволюционистами, многие из них не спешили с полным признанием механизма естественного отбора. Опять же, почему?

Если отвлечься от указанного научного сообщества и обратиться к представителям среднего класса викторианского общества, то мы увидим, что здесь оппозиция эволюционизму, не говоря уже о естественном отборе, крепнет и нарастает. Следовательно, вышеприведенные вопросы теряют свое значение. Более того, особой тайны, почему идеи Дарвина встретили здесь такой отпор, не было и нет: по мнению публики, они противоречили фундаментальным религиозным истинам, а потому над ними в меру поиздевались и – отвергли. Однако невозможно провести четкую демаркационную линию между учеными и обществом, нераздельной частью которого они являлись, поэтому, по мере того как мы приближаемся к концу нашего анализа, уместно дать несколько комментариев относительно религиозных убеждений, царствовавших в обществе вне научных кругов. Несмотря на оппозицию к различным аспектам дарвинизма, даже в викторианском обществе, взятом в более широком контексте, мы находим элементы, способствовавшие распространению дарвиновских идей как вне, так и внутри научного сообщества. Изучение периода, предшествовавшего появлению «Происхождения видов», подводит нас к тому, чего и следовало ожидать, – к той реакции, с какой многие граждане, далекие от науки, откликнулись на идеи, содержащиеся в «Следах…» и выраженные, в частности, Альфредом Теннисоном.

Вряд ли кто-либо станет утверждать, что отдельные ненаучные элементы, симпатизировавшие дарвинизму, имели действительно большое влияние. И столь же маловероятно, что у пресвитерианского пастора и философа Джеймса Маккоша, защищавшего естественный отбор потому, что он подтверждал его веру в то, что Господь Бог отбирает избранных, было много последователей (Пассмор, 1968, с. 535). Но был один фактор, делавший привлекательной эволюцию и даже элементы отбора для обычного человека, и этим фактором было то, что эволюционные взгляды давали возможность примирить различные, часто противоположные тезисы, касающиеся природы и развития общества, тезисы, которые в их совокупности мы сегодня называем «социальным дарвинизмом» (Гиммельфарб, 1968). В силу этого одни горячо приветствовали эволюцию, поскольку увидели в ней поддержку той общей прогрессивной тенденции, которую они усматривали в развитии человеческого общества; другие поддержали естественный отбор, поскольку в его основе лежит борьба между представителями одного вида, а это давало им возможность оправдать позицию полного невмешательства в экономику, заявляя, что даже практика беспощадного, насильственного бизнеса находит в биологии свое оправдание; а третьи отнеслись благосклонно к тому же естественному отбору потому, что в его основе лежит борьба между различными видами, а это давало им возможность выступать за введение жесткого контроля над государствами на тот случай, если какая-то милитаристская и империалистическая нация вздумает выступить против других.

Эти различные доктрины во многом обязаны своим возникновением Чарльзу Дарвину и в еще большей степени Герберту Спенсеру, которого в Америке одинаково высоко ценили как академики, так и промышленные магнаты вроде Эндрю Карнеги (Гофштадтер, 1959). Поскольку подобные социальные взгляды в наше время непопулярны, то налицо тенденция отрицать участие Дарвина в их создании. Это, однако, не совсем так, хотя сам Дарвин откровенно дезавуировал свои социальные взгляды (так, его возмущало утверждение, будто он доказал «“право сильнейшего”, согласно которому и Наполеон прав, и каждый торговец, вымогающий обманом деньги у покупателей, тоже прав»; Ф. Дарвин, 1887, 2:262). Однако в «Происхождении человека» тот же Дарвин выразил беспокойство по поводу того, что современные медицинские техники, вроде вакцинации, защищают слабых и непригодных, добавив, что «никто, кто занимается выращиванием домашних животных, не усомнится в том, что это может сказаться крайне пагубно на человеческой расе» (Дарвин, 1871, 1:168). А в конце жизни он даже написал, что естественный отбор способствует прогрессу цивилизации. «Так называемые кавказские расы, более цивилизованные, чем турки, наголову разбили последних в борьбе за существование» (Ф. Дарвин, 1887, 1:316). Следовательно, отношения между биологическим дарвинизмом и дарвинизмом социальным далеко не так ясны, как хотелось бы (см. Гиммельфарб, 1968; Грин, 1977). То же самое касается и отношений между взглядами Спенсера и всеми социальными доктринами, в поддержку которых они были использованы. Спенсер утверждал, например, что борьба за существование между людьми в конечном счете сойдет на нет сама собой.

Но реальные отношения между эволюционистами с их биологическими доктринами и различными социальными учениями, предположительно поддерживаемыми законами биологии, были, в сущности, не так уж и важны. Важны были не они, а люди (включая и биологов), пытавшиеся с помощью биологии и ее законов поддерживать те социальные учения, которые они придумывали. И в результате даже на общем уровне борьба за эволюцию (и даже за естественный отбор) не была односторонней. Среди далекой от науки публики оппозиция к эволюционизму была гораздо сильнее, чем среди ученых, не говоря уже об оппозиции к естественному отбору, которая была еще более сильной. Но по многим причинам (причем далеко не всегда в их основе лежала истина) у многих представителей общественности эволюционные учения задели тонкие струны души, заставившие их откликнуться на прикосновение. Возможно, мы достигли той точки, где вера самого Дарвина в его собственные идеи или его вина за них минимальны; важно то, что в Британии в 1860-е и 1870-е годы эволюционные идеи в целом начали мало-помалу прогрессировать (Берроу, 1966), и отчасти эта тенденция была обязана своим возникновением биологии. Но наблюдалось и обратное явление: некоторые ученые, без сомнения, еще более утвердились в своей научной вере, поскольку эта вера полностью соответствовала тем социальным и политическим убеждениям, которые они разделяли с различными сегментами общества. На основании сказанного нельзя не заключить, что научное сообщество (и все, что в нем происходило) в целом так или иначе оказывало влияние на викторианское общество, да и само подвергалось влиянию с его стороны.

Процесс развития социального дарвинизма подводит нас к 1875 году, то есть к концу рассматриваемого периода. Судя по ситуации, сложившейся в этом году, Дарвину и его идеям сопутствовал очевидный успех. Даже в политическом отношении дарвинисты оказались у власти: Гукер был президентом Королевского общества, а Гексли – его секретарем. Та же ситуация сложилась и в других обществах, а в университетах ключевые посты занимали люди, близкие к Дарвину и его кругу. По убеждению все эти ученые были эволюционистами, и хотя было бы неправильно сказать, что в этом исключительная заслуга Дарвина, однако было бы глупо отрицать, что главную ответственность за это несет именно он. Даже если бы Дарвина (и Уоллеса) не существовало, ученые все равно стали бы эволюционистами – и, возможно, даже до 1900 года, – но именно Дарвин подтолкнул и ускорил эту перемену.

В других отношениях успех дарвинизма был не столь очевиден и носил локальный характер. Многие отказывались верить, что естественный отбор столь всемогущ, как утверждал Дарвин; для большинства проблема наследственности так и осталась нерешенной, а веское физическое ограничение или, точнее говоря, вычисленный физиками возраст Земли не позволял в полную силу предаваться теоретизированию о биологических материях. В других научных сферах велись те же разговоры. Лишь очень немногие остались при своих прежних взглядах, поскольку попытка Дарвина объяснить происхождение человека с позиции естественных причин их не убедила, и это отсутствие убежденности побудило их искать натуралистические факты для объяснения адаптации.

Мы следили за развитием научного сообщества на протяжении почти полувека[68]. В тот момент, когда мы вывели ученых на арену истории и нашего повествования, все их внимание было сосредоточено на проблеме происхождения органической материи – главной научной проблеме того времени, «величайшей из всех тайн». Из того факта, что человек – ученый, вовсе не следует, что любая научная проблема, которую он считает интересной для себя, обязательно важна и значима; именно поэтому мы рассмотрели множество причин, в силу коих внимание британского научного сообщества того времени было привлечено к проблеме происхождения органики. Этот вопрос приобрел особую важность благодаря научным интересам самих ученых, таким, как геология, окаменелости, географическое распространение видов и прочие, которые внедрялись в философские системы, развивавшиеся в то время, и воздействовали на них. Это прежде всего сказалось на религии, которая распалась на две ветви – богооткровенную религию и религию естественную, которым придавалось большое значение благодаря особой организации британской науки, где многие ученые по традиции сохраняли формальные связи с господствующей церковью.

Это сообщество жаждало решить проблему происхождения органики, бросив на ее решение все свои способности и умения, и именно данные факторы и сделали эту проблему столь важной и значимой. Движимое внутренними силами, побуждаемое внешними влияниями в лице европейской науки и пристрастными наблюдателями с периферии науки вроде Чемберса, это сообщество наконец разродилось «Происхождением видов» Дарвина, приняв его лишь в той мере, как это было описано выше. Более того, те факторы, под действием которых британцы ушли так далеко, по большей части и воспрепятствовали их дальнейшему продвижению. Дарвин пришел к естественному отбору именно потому, что он считал адаптацию важной гранью органического мира. Другие же не смогли принять естественный отбор, считая его не вполне уместным по той же самой причине.

К 1875 году ресурсы, имевшиеся в распоряжении британцев, были практически исчерпаны. На тех ресурсах, на которых они ушли так далеко, они более не могли двигаться дальше, ибо во многих отношениях эти ресурсы препятствовали их дальнейшему росту. В научной сфере им нужны были две вещи. (В скобках замечу, что ими могли снабдить только биологи. Кроме того, им необходимо было пересмотреть возраст Земли.) Во-первых, им были необходимы новые идеи, методы и техники, которые бы позволили решить проблему наследственности, а также открытие новых признаков и так далее. Но британцам эта задача оказалась не под силу, ибо они не были к ней подготовлены. Им, например, не хватало умения и опыта в применении одного из самых высокотехничных методов решения проблем наследственности – микроскопии. Поэтому неудивительно, что пальма первенства в этом вопросе досталась другим ученым, которые и решили эти проблемы. Во-вторых, им требовалось всестороннее и долговременное изучение предложенного Дарвином механизма эволюционных изменений – естественного отбора. К этому британцы были подготовлены гораздо лучше, и начало движению в этом направлении положили работы Гукера, Бейтса и Уоллеса. Но доказать в полной мере силу и повсеместность естественного отбора за день или два невозможно, и даже за год или два года тоже невозможно. Британские ученые сумели лишь составить программу исследований (за что им хвала) и даже приступили к ее осуществлению, но для того, чтобы получить дивиденды, требуются время и усилия, а что это за дивиденды и что они собой представляют – это было осознано в полной мере только в последние годы.

Итак, мы видим, что научное сообщество обозначило наиболее важную для себя проблему, поставило ее перед собой и взялось за ее решение. Но к 1875 году британские ученые сделали все, что было в их силах, и эту проблему стали перенимать у них другие ученые – из разных мест и в разные времена[69]. Но это уже другая история, и рассказывать ее надо отдельно.

Итак, наше повествование о жизни и состоянии науки в период с 1830 по 1875 год завершилось[70]. Здесь мы лишь повторим основные его моменты. Хотя в 1830 году в Британии существовало множество мнений по вопросу о происхождении органики, но эволюционистов как таковых тогда еще не было. Одним был больше по душе пока что неизвестный, но опиравшийся на непреложные законы мироздания творящий механизм, другие же отдавали предпочтение чудесам. В 1844 году, когда Чемберс опубликовал свой труд «Следы естественной истории», почти ни один их ученых, входивших в профессиональное научное сообщество того времени, не принял его центрального послания; но уже в 1859 году, когда Дарвин выпустил в свет «Происхождение видов», многие ученые, занимавшиеся проблемой происхождения организмов, быстро встали на путь эволюционизма. Правда, успех Дарвина нельзя назвать полным, ибо многие долгое время отвергали предложенный им механизм эволюционных изменений – естественный отбор. И все «стренги», вокруг которых строится наше повествование, проливают свет на ход этих событий.

Во-первых, теперь все научные вопросы стало возможным рассматривать только с чисто научной точки зрения. Многие факты, не только необъяснимые, а прямо-таки не соответствующие неэволюционной точке зрения, для эволюциониста встали на свое место. И за полвека знание об этих фактах существенно выросло. Первым, кто придал этим проблемам систематический порядок, был Лайель, хотя он, возможно, сделал это вопреки самому себе, желая лишь должным образом обозначить трудности, стоявшие перед неэволюционистом. Вероятно, самой драматичной изсписка новых знаний была судьба вопроса географического распространения зябликов и черепах на Галапагосских островах, впервые вынесенного на обсуждение самим Дарвином. Для неэволюционистов это обернулось большими проблемами. Можно было бы, конечно, предположить, что Сам Господь Бог разместил различные виды зябликов на разных островах, но в лучшем случае это казалось бессмыслицей, если только не полным отрицанием присущего Богу здравого смысла. И Лайель, подразумевавший законы, а не эволюцию, был не в лучшем положении. Если даже предположить, что зяблики откуда-то прилетели, то как и почему они расселились на островах именно так, а не иначе? А если зяблики родились непосредственно на самих островах, то как это могло случиться, если не с помощью процесса, подозрительно напоминающего эволюционный?

Вероятно, ни одни факты не доставили неэволюционистам столько хлопот, сколько факты географического распространения видов, но и положение в других областях тоже не доставляло неэволюционистам особого утешения. В 1830 году ученые трактовали палеонтологическую летопись более или менее как им заблагорассудится. Но годы шли, и новые научные доказательства, свидетельствовавшие в пользу последовательного развития и исключавшие тезис Лайеля о неизменяемости земных процессов, да и сама палеонтологическая летопись в конце концов опровергли трансцендентальный прогрессионизм, столь излюбленный учеными типа Агасси. Таким образом, эволюционизм, особенно эволюционизм дарвиновского толка, свободный от неизбежной прогрессии, начал обретать более разумные и приемлемые формы. Пробелы в летописи начали понемногу заполняться, хотя сама летопись всегда была столь несовершенной и неполной, что не допускала других причинно-следственных толкований, кроме естественного отбора. То же самое, по большому счету, справедливо и в отношении морфологии. Было ясно, что гомологии требуют разумного объяснения, и хотя оуэновская теория архетипов какое-то время удовлетворяла научному вкусу, в ней были серьезные изъяны, не говоря уже о философских возражениях, противоречивших самой идее архетипов.

Мы рассказали и показали, почему ученые в подавляющем большинстве отвергли «Следы…», хотя реакции на эту книгу были многочисленны и разноплановы и не всегда носили чисто научный характер. «Следы…» были наводнены различными и не всегда приемлемыми предположениями, вроде спонтанного зарождения жизни, а накопленные наукой позитивные доказательства казались Чемберсу менее вескими, чем тому же Дарвину. Главный научный довод, на который опирался Чемберс, – палеонтологическая летопись, а в 1844 году она давала меньше оснований рассматривать ее как эволюционную, чем в 1860-х. Чемберс, да и Ламарк, если уж на то пошло, не предприняли реальной попытки решить одну из главных загадок науки – происхождение видов, противопоставленное происхождению организмов. Ламарка виды приводили в замешательство, для Чемберса виды были случайным побочным продуктом эволюции, и только для Дарвина виды были естественным следствием основных принципов[71].

В конце концов наука пролила свет на реакции ученого мира и на другие доктрины Дарвина помимо общеизвестного эволюционизма. На тот момент имелись веские научные причины, заставлявшие усомниться в том, что естественный отбор, воздействующий на мельчайшие вариации, настолько эффективен, что именно он ответственен за эволюцию. К тому же размышления Дарвина о природе и причинах наследственности и вариативности оставляли желать много лучшего, а физика так вообще ясно доказала, что время, необходимое для эволюции, должно быть неимоверно большим, тогда как срок жизни самой Земли слишком мал, чтобы в полную силу мог развернуться такой медленный механизм эволюции, как естественный отбор. Наука также доказала целесообразность тех, кто вместе с Дарвином пошел дальше, – людей вроде Уоллеса, Гукера и Бейтса, которых интересовали те же самые проблемы, что и Дарвина, и которым нужен был рабочий механизм, выделяющийся на общем фоне эволюционизма и питающих его истоков.

Философия ни в чем не уступает науке и повествует практически ту же историю (Рьюз, 1979). На протяжении всего описываемого периода ученые испытывали метанаучную тягу объяснять явления с позиции законов, что, несомненно, было связано с повальным убеждением, будто наука должна, насколько это возможно, ориентироваться на законы ньютоновской физики (в частности, на законы ньютоновской астрономии 1830-х годов). Даже при всей своей изощренности неэволюционисты были далеки от своих же идеалов если не в собственных глазах, то как минимум в глазах других людей. Если Уэвелл и Седжвик вообще устранили вопрос о происхождении органики из сферы науки – и для менее консервативных ученых такая панацея оказалась даже хуже, чем сама болезнь, – то ученые типа Лайеля и Гершеля вполне отдавали себе отчет в том, что их неэволюционизм слишком опасен, ибо граничит с нарушением их же собственных эмпирических принципов verae causae. Главный мотив, которым руководствовался Чемберс при написании своих «Следов…», – это желание объяснить явления мира посредством законов, и то же самое относится к Дарвину и к тем, кто откликнулся благожелательно на этот труд. Ньютоновской науке требовались законы, и дать их, в конце концов, смогло только эволюционное учение.

Здесь, в царстве философии, мы более ярко, чем где-либо еще, видим, сколь велико преимущество Дарвина перед Чемберсом, и понимаем, почему Дарвин имел успех, а Чемберс – нет. Несмотря на все свои заявления, что он сторонник и последователь Ньютона, Чемберс не сделал не единой попытки дать эволюции убедительную vera causa, и его критики быстро это подметили. Дарвиновский механизм естественного отбора, разумеется, тоже не мог удовлетворить всех и каждого, будь то друзья или враги, зато в «Происхождении видов» им была предпринята систематическая попытка соответствовать критериям научного совершенства, и то мощное воздействие, которое оказал на научный мир его труд, по большей части обусловлено именно этим намерением. Однако для эмпириков вроде Гексли, использовавших концепцию аналогий vera causa, неудача Дарвина, не сумевшего убедительно показать, что естественный отбор ведет к изменению вида, обернулась тем, что эффективность этого механизма так и осталась недоказанной.

Платонизм как воплощение идеалистической философии поднимает различные вопросы, связанные с ньютонианством, ведь несмотря на внутренние различия ни одна из сторон в сфере дарвиновской революции ни разу не усомнилась в необходимости ньютонианства. Вопрос сводился лишь к тому, как лучше всего увязать одно с другим. Но мы, вооруженные платонизмом, ясно видим упадок и закат этой разновидности метафизики. Оуэн, Уэвелл, Агасси и другие ученые были платониками, и это тем или иным образом находило отражение в их науках. Гексли, с другой стороны, никогда платоником не был; он был эмпириком, и как эмпирик он критиковал своих оппонентов (особенно Оуэна) за то, что они вносили элементы своей идеалистической метафизики в физическую науку. Но дарвиновская революция шла своим ходом, и Дарвин, в конце концов, столкнул Оуэна с пьедестала и занял его место – отчасти потому, что XIX век ознаменовал закат подобного идеализма и восход эмпиризма. Мы с полным правом можем отдать Дарвину должное за то, что его ньютонианство оказалось столь успешным. Но, хотя он выдвинул ряд сильных доводов против идеи абсолютно различных, но существенно однородных классов – фундаментального догмата платонизма и других форм идеализма, вроде аристотелевского, – вряд ли он заслуживает той же чести за общий упадок идеализма. Этот упадок был вызван многими факторами, такими, например, как изменения в образовательной системе (школьников наконец лишили приевшейся за столько веков классической диеты) и ослабление влияния религии, неразрывно связанной с идеализмом. Каковы бы ни были причины, но дарвиновская наука (хотя сам Дарвин со своим эмпиризмом и внес в нее рационалистические элементы) была более созвучна антиидеалистической философии науки таких ученых, как Гексли, нежели сугубо идеалистическим системам Оуэна. Даже скептически относясь к тому, что он считал недостатками Дарвина, не удовлетворявшего его эмпирическим критериям vera causa, Гексли, однако, полагал, что общие предки куда больше удовлетворяют его философскому вкусу, чем оуэновские архетипы, и дарвинизм много выиграл от этого. (Не забудем, однако, сколь многим Гексли был обязан Карлейлю, а Карлейль – Платону!)

Что касается религии, то здесь главный вопрос заключается не в том, насколько или в какой мере религия способствовала успеху эволюционизма, а в том, почему ей так и не удалось его задушить (Рьюз, 1975b). Даже в начале описываемого нами периода люди привычно видоизменяли свою религию, подстраиваясь под достижения науки; поэтому, хотя эволюционизм и представлял для них серьезную проблему, эта угроза была для них не вновинку. Мы видим, что за полвека тот упадок религии, который начался задолго до этого, продолжал нарастать, что религия продолжала сдавать свои позиции, хотя по-прежнему оставалась главной силой, питавшей и поддерживавшей антиэволюционные доктрины, сформулированные в 1830-е годы. Особо пугала религиозных людей та угроза, которую несла эволюция особому статусу человека, и обе стороны – и те, кто ратовал за закон, и те, кто ратовал за чудо, – отчаянно надеялись, что пальма первенства останется все же за творящими силами Бога.

Религия занимала важное место и в той реакции, с которой научный мир откликнулся на книгу Чемберса. Не без основания его рассматривали как человека, подрывающего достоинство человека и не оставляющего места для Божьего замысла. Те же самые соображения были вытащены на свет Божий и много позже, после выхода в свет «Происхождения видов». Но по разным причинам они оказались менее влиятельными – особый статус человека подвергся огню критики еще до опубликования этого труда и по причинам, никак не связанным с дарвинизмом, поэтому Дарвин и предпринял попытку уладить вопрос с адаптацией, – однако многие чувствовали необходимость смягчить неумолимые рассуждения Дарвина элементами религии.

Однако дарвиновская революция не была исключительно войной науки с религией, даже если и ту, и другую рассматривать обособленно. Определенным образом (намеренно или ненамеренно) религия способствовала приходу эволюционизма, пусть даже в дарвиновской трактовке. Несомненно и то, что приходу эволюционизма (пусть и ненамеренно) способствовали даже такие ученые, как Агасси и Миллер, немало сделавшие для прояснения прогрессивной природы палеонтологической летописи; то же самое относится и к морфологической трактовке доводов, заимствованных из арсенала божественного замысла. Выявляя и подчеркивая гомологии, эти теологи, глашатаи естественной религии, подготавливали путь для интерпретаций научных достижений в духе эволюции. Даже Уэвелл, хотя он и не был эволюционистом, помогал распространению идеи закона, причем после того, как принял оуэновскую теорию архетипов и одобрил морфологическую версию доводов, свидетельствовавших в пользу божественного замысла. Эти утилитарные доводы, подчеркивающие важность адаптации и высвечивающие эту важность, тоже внесли свою лепту в открытие естественного отбора. Эволюционизму (но уже намеренно) помогали и те, кто рассматривал способность Бога творить с помощью незыблемых законов как высшее свидетельство Его силы, те, кто видел в Боге верховного руководителя процессов творческого созидания. Этот подход к религии подстегивал Чемберса, Бадена Поуэлла и многих других. И где-то в пограничной зоне между теми, кто действовал намеренно и ненамеренно, мы должны отыскать место и для геологии Лайеля. Лайель находил привлекательным свой подход к геологии, поскольку только он удовлетворял деистическим концепциям его теологии. Однако именно лайелевская геология, хотя она и была взращена на почве религии, сыграла, вероятно, если не главную, то одну из главных ролей в распространении дарвиновского эволюционизма, хотя поначалу планета не обрадовалась появлению такого дитяти. Таким образом, для меня несомненен тот факт, что эволюционизм и даже естественный отбор появились благодаря религии, так же как и вопреки ей.

И наконец, мы переходим к рассмотрению социальных и политических факторов. Мы видели, что между 1830 и 1875 годами британское общество и особенно британское научное сообщество претерпели эволюцию. В 1830-е годы наука как профессия (в частности биология, геология и им подобные) только-только зарождалась, и в силу особенностей британского высшего образования между наукой и официальной религией существовала сильная связь. Последующие 40–50 лет эта связь все более ослабевала, пока окончательно не оборвалась, так что любой человек, даже не имеющий средств к независимому существованию, мог стать профессиональным биологом или геологом, не будучи ничем обязан церкви. Эволюционизм, в частности эволюционизм в его дарвиновском понимании, много выиграл от этого, да и как было упустить такую благоприятную возможность. Дарвин преуспел там, где Чемберс потерпел неудачу, поскольку Дарвин пользовался уважением как серьезный ученый и к тому же собрал вокруг себя группу единомышленников, готовых бороться за его идеи. Но, учитывая тот факт, что англиканская церковь была неотъемлемой частью британской правящей элиты, дарвиновская революция отражала также и процесс освобождения функций власти и полномочий от диктата привилегированного меньшинства и передачи их более широкому слою населения – среднему классу. В этом самом важном процессе, имевшем место в викторианской Британии и приведшем к существенным изменениям, дарвиновская революция была частью причиной, а частью следствием данного процесса.

Я разбирал эти различные «стренги» по отдельности. Они пересекаются, переплетаются, соединяются, а часто даже взаимодействуют между собой, вступая в игру в тот момент, когда прогресс в одной области мешает прогрессу в другой. Когда к Дарвину придирались на религиозной почве, упрекая его в том, что он уделяет недостаточно внимания Богу как Архитектору и Творцу мира, он вставал на философскую почву и отвечал, что в физических науках подобный подход абсолютно излишен и недопустим, а потому излишен и недопустим и в науках биологических. Сходным образом компромисс между наукой и религией, к коему стремились Седжвик и Уэвелл, формулируя его с опорой на сравнительно недавнее происхождение человека в качестве центрального пункта, был сведен на нет более поздними научными открытиями, свидетельствовавшими о долгой истории человечества.

Взятые по отдельности или вместе, все эти различные элементы нашего повествования указывают на один важный вывод, на который я намекал еще в самом начале этой книги: дарвиновскую революцию нельзя рассматривать как нечто единичное, ибо у нее много различных сторон, много различных причин и столько же следствий. Часто ее изображают как торжество науки над религией, но, хотя в этом и есть доля истины, подобный вывод в качестве общей оценки дарвиновской революции никуда не годится. Предполагаемое торжество весьма спорно, ибо здесь были задействованы не только наука и религия, но и многие другие факторы, не говоря уже о том, что в некоторых отношениях и сама религия способствовала этому «торжеству» науки. Вероятно, было бы ошибкой заявлять, что в эволюционизме, по мере его становления, одни аспекты были существенными, а другие – нет. Было бы неразумно сравнивать относительные заслуги ученых – скажем, сравнивать работу Бейтса о мимикрии с записями, отчетами и рецензиями Гексли на публикации тех, кто поддерживал эволюционизм. Я бы чувствовал себя очень некомфортно, если бы в своем анализе дарвиновской революции принизил значение этих факторов, сконцентрировавшись исключительно на «реальных» вопросах, таких, например, как место человека в естественном порядке вещей. Некоторым образом и на свой лад дарвиновская революция была одним из самых значительных движений в истории человечества, и то, что у нее было множество сторон и граней – интеллектуальных, эмоциональных и прочих, – не должно нас удивлять[72], ибо этого и следовало ожидать.

Труд «Дарвиновская революция» был опубликован в 1979 году, то есть спустя 20 лет после столетней годовщины со дня выхода в свет «Происхождения видов». Разумеется, это событие (столетняя годовщина) было воспринято как великое торжество, тем более что оно совпало с другим юбилеем – 150-летием со дня рождения Дарвина. Да, ни много ни мало, а именно сто лет назад начала свое победное шествие по земле эволюционная биология, и это было вызвано отчасти тем, что именно с этой даты история науки стала восприниматься как профессиональная дисциплина. А отчасти причиной этого стало то, что это торжество в честь Дарвина ознаменовало для серьезных ученых очень важный период в истории западной мысли. Хотя к этому времени вышло немало книг, посвященных Дарвину и его научным открытиям, было ясно, что этих книг недостаточно, и потребуется гораздо больше трудов, чтобы в полной мере пролить свет на значение его открытий и воздать ему должное. Эти 20 лет, приведшие к появлению «Дарвиновской революции», были годами великой активности, так как за это время было найдено, отредактировано и опубликовано множество документов первостепенной важности; были изучены, описаны, объяснены и поставлены на свое место наиболее ключевые фигуры этого процесса, а также было приложено немало усилий для того, чтобы должным образом рассмотреть и оценить дарвинизм не только в контексте истории биологической науки, но и в контексте всей викторианской эпохи.

При написании книги я не мог не воспользоваться преимуществами такой активности. Действительно, именно эта активность, принесшая науке столько дивидендов, и вдохновила меня на написание «Дарвиновской революции». Хотя эта книга, безусловно, содержит значительную долю моих собственных исследований и трактовок – особенно по части философских вопросов, поскольку философия является сферой моих увлечений и интересов, – я твердо решил написать не просто книгу-исследование, а книгу-обзор. Я хотел нарисовать картину Дарвина и его революции, опираясь на новые источники и исследования, посвященные им, не говоря уже о многих других связанных с ними факторах, как биологических, так и тех, которые не относятся к сфере биологии. Такова суть моей книги, и по этой причине я должен воздать должное очень многому и многим. Растущая популярность моей книги показывает, что это повествование было достойно того, чтобы его изложить, что эта история еще не рассказана полностью и что имеется аудитория, которая хочет ее услышать, понять и изучить.

Поскольку «Дарвиновская революция» продолжает продаваться, причем успешно, вы можете подумать, что эта история уже рассказана, что рассказывать ее дальше нет смысла и что пора бы уже оставить все это дело в покое. В каком-то смысле это верно. Ученые, взявшиеся за разработку этой темы раньше меня, раскопали все самые существенные факты о дарвиновской революции и составили вполне надежное руководство, чтобы мыслитель-теоретик смог синтезировать их и дать на их основе полную и достоверную трактовку, не нуждающуюся в ревизии или базовом пересмотре. По этой причине (и ни по какой другой) я не могу сегодня предложить вам совершенно новую версию «Дарвиновской революции». Книга, как она возникла в начальной форме, не грешит по части основных фактов, дает их верную трактовку и интерпретацию и настолько самодостаточна по своему содержанию, что нет необходимости существенно ее расширять или менять и перенастраивать фокус.

Тем не менее время не стоит на месте, и за те уже почти 40 лет, которые прошли со дня публикации в 1979 году «Дарвиновской революции» вплоть до сегодняшнего дня, была проделана большая работа. Поэтому я бы хотел этим послесловием подвести вас к настоящему времени. Я не собираюсь затрагивать новые исследования и открытия, тем более что имеются очень достойные и подробные обзоры дарвинистской литературы, включая и мой собственный (Рьюз, 1996a). Но я хочу дать вам почувствовать вкус некоторых промежуточных дебатов и открытий, чтобы вы сами решили, каков конечный смысл всего этого и что все это означает. Для начала я просто расскажу о дарвиновской революции, следуя той хронологии, что дана в основном тексте книги, а затем увяжу достижения Дарвина с историей эволюционизма в целом и постараюсь дать оценку его последним вкладам в науку. Рамкой для моих рассуждений послужит моя нынешняя работа о роли культурных факторов в науке и о том, как они связаны с попытками профессиональных ученых создать зрелую науку, которая могла бы снискать поддержку и уважение всего мирового научного сообщества.

Мое повествование начинается c 30-х годов XIX века, с трений и разногласий между двумя французскими учеными – эволюционистом Жаном Батистом Ламарком и его главным критиком, отцом сравнительной анатомии Жоржем Кювье. Именно отсюда, на мой взгляд, как раз и следует начинать, тем более что это лишний раз подтверждает, что эволюция не была придумкой одного человека: до Ламарка и после него многие ученые приближались к самому краю той или иной веры в последовательное развитие, ныне называемое эволюцией. Во Франции надлежащее место должно быть прежде всего отведено сторонникам и единомышленникам Ламарка, каковых множество, ибо они того заслуживают. Необходимо уделить должное внимание и Этьену Жоффруа Сент-Илеру (в этой книге мы, увы, уделили ему только несколько строк), который раззадорил Кювье и навлек на себя его гнев даже в большей степени, чем Ламарк (Аппель, 1987). В Англии в это время наиболее полноценным и последовательным эволюционистом был дед Чарльза Дарвина, Эразм Дарвин, который, на наш взгляд, обладал влиянием, далеко выходившим за рамки его столетия (Макнилл, 1987). Да и в Германии теория последовательного развития в той или иной степени была de rigeur (обязательной к принятию) у местного сообщества ученых-биологов, хотя ее вряд ли можно назвать додарвиновской, поскольку она в гораздо большей мере центрировалась на трансцендентальной морфологии и гомологиях (Ричардс, 1992). К слову сказать, лишь некоторые из немецких биологов были полноценными эволюционистами, тогда как многих тамошних трансформистов – или натурфилософов (Naturphilosophen), как они сами себя называли, – скорее интересовала идея совершенствования телесных форм человека (Bauplane), нежели физическая эволюция организма как такового при переходе от одного вида к другому. Знаменательно, что именно этой позиции придерживался немецкий философ Гегель (1817).

Таким образом, признав наличие ранних эволюционистов, мы приходим к более глобальному пониманию образа мыслей критиков эволюционизма и той ситуации, которая складывалась на этом фронте. В основном тексте книги приводятся возражения, выдвигавшиеся Кювье, и с должной симпатией описаны его рассуждения, показывающие, сколь глубокими и основательными были его оппозиция и неприятие трансформизма. Это была не просто рефлекторная реакция фанатика, человека, которым в большей мере движут сверхнаучные (преимущественно религиозные) мотивы, нежели те, что основаны на фактах и теории. Нет, Кювье был великим ученым, вознесшим свою науку на такую высоту, с которой он был в полном праве скептически и критически взирать на эволюцию. Сегодня, однако, мы с большей охотой признаем, что критики, подобные Кювье, находились в зависимости от своего социального положения и статуса, часто определявшего их взгляды на тенденции того времени, и к Кювье это относится как ни к кому другому, ибо он в такой же мере был бюрократом, как и ученым. Он ухватил самую суть эволюции как радикальную и разрушительную доктрину (разрушительную для устоявшихся догм, каковой она и стала на более позднем этапе), и исходя из интересов своих учителей, коих он почитал, а также из личных убеждений он воспротивился эволюционизму всеми фибрами своей души. Эволюция – это не просто заблуждение или что-то неправильное; нет, это ересь, подрывающая основы основ науки и общества. Как человек, переживший Французскую революцию, Кювье считал (и не без основания), что идеи подчас могут быть слишком уж опасными (Утрам, 1984).

Самый большой интерес в истории эволюционизма представляют для нас, пожалуй, 1830-е годы. Именно тогда сложился знаменитый «Оксфордский кружок»: Генслоу, Уэвелл, Седжвик и другие. Это были очень важные игроки на научной арене, поэтому именно им я уделил особое внимание. Других я упомянул только слегка, хотя того же Роберта Гранта (вопреки расхожему мнению Гексли) следовало бы представить в более ярком свете, ибо этот человек, многие годы проработавший медицинским анатомом сначала в Шотландии, а потом в Лондоне (Дарвин встречался с ним во время своей двухгодичной учебы в Эдинбурге), был подлинным эволюционистом. Благодаря эпохальным исследованиям, проведенным английским историком Адрианом Дезмондом (1989), мы теперь знаем, что Грант олицетворял в дебатах об эволюции совершенно иное измерение – измерение, находившееся под влиянием французско-немецкой научной и философской мысли и представлявшее более низкий социальный уровень, чем тот, который представляли описываемые мной люди. Его трансформизм нес серьезную угрозу той счастливой гармонии науки и религии, которая ковалась респектабельными англиканскими учеными-священниками в старых университетах. Я не уверен, что работы Гранта имели столь уж большое значение и влияние на умы современников. Вероятней всего, уже в следующем десятилетии его эволюционизм был преломлен и продолжен Робертом Чемберсом, автором «Следов естественной истории творения», хотя вполне возможно, что он просто работал параллельно с Грантом, откликаясь, так сказать, на сходные стимулы. Суть дела в том, что, однажды возникнув в XIX веке, эволюция была растением – толстым сорняком, как сказали бы ее критики, – который никак не хотел увядать, исчезать или поддаваться, отчаянно сопротивляясь агрессивной среде. Если бы кто-то взялся исследовать этот феномен, то исследования показали бы, что то же самое имело место и во Франции, и в Германии (Лоран, 1987).

Подходя к 1840-м годам, я не вижу особых причин что-то добавлять к изначально нарисованным мной портретам Чемберса и Ричарда Оуэна – ими я вполне удовлетворен. Действительно, дарвинисты, в частности Томас Генри Гексли, изобразили Оуэна такими черными красками и так нещадно, что я почти ощущаю паленый запах. Хотя даже завзятый ревизионист не смог бы обелить Оуэна, превратив его в душевного и приятного человека, я, однако, убежден (и мои исследования подтверждают это убеждение), что Оуэна с полным правом следует рассматривать как одного из важнейших ученых эпохи. Возможно, сам Оуэн действительно оказался на обочине дарвиновской революции и был ее сторонним наблюдателем, однако нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что наука, которую он представлял, тоже сыграла свою роль в этой революции. Я всегда подозревал, что его работы по анатомии и палеонтологии, среди прочих дисциплин, представляют огромный научный интерес и очень важны. И мои подозрения подтвердились: сегодня любой студент, изучающий тот период, отдает должное заслугам Оуэна, отводя ему важное место в грядущей эволюции – дарвиновской эволюции. Возможно, ему самому такое место вряд ли бы польстило, но что есть, то есть: это его место и оно заслужено по праву. Та научная база, на которой Дарвин возвел великое здание научной унификации, – палеонтология, морфология, систематика, эмбриология и многие другие, – обязана своим возникновением трудам Ричарда Оуэна (Оуэн, 1992; Рупке, 1994).

«Дарвиновская революция» как книга была бы исторически неверной (и с литературной точки зрения полной неудачей), если бы я отдал ее страницы в распоряжение ученых 1850-х годов – в частности T. Г. Гексли и Герберта Спенсера, – оставив Чарльзу Дарвину только малую часть. И все же, работая над книгой, я чувствовал, что меня буквально засасывают эти глубины, настоятельно требующие надлежащего исследования. Одно могу сказать: начиная с 1979 года этим ученым было посвящено несколько крупных работ, о значении которых я еще скажу чуть позже; здесь же я ограничусь лишь заявлением о том, что был несколько несправедлив по отношению к Гексли. Нет, для меня он никогда не будет тем человеком, о котором я буду вспоминать с теплотой: была в нем какая-то викторианская надменность, которую я нахожу отталкивающей. К тому же меня невероятно раздражает тот факт, что его научная подготовка якобы давала ему право авторитетно возглашать свое мнение во всех областях науки, включая и философию (мой конек, поскольку я философ по образованию!). С другой стороны, я не знаю другого такого человека, который по самой природе так подходил на роль администратора, в частности ректора университета. Помимо той храбрости и решимости, с которой он боролся с ужасными приступами депрессии, была в нем некая мужественность, особенно когда он стремился реализовать свои цели. В любом случае Гексли заслуживает если не любви, то уважения (Дезмонд, 1994; 1997).

Иное дело Герберт Спенсер. Чем больше узнаешь его самого и его личную жизнь, тем больше тобой овладевает ощущение, что вот-вот ты перенесешься в некую нереальную страну фантазии, существующую лишь в воображении Льюиса Кэрролла. Его невротичная забота о себе самом поистине не знала границ. Так, например, он никогда не читал книг, с авторами которых был не согласен: такие книги вызывали у него приступ головной боли. С одной стороны, у него был довольно обширный круг друзей – они с Гексли были завзятыми приятелями многие годы, – а с другой, у себя дома он избегал общения с обычными, нормальными людьми под тем-де предлогом, что они мешают его мыслительному процессу, и предпочитал жить в унылых пансионатах, где якобы мог размышлять в уюте и комфорте. Ха, размышлять! Не знаю, можно ли это назвать размышлением, но он предпочитал не напрягать свое сознание, а погружался в неисповедимые глубины своей сущности, предоставляя мыслительным процессам беспрепятственно течь и рождать идеи, так что последние вдруг начинали фонтанировать из него в самый неподходящий момент: он мог, например, надиктовывать их своему секретарю между ударами по мячу во время разминки на теннисном корте. И это, и многое другое проделывалось с дерзкой уверенностью в себе, свойственной тому, кто был избалован и изрядно испорчен еще в молодые годы, а Спенсер именно таким и был. В то же время он имел огромное влияние на самых разных людей: и на своих соотечественников, и на американцев, начиная социалистами марксистского толка и кончая самыми влиятельными нуворишами, баронами-грабителями, и даже на людей, живших на другом краю света (Ричардс, 1987; Питтенджер, 1993). В Китае конца XIX века, например, любой перспективный молодой интеллектуал мог сыпать, да и сыпал, перлами спенсеровской мудрости (Пьюси, 1983). Со дня выхода в свет первого издания «Дарвиновской революции» приходится видеть, как непрерывно растет число историков, которых изумляют особенности этого человека и которые предаются в его отношении самым диким измышлениям: попытки постичь и понять этого человека с позиций конца XX века открывают совершенно новые горизонты для тезисов о несоизмеримости конкурирующих мыслительных процессов. И все же, сколько бы мы ни удивлялись этому человеку, наше удивление не идет ни в какое сравнение с той высокой оценкой его заслуг и влияния, которую он по праву заслуживает.

Теперь мы подходим к главной фигуре нашего повествования. С момента выхода в свет моей книги дарвиновские первоисточники пополнились несколькими замечательными и очень важными изданиями: томом (в новой редакции) личных записных книжек Дарвина, которые он вел до и после открытия естественного отбора, и первыми томами полного собрания его писем, включая письма, им полученные, и письма, написанные им самим (Баррет и др., 1987; Дарвин, 1985). Последнее издание особенно значимо, ибо оно вышло в свет в эпоху, ознаменованную мыслью и идеями «Происхождения видов», и хотя потребуется еще много лет и множество томов, чтобы завершить это издание, оно, несомненно, многое сделало в отношении доработки или, лучше сказать, подтверждения правомерности образа Дарвина, обрисованного в «Дарвиновской революции». Для меня Дарвин – это прежде всего профессиональный ученый, прошедший обучение и подготовку под началом ведущих специалистов в этой области, а потому надлежащим образом усвоивший нормы научного метода, применявший их, а затем решивший протолкнуть свои идеи в массы двумя путями: интеллектуально – за счет их внутренних достоинств, и социологически – через группу молодых сторонников, которых он взрастил и объединил вокруг себя. Письма только лишний раз подтверждают этот образ.

Не приходится сомневаться, что Дарвин прошел гораздо более основательную научную подготовку, чем принято считать: сначала дома (здесь он под руководством своего брата Эразма изучал химию), а затем в Эдинбурге, где он, изучая медицину, общался со студентами, изучавшими науки жизни. Мы знаем также, что в эти годы он часто общался с Робертом Грантом, и это общение дало ему очень многое – и как биологу, и как, разумеется, эволюционисту. Действительно, человек, открывший естественный отбор и написавший такой эпохальный труд, как «Происхождение видов», безусловно был ученым, свято преданным науке, человеком, для которого эволюция всегда была научной проблемой (или, по крайней мере, идеей, заслуживавшей исследования), поэтому скромность Дарвина и его неуверенность в себе (как они отражены в его «Автобиографии») не должны вводить нас в заблуждение.

Скромность Дарвина не должна вводить нас в заблуждение не только в научном, но и в чисто человеческом смысле. В жизни он был очень милым и во всех отношениях приятным человеком, который заботился о семье и друзьях – всем известно, сколь глубокую любовь он питал к Гукеру и как нежно заботился о Гексли, отличавшемся хрупким здоровьем, – поэтому не будем обманываться его якобы неуверенной натурой. Как заметил автор одного из самых задушевных исследований из всех, которые когда-либо выходили в свет, «в сердце Чарльза Дарвина был пронзивший его осколок льда» (Браун, 1995). Возможно, в разговорах и письмах ему свойственно было самоуничижаться, но что касается его планов и целей, то к ним он шел упорно, без отклонений, используя всех, кто был нужен ему на тот момент: одних – для сбора информации, других – для представления образцов, третьих – для проведения опытов и так далее. Более того, даже свою болезнь, хотя она его действительно изводила, он обратил в преимущество: ссылаясь на нее, он по мере необходимости избегал конфликтов и утомительных работ, а также оправдывал свое якобы вынужденное затворничество, требовавшееся ему для исследований и писательской работы. Я нарочно прибег к выражению «якобы вынужденное», поскольку, когда это было нужно самому Дарвину, он всегда был готов поехать в Лондон или принять у себя в деревне Даун своих приятелей-ученых.

Болезнь Дарвина по-прежнему продолжает привлекать внимание исследователей. Я тоже нахожу эту проблему достаточно интересной, отчасти потому, что из-за удаленности во времени вряд ли кто-то теперь сможет ее решить, а отчасти потому, что ее решение не столь уж и важно: дарвиновская революция останется такой, какая есть, независимо от того, была она вызвана физическими или психологическими причинами. Если бы меня спросили, то я бы, вероятно, высказался в пользу физических причин, и вовсе не потому, что эти причины кажутся менее унизительными для одного из подлинных героев науки. Мой образ Дарвина – это образ человека, преданного науке, который был привержен идее эволюции путем естественного отбора и который (если уж затрагивать проблему, которая до дрожи телесной пугала его современников) никогда не сомневался в том, что мы, люди, тоже должны быть включены в этот процесс. Не скажу, однако, что эти проблемы буквально раздирали его на части, как и не убежден в том (что бы сам он ни говорил по этому поводу), что в этом отношении его семья, или социальное положение, или что-то другое сильно его отягощали. Неомарксистский анализ жизни Дарвина предполагает, что он тихо-мирно жил себе в своем сельском Кенте (в то время как Англия вокруг него полыхала революционным пламенем), мучимый чувством вины за то, что предает свой собственный класс, способствуя делу революции (Дезмонд и Мур, 1992). Подобный подход представляется мне глупой чепухой. Дарвин был богатым человеком, занимал высокое положение в обществе и пользовался любовью и уважением своих соотечественников: ведь он был «тем самым Дарвином с “Бигля”», автором одной из лучших книг о путешествиях в век, когда эти книги были особенно любимы. Это свидетельствует о его эмоциональной защищенности и невозмутимости, которая проявляется буквально во всех его делах и мыслях, хотя бесчувственным или нечувствительным человеком он не был. Более того, порой он испытывал невыносимую психологическую боль – трагические события собственной жизни (например, смерть дочери Анни) в эмоциональном плане были очень тяжелы для него. Но эволюция, слава богу, до такого стресса его не доводила.

Есть в образе Дарвина, нарисованном мной, некоторые детали, требующие уточнения. Сегодня многое заставляет предполагать, что первыми птицами, пробудившими любопытство молодого Дарвина, только что прибывшего на Галапагосские острова, были не зяблики, а пересмешники (Саллоуэй, 1982). Еще более важным является вопрос отношения Дарвина к идее прогресса: разделял ли он убеждение, что общество способно совершенствоваться за счет науки и ей подобных дисциплин, и верил ли, что нечто подобное можно увидеть и в истории эволюции, если рассматривать ее как путь восхождения от самого простого (монады) к самому сложному и желанному (человеку). В «Дарвиновской революции» я уклоняюсь от прямого ответа о связях Дарвина с прогрессом. Я показываю его как биолога-прогрессиониста определенного толка, но делаю это без особого энтузиазма, поскольку и сам не лишен сомнений. И тем более не описываю его как человека, одержимого идеей восходящего движения от приматов к нашему собственному виду. Если не принимать в расчет кое-какие комментарии по вопросу о прогрессе, заимствованные из его записных книжек, то весь мой анализ строится на моем собственном концептуальном понимании естественного отбора и прогресса, а именно что при наличии любого механизма, подчеркивающего относительность изменений, – выжившие есть те, кто в данный момент времени (который может сильно отличаться от любого другого момента времени) способен выжить, – вряд ли удастся легко объяснить абсолютные изменения, происходящие в направлении от худшего к лучшему.

На данный момент я считаю – благодаря последнему блестящему анализу Дова Осповата (1981) и стимулирующему труду Роберта Дж. Ричардса (1992), – что связи Дарвина с биологическим прогрессионизмом следует показать в более позитивном свете. Что интересно (я бы даже сказал, существенно), так это то, что восторженное отношение Дарвина к биологическому прогрессионизму наиболее ярко выражается в тех правках и уточнениях, которые он вносил в «Происхождение видов». В частности, третье издание своего труда (1861) он дополнил отрывками, где он благоприятно высказывается о прогрессе, недвусмысленно связывая его с Homo sapiens:

«Если мы примем в качестве стандарта высоты организации величину дифференциации и специализации отдельных органов у взрослого организма (с включением сюда и степени развития мозга, определяющей интеллектуальные способности), то естественный отбор ясно ведет к этому стандарту: все физиологи допускают, что специализация органов, поскольку при этом условии они лучше исполняют свои отправления, полезна для каждого существа, а отсюда ясно, что кумулирование вариаций, ведущих к специализации, входит в круг действия естественного отбора» (Дарвин, 1959, с. 222).

Куда же тогда приткнуть приведенные мною комментарии по вопросу о прогрессе, как их учесть и откуда это возможное умалчивание? Дело в том, что Дарвина всегда волновала популярная и всеми высмеиваемая форма неизбежного биологического прогресса, который был, так сказать, запрограммирован еще на этапах ранней жизни. Именно этот прогресс был столь любим немецкими натурфилософами (Naturphilosophen) и людьми вроде Чемберса, строившими на нем свои рассуждения: они рассматривали эволюцию через лупу эмбриологии, а развитие к высшему продукту природы – сверхчеловеку – как нечто, что неизбежно ему сопутствует с начала зарождения самой жизни. Именно это убеждение и критикует Дарвин в приведенном отрывке. У дарвиновской эволюции, имитировавшей развитие отдельных организмов, не было внутреннего импульса. Кроме того, Дарвин понимал: сам отбор предполагает, что изменения будут относительными. Поэтому дело сводилось к тому, чтобы найти такой способ, благодаря которому подобный механизм может создавать долговременные изменения в сторону восхождения. Это в какой-то мере является предвосхищением того процесса, который современные эволюционисты называют «гонкой вооружений»: линии организма конкурируют между собой с тем результатом, что адаптации улучшаются и совершенствуются – добыча становится быстрее, поэтому быстрее становится и хищник – и что все это ведет к абсолютным изменениям: кто-то из конкурентов совершенствует оружие поражения или защищается, используя бортовые компьютеры (Докинз, 1986). Что касается Дарвина, то он не видел какой-либо неизбежности в эволюции большого мозга или последовательном успехе человека – но мы, однако, преуспели, и все благодаря естественному отбору.

Отношение Дарвина к прогрессу убеждает меня в двух вещах (хотя не скажу, чтобы я действительно нуждался в таком убеждении). Во-первых, он был отпрыском своего времени – если гений Дарвина и основывался на чем-то, то только не на теории возникновения чего-то из ничего или на полном отречении от своего прошлого и его влияния. «Дарвиновская революция» раскрывает это в полной мере, причем в таких областях, как религия и философия, документированно обосновывая, сколь сильно Дарвин ассоциировал себя с идеями своего времени, как активно их усваивал и как реагировал на них. То же самое и с прогрессом, да и со всеми другими идеями, берущими свое начало в культуре. Дарвин все их усвоил и затем создал нечто новое – совершенно иную картину, сильно отличавшуюся от той, что существовала прежде. Во-вторых, размышляя об эволюции и ее причинах, Дарвин был на голову выше и впереди всех, хотя, по справедливости сказать, далеко не во всем он был прав. И сложности с наследственностью ясно свидетельствуют об этом. Но именно Дарвин открыл или вычленил естественный отбор, именно он ухватился за него как за эффективный механизм эволюции, а в реализации его мощностей, потенциалов и тех вызовов, которые этот отбор бросал прежним идеям и предположениям, Дарвину вообще нет равных. Да, он признавал биологический прогресс, но понимал при этом, что подходить к нему нужно совершенно иначе – по-новому и радикально.

Теперь мы подошли к постдарвиновскому периоду, относительно которого я мало что могу добавить к тому детальному анализу, который приведен в основном тексте книги. Как уже сказано выше, Дарвин первым ухватился за естественный отбор, а вслед за ним – и некоторые другие. Но таких было немного. Большинство же, всесторонне рассмотрев естественный отбор, решили, что это второстепенный аспект эволюционного сценария: в качестве основного механизма эволюции они предпочитали видеть или ламаркизм (наследование приобретенных признаков), или сальтанизм (скачкообразную эволюцию), или ортогенез (эволюцию под влиянием внутренних импульсов), или какую-то другую силу. Эта тенденция в полной мере отражена в «Дарвиновской революции», как и тот факт, что, вопреки сложившемуся представлению, естественный отбор не был подвергнут ни полному отрицанию, ни полному игнорированию. Соавтор Дарвина в деле открытия естественного отбора, Альфред Рассел Уоллес, и напарник последнего по путешествиям, Генри Уолтер Бейтс, страстно отстаивали идею отбора и, более того, удачно применили ее в своих исследованиях бабочек, исследованиях, которые признал и высоко оценил сам Дарвин.

Это все понятно, но нас занимает другой, куда более интересный вопрос: почему британское научное сообщество (в частности) отвергло предложенный Дарвином механизм эволюции, предпочтя отбору другие альтернативы? Как я уже указал, причин здесь несколько, и одна из них была (как и следовало ожидать от ученых) сугубо научного характера, а именно возраст Земли. Что ни говори, а проблема долголетия Земли требовала, чтобы механизм эволюции действовал гораздо быстрей и эффективней, чем механизм естественного отбора. И только в XX веке после открытия теплового эффекта радиоактивного распада этот барьер, якобы препятствовавший эффективности естественного отбора, наконец был устранен, и то же самое можно сказать и о других проблемах. Но, как сказано в книге, причина отторжения отбора сводилась не только к чисто научным аспектам, но и ко многим другим, в частности к социологическим и чисто личным, которые тоже были важны: то, как некоторые ученые (вроде Гексли) контролировали научное сообщество (не забывая при этом проповедовать евангелие эволюции внешнему миру), указывает на ряд важных факторов, которые я рассмотрю ниже. Действительно, мы увидим, что имелись совершенно неожиданные и очень интересные (ненаучные) причины того, почему столько людей, включая и ближайших сторонников Дарвина, проигнорировали или же полностью отвергли естественный отбор.

Прежде чем перейти к рассмотрению этих причин, я хочу еще раз обратить внимание читателя на общие заключения, которые я вывожу их общего контекста «Дарвиновской эволюции», причем хочу сделать это в несколько более назойливой манере, чем та, в которой они поданы в небольшой по объему последней главе. Причина этого не в том, что я где-то ошибся или что-то недоглядел, а в том, что внешний мир с тех пор претерпел довольно-таки существенные изменения. Со времени написания книги история человечества, как и история науки в частности, подверглась влиянию такого мощного движения, как социальный конструктивизм, поразившего человечество подобно казни египетской. С точки зрения многих ученых совершенно неправомерно говорить об эволюции с позиции ее истинности, или реальности, или прогресса, исходя якобы из того, что мы в своем понимании реального мира, то есть мира, независимого от человека, приблизились еще больше к истинному знанию. Теперь все, включая науку, должно рассматриваться как некий разумом сотворенный (не открытый) эпифеномен, возросший на почве культуры, внутри которой он и был выпестован. Наука – это не более чем «конструкция», вышедшая из недр общества и отражающая наши предубеждения, предрассудки, упования, стремления, идеологии и социальный статус.

Позвольте мне сказать определенно и недвусмысленно: ничто в моей книге не ведет к подобному заключению. В ней не приводятся обоснования, позволяющие заключить, что органическая эволюция – не что иное, как рожденная человеческим разумом фикция, массивное здание, существовавшее в умах Дарвина и его сторонников и возобладавшее над всеми другими только потому, что они оказались победителями, перехитрившими своих противников. Напротив: если говорить объективно, то в истории науки дарвиновская революция изначально была подлинно величественным движением вперед, и в моей книге это предположение не только предсказано, но и подтверждено. Дарвин вплотную подвел нас к познанию реального мира. Ведь Галапагосские острова существуют реально, и реально существуют их обитатели. Дарвин объяснил, как птицы и пресмыкающиеся обзавелись теми различиями, которыми они отмечены. И так же реально существуют млекопитающие, как существуют и гомологии между их передними конечностями. Дарвин объяснил также и эти гомологии, поэтому пусть каждый, кто все еще верит в то, что изоморфизм был «сконструирован», еще раз взглянет на рис. 13, 14 и 15. Воистину, если органы, или адаптации, вроде руки и глаза являются объектами конструкторской мысли, то Дарвин с помощью естественного отбора объясняет, как и почему. Кроме того, он показывает нам базис для подобных сходств. Задумайтесь над этими явлениями и их объяснением, поразмыслите над аналогичными явлениями и их объяснением и после этого попробуйте отрицать тот факт, что Чарльз Дарвин действительно поведал нам реальные истины о реальном мире.

Дарвин был не первым эволюционистом, но именно он обосновал веру в эволюцию и сделал ее разумной, именно он открыл механизм, который сделал это возможным. Дарвин – величайший дух, гений, золотой слиток в 24 карата; благодаря ему и его трудам мы знаем о мире гораздо больше, чем до него. Как бы мы ни относились к Дарвину как к личности, что бы ни думали о культуре, на почве которой он возрос, или о принятии его идей современниками и последующими поколениями – все эти факторы умаляются или отпадают перед силой его мысли. Дарвин рассказал нам о происхождении видов, включая и наш собственный, и дал всестороннее причинно-следственное обоснование этого происхождения. Ныне Дарвин – всемирно известный ученый, причем по праву, и его достижения оправдывают написание таких книг, как эта.

В то же время ничто из сказанного не отрицает того, что я попытался высказать в «Дарвиновской революции»: мы должны рассматривать эту революцию как неотъемлемую часть общих культурных движений, имевших место в XIX веке, в частности в викторианской Британии середины века (Янг, 1985). Это было время великих преобразований, когда общество и его граждане на себе испытали последствия таких явлений, как индустриализм, урбанизм, разрушение традиционных стереотипов мышления и поведения (в диапазоне от милитаристского до религиозно-духовного), распространение всеобщего образования и многое другое. В некотором смысле самые существенные факты, приведенные мной (пусть и мимоходом) в «Дарвиновской революции», – это цифры, отражающие рост городов и их населения. Общество, подверженное подобным изменениям, просто не могло стоять на месте. Оно должно было меняться, раскалываться, разрушаться, строиться заново, адаптироваться, приспосабливаться и двигаться вперед в том или ином направлении. Да и как иначе, ведь в его основе люди, которые нуждались в жилье, работе, образовании, медицинской помощи, развлечениях и многом другом, что делает жизнь осмысленной и наполненной. Феодальная сельская Британия XVIII века не могла дать населению всего этого; эта задача выпала на долю мужчин и женщин новой формации – викторианцев вроде Томаса Генри Гексли.

Дарвиновская революция была одновременно и причиной, и следствием этих социальных преобразований. С одной стороны, Дарвин дал чисто светскую историю миросотворения, которая, не претендуя на ниспровержение или замену христианской истории сотворения, побуждала современников к осознанию того, что прежние мысленные стереотипы и убеждения более уже непригодны и во многих случаях абсолютно ложны (Мур, 1979). Совсем необязательно, что после Дарвина человек непременно должен был стать атеистом или даже агностиком, но Дарвин открыл для людей и сделал возможными оба эти пути – даже для людей, желавших порвать с религией своего времени и от религии обратиться к аспектам частной и общественной жизни. Короче говоря, он открыл человеку возможность быть независимым в чтящем заслуги, порывающем с традициями светском обществе.

С другой стороны, дарвиновская революция произошла благодаря факторам, сделавшим возможным подобный сдвиг. Возьмем таких философов, как Гершель и Уэвелл; в некотором роде они, особенно последний, подготавливали путь для собственного падения: именно они разработали критерии истинной науки, критерии, которые мог усвоить и применить любой молодой амбициозный исследователь, и именно они одновременно с этим добивались того, чтобы ученый мог строить свою карьеру в статусе профессионала. Через посредство Британской ассоциации содействия развитию науки они не только озвучили критерии профессиональной науки, но и основали фонд поддержки (Морелл и Текрей, 1981). Сами они не смогли принять идею эволюции (на деле Гершель отстаивал идею возможности тех или иных изменений, вносимых Самим Богом), зато они подготовили путь для приятия этой идеи в будущем. То же самое справедливо в отношении этих ученых мужей и их коллег и в других сферах, включая религию. Мы видели, как Дарвин и круг его единомышленников использовали религиозное наследие, оставленное им старшим поколением. Не говоря уже о том, что благодаря таким явлениям, как так называемый «высший критицизм», защитные ряды религии под напором дерзких светских пришельцев все более ослабевали и расшатывались.

Британия – так же как Европа и Америка – в конце XIX века сильно отличалась от той, какой она была в начале того же века. Дарвин и его революция от начала и до конца были частью этих изменений. В XVIII веке началось глобальное разрушение устоев Древнего мира, его моделей мышления и социальных установок. XX век завершил эту трансформацию, но на XIX век пришлась основная и наиболее ответственная доля этой тяжелой работы. Это было замечательное во всех отношениях преобразование, и замечательной во всех отношениях была и дарвиновская революция.

Если мы хотим в полной мере понять природу дарвиновской революции, к сказанному необходимо добавить еще кое-что. Мы должны попытаться вставить эту революцию в общий контекст всей истории эволюционной мысли, что́ с момента первой публикации «Дарвиновской революции» еще не могло быть сделано. Основной мотив этого и двух последующих разделов – наиболее полно выразить идеи, содержащиеся в двух моих последних книгах, вышедших после «Революции»: «От монады к человеку: концепция прогресса в эволюционной биологии» и «Величайшая из мистерий: является ли эволюция социальной конструкцией?».

Начнем с основных фактов истории эволюционизма – задачи, которая снова переносит нас в XVIII век: здесь мы, в частности, обращаемся к Эразму Дарвину и одному или двум другим ученым, которых (поскольку они очень осторожно подбирались к этой идее и долго кружили вокруг нее) с полным правом можно было бы назвать «протоэволюционистами». Великий французский натуралист Жорж Леклерк, граф де Бюффон – одна из таких персон (Роджер, 1997). От него мы затем переходим через Ламарка и Чемберса к Чарльзу Дарвину и «Происхождению видов». Затем мы сталкиваемся с таким явлением, как принятие большинством ученых эволюции и их нерешительность в отношении естественного отбора, – позиция, которая оставалась незыблемой вплоть до XX века. Затем (я просто упоминаю об этом, но это уже выходит за рамки моих книг) мы переходим к рассмотрению сходного развития теории наследственности – теории, которая отчасти основывается на простых законах трансмиссии, которые еще при жизни Дарвина были открыты моравским монахом Грегором Менделем, а отчасти на новых открытиях в области клеточной природы. Самое значительное из них – это открытие хромосом, нитеподобных образований внутри ядра, являющихся, как было установлено, носителями единиц наследственности – генов.

После некоторой нерешительности ученые наконец осознали, что именно теория наследственности – то звено, в котором так нуждался Дарвин и которого ему так не хватало. В начале 1930-х годов ряд математических гениев, приверженцев эволюционизма – среди них британцы Рональд A. Фишер, Дж. Б. С. Холдейн и американец Сьюалл Райт – показали, как, смешивая менделизм и дарвинизм, добиться синтеза (Провайн, 1971). Вскоре после этого за работу принялись эмпирики и натуралисты. В Англии это Эдмунд Бриско Форд и его школа «экологических генетиков». В Америке это Феодосий Добжански (Добржанский) и его сотрудники: орнитолог и систематик Эрнст Майр, палеонтолог Джордж Гейлорд Симпсон и ботаник Джордж Ледьярд Стеббинс. Так к формальному скелету математиков была добавлена биологическая плоть. Таким образом, примерно в 1940 году родился новый эволюционизм – так называемая синтетическая теория эволюции, или неодарвинизм (Кейн, 1993; Халл, 1988).

Самое важное здесь то, что это положение дел сохраняется и по сей день, хотя за это время были внесены существенные уточнения и дополнения. Очень важным был и переход к дарвиновскому взгляду на естественный отбор, в фокусе которого – отдельная особь, или индивидуум, особенно с учетом развития (начиная примерно с 1960 года) полной и волнующей перспективы эволюции социальных поведенческих норм. В результате в эволюционном семействе появился новый (или, скорее, полностью обновленный) член – социобиология. Если поначалу эта наука вызывала споры относительно того, насколько она применима к человечеству и применима ли вообще, то сегодня она по праву занимает свое место рядом с палеонтологией, биогеографией, эмбриологией и другими отраслями науки (Рьюз, 1985; Кронин, 1991). Стоит также сказать о том, что по-прежнему приходится сталкиваться и с критикой дарвинизма, и с альтернативами его естественному отбору. Самая известная из таких альтернатив – это, вероятно, палеонтологическая теория «неосальтационизма» американского биолога Стивена Джея Гулда: он предлагает новый взгляд на палеонтологическую летопись, суть которого сводится к тому, что бо́льшую часть времени происходят небольшие изменения («стазисы»), но сама эволюция в конечном счете отмечается масштабными событиями вроде быстрого перехода из одной формы в другую (Элдридж и Гулд, 1972). Я не уверен, что сегодня эта теория «прерывистого равновесия», как ее называют, так же как и порожденная ею мысль, по-прежнему остается научно значимой или представляет огромный научный интерес, но что есть, то есть: не подлежит сомнению, что она вызвала большой общественный резонанс и огромное количество откликов в средствах массовой информации.

Итак, какие выводы мы можем сделать из всей этой истории? В каком-то смысле любая история – это просто перечисление фактов, одного факта вслед за другим; именно так, собственно, и строятся все учебники. Но это всего лишь хронология, а не настоящая история. В сущности, если уж мы задались целью рассказать историю, то это должна быть удивительно связная и целостная история, некое повествование, которое логически увязывает между собой все приведенные факты и проливает свет на многие проблемы, которые «Дарвиновская революция» оставила без ответа и внимания. Ключевой концепцией здесь является уже представленная нами идея прогресса: социального прогресса в смысле совершенствования знаний, общества и морали благодаря человеческим усилиям и уму и биологического прогресса в смысле поступательного восхождения от форм самых примитивных (сгустка материи) к самым сложным (человеку и человечеству). В моей книге эта идея, разумеется, была выделена как главная, и ее раскрытию было уделено основное внимание, но при этом осталось невыясненным, сколь действительно она важна и значима. Сегодня же благодаря новым и самым разнообразным научным исследованиям мы знаем: вряд ли будет преувеличением сказать, что именно идея прогресса управляла эволюционной мыслью с начала и до конца. Или, лучше сказать, идея прогресса должна быть рассмотрена на предмет того, насколько она согласуется с социальными чаяниями эволюционистов и насколько (в целом) им противоречит, причем рассмотрено это должно быть профессиональными учеными высшего ранга: прогресс в непростом, но плодотворном танце с профессионализмом.

Нет сомнения в том, что органическая эволюция – дитя доктрины социального прогресса. Люди, подобные Эразму Дарвину и Жану Батисту Ламарку, были ревностными социальными прогрессионистами, применявшими эту доктрину к миру животных и растений и затем, как правило, извлекавшими ее на свет божий в подтверждение своих собственных социальных убеждений! Послушаем Эразма Дарвина (любившего выражать свои мысли в стихотворной форме):

Ранний эволюционизм служил тягачом для идеологии прогресса – светской идеологии прогресса, ибо эта доктрина была взята на вооружение (и не без основания) как прямая антитеза христианскому преклонению перед божественным Провидением. Для провиденциалиста мы – всего лишь черви земные, и если что-то нам по силам, то только с благословения Господа и по милости Господней, которой мы не заслужили; думать иначе, полагать, что наши ничтожные усилия что-то значат, что-то меняют, – все равно что предаваться ереси пелагианства, веря в то, что мы можем откупиться от Бога добрыми делами. Для прогрессиониста, напротив, добрые дела значат очень много: нам буквально все по силам, считает он, если только мы сами приложим усилия. Таким образом, добрые христиане всячески противодействовали эволюционизму, и не столько потому, что он прямо противоречил буквальному прочтению Книги Бытия – мы знаем, что люди к тому времени уже начали понемногу выходить за ее рамки, – сколько потому, что с ним было тесно связано понятие прогрессионизма. Кроме того, поспешу я добавить, эволюция и сама по себе несла беды и трудности, ибо, по мнению многих, она развенчивала высокий статус человека, не говоря уже о тех препятствиях, которые она чинила естественной теологии, создавая трудности для выявления божественного замысла в процессах, управляемых слепыми законами.

Дело, однако, сводилось не только к этому: здесь крылось нечто гораздо большее, поэтому чтобы разобраться, что к чему, мы должны вновь обратиться к Кювье. В консервативной католической Франции Кювье был протестантом. Его интересовал не только практический, революционный контекст эволюции (что давало вескую причину считать, что философия прогресса сыграла свою роль в разжигании Великой французской революции) и не только ее религиозный, философский и научный контекст, но и чисто личный или, если начистоту, корыстный. Для меня было важно обрисовать область его компетенций и полномочий – научных компетенций и полномочий – как нейтральную и не таящую в себе угрозы. В сущности говоря, это та область, где религиозная принадлежность (будь ты хоть протестант, хоть кто другой) не делала никакой погоды. (Я не хочу сказать, что Кювье был прав, придерживаясь этой веры, я говорю только то, что такова была его стратегия.) Таким образом, Кювье изо всех сил пытался утверждать, что подлинная наука не имеет культурной ценности и принимает во внимание лишь те факторы или нормы, которые ценятся в такой науке: согласованность с другими науками, прогнозируемая продуктивность, объединяющая сила (уэвелловская «непротиворечивость индукций») и так далее. Эволюция в том виде, как ее предлагали эволюционисты Ламарк и Жоффруа Сент-Илер (особенно в рамках видения Кювье), была на это неспособна. Короче говоря, это была псевдонаука, которая если чего-то и заслуживала, то только презрения.

Именно в таком статусе – псевдонауки – эволюция просуществовала до времен Дарвина и его «Происхождения видов». Это была просто некая культурная идеология, идеология прогресса, перенесенная в мир животных и растений и уделяющая мало внимания всему тому, что настоящие ученые считали достойным в добротной науке. Эпистемологически эволюционная мысль была незрелой, а социально – непрофессиональной, то есть на уровне работ Роберта Гранта и Роберта Чемберса. Более того, критики вроде Кювье, Седжвика и прочих – каковы бы ни были их личные мотивации – имели веские основания выносить подобные неблагоприятные суждения. Никто по-настоящему не ждал, что кому-то удастся сделать гениальное предсказание на основе «Философии зоологии» или отыскать простоту и изящество, не говоря уже о согласованности, в «Следах…». Эволюция в глазах многих была «мусорной» наукой, предрасположенной к радикальному секуляризму, и делать вид, что это не так, значит обманывать себя, проецируя сегодняшние знания и убеждения на прошлое.

С учетом всех этих знаний давайте вновь подумаем о том, чего же достиг и чего добился Дарвин. После него и его труда эволюционизм перестал быть псевдонаукой. Непротиворечивость – основа основ его «Происхождения видов». Ее сила не в системе, подпитываемой только культурной идеологией, – нет, идея эволюции per se была чем-то бо́льшим, чем просто эпифеномен на почве секулярных философий прогресса. Эта была, как я уже говорил выше, обоснованная правда о реальном мире. И доказательством этого служил тот факт, что после выхода в свет «Происхождения видов» каждый уважающий себя человек быстро становился эволюционистом; эволюционистами могли стать даже христиане, ибо несмотря на то, что прогресс им был не по душе (хотя, позволю себе заметить, к концу XIX века многие христиане с радостью предавались ереси пелагианства и умаляли значение Провидения), они с полным правом могли заявить, что эволюция покоится не только на прогрессе в качестве ее опорного столба.

А теперь давайте поразмыслим с иного уровня, обратившись от жестких вопросов о правдивости и ложности к вопросам социального статуса. Удалось ли Дарвину поднять эволюцию до статуса вполне зрелой профессиональной науки, равнозначной, скажем, физике того времени? Дарвин не исключал из эволюции прогресс; действительно (и мы в этом уже убедились), он делал все что угодно, но только не это. Говорит ли это нам о чем-то? И есть ли другие относящиеся к делу факторы? Несомненно, что Дарвина – особенно молодого Дарвина – питала тщеславная надежда превратить эволюционные штудии в зрелую профессиональную науку, в некую универсальную дисциплину, привлекательную и для исследователей, и для преподавателей, и для студентов. И эта надежда была не такой уж тщетной или неисполнимой, ибо в 1850-е годы в английском высшем образовании впервые были введены полномочные научные степени, дававшие профессорам право занимать высокие посты и должности, а студентам – надежду на устройство и работу. Дарвин и сам стремился доказать, что эволюционизм с его естественным отбором может функционировать как эффективно действующая перспективная наука. Каким бы странным это ни казалось, но следующей после «Происхождения видов» книгой, написанной Дарвином, оказалась монография об орхидеях. Хоть это и странно, но вполне объяснимо, ибо и содержанием, и комментариями (особенно теми, которые Дарвин сделал для издателя) он явно хотел показать, что книга написана специально, чтобы продемонстрировать, как следует работать с новой «парадигмой», если воспользоваться нынешним популярным термином (Кун, 1962). Все это, разумеется, прекрасно сочетается с той поддержкой, которую Дарвин оказывал Уоллесу и Бейтсу, занимавшимся, с позиции естественного отбора, исследованиями бабочек.

Но время для полного научного успеха эволюции – во всяком случае в том смысле, как на это надеялся Дарвин, – еще не пришло. Эволюционизм всего лишь стал популярной наукой par excellence, но за то, чтобы стать полноценной профессиональной наукой со всеми преимуществами, которые влечет подобный статус, ему еще предстояло побороться. Второсортный морфологический немецкий эволюционизм, на который сильное влияние оказал биогенетический закон Геккеля (онтогенез повторяет филогенез), уходит корнями в 1870-е годы (Найхарт, 1995). Этот эволюционизм был одержим отслеживанием путей в отчаянной попытке найти реальные и очевидные сходства (гомологии) между частями (особенно эмбриональными частями) организмов сильно разнящихся между собой видов и потому в целом был равнодушен к естественному отбору, рассматривая адаптацию как препятствие, мешающее распознаванию истинных соотношений (Боулер, 1996). Тем не менее это был не какой-нибудь, а именно второсортный эволюционизм, поэтому лучшие из молодых, подающих надежды будущих эволюционистов быстро раскусили это и переметнулись в более плодотворные области науки, такие как цитология (наука о клетках) и набиравшая темпы генетика (Майеншайн, 1991). Эволюцию и эволюционистов прочно поместили в музеи, эти дворцы народного просвещения и развлечения. Вместо того чтобы стать лабораториями для проведения тонких экспериментов с естественным отбором, этого олицетворения эволюционного совершенства, они стали павильонами, где выставляются напоказ те сказочные чудовища, которых американские охотники за динозаврами откопали на Дальнем Западе в 1870–1880-х годах. Именно тираннозавр (Tyrannosaurus rex), а не ятрышник мужской (Orchis mascula) из семейства орхидных стал символом дарвиновского триумфа (Рейнджер, 1991).

В этом отчасти виноват сам Дарвин, если только здесь применимо это выражение (ибо «виноват» в данном случае слишком сильное слово). Как бы ни был он увлечен идеей создать эволюционную, с опорой на естественный отбор, науку, он был готов (или способен) пойти еще дальше. Он не искал возможности втиснуть свою науку в рамки университетской структуры, подыскав для нее факультеты или исследовательские институты – места, где уоллесы и бейтсы могли бы заниматься своей работой, привлекая к себе внимание общественности и собратьев-эволюционистов. С одной стороны, он был слишком болен для выполнения подобной задачи. А с другой стороны, мы видим, что Дарвин пользовался своей болезнью как предлогом, чтобы укрыться от жизненных стрессов и обязанностей. Хотя в отношении исследовательской программы самого Дарвина этот «метод» прекрасно себя зарекомендовал, – ибо, поверьте, никто не трудился с таким усердием, как Чарльз Дарвин, – это, однако, говорит о том, что сам он подготовительными мероприятиями не занимался и был далек от того, чтобы самому делать всю грязную работу. Он не создавал институты, не заседал в комитетах, не обучал студентов, не принимал экзамены, не правил статьи и доклады и не делал много чего другого. Существенно, однако, то, что когда один ученый (ботаник из Глазго) проявил интерес к исследованиям в области естественного отбора, Дарвин пригласил его к себе, чтобы за определенный труд снабдить его деньгами, дабы тот смог добраться до Индии и занять там соответствующий пост, но тот сам отказался, ибо одна только мысль, что он приедет в Кент и будет работать с самим великим мастером, повергла его в дрожь и ужас. Каким бы профессиональным ученым Дарвин ни был, его всегда окружала особая и ясно ощутимая атмосфера богатого человека, избавленного от необходимости бороться за выживание и участвовать в самых кровавых битвах жизни. Он и не боролся. Видимо, здесь сыграла свою роль та самая пресловутая (если не сказать фатальная) английская сдержанность, которая часто мешает добиваться победы любой ценой.

Но еще более значительную роль в этой неудачной попытке сделать эволюционизм полновесной и высокочтимой профессиональной наукой сыграл заместитель Дарвина, его «бульдог» Томас Генри Гексли. Здесь налицо два фактора – или три, если включить сюда те, которые я рассматриваю в основном блоке книги, а именно что морфологу Гексли естественный отбор, по большому счету, был и не нужен и что перспективы эволюционизма, в основе которого лежит естественный отбор, его как ученого никогда особо не прельщали, поскольку его как ученого (особенно как палеонтолога) всегда привлекал эволюционизм иного толка – филогенетический эволюционизм в немецком духе. Гексли и его коллеги действительно не видели каких-либо радужных перспектив для развития профессионального селекционного эволюционизма, особенно с точки зрения финансовой поддержки, столь необходимой для исследователей, преподавателей или практикующих студентов. Радужные перспективы, по их мнению, имела только профессиональная биология, под которой они подразумевали физиологию и морфологию. Первую они прочили в качестве насущной медицинской профессии, ее лишь требовалось как можно скорее осовременить, придав ей социально полезный статус врачебной практики: хватит, мол, просто собирать взносы или ни за что получать вспомоществование, пора начать по-настоящему помогать людям. Физиологические подготовка и обучение – вот чего хотели медики; но они просто этого хотели, зато биологи были рады эти подготовку и обучение им предоставить (Гейсон, 1978). Последней, морфологии, отводилась роль обучающей профессии. Она должна была занять место классических дисциплин, которые, по мнению Гексли и коллег-ученых, больше не давали надлежащих знаний, столь необходимых для индустриального общества. Увы, но с помощью эволюции человеческую боль не излечить, к тому же эволюционизм был слишком перенасыщен идеологией, что не позволяло включить его в школьное расписание, и в этом отношении он не пользовался большой поддержкой – ни моральной, ни финансовой. Если взять те лекции, которые Гексли читал студентам в годы, последовавшие за выходом в свет «Происхождения видов», или учебники, которые он написал, или экзамены, которые он с ассистентами принимал, ясно видно, что он всячески избегал любого упоминания об эволюции (Гексли и Мартин, 1875). Эволюция просто не входила в учебную программу для профессиональных биологов, составленную Гексли.

Был и второй, более позитивный фактор. Гексли с друзьями искали замену христианству, которое и в социальном, и в интеллектуальном смысле представляло Британию (а также Европу и Америку) и которое они пытались ниспровергнуть (Дезмонд, 1997). Недаром я шучу в своей книге насчет того, что Гексли хотелось бы быть папой, а если уж это невозможно, то хотя бы обосноваться в архиепископской резиденции в Кентербери. В сущности, мне даже не пришлось выдумывать эту шутку, ибо, как оказалось, в массовых изданиях его давно прозвали «папой Гексли», имея в виду его неуемное желание обладать той моральной и духовной властью, которая на ту пору принадлежала церковным иерархам. Ни социально, ни интеллектуально Гексли никогда не смог бы стать папой или архиепископом, но он страстно стремился к подобным статусу и власти, стремился прежде всего как вождь и представитель доминирующей идеологии той эпохи (во всяком случае, он наделся, что со временем она таковой станет) – секулярной, или светской, религии. (Я пошутил, что если бы Гексли не смог стать папой, то его назначили бы архиепископом. Но это можно переиначить и в обратном порядке. Если бы Гексли не смог обосноваться в Кентербери, то он бы поселился в Риме. Одно ему мешало: как и все добропорядочные джентльмены викторианской эпохи, он был глубоко предубежден против иноземцев.)

Разумеется, нам давно известно, что ту идеологическую роль, о которой говорилось выше, играет «социальный дарвинизм» – и именно как о таковом я и говорю о нем в своей книге. Но историки давно выказывают тенденцию – тенденцию, которую я часто привожу в качестве примера, – рассматривать социополитическую систему как нечто стороннее, не имеющее отношения к подлинно эволюционной науке, то есть как нечто, пользующееся сомнительной репутацией, а потому не имеющее спроса на рынке. Сегодня мы понимаем, что наука и идеология практически всегда были нераздельны, причем даже в умах самых респектабельных и влиятельных эволюционистов поздней дарвиновской эпохи. Гексли хотел одного – сделать эволюционизм популярной наукой, той доктриной, которую можно было бы проповедовать трудящимся массам, американцам, да и всем, у кого есть желание слушать, – что-то вроде тумбы, на которую можно было бы вешать моральные и другие нравоучительные послания и наставления, призывающие к нравственному поведению. Неудивительно, что Спенсер (причем в гораздо большей степени, чем Дарвин) стал par excellence публичным эволюционистом, ибо именно Спенсер больше, чем кто-либо другой, стремился рассматривать эволюцию как носительницу морального послания – содействовать ультрапрогрессивному возвышению органического мира за счет поддержания причинно-следственных процессов такого же устремленного вверх развития. Интересно, что в конце жизни Гексли начали одолевать сомнения в действенности его программы. Правда, эти сомнения в меньшей мере были вызваны тем, что он считал эволюцию как религию неверной в принципе, нежели тем, что как образцовый и в силу этого удачливый слуга своего государства он заботился о том, чтобы эволюционный процесс поддерживал (и одновременно диктовал) ту сохранность групповых стимулирующих действий, которым он посвящал все свои усилия (Гексли, 1989).

Поскольку эволюционизм стал публичной, популярной наукой, ему в поддержке не было отказа. Богатые люди с радостью жертвовали деньги на нужды музеев, особенно с тех пор, как их экспозиции, посвященные эволюции, все больше внимания стали уделять не столько прогрессу от монады к человеку, сколько развитию от примитивного человека к белому европейцу протестантского толка. В нью-йоркском Музее естественной истории, расположенном рядом с Центральным парком, поколения детей эмигрантов, доставляемые туда паромами из Нижнего Ист-Сайда, восхищаются допотопными ящерами, всякими там диметродонами, трицератопсами, бронтозаврами и прочими, отдавая должное усилиям жаждавших крови бледнолицых охотников за динозаврами и учась выказывать должное почтение англосаксам – самым именитым и старейшим. Интересно и знаменательно то, что директором этого музея долгие годы был Генри Фэрфилд Осборн, некогда учившийся у Гексли, – наследство, которое он разделял с Эдвином Рэем Ланкастером, бывшим несколько лет директором Британского музея (естествознания).

Я говорю о провале усилий сделать селекционный эволюционизм профессиональной наукой не для того, чтобы как-то унизить или умалить самого Гексли. Напротив, я высоко ценю то мастерство и ту решимость, с которыми он реализовывал свои цели, и мое сердце неизменно трепещет при мысли об этом. Я говорю об этом только для того, чтобы объяснить, почему эволюционизм никогда полностью (или даже частично) не «одарвинизировался» (прошу прощения за этот термин) в том смысле, что он не стал профессиональной наукой с естественным отбором в качестве ее столпа. Я говорю об этом, чтобы объяснить, почему эволюционизм остался популярной наукой вне области исследований высокого уровня, тумбой, на которую люди цепляли или вешали свои афиши – убеждения, устремления и идеологии, – и почему Дарвин счел возможным (вернее, даже необходимым) уснастить последние издания «Происхождения видов» прогрессивистскими размышлениями и свидетельствами. Он понял, куда начинает дуть ветер, и, будучи завзятым социальным прогрессивистом, решил держать нос по ветру. Вероятно, именно поэтому его труд «Происхождение человека», опубликованный 12 лет спустя, в гораздо большей степени ориентирован на массы и гораздо более популярен, чем «Происхождение видов». Как бы там ни было, а успех избранной Гексли стратегии объясняет – по принципу: «если не можешь одолеть противника, переходи на его сторону», – почему англиканская церковь согласилась выделить участок освященной земли внутри Вестминстерского аббатства для упокоения бренных останков Чарльза Дарвина. Когда наука и научное образование стали частью общественной ткани викторианской Британии, они стали казаться внутренне менее угрожающими, более устойчивыми, а потому и более ценимыми за их реальные ценности теми, кто находился вне сферы их деятельности. Чествование памяти Дарвина служило интересам как науки, так и религии (Мур, 1982).

Значит ли все это, что эволюционизм сегодня – не более чем популярная наука, нечто, что надлежит размещать лишь в музеях и выставочных залах и что неспособно достичь высот, соразмерных с физикой и химией? За прошедшие годы многое изменилось. С появлением в 1930–1940-е годы синтетической теории были предприняты решительные усилия к тому, чтобы повысить статус эволюционных исследований. Эволюционисты хлынули в университеты, стали создавать исследовательские команды, набирать студентов и получать гранты, основывать профессиональные журналы и другие издания – короче говоря, сделали это и многое другое, с чем мы ассоциируем деятельную зрелую науку (Кейн, 1994). Но, проводя эксперименты исследования, выдвигая теории, они в то же время работали не покладая рук, чтобы устранить из своей науки те культурные аспекты, которые делали эволюцию столь привлекательной для викторианцев.

Этот отход от популярной, массовой культуры не всегда был легким, ибо эти люди – в частности, Добжански и его соратники – разделяли с современниками многие викторианские ценности относительно прогресса и всего прочего. Они высоко ценили труды внука Томаса Генри Гексли, Джулиана Гексли, который был полон решимости сформулировать прогрессивистский секулярный гуманизм, основанный на принципах эволюции. Хотя работа Джулиана «Религия без откровения» была встречена с пониманием и восторгом, она откровенно дистанцировалась от нового профессионального эволюционизма. Обычный компромисс, к которому прибегают в подобных случаях, – это написать две книги: одну профессиональную, а другую популярную, причем из последней изымается вся математика (не великий труд!), добавляется культура, а сама книга снабжается биркой (для читателя), что это популярное издание. В этом отношении палеонтолог Джордж Симпсон был просто мастером: его труд «Темпы и формы эволюции» (1944) был профессиональным; «Значение эволюции» (1949) – популярным, с акцентом на прогресс, демократию и ценности интеллектуальной жизни; а затем все по-новому: труд «Основные признаки эволюции» (1953) опять профессиональный.

И все же, несмотря на все эти труды, временами я чувствую, что наследие (Томаса Генри) Гексли дает о себе знать. Ребенок навсегда прощается с родителем, но иногда в полусвете кажется, будто время остановилось. Взгляд, или жест, или тон вызывает лавину воспоминаний. Нет сомнений в том, что эволюционизм сегодня представляет собой нечто гораздо большее, чем просто профессиональную лабораторную науку. Вспомним, сколь популярны фильмы, подобные «Парку юрского периода», которые свидетельствуют о том, что мы, люди, живущие в конце XX столетия, восхищаемся, пленяемся и пугаемся динозавров не меньше, чем наши прапрапрабабушки и прапрапрадедушки. Вспомним, что наука по-прежнему натыкается на противодействие религии или входит с ней в конфликт, и происходит это во многом благодаря усилиям таких антиэволюционистов, как библейские буквалисты, фундаменталисты или креационисты, усилиям, которые, например, привели к принятию в США законов, требующих преподавания в школах Книги Бытия наравне с теорией эволюции, причем это случилось вскоре после первой публикации «Дарвиновской революции» (Рьюз, 1988).

По-прежнему остается страх, что эволюционизм в глазах многих людей выглядит даже не как профессиональная лабораторная наука, а как нечто еще менее значительное. Каждый, кому пришлось проходить курс биологии в колледже, слишком хорошо знает, что всегда после этого курса следует курс по биохимии: он считается необходимым для поступления в медицинский институт, а потому вытесняет курс по общей эволюции, который считается необязательным. Знаменателен тот факт, что в сегодняшней Америке факультетов молекулярной биологии в десять раз больше, чем факультетов истории эволюции (которую обычно связывают с экологией). И дело не только в малом количестве грантов по этой дисциплине, но и в отсутствии должного уважения к ней: в глазах многих ученых старой закалки эволюция по-прежнему слишком «философична», если употреблять этот термин в научно-популярном смысле «второсортности», и пригодна лишь для неполноценных людей или стариков.

Но мы начали понемногу выходить за рамки нашего повествования, поэтому позвольте мне завершить его ссылкой на последний тревожащий меня фактор. Оставляя в стороне нынешнее время, не кажется ли вам, что я, документально подтверждая неудачную попытку Дарвина превратить эволюционизм, с его опорой на естественный отбор, в первоклассную науку, несколько принизил важность и значение дарвиновской революции и ее достижений? Сам я так не считаю, но, в конечном счете, последнее слово за читателем, ибо он – самый непогрешимый судья. Однако прежде чем вы вынесете свое решение, давайте для затравки сравним Чарльза Дарвина с Николаем Коперником, самым знаменитым и почитаемым натурфилософом (ученым-естественником) всех времен. Этот польский каноник XVI века был далеко не первым теоретиком-гелиоцентристом на земле: эта честь по праву принадлежит Аристарху Самосскому, жившему в III веке до Рождества Христова. Если брать частности, то Коперник допустил множество неточностей, которые затем исправили его преемники – Тихо Браге (начертивший точную карту звездного неба), Иоганн Кеплер (доказавший, что планеты вращаются по эллиптическим орбитам) и Галилео Галилей (изготовивший первый телескоп). И наконец, причинно-следственный механизм, лежащий в основе гелиоцентрической теории, выявил не знаменитый автор труда «О вращении небесных сфер» (De Revolutionibus Orbium Coelestium), а Исаак Ньютон, открывший закон всемирного тяготения. Весь этот процесс занял свыше ста лет (Кун, 1957). Однако мы с полным на то основанием чтим Коперника как величайшего ученого своего времени, создавшего труды, значение которых выходит далеко за рамки сферы его исследований. То же самое относится и к Чарльзу Дарвину, который во многом был подобен Копернику, а благодаря отрытому им механизму естественного отбора стал заодно и Ньютоном – по отношению к самому себе. Мы тоже должны почитать Дарвина как величайшего ученого, создавшего труды, значение которых выходит за рамки непосредственной сферы его исследований, подходя к нему пусть и критически, но с должным уважением. Именно к этому я и призываю всех, кто будет читать мою книгу.

При написании этой книги я влез в неоплатные моральные долги по отношению как к организациям, так и к отдельным лицам – историкам и философам науки. Клер Холл с факультета истории и философии науки Кембриджского университета я благодарен за то, что она предоставила мне возможность для первых научных исследований, а факультету истории и философии университета Индианы – за то, что там мне дали возможность продолжить эти исследования. Среди множества людей, делившихся со мною знаниями по биологии XIX века, особого упоминания заслуживают Питер Боулер, Джо Берчфилд, Уильям Байнум, Фредерик Б. Черчилль, Фрэнк Эджертон, Питер Готри, Майкл Гислин, Джон К. Грин, Джордж Гринелл, Сандра Герберт, Винсент Каваловски, Малькольм Коттлер, Камилла Лимож, Эрнст Майр, Рой Портер, Мартин Радвик, Сидней Смит, Мэри П. Виндзор и Роберт M. Янг. Особенно теплых слов благодарности заслуживают Джонатан Ходж и Дэвид Халл, постоянно меня критиковавшие, но и постоянно ободрявшие. Не смею надеяться на то, что два таких независимых мыслителя, как они, безоговорочно примут все мною написанное, но хочется думать, что эта книга, возможно, заслужит их одобрение наличием общего для нас всех архетипа.

Особая благодарность Джуди Мартин, напечатавшей несколько черновых рукописей этой книги, и Элис Суэйн, взявшей на себя обременительную задачу по редактированию рукописи. Спасибо вам всем!

[Хочу поблагодарить Хелен Кронин, Дэвида Л. Халла и Роберта Дж. Ричардса за комментарии и сноски к более ранней версии данного предисловия.]

Последнее предложение в английском оригинале выглядит так: ‘And that, whilst this planet has gone circling on according to the fixed law of gravity, from so simple a beginning endless forms most beautiful and most wonderful have been, and are being evolved.’ В русском классическом переводе оно звучит так: «И между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм».

Прекрасный познавательный материал по истории идеи эволюции можно найти у Грина (1959), Радвика (1972) и Гауджа (1973).

Буркхардт (1977) выносит на обсуждение ряд сведений, касающихся позиции Ламарка в научном сообществе, и размышляет над тем, почему он не обзавелся сонмом приверженцев и последователей. За сведения о Кювье я премного благодарен Расселу (1916), Колману (1964) и Боулеру (1976).

В одном из своих ранних дневников Дарвин написал: «будучи сам геологом» (Де Бир и др., 1960–1967, E, с. 156). Поскольку копии дневников Дарвина, скопированных Де Биром, были опубликованы через несколько лет, причем последовательность некоторых страниц нарушена, я привожу правильную пагинацию страниц, как она указана самим Дарвином.

Можно предположить, что это непосредственный отклик, ибо Лайель добавил его к рукописи своей «Истории», как только завершил ее в начале 1837 года, то есть в то самое время, когда он выступил со своей критикой (рукопись хранится в архиве Уэвелла в Тринити-колледже, Кембридж).

Три главные работы Дарвина по геологии – это «Коралловые рифы» (1842), «Вулканические острова» (1844); и «Южная Америка» (1846); вместе они составляют труд под общим названием «Геология. Путешествие на “Бигле”». Идеи из этих работ были опубликованы в виде статей и докладов в конце 1830-х годов. Я даю ссылку на общий труд, переизданный в 1910 году под названием «Коралловые рифы».

Здесь я имею в виду Лайеля. Хотя надо отдать должное и влиянию Александра фон Гумбольдта, в частности его труду «Путешествие в равноденственные области Нового Света» (1814–1829), в котором он размышляет о геологическом балансе в мире (со специальными ссылками на Южную Америку). Дарвин восторженно отзывался об этом труде и экземпляр его взял с собою в путешествие на «Бигле». Но и Лайель тоже читал Гумбольдта и многому у него научился, поэтому говорить о различии их влияния на Дарвина неправомочно. Себя как геолога Дарвин определенно рассматривал как безусловного лайелианца. Хотя бесспорен тот факт, что Гумбольдт повлиял на Дарвина по части путешествий и научного подхода, и хотя Дарвин многое заимствовал из квазинаучного стиля Гумбольдта, что особенно заметно в его книге путешествий («Дневник исследований»), я все-таки не считаю Гумбольдта силой, оказавшей влияние на формирование дарвиновского эволюционизма. Хотя Гумбольдт приводит некоторые сведения о народонаселении Земли, оказавшиеся важными для Дарвина, «Происхождение видов» по сути своей никак с Гумбольдтом не связано и не имеет к нему никакого отношения. (См. Эджертон, 1970.)

Здесь заслуживают особого упоминания Майер (1964), Гизелин (1969) и Халл (1973a, b), показавшие, что философия была ключевым элементом дарвиновской революции.

Британская политическая арена в то время характеризовалась наличием либерального крыла (партии вигов), партии аристократов и представителей среднего класса, консервативного крыла (партии тори), партии сторонников короны (до восшествия на престол Виктории) и мелкопоместного, сельского дворянства (джентри), к которому относились большинство лиц духовного звания. Но я употребляю понятия «либерал» и «консерватор» не в политическом смысле, хотя, безусловно, в такой связи им не откажешь. Тори противились нововведениям и переменам, используя христианский теизм для поддержания собственной веры в правомочность заведенного порядка вещей. Виги, поддерживавшие движение за реформы, видели в нем средство постепенных, но при этом постоянных перемен. Лайель был вигом; Уэвелл был тори. Но, давая понять, что, допуская довольно сильную связь между религией, наукой и политикой, нужно быть предельно осторожным, мы, однако, видим, что консервативный катастрофист Седжвик принадлежал всецело и безусловно к лагерю вигов.

На рис. 19 (гл. 6), показано, что открытие стоунсфилдских ископаемых отодвинуло первое появление млекопитающих в эпоху оолита в середине мезозойской эры, а не в эпоху эоцена в начале третичного периода, то есть, выражаясь современным языком, в юрский период в середине мезозойской эры, а не в эоцен-палеоцен в начале кайнозойской эры.

За исключением, пожалуй, только Роберта Гранта, профессора сравнительной анатомии и зоологии в Университетском колледже, Лондон. О нем разговор пойдет позже.

«Популярная информация о науке» (1838). Авторство этих статей, публиковавшихся без подписи, я, действуя методом исключения, приписываю исключительно Миллеру. Это популярные статьи о геологии, которые печатались в особых выпусках журнала; к тому же, как нам известно, братья Чемберсы в этом же году опубликовали очень похожий труд Миллера (Чемберс, 1872, с. 262). Кроме того, спустя год сам Миллер признал, что его симпатии на стороне Баклэнда, которому в статье отводится весьма существенное место (Миллер, 1839, с. 138).

См. «Следы…», 1845а, с. 493; «Геология не признает развития», 1850, с. 359; Седжвик, 1845, с. 19; Брустер, 1844, с. 477; Боуэн, 1845, с. 441. Симпатии Уэвелла тоже на стороне этой гипотезы. В 1864 году Уильям Хаггинс, опираясь на метод Кирххофа, использовавшего линии Фраунхофера для определения химической структуры, доказал, что некоторые туманности исключительно газообразны; но поскольку туманности содержат гораздо меньше элементов, чем звезды, он счел не вправе принять гипотезу туманностей.

Судя по всему, именно Гете первым выдвинул эту идею, хотя Оуэн приписывал эту заслугу Окену (Оуэн, 1848, с. 73). Детальное описание этой теории см. у Рассела (1916).

Лайель, 1851, с. lxiii. См. также рис. 19 из книги Оуэна, где автор отразил итоговое состояние палеонтологической летописи на 1860 год. В 1840-е годы прогрессионисты помещали беспозвоночных животных в силурийском периоде, рыб – в девонском периоде, пресмыкающихся – в посткаменноугольном, а птиц и млекопитающих – в третичном (кайнозойская эра). Именно поэтому Лайель утверждал, что стоунсфилдские находки содержат кости птиц и млекопитающих, относящихся к периоду, предшествовавшему третичному.

Советую снова обратиться к рис. 19. Лайель хотел разместить китообразных в морях мелового периода, тогда как прогрессионисты считали, что китообразные впервые появились в эоцене.

Гексли поддерживал кандидатуру Джорджа Роллестона. «Позволю себе заметить, что среди рекомендательных писем доктора Уоллерса, если вы будете их просматривать, вы найдете одно, весьма решительное, и от Оуэна. Что-то мне подсказывает, что его решимость обусловлена чувством антагонизма… к вам» (из письма Роллестона к Гекли, 20 мая 1860. Архив Гексли, Имперский колледж, 25.147).

Эту статью о научных достижениях Оуэна Гексли написал по заказу; она вошла в книгу «Жизнь Ричарда Оуэна»(Оуэн, 1894).

По этой проблеме см. Бенн, 1906; и Уилли, 1949.

Приверженность Теннисона эволюционизму – вопрос весьма спорный. Лично я считаю, что он был эволюционистом, но главное здесь не это, а то, что именно за такового его и принимали. См. Киллэм, 1958; и Миллхаузер, 1971.

Росс, 1973, с. 34–35, разделы 55 и 56. Этот пассаж был написан в 1837 году как непосредственный отклик на «Принципы» Лайеля (Росс, 1973, с. 120–126).

Росс, 1973, с. 89–90, см. «Эпилог»; вероятно, написано в начале 1845 года. В своих «Следах…» Чемберс пишет: «Не является ли наша раса тем изначальным типом, который явится грандиозным венцом [творений природы]?.. Нет никаких оснований считать это чем-то невероятным… Возможно, это как раз тот случай, который приведет к возникновению более благородного типа человечества». Этот пассаж был помещен в «Экземинер», который читал Теннисон. Подробности см. у Киллэма, 1958, с. 85. Обратите внимание на то, как в поэзии Теннисона отражаются такие понятия, как «раса», «венец», «благородный тип», не говоря уже об идентичности настроений, включая и приверженность суммарной теории.

Статья впервые появилась в Westminster Review. Вероятно, из чисто тактических соображений в этом очерке Спенсер не был столь категоричен, как обычно.

Форбс, 1854. В 1840-е годы Форбс написал очень важную и значимую работу о распространении органических видов на территории Британии. См. Форбс, 1846.

Дарвин, 1969, с. 49. Гексли впоследствии насмехался над Грантом, но при чтении записей Дарвина такого впечатления не возникает. См. Ф. Дарвин (1887, 2:188). Взято из записной книжки, на обложке которой Дарвин написал: «Р. Н.». Цитируемый источник: Герберт, 1974, с. 247n.

Существуют четыре записные книжки (Дарвин обозначил их как В, C, D и E), непосредственно связанные с вопросом о происхождении видов. Все они расшифрованы и опубликованы (см. Де Бир и др., 1960–1967). Есть также еще две записные книжки (M и N), целиком посвященные человеку. Они расшифрованы и опубликованы Грубером и Барретом, 1974. Для удобства я привожу ярлыки и нумерацию страниц, как они даны у Дарвина.

Де Бир и др., 1960–1667, E, с. 60. Учитывая комментарии, которыми Дарвин снабдил подотделы, мы убеждены, что он не принял бы ортодоксальную прогрессию. Его взглядов на этот предмет мы коснемся позже.

Не отрицая того, что данный Брустером критический обзор положений Конта послужил для Дарвина весомой психологической поддержкой, убедив его в правильности ньютонианства, я, тем не менее, расхожусь с некоторыми более поздними комментаторами (см., например, Швебер, 1977) в вопросе о том, что этот обзор оказал ключевое философское влияние на Дарвина. Помимо всего прочего, Конт отрицал, что наука – это поиск причин, тогда как Дарвин вслед за Гершелем и Уэвеллом считал, что именно этот поиск и является главной целью науки. Вероятно, если смотреть с точки зрения теологии, влияние на Дарвина оказал именно откровенный атеизм Конта.

Даты можно установить по комментариям, которыми изобилуют записные книжки, посвященные видам (см. Рьюз, 1975а). Копии этих книжек хранятся в архиве Дарвина в университетской библиотеке, Кембридж.

Юатт, 1831, читано в декабре 1839 года; Юатт, 1834, читано в марте 1840 года; и Юатт, 1837, читано в октябре 1840 года.

См. переписку с Томасом Пулом (хранится в Британском музее). У Веджвуда на тот момент было 2000 овец, в том числе 300 мериносов, которых он пытался завезти в Англию.

Он был президентом отделения Этрурия. Обратите внимание, что именно SDUK опубликовал книги Юатта.

Например: «Дейнс Баррингтон говорит, что самцы птиц завлекают самок трелями, которые они исполняют под влиянием красот природы» (Де Бир и др., 1960–1967, C, с. 178).

Нам известно, что понятие «непротиворечивость», хотя оно и не связано напрямую с доктриной vera causa, встречается также в «Истории естествознания» Гершеля. Первым о нем написал Уэвелл в своей «Философии» (1840), связав его именно с verae causae. Я не уверен, что Дарвин читал ее в то время, хотя он с воодушевлением откликнулся на ее критический обзор, сделанный Гершелем, рассматривавшим и непротиворечивость, и vera causa: «Судя по обзору Гершеля («Куортерли ревью», июнь, 41), я вижу, что должен изучить «Философию науки» Уэвелла» (Дарвин, «Книги, которые нужно прочитать»). Но, как уже указывалось, Дарвин был знаком с философией науки Уэвелла и по «Истории» Гершеля, и на основе личных контактов. См. также Тагард, 1977, доказывает, что в какой-то момент Дарвин, возможно, все же читал «Философию». В своем «Происхождении видов» он упоминает о геометрическом коэффициенте репродуктивности у человека (с. 64).

Как практически все исследователи, я тоже упоминаю об Уоллесе лишь в ссылках, что в общем-то несправедливо, поскольку именно Уоллес обосновал естественный отбор в качестве механизма эволюции. С другой стороны, нельзя сказать, что это абсолютно несправедливо, поскольку Уоллес проделал творческую работу и выпустил свой труд только через 20 лет после Дарвина, и не он описал теорию в полном виде, и не он сформировал партию сторонников.

В оригинале отсутствует текст сноски.

В оригинале отсутствует тестк сноски.

Уилсон, 1970, с. 57. Философский клуб, входивший в Королевское общество, был более радикальной его частью, ибо его члены пытались улучшить состояние науки. Джордж Буск – английский натуралист и хирург.

Другие, в частности Спенсер, самый активный из них, хотели сделать главным механизмом эволюции именно наследование приобретенных признаков.

Из письма Гарвея Дарвину от 24 августа 1860 года. Цит. ист: Форциммер, 1970, с. 61.

Ф. Дарвин, 1887, 3:107. Более подробно о взглядах Дарвина на вариации см.: Форциммер, 1970; Боулер, 1974. Боулер выдвигает предположение, что под влиянием критики Дженкина Дарвин от убеждения, что естественный отбор воздействует только на отдельные вариации, большие или очень маленькие, пришел к убеждению, что по определению благоприятными всегда будут лишь те критические вариации, которые в различной степени проявления уже наличествуют в популяции. В этом есть доля истины: Дарвин знал об открытии Кетле, что отклонения колеблются вокруг средней величины, и принял его к сведению (Дарвин, 1977, 2:181); к тому же в письме к Уоллесу он признается, что еще до знакомства с критикой Дженкина он тосковал об одиночных вариациях, хотя последние следует понимать скорее как бо́льшие вариации. Однако в шестом издании «Происхождения видов» Дарвин часто трактует вариации как прерывающиеся и не обязательно гарантированно наличествующие в популяции (Дарвин, 1959, с. 326–327). Вероятно, наиболее уместным будет заключить, что Дженкин лишний раз толкнул Дарвина на тот путь, по которому он уже шел, и что Дарвин вследствие этого более тщательно занялся групповыми вариациями, рассматривая их как прерывающиеся, что давало больший шанс для благоприятной вариации.

Эта гипотеза представлена в главе «Вариации при доместикации».

Майварт, 1871, с. 241–242. В ответ на это возражение ламаркисты заявили, что учение о наследовании приобретенных признаков применимо лишь к тем из них, которые возникли как реакция на трение и давление, – например, кожаное утолщение на пятках.

Обрезание – это намеренное увечье, и к данному случаю оно совершенно не применимо. Но как возражение оно направлено против Дарвина, допускавшего возможность наследования всех телесных изменений, как внешних, так и внутренних.

Более подробную информацию см.: Боулер, 1976а. Мы знаем, что Чемберс, оставаясь, как всегда, эклектиком, дополнил его прогрессию семействами, но это дополнение по сути не отрицает его нелинейную природу.

Оуэн, 1860. Все рецензии в Edinburgh Review печатались анонимно, поэтому тот факт, что и Оуэн поступил подобным же образом, нисколько его не дискредитирует.

Впечатления, подобные этому, трудно, если вообще возможно, подтвердить; но в той мере, в какой это возможно, это делает Эллегард, 1958. В следующей главе я укажу научную литературу, подтверждающую это доказательство.

Основные источники по синтетической теории: Добжански, 1937; Майер, 1942; Симпсон, 1944, 1953; Стеббинс, 1950. Из современных самый лучший источник на эту тему: Добжански и др., 1977.

Может показаться, что я совершаю заведомую ошибку, допуская, что, поскольку массовый переход к эволюции произошел вслед за выходом в свет «Происхождения видов», Дарвин единственный был причиной этому. Это понятно, ибо, учитывая время этого перехода, учитывая тот факт, что очень многие признавали, что они в долгу перед Дарвином, а также и другие факторы, приведенные здесь, такая возможность причинно-следственной связи имеет, несомненно, сильное обоснование. Но я вернусь к этому в следующей главе и охотно соглашусь с тем, что Дарвин был не единственным.

Архив Гексли, 19.212. Цит. ист.: Бибби, 1972, с. 43–44. Деление концепций verae causae на «эмпирическую» и «рационалистическую» принадлежит мне.

Более полно я поднимаю этот вопрос в другой своей книге; см. Рьюз, 1973. См. также Гаудж, 1961; и Халл, 1974.

Письмо к Ф. Дайстеру от 9 сентября 1860 года. Архив Гексли, Имперский колледж, Лондон, 15.115. Цит. ист.: Бибби, 1959, с. 69.

Уоллес, 1870, с. 359. Это всего лишь более расширенная версия сходных замечаний, сделанных годом ранее в рецензии на работы Лайеля (Уоллес, 1869).

Кларк и Хьюз, 1890, 2:359–366. Предисловие к седьмому изданию «Бриджуотерских трактатов» Уэвелла (1863) содержит сходные настроения.

Из неопубликованного письма Гершеля Лайелю от 14 апреля 1863 года (архив Гершеля, Королевское общество). Курсив автора. Во избежание постоянных недоразумений хочу сказать, что я вполне допускаю в отношении Гершеля и Лайеля эпитет «эволюционисты», хотя лишь в ограниченных пределах и именно в том смысле, в каком я обрисовал понятие «эволюция» (и «закон»); в лучшем случае они где-то в пограничной зоне. Самое важное, что последователи обоих ученых считают, будто и Гершель, и Лайель были почти стопроцентными эволюционистами и что они были ближе к эволюционизму, чем это имело место на самом деле. Разумеется, сегодня даже они признают, что организмы возникли из других организмов, очень с ними сходных.

Л. Гексли, 1900, 1:102. По иронии судьбы Гексли поставил имя Оуэна первым в списке, что, в общем-то, вполне оправданно.

Эта точка зрения изучалась другими исследователями и нашла поддержку в недавних трудах по социологии науки. См. Коул и Коул, 1973.

Из письма Дарвина Гершелю, 1860 (архив Дарвина, университетская библиотека, Кембридж).

Из письма Гукера Гексли, 1888 (архив Гексли, Имперский колледж, Лондон, 3:335).

Я не отрицаю, что в позициях, занимаемых Оуэном и Майвартом, гораздо больше явных антидарвиновских элементов, чем, скажем, у того же Карпентера; тем не менее Лайель, видимо, счел «Генезис видов» Майварта вполне удобоваримым.

Существенный факт: Энтомологическим обществом руководили в большей или меньшей степени члены Линнеевского общества.

«Флора Северо-Восточной Америки в эпоху, предшествовавшую каменноугольному периоду, со специальными отсылками к флоре эрианского (девонского) периода». Полный текст статьи хранится в Лондонском Королевском обществе.

Оуэн отыгрался в 1862 году, когда именно его кандидат в пику Бейтсу получил должность в Британском музее.

Архив Гексли, Имперский колледж, Лондон, 4:172.

«Дорогой Фостер, посылаю вам семь головоломок для экзамена на звание члена совета колледжа…». Из письма Гексли Фостеру от 29 сентября 1874 года (архив Гексли, Имперский колледж, Лондон, 4:92).

«Альманах и журнал учета Кембриджского университета» (1865), экзаменационные билеты по естествознанию за 1863 год, вопрос № 123.

«Альманах и журнал учета Кембриджского университета» (1872), экзаменационные билеты по естествознанию за 1870 год, вопрос № 119.

Под термином «сообщество» я имею в виду представителей как старшего, так и младшего поколений. В пору своего расцвета и те, и другие были факелоносцами британской биологии, причем младшее поколение было продолжателем традиций старшего, не говоря уже о том, что четкого разделения между ними не существовало, ибо всегда были люди, связывавшие одно поколение с другим.

Дарвина иногда изображают как престарелого ученого, собиравшегося, под давлением критики, уйти в отставку в 1870-е годы (см. Форциммер, 1970). Мне кажется, более правильным было бы предположить следующее: когда Дарвин осознал, что лобовая атака, которую он осуществил с помощью «Происхождения видов», достигла своей цели, он посчитал: вот теперь самая пора доказать, что естественный отбор вполне может себя оправдать как полезный инструмент в руках ученых-практиков.

Поскольку я буду здесь повторяться, то я счел излишним приводить данные ранее ссылки.

Предположительно, Дарвин тоже частично рассматривал репродуктивную изоляцию как побочный продукт естественного отбора.

В данной части мои мысли абсолютно параллельны тем, что высказывал Ходж (Ходж, 1974).