Когда я рождалась на свет, мой отец охотился на медведя-гризли.

— Совсем один? — спрашивала я отца всякий раз, когда он рассказывал мне эту историю.

— Совсем один, — говорил отец, — ведь мама была в больнице.

Историю про медведя-гризли отец рассказывал мне каждый год — вечером накануне моего дня рождения, после того, как историю о моем рождении расскажет мать. В этой истории речь шла о том, как матери в одиночку пришлось рожать меня на свет в американской больнице, потому что отец в это время охотился на медведя-гризли. В истории про медведя-гризли речь шла о том, как отцу в одиночку пришлось ловить медведя-гризли на американской кемпинговой площадке, потому что мать предпочла в это время рожать в больнице.

Обе истории начинались с того, что мои родители несколько лет жили в Америке и в осенний отпуск отправились в небольшое путешествие. Я тоже отправилась с ними, в животе матери.

— Собственно, ты должна была появиться на свет только через две недели, — говорила мама, сидя на краю моей кровати вечером накануне моего дня рождения. При этом она гладила меня по голове, и во взгляде её читался укор.

— Собственно, твоя мать должна была родить тебя только через две недели, — говорил отец, сидя на краю моей кровати вечером накануне моего дня рождения. — М-да. Но ты ведь её знаешь.

В обеих историях родители в день накануне моего рождения приезжали на кемпинговую площадку в Йеллоустонском парке. Они разбивали палатку, раскладывали стол, ставили перед ним походные стулья, а холодильный контейнер с ужином помещали в тень под ветками. Потом они шли прогуляться.

— Маме не терпелось осмотреть окрестности, — рассказывал отец.

— Папе хотелось выкурить трубку, а на кемпинговой площадке это было запрещено, — рассказывала мама.

— Когда мы вернулись, — рассказывали оба, — нашего холодильного контейнера на месте не оказалось.

Родители обыскали всё вокруг палатки и, в конце концов, стали расспрашивать соседей, не видели ли те чего.

— Да, — сказали соседи, — здесь был медведь-гризли, который катал ваш контейнер по земле до тех пор, пока он не раскрылся, и тогда медведь съел всё, что там было. Контейнер так и остался валяться за деревом.

— Ах вон оно что, — сказали родители и достали контейнер из-за дерева.

Я хорошо представляю, как мать вздохнула:

— Ну и проныра этот медведь.

А отец спросил, что же им теперь есть. После этого они поехали в Макдоналдс, где мать съела салат, а отец — мак-риб. Во время еды отец строил планы, как бы ему устроить для медведя-гризли западню.

— Ты ведь можешь подложить ему в контейнер мак-риб, — предложила мать, — и когда он туда сунется, ты быстренько захлопнешь контейнер.

— Да! — воскликнул отец. — Так и сделаем!

Он пошёл к стойке и купил ещё один мак-риб, чтобы взять с собой.

Когда они вернулись на кемпинговую площадку, отец положил мак-риб в контейнер и поставил его незакрытым недалеко от палатки. Потом он уселся на походный стул и стал ждать. Мать улеглась в палатке.

На следующее утро она нашла отца спящим на стуле. Холодильный контейнер валялся около него пустой.

— Гризли, — рассказывал мне отец, — явился ночью и тайком, под прикрытием темноты, сожрал мак-риб.

Отец тут же поехал в Макдоналдс, чтобы купить новую приманку и несколько донутов на завтрак. Когда он вернулся, мать исчезла.

— У меня чуть сердце не остановилось. — В этой кульминационной точке истории отец всегда делал маленькую, но полную значения паузу.

— Твой отец, — рассказывала мама, — отправился утром за новой приманкой, потому что ночью кто-то съел мак-риб. Как только он уехал, у меня начались схватки. Соседи тут же привели местного смотрителя, а тот вызвал скорую помощь. Папу мы ждать не могли.

— Гризли, — рассказывал отец, — к счастью, всё-таки не сожрал маму на закуску. Она всего лишь попала в роддом. — Это ему сообщили соседи, когда увидели, как он бегает вокруг палатки в поисках мамы, как бегал и накануне в поисках контейнера. — Мне, — рассказывал отец, — пришлось засесть в засаду. Я должен был обеспечить тебе безопасное возвращение на кемпинговую площадку.

Три дня подряд отец пытался изловить медведя-гризли.

Три дня подряд мать вместе со мной ждала отца в больнице.

На четвёртый день мать взяла такси и привезла меня на кемпинговую площадку. Отец всё ещё сидел на походном стуле у палатки, рядом с ним лежал холодильный контейнер с биг-маком, а на столе лежали два мак-риба и порция картошки фри.

— Да, — рассказывал мне отец, — я чуть было уже не поймал его.

Несколько раз медведь-гризли подбирался к холодильному контейнеру и даже рискнул заглянуть внутрь. Но то ли он заметил, что это ловушка, то ли ему не захотелось мак-риба. Поэтому отец купил биг-мак. К сожалению, ему пришлось прервать охоту, потому что мать настаивала на том, чтобы переехать в отель.

— Кемпинговая площадка, — говорил отец, — казалась ей недостаточно надёжной.

Отец утешился тем, что теперь и биг-мак тоже достался ему, рассказывала мама.

— Вот как это было, детка, — говорил отец, рассказав до конца историю про медведя-гризли, — и с тех пор я уже никогда не ходил на медведя.

До того, как я появилась на свет, мои родители были чёрно-белые. Я это обнаружила, когда мне было шесть лет. Я задумалась, когда же и как они стали цветными? На фотографиях, где они маленькие и очень странно одетые, они были чёрно-белые. На фотографиях, где они большие и очень странно одетые, тоже. А теперь они разноцветные. Когда же это произошло? Я помнила их только в цвете, значит, это случилось до моего рождения. На фотографиях, где я вместе с родителями, они такие же разноцветные, как и я. Мои родители ни разу даже словом не обмолвились о смене своего цвета. Иногда они даже шли на обман.

— Это было моё любимое зелёное платье! — сказала мама, показывая на снимок, где она стоит в светло-сером платьице и держит в руках молочник.

— Красиво, — сказала я и сделала вид, что ничего не заметила.

Может, мои родители сами забыли, что раньше были чёрно-белые. Потому что стыдилась этого. И они просто делали вид, будто на фотографиях в начале фотоальбома они такие же яркие, как и в конце.

Только один из наших родственников оставался чёрно-белым даже в конце: дядя Фридхельм. Дядя Фридхельм жил на Мадагаскаре и носил круглые очки. И это было всё, что я о нём знала. И то, что он чёрно-белый. До сих пор. Странно, думала я, если моим родителям удалось сделаться цветными, то почему дядя Фридхельм остался чёрно-белым? Может, как раз поэтому я никогда и не встречалась с ним? Может, его и из семьи изгнали, потому что он единственный не стал цветным? Во всяком случае, теперь ему приходится жить на Мадагаскаре. Чтобы помочь ему, думала я, нужно разузнать, как мои родители сумели сделаться цветными и почему это не удалось дяде Фридхельму.

Я взяла фотоальбом и отправилась к матери.

— Ой, покажи-ка! — обрадовалась она и добавила: — Фридхельм такой тощий, даже на Мадагаскаре не расцвёл!

Значит, так и есть. Мой дядя уехал на Мадагаскар, чтобы расцвести. Но у него не получилось. Поэтому он не может вернуться. Я представила себе, как дядя Фридхельм сидит на Мадагаскаре, грустный и чёрно-белый. С этим надо было что-то делать.

— Какая на тебе красивая красная водолазка!

— Хм. — Отец сидел, склонившись над книгой, с трубкой во рту.

— А раньше ты тоже носил такие же яркие водолазки?

— Хм.

— Или они были скорее чёрные или серые?

— Хм.

— Папа!

Он поднял взгляд:

— Водолазки мне покупала бабушка. Это была её забота!

Я позвонила бабушке.

— Когда твой отец был ещё при мне, он носил рубашки, — сказала она и добавила, что тогда он выглядел как человек.

— Белые рубашки? — спросила я.

— Ослепительно белые!

Я положила трубку. Всё-таки бабушка подтвердила мне, что раньше не было цветных рубашек.

Я ещё раз присмотрелась к чёрно-белым фотографиям в альбоме. На одной отец стоял на высокой горе с моими дедушкой и бабушкой и моим дядей. Все с рюкзаками и в тяжёлых туристских ботинках. У дедушки был очень радостный вид. У остальных — нет. На следующей фотографии мама и другие мои дедушка и бабушка сидели у дома-трейлера. Дедушка высоко поднял марлевый бинт, которым он перед этим крепил дом-трейлер к фаркопу. Я это знала, поскольку дедушка рассказывал об этом на каждом дне рождения. Сразу после истории с садистом. Мой дедушка был врачом и любил за обедом рассказывать истории из своей практики. В садистской истории речь шла о парочке, которая явилась к моему дедушке на приём поздно вечером.

— Потому что у женщины торчала иголка в заднице! — заявлял дедушка, цепляя вилкой кусок пирога. На этом месте рассказа мать всякий раз бросала на дедушку сердитый взгляд. Но дедушка всё равно продолжал: — И сидела она так глубоко, что без помощи врача уже не вынималась! — И засовывал пирог в рот. Жуя, он говорил: — Потому что они были приверженцы садомазохизма, если вы знаете, что это такое, — и довольно откидывался на спинку стула.

Когда дедушка рассказывал эту историю в самый первый раз, я спросила у матери, что такое «задница».

— Это приличное название жопы, — сказала бабушка, а мать после этого добавила, что бабушка наша из деревни, на что отец сильно рассердился.

Я захлопнула фотоальбом. Так я и не продвинулась дальше. Если я не могу разузнать, что делали мои родные для того, чтобы стать цветными, то, может, проще узнать, что же дядя Фридхельм делал неправильно?

Я застала мать в коридоре, она стояла на стремянке и сверлила в стене дырки. Дрель ей подарил на Рождество отец.

— Мама, — крикнула я сквозь шум дрели, — а почему это дяде Фридхельму так плохо на Мадагаскаре?

Мать выключила дрель.

— Понятия не имею, детка, — сказала она.

— У него много друзей?

— Я же сказала, не знаю!

Мать снова включила дрель.

— А разве людям он не кажется странным?

— Вполне возможно, — сказала мать и вонзилась дрелью в стену.

Я пошла в свою комнату и легла на кровать. Должно быть, дядя Фридхельм очень несчастлив — быть таким чёрно-белым среди разноцветных людей. На улице и в кафе на него наверняка оглядываются. Может, они думают, что у дяди Фридхельма какая-нибудь заразная болезнь, и поэтому не хотят с ним водиться. В конце концов, им же не хочется, чтобы весь Мадагаскар стал чёрно-белым. Минуточку, весь Мадагаскар? Я вскочила с кровати и побежала в гостиную. Фотоальбом всё ещё лежал на столе. Я раскрыла его на том месте, где они стоят на горе с рюкзаками. Там всё было чёрно-белым. Теперь ясно, подумала я, почему бабушка ничего не хотела говорить про водолазки. Она сама раньше была чёрно-белая. Дедушка тоже. И горы. Весь мир, должно быть, раньше был чёрно-белый. Может быть, подумала я, дело вовсе не в моём дяде. Он не стал цветным, потому что Мадагаскар не стал цветным, в отличие от всего остального мира. Если бы он приехал домой, он бы расцвёл. Я нашла решение. Я могла бы ему помочь. Я села в своей комнате за письменный стол.

«Дорогой дядя Фридхельм, — писала я. — Случайно я узнала, что ты ещё чёрно-белый. Тебе нечего стыдиться этого, я знаю, что ты в этом совсем не виноват. Всё дело в Мадагаскаре. Потому что здесь за последнее время все стали цветными. Если ты вернёшься домой, то тоже станешь».

Я вложила письмо в конверт и отнесла отцу.

— Пошли, пожалуйста, это дяде Фридхельму.

Отец даже не взглянул:

— Положи сверху.

Я положила письмо на гору бумаг рядом с письменным столом отца и, довольная, отправилась спать.

Назавтра я спросила отца, отослал ли он письмо.

— Конечно, — сказал он.

В следующие дни я всё ждала дядю Фридхельма. Перед тем как заснуть, я представляла себе, что он стоит в дверях, сияющий и разноцветный. А вся семья нахваливает меня, что я спасла дядю от чёрно-белости. И все поздравляют моих родителей с такой дочерью, и отец больше не ставит мне в пример моего кузена, который изучает латынь. Он гордится мною.

Дядя Фридхельм не приехал. Через неделю я спросила у матери, нет ли от него каких-нибудь известий.

— Нет, какие там известия, — сказала она.

Через несколько недель я перестала по вечерам прислушиваться, не позвонят ли в дверь. Я почти совсем забыла про дядю Фридхельма и его проблему. Пока однажды в среду не вернулась из школы. Пахло гуляшом. Я прошла на кухню. Отец сидел за столом с каким-то мужчиной.

— Привет, детка, обед сейчас будет готов, — сказал он мне и добавил: — А это, кстати, дядя Фридхельм.

— Привет, — сказала я и уставилась на мужчину за столом. Он был весь цветной, с головы до ног. Всё получилось.

— А, племянница! — сказал дядя Фридхельм.

— Ничего-ничего, мне это было нетрудно! — сказала я.

В восемь лет я вызволяла моего отца из нашей гостиной. Его там завалило. Виновата в этом была бабушка, которая подарила мне старое пианино. Поскольку в моей комнате пианино не помещалось, его должны были поставить в гостиной.

— Для этого придётся разобрать стеллаж, — сказала мать, — а старые книги отнесём в подвал.

— Хм, — сказал отец.

— Ты позаботишься об этом? — спросила мать.

— Хм, — сказал отец.

— Мы, — сказала мать, — собирали этот стеллаж. Правильно?

— Правильно, — сказала я. Отец постоянно покупал и покупал книги, а мы с матерью то и дело ездили в «Икею», пока в гостиной не выстроился очень длинный стеллаж, занявший целую стену.

За неделю до того, как нам должны были привезти пианино, мать стала каждый день напоминать отцу, что ему следует позаботиться о стеллаже.

— Да-да, — говорил отец.

В тот день, когда нам должны были привезти пианино, мать уезжала в город по делам.

— Ведь ты, — сказала она отцу, — прямо сейчас начнёшь разбирать стеллаж, верно?

— Да-да, — сказал отец.

За час до назначенного времени, когда нам должны были привезти пианино, отец начал разбирать одну секцию стеллажа.

— Тебе помочь? — спросила я.

— Нет-нет, я управлюсь, — сказал отец и пошёл в гостиную.

Оттуда долго ничего не было слышно. Потом раздался грохот. Я побежала в гостиную. Мне навстречу уже вылез икейный стеллаж, проломившись сквозь дверь. Он торчал из того места, где раньше было стекло. Стекло наполовину выпало и разбилось, а на той его части, которая ещё осталась, держался стеллаж. Или то, что от него осталось. Перед дверью на ковре лежали длинные осколки стекла.

— Папа! — крикнула я.

— Да, — отозвался он из гостиной.

— Ты там живой?

— Да.

— А стеллаж?

— Стеллаж нет.

В этот момент в дверь позвонили.

— Я сбегаю, — сообщила я и побежала к двери.

— Янсен, Янсен, Янсен и сын, — назвался голос в домофоне. — Мы привезли пианино.

— Э, спасибо, — сказала я и побежала назад к двери гостиной.

— Там привезли пианино.

Из гостиной послышался стон.

— Мне им открыть?

— Нет, задержи их!

Я плохо представляла себе, как мне задержать Янсена, Янсена, Янсена и сына. Но я не хотела лишний раз заставлять отца нервничать.

— Ладно! — крикнула я в сторону гостиной и побежала назад, к двери квартиры.

Там звонили всё настойчивее.

— Минуточку, пожалуйста, — сказала я в домофон и побежала обратно к гостиной. — Папа, тебе придётся выйти.

— Не выйдет, — сказал отец.

В гостиной что-то грохотало. С улицы доносились громкие гудки. Я выглянула из окна. Перед домом стоял мебельный фургон с надписью «Янсен, Янсен, Янсен и сын». Я открыла окно.

— Что, никого нет дома?! — крикнули снизу.

Я быстро закрыла окно.

— Папа, — сказала я в гостиную, — выйди же сюда!

— Мне надо сперва разгрести эти проклятые книги! — прорычал отец.

Между тем частые короткие сигналы переросли в один сплошной пронзительный гудок. Я пошла к двери и нажала на кнопку домофона. Вскоре по лестнице, пыхтя, поднялись два грузчика с пианино.

— Янсен, Янсен, Янсен и… — сказал тот, что потоньше.

— Куда ставить? — прохрипел тот, что потолще.

— В гостиную, туда, — сказала я и пошла впереди, показывая дорогу.

— Опять ты здесь, и что скажет мама?! — крикнул отец.

Грузчики опустили пианино на пол и смотрели на разбитую дверь.

— Ой, что скажет мама? — сказал толстый грузчик.

— Кто это там? — спросил отец.

— Янсен, Янсен, Янсен и сын, — отозвался тонкий грузчик.

Из гостиной послышался стон.

— Куда нам ставить пианино? — спросил толстый.

— Вносите сюда! — крикнул отец.

— Ничего не выйдет, тут дверь подпёрта стеллажом.

В гостиной загрохотало. Потом треснуло оставшееся в двери стекло. Теперь стеллаж держался на единственном, очень узком зубце.

— Если туда сунуться, — сказал толстый грузчик, — можно порезаться. Отойдите-ка в сторонку!

— Как же я тогда уберу из-под двери от A до D?

— Там что, буквы, что ли, валяются под дверью? — толстый грузчик посмотрел на тонкого. Тот пожал плечами.

— Нет, книги, — сказала я. И тут мне кое-что пришло в голову. — Папа, — крикнула я, — а ты кинь книжкой в стекло. Если его выбить, оно больше не грохнется.

— О, вот это правильно, — сказал толстый грузчик.

— Какой же книжкой? — прорычал отец.

Я поразмыслила.

— Возьми Брокгауза!

— Ладно! — согласился отец. — Сейчас я брошу том от А до Ат!

— Ложись! — крикнул толстый грузчик.

Стеллаж с грохотом просел. Теперь оставался только маленький осколок стекла.

— Сейчас, — предупредил отец, — последует от Ко до Лу!

— Ладно, — согласился толстый грузчик.

Ещё раз громко хрястнуло, и теперь всё стекло нашей двери целиком валялось на ковре. Отец отодвинул в сторону остальные книги и вытащил из двери стремянку.

— И куда теперь поставить пианино?

Грузчики выжидающе стояли с пианино в дверях гостиной. Я сдвинула в кучу несколько стопок книг:

— Туда.

Грузчики поставили пианино.

— Теперь распишитесь — и мы ушли.

— Нет. — Отец попросил их ещё снести в подвал книги и остатки стеллажа, за отдельную плату, естественно.

— Боитесь, поди, супругу, а? — сказал толстый грузчик и подхватил стопку книг.

Отец пылесосом убирал с ковра мелкие осколки стекла.

Полчаса спустя наша гостиная выглядела такой же пустой, как при нашем переезде.

— Вау, — сказала мать, когда вечером вернулась домой, — неужто ты даже снёс в подвал все книги?

— А то ты меня не знаешь, — сказал отец. — Если я за что берусь, то делаю это основательно.

Когда мне было девять, нам достался пенсионер. Он позвонил в дверь, когда мать и я сидели перед телевизором.

— Поди посмотри, кто там, — сказала мать.

Я пошла посмотреть. Перед дверью стоял старый человек с потёртым кожаным чемоданом в руке. На голове у него была шляпа.

— Тут перед дверью стоит старый человек! — крикнула я в сторону гостиной.

— Пожилой, — поправил меня старик.

— Пожилой! — крикнула я.

Мать вышла из гостиной.

— В чём дело? — спросила она.

Старик снял шляпу и прижал её к животу. Вокруг его головы сиял венчик седых волос. Посередине ничего не было.

— Я ваш пенсионер, — сообщил он.

— Вы ошиблись, — сказала мать, — у нас нет никаких пенсионеров!

Она взглянула сначала на меня, потом на пенсионера.

— Именно поэтому меня и распределили к вам.

Мать не нашлась, что ответить.

— Но не беспокойтесь, — сказал старик, — я прихожусь не на вас одних. Помимо вас, меня кормят ещё трое работающих.

— Ах вон как, — сказала мать, — ну, тогда ладно.

— Последние девять месяцев я был у других, теперь на три месяца ваша очередь. — Пенсионер заглянул через плечо матери в квартиру. — Если вы позволите…

Он отодвинул мать в сторону своей шляпой. Мы смотрели, как старик вешал своё пальто и шляпу в гардероб и с интересом оглядывался.

— Подозреваю, здесь у вас кухня, — предположил он и направился в ванную.

— Напрасно подозреваете, — сказала мать и пошла назад в гостиную.

Я направилась за ней. Спустя четверть часа пришёл и пенсионер.

— Ах вот вы где. — Он подсел к нам на диван. Некоторое время все молчали. — И что вы смотрите? — спросил он потом.

— Сериал «Линден-штрассе», — ответила мать.

— Ах, — сказал пенсионер, — разве он теперь идёт по средам в шесть?

— Это повторение. — Мать не отрывалась от экрана. Только что госпожа Баймер как раз узнала, что её муж с Анной Циглер ждут ребёнка.

— Вон оно что, — сказал пенсионер. — А это неужто Хрис Барнштег? Разве она не блондинка?

— Она уехала в 1987 году! — Мать сердито глянула на него.

Госпожа Баймер пошла с Габи Ценкер домой, а там Анна Циглер и Ганс Баймер как раз говорили об их общем ребёнке.

— Привет, — послышалось сзади.

Я обернулась. В дверях гостиной стоял отец. Мать не повернула головы.

— Привет, — сказала она. — Позволь представить тебе нашего пенсионера.

Старик встал и направился к отцу.

— Добрый день, я пенсионер, распределённый к вам.

Отец протянул ему руку и сказал:

— Хм.

— Хм? — угрожающе переспросила мать.

— Пенсионное обеспечение, — пролепетал отец.

— Ганс! — прошептала госпожа Баймер.

И сразу после этого пошла сопроводительная музыка «Линден-штрассе».

Мать попросила пенсионера выйти в коридор.

— Ну? — обратилась она к отцу.

Он объяснил, что в последний раз, заполняя налоговую декларацию, поставил галочку в графе «Пенсионное обеспечение», потому что он подумал, что было бы неплохо, если на пенсии его будут обеспечивать. Он не мог предположить, что это, наоборот, мы должны обеспечивать пенсионера.

— Но ведь это, — сказал отец, — не такая уж большая проблема.

— Ах, — вздохнула мать, — да ты, вообще, знаешь, сколько всего требуется пенсионеру? Еда, одежда, протезирование зубов, не говоря уже о таких вещах, как бридж-клуб или абонемент на посещение зоопарка!

— Я не умею играть в бридж, только в «дупль-копф», — пенсионер уже давно просунул голову в дверь гостиной.

— Вот видишь! — Отец успокоительно похлопал мать по спине. Потом он прошмыгнул в дверь гостиной мимо пенсионера и исчез в своём кабинете.

— А где же моя комната? — спросил пенсионер.

Мать немного подумала.

— Ваша комната в подвале, — сказала она. — Сейчас мы используем её как прачечную и гладильную, но она очень уютная и светлая.

Да, подумала я, если включить лампу. Окна в гладильной нет.

— Не годится, — сказал пенсионер, увидев помещение, — это неадекватное жильё для меня.

— Разве? — спросила мать.

— Да.

И он пошёл назад в гостиную.

— Идём, — позвала меня мать и направилась в кабинет отца.

Отец с трубкой во рту сидел за письменным столом. Я хотела усесться в кресло-вертушку, но мать опередила меня. И мне пришлось примоститься на коробке из-под бананов, набитой книгами.

— Семейный совет, — объявила мать. — Тема: изыскание жилого помещения для нашего пенсионера.

Отец поднял глаза от своей книги:

— Это решение я полностью передоверяю тебе, — и снова уставился в свою книгу.

— Тогда, — сказала мать, — он будет жить здесь.

Она оттолкнулась ногами от стеллажа с книгами и пару раз крутнулась в кресле.

Отец перестал читать. «Это не годится, — возразил он, — в своей комнате я должен работать».

Мать остановила вращение кресла, затормозив ногами.

— А у меня, — сказала она, — нет своей комнаты.

Мои родители посмотрели сперва друг на друга, а потом на меня.

— Но он может жить и в гостиной, — быстро сказала я. — Она принадлежит нам всем.

Пенсионер поселился в гостиной. Я помогла ему распаковать чемодан. Там, кроме трёх костюмов и нескольких рубашек, оказались ещё две фотографии в рамках.

— Поставь их на телевизор, — велел он мне.

На одной фотографии была пожилая женщина, на другой — женщина помоложе.

— Это ваша жена и ваша дочь? — спросила я, ставя фотографии на телевизор.

— Нет, — сказал он, — но мне нравится на них смотреть.

На ночь он постелил себе на диване.

На следующее утро, перед тем как уйти в школу, я заглянула к пенсионеру. Он сидел на диване, уже одетый, и смотрел утренние передачи по телевизору.

— А, — сказал он, увидев меня, — ты пришла, чтобы принести мне кофе?

— Э, нет, — сказала я, — я ещё не умею.

Я принесла ему из кухни баночку растворимого кофе и кипятильник.

Когда я вернулась из школы, пенсионер всё ещё сидел на диване. Он смотрел телевизионный магазин.

— А, — сказал он, увидев меня, — ты пришла, чтобы принести мне обед?

— Нет, — сказала я, — но я могу позвать маму.

Я нашла мать в рабочей комнате отца. Она сидела на кресле-вертушке и слушала Брюса Спрингстина.

— Нынешние пенсионеры, — сказала она, — только и знают, что есть да смотреть телевизор.

Сегодня утром, в одиннадцать, рассказала мама, пенсионер потребовал булочку. Поскольку отца дома не было, ей пришлось самой идти в булочную.

— Но теперь, — она остановила кресло, — с меня довольно.

Я побрела за ней в гостиную.

Между тем уже началась программа для детей, как раз показывали «Пеппи — Длинный-Чулок».

— Скоро, — сказала мать пенсионеру, — из-за этого телевизора у вас будут квадратные глаза.

— Скоро, — сказал пенсионер, — у меня будет обед, я надеюсь.

— Вполне возможно, — сказала мать, — если вы его себе приготовите.

Пенсионер запыхтел и прибавил в телевизоре громкость.

Вечером отец принёс от китайцев курятину в кисло-сладком соусе. Я понесла контейнеры из алюминиевой фольги мимо дивана к обеденному столу, который отец накрывал на четверых. Мать выключила телевизор.

— Ах, вы едите в моей комнате? — спросил пенсионер с дивана.

— Да, — сказала я, стягивая с контейнеров крышки.

Пенсионер сел за стол и очень скептически посмотрел на еду.

— В моей прежней семье, — сказал он, — готовили добропорядочную пищу.

После этого он съел две порции курятины в кисло-сладком соусе, сел на диван и включил телевизор. Там шло «Наши училки — большие чудилки». Мать села рядом с ним, взяла пульт и переключила программу.

— Сейчас, — сказала она, — будем смотреть «Художник по понедельникам».

— Нет, — сказал пенсионер, — будем смотреть про училок. Я люблю про училок.

Мать метнула на отца угрожающий взгляд. Отец тоже любил про училок. Пенсионер взял пульт и переключил назад.

— Я вас совсем не понимаю, — сказал он, — ведь это же сериал из вашей юности.

— Нет, — сказала мать, — моя юность обошлась без него!

— Ну, ты, стрекоза, — сказала Хрис Робертс, обращаясь к Венке Мирэ.

Мать встала и вышла вон. Я поплелась за ней следом.

В рабочей комнате отца она уселась в кресло-вертушку. Я поставила Брюса Спрингстина и села на письменный стол.

Вскоре пришёл и отец.

— Что, фильм уже кончился? — спросила мать.

Отец сел на коробку из-под бананов.

— Нет, — сказал он и сообщил, что пенсионер запрещает ему курить в гостиной трубку.

— Этот пенсионер, — сказала мать, — выводит меня из себя.

— Правильно, — отец закурил свою трубку. — А три месяца ещё далеко не истекли! Но ничего, на следующей неделе мы от него отдохнём.

— О, боже мой! — Мать вскочила с кресла. — А я и забыла!

Мы забронировали себе на осенние каникулы на следующей неделе поездку на Мальорку.

Мать сказала, что ни за что на свете не оставит нашу квартиру на этого пенсионера и что нам в таких обстоятельствах придётся отказаться от поездки.

— Разве что, — сказала я, — мы возьмём его с собой.

— И бросим его там, — сказала мать. — Лучшего места, чтобы подкинуть пенсионера, просто не найти.

Мы решили на следующий день купить билет и для пенсионера.

Субботним утром мы все четверо были в аэропорту. Пенсионер уложил свой кожаный чемодан и, судя по всему, предвкушал радость от путешествия.

— Я ещё ни разу не был на Мальорке, — то и дело повторял он. — Только на Лансароте, на Тенерифе и на острове Эльба.

— Вот и наверстаете, — сказал отец и подмигнул матери.

В самолёте пенсионер сидел рядом со мной.

— Первым делом сразу же пойдём купаться, — сказал он и помог мне извлечь из целлофановой упаковки пластиковые вилку и нож.

После еды мы с ним играли в морской бой на наших гигиенических пакетах.

Когда на Мальорке мы вышли из самолёта, нас так и обдало тёплым, мягким воздухом.

— Хорошо-то как! — воскликнул пенсионер и быстро зашагал к автобусу.

Я шла позади него и видела, как радостно покачивалась его голова в белом венчике. Эх, знал бы ты, подумала я.

Отдохнув немного в отеле, мы прошлись по местечку и осмотрелись. Там было много баров и кафе, они перемежались лавками, битком набитыми товаром. В них продавались почтовые открытки, ласты, резиновые надувные звери и майки с видами Мальорки. У одного бара отец остановился. На двери было написано: «Здесь говорят и по-испански».

— Хо-хо! — воскликнул отец. — Надо зайти!

Не успели мы опомниться и остановить его, как он уже вошёл внутрь. В баре было очень темно, у стойки сидели черноволосые мужчины и пили пиво. Отец направился к столику посередине. Мы подсели к нему. Мужчины у стойки дружно уставились на нас. Вскоре один из них подошёл к нашему столу, достал блокнот из заднего кармана своих джинсов и сказал:

— Por favor?

Отец глянул на мать. Мать смотрела в стол.

— Una cerveza y tres helados, — сказал пенсионер.

Кельнер пошёл к стойке. Мы с удивлением посмотрели на пенсионера.

— Теле-колледж, — сказал тот.

Кельнер поставил перед пенсионером пиво, а каждый из нас получил по порции шоколадного мороженого.

— Я бы, честно говоря, лучше тоже выпила бы пива, — сказала мать, — но всё равно спасибо.

— De nada, — сказал пенсионер.

Следующие дни мы проводили на пляже. Пенсионер обучал мать и отца испанскому языку. Со мной он строил замки из песка, хотя на пляже это было запрещено.

— Да-да, — говорил он, — нас, немцев, так и тянет построить дом. Нас хлебом не корми.

Мои родители переглянулись.

Вечером, накануне нашего отъезда, мы снова отправились в бар, где говорили и по-испански, и ели там шоколадное мороженое.

— На прощанье, — сказал отец и многозначительно посмотрел на нас.

Я отвернулась.

На обратном пути в отель отец сказал пенсионеру:

— Итак, отъезд завтра в девять! — и подмигнул нам.

Автобус отходил в семь.

Уже улёгшись в кровать, я никак не могла заснуть. Мне было жаль пенсионера. Что с ним будет? Останется на Мальорке один-одинёшенек. Я тихо встала с кровати и прокралась в коридор. Комната пенсионера была через три двери. Я тихонько постучалась к нему. Он не ответил. Я постучалась громче. Никакого движения. Ведь старые люди, подумала я, слышат уже не так хорошо — и нажала на ручку. Дверь открылась. Я вошла и стала на ощупь пробираться к кровати.

— Извините за беспокойство, — сказала я, — но завтра вас здесь бросят.

— Что? — послышалось с кровати.

Это был голос отца. В этот момент зажёгся свет. В дверях комнаты стояла мать.

— Привет, — сказала я. — Я только хотела…

— Я тоже! — сказал отец, сидевший на краю кровати.

Кровать была пуста. И фотографии исчезли с ночного столика. Мать раскрыла шкаф. Там висели только плавки, которые мы купили пенсионеру для пляжа.

— Пенсионер, — сказала мать, — сбежал от нас. Как это бессовестно.

В десять я узнала, что мой отец — тайный агент. Мы ехали в Дрезден. Там жила кузина отца.

— Для этого, — объяснил мне отец, — нам придётся пересечь границу. Но бояться тебе нечего, я вас подстрахую.

— Супер, — сказала я.

Пока мы ехали, отец рассказывал о своих прежних переходах через границу. Однажды он ехал из Западного Берлина домой со своими однокурсниками. В багажнике у них было несколько чемоданов, потому что они собирались привезти из дома виноградный джем, яблочное ситро и свежее бельё.

— Пустые чемоданы, — рассказывал отец, — мы вложили один в другой, чтобы они занимали меньше места.

На границе их попросили выйти из машины и открыть багажник.

— Пограничник спрашивает: «Что у вас в чемоданах?», — рассказывал отец, подражая грозному рыку пограничника. — И что я ему отвечаю? — спрашивал он затем.

— Чемоданы, — скучающе сказала мать.

— Чемоданы! — повторил отец. — Чемоданы! Они, разумеется, решили, что их решили провести!

Каково же было их удивление, когда они открыли чемодан и обнаружили в нём другой, а в другом опять чемодан со следующим чемоданом внутри.

— Как в русской матрёшке, ну, вы знаете, что это такое! — сказал отец и засмеялся. Но тут же посерьёзнел. — На обратном пути, — сказал он, понизив голос, — нас приняли за террористов, причём западные пограничники.

— Из-за виноградного джема? — спросила мать.

— Из-за дедушкиной старой пишущей машинки, — сказал отец и таинственно посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

Между тем мы доехали до хвоста длинной автомобильной очереди. Отец остановил машину. Мы оказались рядом со смотровыми вышками, на которых были закреплены прожекторы, как на футбольном стадионе. Мне стало от этого всего ещё страшнее. Я жевала одну за другой конфеты «Мамба», а бумажки выбрасывала за стекло.

— На таких пишущих машинках, — сказал отец, — рафовцы[1] печатали свои листовки. Вот в чем дело.

Я набила рот конфетами «Мамба» и вспомнила про плакат «Разыскиваются», который видела на вокзале. Люди на этом плакате имели опасный, но и немного печальный вид. «Осторожно, они вооружены!» — предостерегал плакат.

— У пограничников в руках, — рассказывал отец, — были автоматы. Незадолго перед тем кого-то похитили. И когда они увидели эту пишущую машинку… — Отец сделал устрашающую паузу.

Сзади нам посигналили, я посмотрела вперёд. Там уже образовался большой просвет, и зелёный пограничник нетерпеливо махал нам, подзывая. Где же, подумала я, его автомат? Отец проехал вперёд и протянул пограничнику наши паспорта.

— Счастливого пути и приятного пребывания, — сказал тот и улыбнулся.

Отец поехал дальше.

— Это, — сказал он, — какое-то необычайное везение. Ну да, с короткой стрижкой и с ребёнком в машине выглядишь совсем иначе.

Он вздохнул и остановился. Впереди была следующая очередь.

— Папа, — спросила я, — а как же вы тогда доказали, что не террористы?

— Нас попросили, — объяснил отец, — изложить наши политические взгляды. Я сказал: «Что значит политические? Вы имеете в виду революционные?» И тогда нас пропустили.

— Потому что настоящие террористы не такие дураки, чтобы заявлять подобное пограничникам в лицо, — пробормотала мать и отвернулась к окну.

При этом она заметила, что я выбрасываю из машины обёртки «Мамбы».

— Детка, — сказала она, — не делай этого. За тобой кому-то придётся убирать.

— Или, — сказал отец, — нас арестуют, потому что примут эти бумажки за тайные записки. Так сказать, сигналы из капиталистической ФРГ.

Мне стало плохо. Я представила свой портрет на плакате «Разыскиваются».

— А сейчас, — сказал отец, — можешь не удивляться.

— Чему? — спросила я.

— Сейчас, — сказал отец, — под нашей машиной будет ездить тележка с зеркалом. Потом они запустят проволочный щуп в наш бензобак.

— Это, чтобы мы никого не провезли в ГДР контрабандой, — сказала мать.

Мне стало еще хуже. А вдруг, подумала я, отец и в самом деле везёт кого-нибудь контрабандой. Однажды я была с ним в Швейцарии, и он там закупил много табака. На обратном пути таможенник спросил его, есть ли у него что декларировать. «Нет», — сказал отец. «Но всё-таки, — сказал таможенник, — откройте вашу сумку». Отец открыл сумку, а она доверху набита коробками с табаком. «Ой! — ошеломлённо сказал отец, — оказывается, есть что!» — «Вот как!» — сказал таможенник.

Я представила отца на плакате «Разыскиваются».

— Ты, кстати, знаешь, как у нас поднимается заднее сиденье? — спросил отец мать.

— Ну, приблизительно, — сказала мать.

— Однажды, — сказал отец, — нас попросили выйти из машины и поднять сиденье. Ты тогда была совсем маленькая, а машина совсем новенькая.

Поскольку машина была новая, мои родители ещё не знали, как поднимается сиденье.

— А они, конечно, решили, — сказал отец, — что это трюк, и сами его подняли. А там такое…

— Всего накрошено, — сказала мать.

— Хм, — сказал отец.

Между тем перед нами оставалась всего одна машина. Мне стало так дурно, что я больше не могла взять в рот ни одной «Мамбы». Я вспомнила о Микки-Маусах, которые были у меня в рюкзаке. Конечно же, подумала я, они решат, что я хочу провезти их в ГДР контрабандой.

Машина, которая была перед нами, поехала дальше. Отец остановился у будки и сунул туда наши паспорта. Я закрыла глаза. Я почувствовала, как все «Мамбы» из моего желудка медленно тронулись вверх по направлению к горлу.

— Спасибо, и приятного пребывания в Германской Демократической Республике, — услышала я голос с каким-то странным акцентом.

И тогда я распахнула дверь, и меня вырвало рядом с машиной. Когда все «Мамбы» лежали на асфальте, а я снова открыла глаза, я увидела перед собой пару серых ног. Мгновение спустя ко мне протянулась рука с бумажной салфеткой. Я вытерла рот и подняла глаза.

— Ну что, полегчало? — спросил пограничник и улыбнулся мне.

— Да, — сказала я и вернула ему сырую салфетку.

— Опять всё обошлось, — сказал отец, когда мы отъехали от пограничного поста. — Они могли и это принять за ловкий отвлекающий манёвр.

— Он был очень милый, — сказала я и выпила глоток воды, чтобы смыть кислый привкус во рту.

— Ну, — сказал отец, — теперь — то я могу вам признаться: у меня, как бы это сказать, особый статус.

— Какой такой статус? — спросила я.

— Тайного агента! — сказал отец. — Потому и беспрепятственное пересечение границы.

— Ах вон оно что, — сказала я и полезла в карман за упаковкой «Мамбы».

Она была пуста.

Когда мне было двенадцать, отец арендовал свинью.

— Это было спецпредложение, — сказал он, проталкивая свинью в дверь перед собой.

— Нет, — сказала мать.

— Да, — сказал отец, — я добился особых условий. Мы будем платить всего десять марок в месяц!

— Что мы будем делать с этой свиньёй? — спросила мать.

Свинья — это очень практично, объяснил отец, так ему сказал и тот человек, у которого он арендовал свинью. И так дёшево свинью больше нигде не получишь.

— Арендованную свинью, — сказала мать, — нельзя ни заколоть, ни съесть.

— Эта свинья не для еды, — ответил отец, — а для поддержания гармонии в семье.

Мол, его заверил в этом тот человек, у которого он арендовал свинью.

— Свиньи — очень социальные животные. — Отец посмотрел на мать: — Тут и людям есть чему поучиться. Теперь эта свинья, считай, член семьи. И точка.

Отец привязал свинью к стеллажу в гостиной. А сам пошёл в свой кабинет. Мать села на диван и уставилась на свинью. Свинья села на ковёр и уставилась на мать. Мать встала.

— Пусть свинья живёт у папы, — сказала она. — Отведи её к нему в кабинет!

Я отвязала верёвку от стеллажа и потянула свинью с ковра. Она упиралась. Она хрюкала. Мать взяла у меня из рук верёвку. Свинья встала и послушно пошла за ней.

— Она тебя полюбила, — сказала я.

— А я её нет, — сказала мать и пошла со свиньёй к комнате отца.

Потом она вернулась — уже без свиньи.

— Вот так-то, — она уселась на диван.

До следующего утра ни отец, ни свинья не показывались. Когда мы сидели за завтраком, он пришёл на кухню.

— Мне нужны старые картофельные очистки.

— А у нас нет, — мать намазывала себе ломтик хлеба апельсиновым джемом.

— Тогда новые картофельные очистки.

— У нас тоже нет, — мать надкусила свой бутерброд. — Есть только картошка, — жуя, она показала на сетку с картошкой, — и картофелечистка.

Отец выдвинул ящик с ножами и вилками и долго смотрел в него. Потом достал оттуда тёрку для сыра. Прихватив сетку картошки и тёрку, он вышел из кухни.

Когда я снова увидела его вечером, все руки у него были в наклейках пластыря.

— Ну что, понравились свинье картофельные очистки? — спросила я.

— Нет, — сказал отец. — Зато понравилась картошка.

Потом он ушёл в свою комнату. А я села рядом с матерью на диван.

— Что, теперь папа так и будет жить в одной комнате со свиньёй? — спросила я.

— Судя по всему, да, — она пожала плечами.

За ужином мать спросила отца, как дела у свиньи.

— Великолепно, — сказал отец. — Она постепенно акклиматизируется.

— Что вы там с ней делаете всё это время? — спросила я.

— Да так, разное.

Отец взял свою тарелку и нагрёб в неё вторую порцию макарон.

— Отнесу ей ужин.

Он встал и пошёл в свою комнату.

В следующие дни мы редко видели его. Он всё время оставался в своей комнате со свиньёй. Уходя на работу, он запирал комнату на ключ. После еды он всегда уносил вторую порцию для свиньи.

— Свиньи ведь, как известно, всеядны, — говорил он.

Когда вечером я сидела с матерью на диване, я спросила, почему отец и его свинья всё время сидят в комнате.

— Я ему сказала, чтобы свинья не показывалась в квартире, — сказала мать. — Если он хочет жить вместе со свиньёй, пусть живёт.

Перед тем как уйти спать, я постучалась к отцу.

— Да?! — крикнул он.

— Это я, — сказала я через дверь.

— Момент.

Мне было слышно, как в замке повернулся ключ. Отец приоткрыл дверь, протиснулся в щель и закрыл за собой дверь.

— Тс-с, — сказал он. — Она уже спит.

— Может, посидим немного на диване? — предложила я.

— Да, — согласился он.

Мы некоторое время молча сидели на диване, а потом я спросила отца, как он, собственно, пришёл к мысли взять напрокат свинью.

Когда он шёл с автобусной остановки, рассказал отец, он проходил мимо какого-то мужчины, который держал на верёвке свинью. На табличке, которую этот человек держал в руке, было написано не «Мы, животные, хотим есть», а «Свинья напрокат, на выгодных условиях». Когда отец увидел эту табличку, было, по его словам, уже поздно. Он стоял прямо перед носом у того человека, и тот воскликнул: «Ну вот и заинтересованное лицо». И объяснил отцу преимущества арендованной свиньи.

— Потому что за арендованную свинью, — сказал отец, — ты только за десять лет выплатишь столько, сколько она стоит! Кроме того, можно сначала посмотреть, подойдёт ли тебе эта свинья. Видишь, сколько преимуществ у аренды.

Я спросила отца, есть ли у него такое чувство, что свинья на самом деле сможет поддержать гармонию в семье.

— Пока не вполне, — сказал отец.

— Может, лучше сдать её назад? — спросила я.

— Договор аренды рассчитан на год. Это самый меньший срок. — Отец встал. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, привет свинье, — сказала я.

За завтраком мать спросила отца, как он поживает со своей свиньёй.

— Хорошо, — сказал он. — Вопреки ожиданиям некоторых!

— Ага, — сказала мать.

Когда я вернулась из школы, мать сидела на диване. Свинья тоже. Обе смотрели ток-шоу. Мать держала в руках тарелку с фруктами, засовывая кусочек по очереди то себе в рот, то свинье.

— Привет, — сказала я и села рядом со свиньёй. — А мне кусочек яблока?

— Ах, детка, приготовь себе что-нибудь сама, — сказала мать.

Свинья молчала. Я спросила мать, почему она пустила свинью в гостиную.

— Потому что папа держал её в неподобающих условиях, — сказала мать.

Сегодня днём вонь из комнаты отца стала такой нестерпимой, что она открыла дверь запасным ключом и вошла. Свинья сидела в кресле и воняла, рассказала мать, и она её сперва выкупала, а потом принесла ей из подвала старую кошачью ванночку-туалет.

Отец очень удивился, вернувшись с работы и застав мать и свинью сидящими на диване.

— Так не могло больше продолжаться, — сказала мать. — Нельзя держать свинью в кресле.

— В кресле-вертушке, — поправил отец. — Она очень любила вертеться.

За ужином свинья лежала на полу у обеденного стола. Мать и отец попеременно что-нибудь совали ей в пасть. Одним особенно большим куском кольраби, который дала ей мать, свинья чуть не подавилась и даже захрипела.

— Вот видишь, — сказал отец, — это не по ней! В другой раз будь, пожалуйста, поосторожнее!

После еды отец встал, посмотрел на свинью и сказал:

— Ну, мы пошли спать.

— Не уходите, посмотрим «Большую игру».

Мать встала из-за стола и пересела на диван. Свинья пошла за ней и уселась рядом с ней. Со стола убирала я.

Когда я вернулась в гостиную, мать, отец и свинья сидели на диване. Свинья посередине.

— Спокойной ночи, я тогда пошла, — сказала я.

— Смотрите, ва-банк! — воскликнула мать.

— Ну, как Хильда спала? — спросила мать, когда отец и свинья утром явились к завтраку.

— А кто это, Хильда? — Я посмотрела на моих родителей.

— Ну, Хильда, наша свинья, — сказал отец.

Мать намазала ломтик хлеба апельсиновым джемом и протянула его свинье. Свинья ела и при этом громко чавкала.

— А, тебе нравится! — Мать почесала чавкающую свинью за ухом.

— Сомневаюсь, чтоб ей это нравилось, — отец взял баночку «Нутеллы». — В последние дни я заметил у Хильды однозначную склонность к «Нутелле»!

Ложкой из-под апельсинового джема отец полез в баночку «Нутеллы» и намазал толстым слоем половинку булочки. И протянул её свинье. Свинья с аппетитом счавкала.

— Вот видишь! — сказал отец.

— А мне кажется, она предпочитает апельсиновый джем, — сказала я, заглядывая в полупустую баночку «Нутеллы».

Когда вечером отец вернулся домой, мать как раз гуляла со свиньёй.

— Без меня? — возмутился отец, надел куртку и пошёл их искать.

А я отправилась в магазин за продуктами.

Когда я вернулась, моих родителей всё ещё не было. Я принялась готовить ужин и поджарила свиное филе. Стол был уже накрыт, когда мои родители вернулись домой.

— Хм, как вкусно пахнет, — сказал отец.

Свинья тоже взволнованно принюхивалась. В гостиной отец посадил свинью на четвёртый стул.

— Лежать на полу всё-таки унизительно.

— Конечно, — сказала мать. — Приятного аппетита.

Я сняла крышку со сковородки.

— Что это? — вскричала мать.

Отец сердито посмотрел на меня. Свинья заинтересованно сунула своё рыло в сковородку. Мать разморозила упаковку кольраби. Я ела филе, тогда как свинья, отец и мать жевали свою кольраби. Время от времени отец с завистью поглядывал на мою тарелку. Мать встала. Она посмотрела на свинью.

— Мы идём спать.

Отец тоже встал:

— С каких это пор Хильда спит у тебя?

— Мне кажется, так ей будет лучше.

Мать отправилась в свою комнату. Свинья последовала за ней. Отец тоже.

На другой день после школы я отправилась в пешеходную зону, что по дороге к остановке. Там действительно стоял человек, который на сей раз держал на верёвке курицу. «Курица напрокат, — было написано на табличке, — исключительно выгодные условия».

— Извините.

Мужчина повернулся ко мне.

— На прошлой неделе отец взял у вас напрокат свинью.

— Верно, — сказал мужчина.

— Не могли бы вы забрать её назад? — спросила я. — Для меня это очень важно.

— Нет, — мужчина отрицательно покачал головой. — Аренда есть аренда. В лучшем случае я могу её обменять.

— На что?

— Да хоть на курицу, например.

— Согласна, — сказала я. — Сейчас я приведу свинью.

Дома я очень тихо открыла дверь квартиры. В гостиной никого не было. В кухне тоже никого. В комнате матери свинья лежала в кровати. Я взяла её на верёвку и повела в пешеходную зону.

Назад я вернулась с курицей. Дома всё ещё никого не было. Я посадила курицу на кровать матери.

Час спустя мать вернулась домой.

— Привет, детка, я пойду взгляну на Хильду! — Она бросила сумку на диван и пошла в свою комнату. Назад она вернулась побледневшая. — Не можешь ли ты пойти посмотреть, — сказала она, кто там в моей кровати, — свинья или курица?

— Конечно, могу.

Я пошла в её комнату. Когда я вернулась назад, мать сидела на диване. Я присела рядом с ней.

— Недавно приходил один человек, — сказала я. — Папа, видимо, проглядел одно условие в договоре аренды. По этому условию арендованное животное каждую неделю подлежит замене.

— Ну, погоди, — сказала мать. — Я ему покажу.

— Конечно! — сказала я.

На мой тринадцатый день рождения мне подарили Гюнтера Грасса. Завёрнутый в прозрачную целлофановую плёнку, он сидел в кресле рядом со столиком для подарков.

— Вот все птички прилетели и расселись по ветвям! — запели мои родители.

Гюнтер Грасс не подпевал им. Да у него бы и не получилось — из-за трубки во рту, которая шишкой выпирала из целлофана.

Пока мои родители перечисляли всех птичек, которые меня поздравляли и счастья-радости желали, я успела как следует разглядеть Гюнтера Грасса. Он был такой же, как по телевизору, только совсем не шевелился. И только когда мои родители дошли до «расти большой и будь счастливой», он слегка вздрогнул. Потом песня кончилась. Мои родители принялись меня обнимать и желать всего самого лучшего. Я похвалила их за хорошее пение.

— А теперь, — сказал отец, указывая на столик с подарками, — ты можешь всё рассмотреть!

Я повернулась и воскликнула:

— О! — как будто только сейчас заметила этот столик.

Кроме Гюнтера Грасса, там было несколько больших и маленьких пакетиков, завёрнутых в жёлтую бумагу и перевязанных розовыми ленточками. Гюнтер Грасс тоже был украшен бантиком. Ленточка перехватывала целлофан над его головой. Я взяла из комода ножницы и направилась к Гюнтеру Грассу. Он снова вздрогнул и втянул голову в плечи.

— Ах, — сказала мать, — что же ты сразу к главному подарку?

Я опустила ножницы. Гюнтер Грасс с облегчением вздохнул.

В одном из маленьких пакетиков было трое трусов: одни в розовый горошек, а двое с сердечками.

— Спасибо, — сказала я матери и снова быстро завернула пакетик. Было немножко неудобно перед отцом и Гюнтером Грассом.

Потом я развернула подарок от моего отца. То были комиксы про Астерикса — на латыни.

— Приятное с полезным, — сказал мой отец и кивнул Гюнтеру Грассу.

Мать достала из-под стола большой коричневый пакет и протянула его мне:

— Это от дедушки.

На пакете было написано «Egle», и то же самое было и в пакете. К каждому нашему дню рождения мои дедушка присылал нам пакет «Egle» с экологически чистыми продуктами для здорового питания. В кухонном шкафу у нас всегда оставались такие продукты с предыдущего дня рождения. Поэтому, когда я открывала пакет, возникло неловкое молчание. Только мать сохраняла оптимизм и твёрдо верила в то, что когда-нибудь к нам придут гости, любящие экологичные семечки и паштет из биологически неизменённой гусиной печени.

Оставался ещё один пакет, если не считать Гюнтера Грасса. Я взяла его в руки.

— А это с намёком на главный подарок, — сказал отец.

Это был роман Гюнтера Грасса «Жестяной барабан».

— Ага, — сказала я и повернулась к Гюнтеру Грассу, — надеюсь, это не причинит…

— Можешь сверить цитаты! — воскликнул отец и протянул мне ножницы.

Осторожно, чтобы не испугать Гюнтера Грасса, я разрезала ленточку. Целлофан был дополнительно заклеен скотчем. Я сорвала липкие полоски и извлекла Гюнтера Грасса из упаковки.

— Мои сердечные поздравления, — сказал он, когда его голова высвободилась.

Трубку он так и держал во рту.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что! — сиял отец.

— Мы были не вполне уверены, — сказала мать. — А вдруг бы ты предпочла Мартина Вальзера?

— Не-ет, Гюнтер Грасс — это супер, — сказала я.

Гюнтер Грасс довольно пожёвывал трубку. На некоторое время установилась тишина.

— Я-то предпочитаю пенковые трубки, — сказал затем отец, подвинул стул к креслу Гюнтера Грасса и принялся набивать свою трубку.

— Тогда я пошла в школу, — сказала я.

— Нет проблем, празднование продолжим сегодня после обеда, — сказал отец.

Гюнтер Грасс кивнул.

В школе меня расспрашивали, что мне подарили.

— Трусы, — сказала я, — и Гюнтера Грасса.

— Клёво! — сказала моя подруга.

Когда после обеда я пришла домой, отец с Гюнтером Грассом сидели в гостиной. Было сильно накурено, но это, судя по всему, им не мешало.

— Представь себе, — сказал отец, — Гюнтер раньше тоже носил нейлоновые водолазки. — Гюнтер Грасс кивнул. — Но теперь он предпочитает хлопок.

Отец набил себе очередную трубку.

— А где мама? — спросила я.

— Она поехала за бабушкой, — сказал отец.

Когда мать вернулась с бабушкой, мы устроили чаепитие в честь дня рождения.

— А кто этот молодой человек? — спросила моя бабушка, когда отец и Гюнтер Грасс сели за стол.

— Это Гюнтер Грасс, — сказал отец, — знаменитый писатель. — Он гордо посмотрел на Гюнтера Грасса, который наливал себе кофе. — Он сейчас как раз пишет новую книгу, которая называется «Война и мир».

— «Война и мир»? — переспросила моя бабушка. — А разве такой книги ещё нет?

Гюнтер Грасс быстро взглянул на мою бабушку, но потом его внимание отвлёк лимонный пирог, который мать как раз ставила на стол.

После чая мы начали приготовления к вечеринке. Мать послала отца купить еду и напитки.

— Я возьму с собой Гюнтера, — сказал отец.

Я убрала со стола чайную посуду и расставила разовые тарелки и стаканы.

Когда пришли мои первые гости, отец и Гюнтер Грасс ещё не вернулись. У нас нечего было ни есть, ни пить. Мать принесла из кухни груду фаянсовых мисочек. Она поставила их на стол и насыпала в них экологически чистые хлопья проса и кукурузные крекеры без жира.

— Вот вам пока погрызть, — сказала она.

Из напитков была водопроводная вода.

— Могу вам приготовить чай матэ, разумеется, не очень крепкого настоя, — сказала она и с надеждой посмотрела на пакет «Egle». Мои подруги отговорились аллергией.

Полчаса спустя собрались все, кроме отца и Гюнтера Грасса. Мы соревновались, кто больше съест экологически чистых хлопьев, это была идея матери. При этом мы пили много водопроводной воды, потому что хлопья были чересчур сухие.

Когда кончились прошлогодние хлопья, мать сказала:

— Так, а теперь викторина!

Она достала из шкафа растрёпанный рулон обоев. На нём когда-то, ещё к моему восьмому дню рождения, были написаны фломастером вопросы из «Большой игры».

Только мы успели разбиться на команды, как вернулись отец с Гюнтером Грассом. Они притащили каждый по банановой коробке книг.

— Мы тут по пути заглянули к букинисту, — сказал отец.

— А еда и напитки? — спросила я.

Отец посмотрел на Гюнтера Грасса. Тот с довольным видом посасывал свою трубку.

— А ктой-то? — спросила Виола Лёффлер, которую мне пришлось пригласить, потому что и она приглашала меня на свой день рождения.

— Так, один дяденька, — сказала я.

— А второй кто?

— Мой отец.

— Ой, как мило! Пусть они тоже играют с нами! — Виола осклабилась.

— Да! — воскликнул отец. — А, Гюнтер, ты не прочь?

Гюнтер был не прочь. Он попал в команду Виолы, а отец — в мою. Гюнтер Грасс начинал.

— «Литература, восемьсот», — выбрал он раздел.

— Как, — огласила вопрос мать, — будет дальше: «Вмурованное крепко в землю…»

— «…из глины изваяние стоит»! — выкрикнул мой отец с другой стороны.

— Сейчас не твоя очередь, — строго посмотрела на него мать. — Но господин Грасс наверняка тоже это знал, и очки переходят его команде. А вы получаете сто штрафных очков.

Я сердито глянула на отца.

Когда наступила моя очередь, я выбрала «Историю искусства, пятьсот».

— Какая группа живописцев, — спросила мать, — взяла себе название, которое рифмуется со словом «хвост»?

— Мост, мост! — крикнул отец.

— Именно так я и хотела ответить, — сказала я.

— Ну, хорошо, ответ засчитывается, — сказала мать.

Следующий вопрос был к Виоле. Она выбрала «Спорт, двести».

— Где, — зачитывала мать, — состоялись Олимпийские игры 1986 года?

— В Мехико! — гаркнули в один голос отец и Гюнтер Грасс.

Десять минут спустя все игроки сидели на полу, а отец и Гюнтер Грасс стояли перед матерью и по очереди отвечали на её вопросы. Получалась ничья. Отец выбрал «Орфографию, триста».

— Ва-банк!

Мать изобразила музыку «ва-банк» из «Большой игры» и сделала напряжённую паузу.

— Сколько ты хочешь поставить на кон?

Отец поставил всё.

— Как, — спросила мать, — пишется «взялась ниоткуда», вместе или отдельно, «не» или «ни»?

Отец смотрел в пол и переступал с ноги на ногу. В комнате стало очень тихо.

— Ну? — спросила мать.

— Дурацкий вопрос, — сказал отец. — Особенно если учесть, что всё равно скоро будет реформа правописания.

Гюнтер Грасс сердито фыркнул.

— Пять, четыре, три, два, один — ноль! — воскликнула мать. — Ты потерял всё, другая команда выиграла.

— Нет! — вскричал отец. — Это нечестно!

— Честно, — сказал Гюнтер Грасс. — Ещё как честно!

Отец выбежал из комнаты. Мать вручила победившей команде Виолы главный приз в виде шести баночек экологически чистого паштета.

— Мы поделимся, — сказал Гюнтер Грасс.

Он стянул крышки и поставил баночки на стол.

— А вот вам чем подцеплять, — мать принесла чипсы из проса с моего предпоследнего дня рождения.

Гюнтер Грасс взял один и окунул его в паштет.

— Хм, — сказал он. — Вкусно.

Другие посмотрели на него недоверчиво. Виола тоже попробовала.

— И правда вкусно, — сказала она.

Гюнтер Грасс уже почти опорожнил первую баночку. Он взял себе новую.

Когда мы съели весь паштет, Виола предложила поиграть в бутылочку.

— Ух ты, здорово! — сказал Гюнтер Грасс.

Мы сели в кружок, и тут снова пришёл отец.

— Я опять с вами играю.

И уселся рядом со мной.

Гюнтер Грасс крутил бутылку первым.

— На кого она покажет, — сказал он, — тот должен откусить кусочек мыла!

Бутылка попала на отца. Виола засмеялась. Гюнтер Грасс тоже. Я пошла в ванную за мылом. Я не стала брать бирюзовое с раковины, а достала из зеркального шкафчика медовое. Вернувшись в комнату, я протянула мыло отцу.

— Приятного аппетита, — сказал Гюнтер Грасс.

Отец закрыл глаза и надкусил мыло.

Теперь настала его очередь крутить бутылку.

— На кого она попадёт, — сказал он и посмотрел на Гюнтера Грасса, — тот должен признаться в любви нашей соседке, старухе Сульст и поцеловать её!

Бутылка неровно закачалась, повернулась на один оборот и остановилась на мне. Отец испуганно глянул на меня. Виола и Гюнтер Грасс засмеялись.

— Вот спасибо! — Я сердито посмотрела на отца.

Гюнтер Грасс похлопал меня по плечу:

— Сейчас мы это устроим. Так где живёт эта старушка?

Я позвонила в дверь старухи Сульст. Рядом со мной стоял Гюнтер Грасс, а позади нас отец и все остальные гости. Послышались шаркающие шаги, потом дверь открылась.

— В чём дело?

— Я…

Но Гюнтер Грасс отодвинул меня в сторонку.

— Добрый вечер, меня зовут Гюнтер Грасс.

— Я ничего не покупаю.

Старуха Сульст хотела захлопнуть перед нами дверь. Но Гюнтер Грасс не дал ей этого сделать.

— А вам и не нужно ничего покупать, милая дама. Разве вы не видели меня по телевизору?

— А какую передачу вы ведёте? — спросила старуха Сульст, уже немного дружелюбнее.

Гюнтер Грасс откашлялся и выставил меня вперёд:

— Эта юная дама, — сказал он, — хочет вам что-то сказать.

Остальные у нас за спиной возбуждённо загалдели.

— Госпожа Сульст, — прошептала я, — я вас люблю.

— Что? — спросила госпожа Сульст.

— Люблю, — прогудел Гюнтер Грасс.

— А, да, — сказала госпожа Сульст.

— А поцеловать! — крикнула сзади Виола.

Мне стало дурно. У старухи Сульст над губой свисала огромная бородавка. Я уставилась прямо на неё. Эта бородавка ещё никогда не казалась мне такой большой.

— Я сделаю это за тебя!

Отец отодвинул меня в сторону. Потом он схватил госпожу Сульст за талию, притянул к себе и запечатлел на её губах поцелуй.

— И-и-и-и! — послышался сзади восторженный визг.

Мой отец отпустил старуху Сульст.

— Всего вам хорошего, — сказал он.

— Спасибо, и вам того же, — старуха Сульст закрыла дверь.

— Вот как это делается! — мой отец потирал руки и поглядывал на Гюнтера Грасса.

Вернувшись в гостиную, мы играли в «Путешествие в Иерусалим». Мать заправляла кассетным магнитофоном, пока мы топали вокруг стульев. Гюнтер Грасс был самый ловкий из нас. Он ходил вполуприсяд, так что его зад всегда нависал над каким-нибудь стулом. Сразу вслед за ним шёл мой отец.

«Finden Schlümpfe tanzen fein?»[2] — доносилось из магнитофона. Мать поставила кассету Папаши Абрахама и гномиков.

Когда музыка оборвалась, мне стула не нашлось, и я вылетела из игры. Я села на диван и смотрела на остальных. Через пять кругов остались только Виола, Гюнтер Грасс и мой отец. Втроём они ходили вокруг двух стульев.

«Wir wolln gar nicht größer…»[3] — музыка закончилась, отец и Гюнтер Грасс бросились к двум стульям, при этом Гюнтер Грасс лёгким движением отстранил Виолу.

Мать убрала второй стул и снова запустила музыку. Она не торопилась. Отец и Гюнтер Грасс ходили на полусогнутых вокруг стула, и тот, кто оказывался на стороне сиденья, всегда заметно замедлялся, а второй напирал на него сзади.

«Soll ich euch ein Lied beibringen?»[4] — вопрошал Папаша Абрахам. Не успели гномики ему ответить, как мать нажала на кнопку «стоп». Гюнтер Грасс стоял перед сиденьем, а отец напирал сзади. Оба бросились на стул. Гюнтер Грасс опередил отца. Отец угодил ему на колени.

— Я сижу, я сижу, я сижу! — заорал он.

— На мне, — уточнил Гюнтер Грасс.

— Ну и что?! — вопил отец. — Главное, что сижу!

Отец продолжал сидеть на коленях у Гюнтера Грасса.

— Но, дорогой друг… — начал Гюнтер Грасс. Его голос звучал несколько измученно.

— Признай, что я выиграл! — кричал отец.

— Нет, — сказал Гюнтер Грасс.

Остальные сидели в кружок вокруг стула. Никто не вмешивался в спор. Мать снова включила кассету.

— Ну, скажи! — время от времени требовал отец.

— Нет, — говорил Гюнтер Грасс.

Через четверть часа кассета кончилась. Отец так и сидел на коленях у Гюнтера Грасса. Я увела своих подруг к себе в комнату.

Когда через час они разошлись по домам, я отправилась в гостиную. Отец сидел на стуле один.

— Мне нужно было в туалет, а он этим воспользовался, чтобы улизнуть. А мама ещё дала ему с собой пакет сушёных слив, — отец поднял на меня глаза.

— На будущий год возьмём лучше Мартина Вальзера, — сказала я.

— И правильно, — сказал отец.

Когда мне было четырнадцать, мой отец бесследно исчез на целую неделю.

По утрам он подвозил меня в школу. Он делал это не каждое утро, но достаточно часто. Я этого терпеть не могла и каждый раз молилась: хоть бы мне ехать автобусом. Водитель он был непредсказуемый, а кроме того, утром никогда не поспевал вовремя. Всякий раз, когда он меня подвозил, я опаздывала, и мне приходилось врать, что опоздал автобус.

Тот день, когда отец исчез, был пасмурный. К тому же, поскольку было начало января, по утрам стояла темень, хоть глаз выколи. Моя школа располагалась на горе, рядом с монастырём. Дорога наверх, к зданию школы, была такая узкая и крутая, что я всегда боялась, как бы отец не столкнулся со встречной машиной или не задавил какую-нибудь монахиню. В то утро нам навстречу тоже ехала машина. Отец взял вправо и вклинился между двумя припаркованными автомобилями. Пока мы пропускали встречную машину, отец гонял меня по латинским словам. И как раз когда я склоняла «rusticus», с заднего сиденья вдруг послышалось:

— К «Офиру», пожалуйста.

— При чём здесь «Офир»? — спросил мой отец и оглянулся.

Я тоже посмотрела на заднее сиденье, где монахиня как раз пристёгивала ремень безопасности. Был слышен звон бутылок, которые отец уже несколько месяцев собирался выбросить в контейнер, и теперь они брякали в ногах у монахини. Чтобы разрядить ситуацию, я объяснила отцу, что такое «Офир». Это был магазин. Все здания в окрестностях монастыря носили библейские названия.

— А, понял, — сказал отец.

— Так мы едем? — спросила монахиня.

Отец выбрался из зазора между машинами и выехал на дорогу.

— Но вначале надо отвезти ребёнка в школу, — сказал он, — а то она опоздает!

Я не знаю, что на это ответила монахиня, потому что в тот самый момент отец включил авторадио, откуда сразу же громко полилось: «Мы продадим весёлый домик нашей бабушки», ведь в магнитофоне у отца, как всегда, стояла его любимая кассета. Когда мы подъехали к школе, я лишь чуть-чуть приоткрыла дверцу, чтобы громкое «Два мальчика целуются» не помешало молебну, который уже полным ходом шёл в маленькой капелле перед школой. Там уже вступил Шёнбергский хор мальчиков. Я со странным чувством проводила взглядом отцовскую машину с монахиней на заднем сиденье. Мне казалось, что я бросила отца на произвол судьбы.

Этот вид удаляющейся машины, сквозь заднее стекло которой чернел капюшон монахини, не отпускал меня всю следующую неделю. Отец не вернулся домой. В первый вечер мы говорили себе, что он наверняка встретил старых знакомых, с которыми сидит теперь в пивной. После полуночи я выдала историю с монахиней.

На следующее утро я поехала в школу на автобусе, и на гору мне пришлось подниматься пешком. Как всегда, мне навстречу попадались монахини, но я не обнаружила среди них вчерашней. В их лица я всматривалась в первый раз. Я обнаружила, что они не похожи друг на друга, а все предыдущие школьные годы мне казалось, что все они на одно лицо. Кроме того, мне вдруг почудилось, что у каждой на губах таится коварная улыбка. Несколько раз мне показалось, что монахини подстерегают машину, которая может остановиться.

Когда отец не пришёл домой и на следующий вечер, мы отправились в полицию.

— Где его видели в последний раз? — спросил полицейский.

— У монастыря, — сказала мать и потом неуверенно добавила: — Моя дочь так говорит… — она посмотрела на меня.

— Он уехал оттуда с монахиней, — сказала я, пытаясь сохранять невозмутимый вид.

— В последний раз видели с монахиней, — пробормотал полицейский и стал печатать это на пишущей машинке.

Через неделю мы постепенно начали настраиваться на жизнь без отца. Разница была невелика, разве что я перестала опаздывать в школу. Учителя даже удивлялись.

И вдруг в понедельник, возвращаясь из школы, я увидела у гаража его машину. Я заглянула внутрь. Пустые бутылки по-прежнему лежали на своём месте, только к ним добавился пустой пластиковый пакет. Я с тревогой открыла дверь квартиры. Бросила школьную сумку и прошла в гостиную. Там на диване сидели мои родители. Отец поднял голову.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказала я. — И где же ты оставил монахиню?

— В Риме.

— Твоему отцу понадобилась неделя, чтобы отвезти монахиню в Рим, — сказала мать.

— Конечно, ты бы управилась быстрее, — сказала я.

После этой фразы мать объявила эту тему раз и навсегда закрытой и добавила, чтоб больше об этом никто не заикался. Несмотря на это, отец наутро рассказал мне по дороге в школу, как он ездил с монахиней в Рим. После того, как он тогда высадил меня у школы, он, по его словам, повёз монахиню к «Офиру», дорогу ему показывала она. Перед магазином монахиня сказала: «Пожалуйста, подождите немного» — и вошла внутрь. Отец ждал. Вскоре монахиня вышла с полным пластиковым пакетом. Она опять уселась на заднее сиденье и сказала: «Так, теперь можем ехать дальше». — «И куда же?» — спросил отец. «В Рим», — сказала монахиня. В этот момент отец, по его словам, изрядно удивился и спросил монахиню, что ей нужно в Риме. «Мне нужно к отцу, — сказала монахиня, — и вы должны меня отвезти. Дело чрезвычайной важности». — «Но я евангелист», — заметил на это отец. Такое возражение не произвело на монахиню впечатления, и она велела ему, наконец, трогаться. Он не нашёл никаких других доводов, рассказывал мой отец, и они поехали. По дороге монахиня не проронила ни слова. Отец попытался завязать разговор и спросил её, давно ли она в монастыре и нравится ли ей там. Монахиня пропустила его вопросы мимо ушей, и после Мюнхена, когда любимая кассета моего отца испустила дух, в машине царила гробовая тишина. Потом, незадолго до Бреннера, отец купил кассету с шотландскими народными песнями, и они, судя по всему, пришлись монахине по душе. Во всяком случае, такое у отца сложилось впечатление, потому что она тихонько подпевала на своём заднем сиденье. На придорожных стоянках она выходила из машины ненадолго — только чтобы сходить в туалет, и один раз — чтобы позвонить по телефону. Потом моему отцу пришло в голову поупражняться с монахиней в латинских склонениях и спряжениях. Это доставило ей радость и моему отцу тоже. Она, по его словам, оказалась гораздо сильнее меня, особенно в глаголах. Незадолго до Рима она снова замкнулась, отвечала односложно, а когда звонила по телефону, то говорила тихо и по-итальянски. Вернувшись в машину, она попросила моего отца высадить её у автобусной остановки в одном предместье. У этой же остановки они должны были встретиться через три дня. С этим пунктом отец был не согласен, потому что он тоже хотел пойти вместе с ней к Папе римскому.

— Но вы же евангелист, — напомнила ему монахиня.

Итак, мой отец высадил её, а сам стал пробиваться сквозь плотные пробки в Рим. Он нашёл на боковой улочке маленький отель и поселился в нём. Вечером он ел спагетти в качестве закуски и шницель в качестве основного блюда, и ни то, ни другое не было особенно вкусным. Следующие дни отец провёл, осматривая Рим. Я спросила его, почему же он нам не позвонил. Потому что монахиня обязала его хранить молчание. А не показалось ли ему всё это странным, продолжала я расспросы. Да, конечно. Один раз он даже ходил в Ватикан, чтобы посмотреть, что там делает монахиня. Но так нигде и не нашёл её, а на его латынь никто там, по непонятной ему причине, не реагировал. В конце концов три дня пролетели, и отец в условное время ждал на автобусной остановке. И прождал напрасно. Через пять часов ожидания отец решил, что ждать больше не имеет смысла, и поехал домой. К полудню следующего дня он добрался до дома, где мать сразу же осыпала его упрёками.

— Но это уже позади, — сказал отец.

Когда мне было пятнадцать, мой отец создал фэн-клуб.

— Ты можешь взять на себя работу с членами клуба, — сказал он мне.

— А чьего фэн-клуба? — спросила я.

— Моего, — сказал отец.

— Ах, — сказала я. — А не могли бы мы создать фэн-клуб в честь кого-нибудь, кто нравится нам обоим?

— Нет, — сказал отец и сунул мне под нос газету.

Она называлась «Большая перемена». Это был номер школьной газеты муниципальной гимназии, где мой отец преподавал физику и латынь.

— Посмотри на страницу пять, — сказал отец.

Я развернула газету на пятой странице. Там был опрос: «Кто самый нелюбимый учитель в нашей школе?» Мой отец занимал второе место. Его опередил только господин Штёвер, учитель физкультуры.

— О, — сказала я.

— Первым делом, — сказал отец, — нам нужны членские билеты.

— А что, члены уже есть? — спросила я.

— Пока нет, — сказал отец, — но завтра ты их навербуешь.

Я должна была на следующий день прийти к отцовской гимназии к концу занятий, встать с табличкой и спрашивать потенциальных фэнов, не хотят ли они стать членами фэн-клуба моего отца.

— У кого есть фэн-клуб, — сказал отец, — тот рано или поздно обретает и фэнов.

Я наделала членских билетов. В качестве образца я использовала собственный билет фэн-клуба группы PUR, на котором крупным планом было лицо Хартмута Энглера. Под ним стояло: «PUR-фэн №» — и дальше мой членский номер. Я не знала, что мне написать на папиных билетах. «Папин фэн»? «Фэн учителя физики»? Я написала просто «Фэн». Когда я распечатывала членские билеты на принтере, вырезала их и наклеивала на картон, вошла мать.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Членские билеты для папиных фэнов, — сказала я.

— Ах, — сказала мать. — А мне сделаешь один?

Я выдала маме членский билет под номером один, а себе взяла под номером два.

На следующий день я пришла к муниципальной гимназии к концу занятий. От таблички я отказалась, мне стыдно было стоять с табличкой. Вместо неё я сунула под мышку планшетку и встала у школьной двери. На планшетке под зажимом у меня были прикреплены членские билеты и заявления на вступление. Из школы повалили ученики. Прежде чем заговорить с кем-нибудь, я присматривалась, чтобы определить, может ли он оказаться потенциальным фэном. Таких было мало. Одни были противные, другие с виду слишком тупые. Те, на ком я останавливала выбор, успевали убежать, пока я их разглядывала. Из школы выходило всё меньше учеников. Если я сейчас же ни с кем не заговорю, подумала я, то за сегодняшний день я никого не сагитирую. И только я двинулась к последнему ученику, как кто-то похлопал меня сзади по плечу.

— А ты что, тоже встречаешь здесь своего парня?

Это была Ульрика Фёллер из параллельного класса.

— Какого ещё парня? — спросила я.

Ульрика Фёллер в пятом классе пела со мной в хоре, вторым голосом. Поскольку я пела первым голосом, на выступлениях я всегда стояла в первом ряду, и она пользовалась этим, чтобы колоть меня шариковой ручкой в спину. И с тех пор я её побаивалась.

— А, понятно, — сказала она. — Ты, наверное, встречаешь своего папу, да?

— Нет! — сказала я.

В этот момент из школы вышел мой отец. Рядом с ним шёл его коллега, и они разговаривали. Когда отец заметил меня, на его лице возникло испуганное выражение. Он шагнул ко мне и сказал:

— Как хорошо, что ты пришла меня встретить!

Ульрика Фёллер усмехнулась.

В машине отец спросил, сколько членов я успела навербовать за сегодняшний день.

— Что-то медленно продвигается дело, — сказала я.

— Ничего, — сказал отец, — так сколько же?

— Ни одного, — сказала я, — у меня большие трудности с определением потенциальных фэнов.

— Тогда завтра я тебе помогу, — сказал отец. — Буду подавать тебе сигналы.

— Спасибо, — сказала я.

На следующий день отец вышел из школы в числе первых. Он встал напротив меня по другую сторону от дверей и делал вид, что не знает меня. Через некоторое время он начал дико размахивать руками, показывая на ученика, который как раз выходил из двери. Я шагнула к нему.

— Привет, — сказала я. — Не хочешь ли ты стать членом фэн-клуба? — Я сунула ему под нос бланк заявления.

Отец за спиной ученика принялся жестикулировать ещё отчаяннее. Да ещё вдобавок мотал головой. Ученик прочитал заявление и стал громко смеяться.

— Что за вопрос, конечно же я фэн старого Асинуса!

Он смеялся всё громче и уже не мог остановиться. Я увидела, как отец спрятался за кусты.

— Что за дурацкий смех! — сказала я ученику, вырвала бланк у него из рук и ушла.

Дома я заглянула в свой латинский словарь. Асинус означало осёл.

За ужином отец старался не смотреть в мою сторону. Когда он ушёл в свою комнату, я подсела к матери на диван. Я хотела спросить её, знает ли она, что отца в школе зовут «старым ослом».

— Папа показывал тебе опрос? — спросила я.

— Да.

— Ну и что ты на это скажешь?

— А что тут скажешь, ведь папа преподаёт физику и латынь. Кого это интересует?

Перед тем как заснуть, я размышляла, кого из учителей любят в нашей школе, а кого нет. Очень любили господина Меерхазе, потому что он всем ставил хорошие отметки по французскому. Даже мне. А госпожу Фриден очень не любили, потому что она часто запирала нас в классе и заставляла убирать. Господин Флеш иногда приносил домашний шоколадный пирог, всех угощал, и его поэтому очень любили.

— Папа, — сказала я на другое утро. — Я думаю, нам надо поступить наоборот: сначала обзавестись фэнами, а потом организовать фэн-клуб. Что, если для начала ты принесёшь завтра в школу пирог?

— Хм, — сказал отец.

Когда после обеда я пришла домой, из кухни доносился стук и грохот. Я открыла дверь кухни. Все дверцы шкафов были распахнуты, все ящики выдвинуты. Из одного шкафа торчал зад моего отца.

— Папа, — сказала я заду, — ты что-то ищешь?

Отец вылез из шкафа:

— Скалку.

— Мама убрала её в коробку, на которой написано: «Лишняя кухонная утварь», — сказала я.

Мой отец фыркнул и отправился в подвал. Из подвала донёсся тот же стук и грохот, что перед тем из кухни. Отец вернулся. Кроме скалки, он принёс машину для клёцек, которую бабушка подарила маме на свадьбу, чтобы мама могла делать отцу клёцки по-швабски.

— Сегодня вечером кухня, — сказал он, — экстерриториальная область.

— Ага, — сказала я.

— Это значит: входить нельзя, — сказал отец и вытолкал меня из кухни.

Я пошла к матери, чтобы сказать ей, что кухня сегодня — экстерриториальная область.

— Ага, — сказала она, — нам туда нельзя. Тогда пойдём куда-нибудь поесть.

Когда поздно вечером мы вернулись, дверь кухни всё ещё была закрыта.

— Умираю от любопытства, — сказала мать, — какой вид там будет завтра утром.

На следующее утро на кухне было прибрано и чисто. Машина для клёцек и скалка лежали на полке на видном месте. Отец сидел за кухонным столом, перед ним стояли две жестяные банки из-под печенья с рождественскими мотивами.

— Доброе утро, — сказала я. — Откуда у тебя эти банки?

— Из коробки с лишней кухонной утварью, — сказал отец и довольно посмотрел на банки.

Потом он взял свою матерчатую сумку с надписью «Big Shopper», поставил в неё банки и пошёл к двери.

— Пока, и спасибо за совет!

— Пока, и пожалуйста, — сказала я.

Вечером вид у отца был уже не такой эйфорический, как утром.

— Ну, как пришёлся пирог? — спросила я его.

— Пирог?

— Ну, который ты испёк для учеников.

— То был не пирог, — сказал отец, — а русский хлеб.

— О, — сказала я. У меня возникло нехорошее предчувствие. — А скажи, это, случайно, не было как-то связано с твоей латынью? — спросила я.

— Ничуть не случайно, — сказал отец. — Я испёк все буквы, которые нужны для того, чтобы перевести первые три фразы из «De Bello Gallico» Цезаря.

— А, «Прекрасная Галлия», — сказала я.

Отец застонал.

— А скажи-ка, — спросила я, — в каком это было классе?

— В двенадцатом, — сказал отец и добавил, что это самый прожорливый класс, какой ему когда-либо попадался. Ученики недолго переводили, а совершенно беспорядочно слопали все буквы, одну за другой. Ну вот, подумала я, значит, им понравилось. Это уже хорошо.

На следующий день я опять стояла с планшеткой перед школой. Я пыталась высмотреть учеников двенадцатого класса. С виду они должны быть совсем взрослые, но ещё не очень старые, иначе это был бы уже тринадцатый класс. Пересилив робость, я подошла к одному очень рослому юноше, который как раз выходил из двери.

— Привет, — сказала я как можно радостнее, — не хочешь ли ты стать членом фэн-клуба?

Молодой человек остановился.

— В принципе, да, — сказал он, — но смотря чьего.

— Моего отца, — сказала я.

— Очень мило с твоей стороны, — сказал молодой человек, — но ведь я его совсем не знаю.

— Может, всё-таки знаешь, — я с колотящимся сердцем назвала ему фамилию моего отца.

— А, ну конечно, знаю, — сказал молодой человек. — Немедленно вступаю в клуб!

Он заполнил заявление и получил от меня членский билет. Сначала я хотела дать ему номер три, но потом быстренько приписала впереди пятёрку.

— Я пятьдесят третий номер? — спросил он.

— Да, — сказала я.

Дома я предъявила отцу заявление.

— А завтра, — сказала я, — я наберу тебе ещё больше фэнов.

Отец уставился на бланк.

— Ты в своём уме?! — закричал он. — Ты же завербовала моего практиканта!

Отец побежал в свою комнату, из которой вскоре донеслась классическая музыка, включённая на полную громкость.

— Тогда сам ищи себе фэнов! — крикнула я в эту музыку и побежала в свою комнату.

Я включила на полную катушку свой музыкальный центр и представила, как теперь можно слушать PUR прямо с улицы. Некоторое время я валялась на кровати и дулась. Потом мой взгляд упал на латинский словарь, который лежал на письменном столе. Асинус, подумала я. От этого слова мне стало совсем грустно. Отцу нужны фэны, причём неотложно. Я подумала про господина Меерхазе. Может, отцу стоит всего лишь ставить ученикам хорошие отметки по физике и по латыни — и тогда его быстро полюбят.

Назавтра я опять стояла перед школой с планшеткой.

— Хотел бы ты иметь «хорошо» по латыни и по физике? — спросила я первого же ученика, который вышел из школы.

— Нет, я надеюсь, что смогу удержаться на своём «отлично», — сказал он и пошёл своей дорогой. Следующего я, для верности, спросила, не хочет ли он иметь «отлично» по латыни и по физике. На сей раз я попала в точку. Его перевод в следующий класс, сказал он, висит на волоске, и всё только из-за химии, математики, латыни и физики, а старый Асинус стопудово оставит его на второй год.

— Старый Асинус, — сказала я, — стопудово переведёт тебя, если ты вступишь в его фэн-клуб.

Он поставил свою подпись. Я выдала ему членский билет под номером пятьдесят четыре.

Когда я вернулась домой, в сумке у меня было десять подписанных заявлений. Я выложила их на письменный стол отца.

— Вот, — сказала я, — твоя первая десятка.

Отец прочитал фамилии на бланках.

— Странно, — сказал он. — Как раз от этих учеников я меньше всего ожидал, что они вступят в мой фэн-клуб.

— Видишь, как ты обманывался, — сказала я и вышла из комнаты.

Неделю спустя фэн-клуб моего отца насчитывал уже тридцать членов. Вступили все его отстающие ученики. Отец то и дело перечитывал бланки.

— Никогда бы не подумал, — сказал он, — что меня так любят!

— Я бы тоже не подумала, — сказала я.

Когда мне было шестнадцать, отец привёл мне мужчину.

— Стефан вернулся, — сказал он и втолкнул его ко мне в комнату.

Молодой человек ничего не сказал.

— Он понял свою ошибку и вернулся к тебе, — сказал отец.

Молодой человек имел несчастный вид. Отец слегка подтолкнул его в спину. Молодой человек напряжённо уставился в потолок и потом выкрикнул:

— Та, другая, — просто дура.

Отец довольно кивнул и подтолкнул его ещё ближе ко мне.

— Тогда, значит, снова всё в порядке! — Отец счастливо улыбался.

Я тоже улыбалась:

— Спасибо, папа!

Отец вышел из комнаты.

— Садись же, — сказала я.

Молодой человек сел на мою кровать.

— И как же тебя зовут?

— Ну, Стефан.

Ага, значит, он решил стоять на своём. Ну ладно, подумала я, тогда будем считать, что Стефан вернулся. Он немного изменился. Все мы не становимся моложе. Три недели — срок большой. Три недели назад Стефан бросил меня, и все три недели я ничего не могла делать, только плакала, курила и пила горячий шоколад, слушая при этом песни про покинутых, которые плакали, курили и пили. Отец пытался меня утешить. Он принёс мне новые цветные мелки, он покупал мне вишню, и мне разрешалось слушать сколько влезет его пластинки Адриано Челентано, крутясь при этом в его кресле-вертушке, пока не закружится голова. Он даже отказал себе в удовольствии повторять мне при этом, что у вертучего червя мозги свернутся набекрень.

Ничего не помогало.

— И в такое время мама оставила тебя одну! — вздыхал отец, когда я, зарёванная, пошатываясь, вставала из кресла.

Мама уехала на курорт, когда у нас со Стефаном было ещё всё в порядке. По телефону я ей ничего не рассказывала. Я не хотела, чтобы меня утешали. Я хотела, чтобы Стефан вернулся.

Но Стефан не вернулся, он не простил мне того случая с Томасом. И, говоря по правде, правильно не простил, потому что Томас был его лучший друг.

— Мне очень жаль, что так вышло с Томасом, — сказала я Стефану, сидящему на кровати.

— С Томасом? — он растерянно глянул на меня. Насчёт Томаса его не проинструктировали, ведь про случай с Томасом отец ничего не знал. — Да ладно, просто забудем об этом.

Стефан, сидящий на кровати, прокололся. На нём была майка с Бивисом и Батхедом и варёные джинсы. Настоящему Стефану мать никогда бы не купила такого. К счастью.

— Клёвая майка, — сказала я.

— Да, ничё, — сказал Стефан.

Недоглядел мой отец, ему следовало бы позаботиться о нормальном прикиде для этого Стефана. Но это всегда было проблемой, когда отец пытался что-нибудь поправить или замести следы: он упускал многие детали. Если ночью он съедал мой шоколадный крем и утром выбегал, чтобы купить новый, вместо моей «Нутеллы» я находила потом какой-нибудь «Нуссфит» или «Нусспли». «Нусспли»! По мне, так между «Нуссплями» и «Нутеллой» такая же разница, как между Принцем и Майклом Джексоном. Но отец её не чувствует.

Такое поведение моего отца было следствием одного младенческого случая. Младенцем при этом была я. Я тогда лишилась моей Гагаки, жёлтой игрушечной птицы неизвестного вида. Гагаку я посадила на отдельный стул в кафетерии универмага «Карштадт», и она там, видимо, заснула. И только на эскалаторе я заметила, что Гагаки нет. Но в кафетерии её тоже не оказалось. Отец даже расспрашивал тётку, которая убирала посуду, хотя мы все её боялись, потому что она считала, что на высоком детском стуле я должна сидеть, а не возить его по полу с железным визгом. Тогда как мои родители предпочитали, чтобы визжал стул, а не я.

— Не-а, мы ничё не находили, — сказала тётка, и мой отец потом клялся, что она злорадно ухмылялась при этом.

Потому что я, не умолкая, верещала. Я хотела назад свою Гагаку, сейчас же, немедленно. И тут в голову матери пришла спасительная мысль.

— Гагака убежала к своим друзьям, — сказала она. — Там мы её и заберём.

— Ах вон оно что, — сказал отец.

Я немного снизила громкость крика. В отделе игрушек действительно собралось множество жёлтых гагак, настоящий семейный сход. Я выудила из общей кучи свою Гагаку. Мать только сбегала с нею к кассе, чтобы Гагака попрощалась и поставила всех в известность, что уходит домой. Мы с отцом отнеслись к этому с пониманием и скоротали время за болтовнёй с двоюродной бабушкой Гагаки.

Естественно, сама я этой истории помнить не могла, но когда мать мне её рассказала, для меня многое разъяснилось. Так, например, в девять лет отец пытался впарить мне странную тряпичную собачку за Ваузи, потому что Ваузи я забыла в одном отеле.

— Ваузи нашлась! — сказал отец.

— Никакая это не Ваузи! — ревела я.

Теперь мне стыдно за себя.

Я решила попробовать этот приём с новым Стефаном.

— Может, послушаем кассету TKKG?

— Ну, давай.

Настоящий Стефан любил TKKG. А новый не мог толком подпеть даже заглавной композиции.

— И Габи, моя цыпка, — пел он.

— Рыбка, — поправила я.

Со Стефаном мы, слушая кассеты, всегда валялись на кровати. Новый Стефан нерешительно сидел на краешке. Я села рядом с ним. Тут открылась дверь.

— Еда готова, — сказал отец.

Когда матери не было, отец готовил сам. К сожалению. Его всегда жестковатые тортеллини были ещё куда ни шло, но облагороженный красным вином «гуляш обыкновенный» из баночки был ужасен. Мы со Стефаном ещё смеялись, что отцу кажется, будто из «гуляша обыкновенного» и обыкновенного вина может получиться что-то необыкновенное. Новый Стефан сказал:

— Хм-м-м. Вкусно.

Отец просиял. Потом до конца обеда они говорили со Стефаном об электромагнитном поле. У моего Стефана по физике был неуд. Потом отец встал и объявил:

— Ну, а теперь всем пора спать.

Я с ужасом взглянула на него. Стефан тоже. Почему же он не сказал, как это было раньше: «Стефан, ты не опоздаешь на последний автобус?»

Мы со Стефаном пошли в мою комнату. Я села на кровать. Он остался стоять.

— Слушай, — сказал он, — я должен тебе кое-что сказать. Я вовсе не Стефан.

— Да? — сказала я. И расплакалась.

После того, как я немного поревела, а Стефан глупо потоптался на месте, я спросила, как его зовут по-настоящему.

— Мирко, — сказал он. — Но если хочешь, зови меня Стефаном.

Мой отец заказал его в студенческом сервисе и заплатил за три недели вперёд. Парень решил, что это хорошая работа на время каникул. Он изучал физику.

Ночь Стефан провёл на надувном матрасе на полу. За завтраком отец встретил нас сияющей улыбкой. Я улыбнулась ему в ответ.

Ужин готовила я сама — во избежание очередного гуляша. Стефан помогал мне чистить картошку и при этом объяснял, почему масса Земли не может возрасти, сколько бы ни выросло на ней картошки. Я выреза́ла картофельные глазки́, а потом поставила на плиту воду.

— Ну, понравилось вам вместе готовить? — спросил отец, садясь за стол.

— Да, — сказали мы почти в один голос.

Когда после ужина мы все вместе сидели перед телевизором, вернулась с курорта моя мать.

— Ну, здравствуй, радость моя, — сказала она сначала отцу, а потом мне.

— Здравствуй, Стефан! — сказала она Мирко.

Отец побледнел.

Когда мне было восемнадцать, я выиграла главный приз. «Горячо поздравляем тебя, — написали мне из супермаркета. — Ты стала участницей финального розыгрыша нашего большого главного приза». И что я должна явиться в среду, второго октября, в пятнадцать часов в филиал на Дорнбергской улице. Недурно, подумала я, но чуточку удивилась, потому что не могла припомнить, чтобы я участвовала в каком-нибудь предварительном розыгрыше.

В среду, в три часа, я явилась в супермаркет. Вход был украшен воздушными шарами, возле касс соорудили небольшую сцену. Перед сценой стояли матери, у каждой из которых было, как минимум, по одному ребёнку в коляске и по одному на руках. Внезапно из громкоговорителя рядом со сценой раздалась музыка из сериала «Улица Сезам». Мужчина в белом халате заговорил в микрофон на длинном шнуре.

— Дорогие дети, — сказал он. — Я директор этого филиала. Сегодня мы наконец узнаем, кто же заберёт с собой домой главный приз нашей большой игры «Улица Сезам»!

Он взял пластиковое ведро, на котором было написано «Лёгкая горчица». Как следует порывшись в нём, он достал оттуда карточку, поднёс её к глазам и прочитал моё имя.

— Прошу на сцену! — крикнул он.

Матери и дети захлопали в ладоши. Я вышла вперёд.

— Привет, — сказала я.

Директор филиала нагнулся ко мне со сцены и спросил в микрофон:

— А где ребёнок?

— Какой ребёнок?

— Ну, который выиграл приз!

— Я, — сказала я, — выиграла приз.

Директор филиала закрыл микрофон ладонью.

— Вы не ребёнок, — прошипел он. Выражением лица он напомнил мне пастора, который на моём единственном причастии во время литургии прошипел мне: «Съешь сейчас же!», когда я хотела взять облатку с собой, на потом. Тогда я смогла сунуть облатку в рот и тем самым спасти мероприятие. Но просто превратиться в ребёнка на месте мне было не по силам.

— Мне очень жаль, — прошептала я.

Публика забеспокоилась.

— Ну, поднимайтесь же, — директор филиала нетерпеливо махнул рукой вверх. — Итак, перед нами счастливица, выигравшая приз, — сказал он затем в микрофон и улыбнулся мне.

Я поднялась на сцену. В публике послышался ропот. Директор филиала с отчаянием глянул в толпу.

— Итак, — сказал он, обращаясь ко мне, — вы пришли сюда вместо вашей маленькой сестры, которая сегодня, к сожалению, больна?

— Э-э, да, — сказала я.

— Хорошо. — Директор филиала с облегчением вздохнул. — Тогда попросим на сцену наш главный приз. Давайте все вместе: раз, два, три…

— Самсон! — завопили все матери и дети.

Самсон появился со стороны подсобного помещения для тары и тяжело поднялся на сцену.

— Привет, Самсон, — сказал директор филиала.

— Привет, Самсон! — завопили все матери и дети.

— Привет, дети, — прогудел Самсон.

— Она, — сказал директор филиала, подталкивая меня к Самсону, — отведёт тебя к маленькой победительнице розыгрыша, которая сейчас, к сожалению, приболела.

— Ой-ё-ёй! — загоревал Самсон, хлопая лапами над головой. — Неужто она переела сосисок?

Публика неистовствовала. Самсон подавал лапу матерям и детям и раздавал автографы. Директор филиала передал мне подарочную корзину, в которой было пять стеклянных баночек сосисок и три пакета какао.

— Это вам понадобится, — сказал он.

После чего нас с Самсоном отправили домой, к маленькой больной победительнице розыгрыша.

— Чтоб ты сразу знал, — сказала я Самсону, сидящему рядом со мной в машине, — никакой маленькой сестры не существует. Выигравшая — я.

— Ой-ё-ёй! — застенал Самсон.

— Я могу высадить тебя на ближайшей автобусной остановке, — сказала я.

— Нет, — сказал Самсон, — ведь ты же меня всё-таки выиграла. Сутки с Самсоном.

Дома я сварила себе кофе, а Самсон захотел какао. Я достала из подарочной корзинки пакет.

— Ты не хочешь снять костюм? — спросила я Самсона.

— Какой ещё костюм? — Он сел за мой кухонный стол и прихлёбывал своё какао.

Я позвонила родителям. Трубку снял отец.

— Как дела? — спросил он.

— Хорошо, — сказала я. — У меня в кухне сидит Самсон и пьёт какао.

— А, — сказал отец, — значит, всё удалось?

— Да, всё удалось. — Я услышала, как Самсон чем-то гремит на кухне.

— Я думал, — сказал отец, — если ты выиграешь один день с Самсоном, то, может, мы поправим тогдашнее дело.

— Какое тогдашнее дело? — спросила я.

— Когда тебе было пять лет, ты всегда требовала, чтобы я говорил Самсону «до свидания», когда он прощался в конце улицы Сезам.

Однажды в такой момент отец говорил по телефону и поэтому не смог сказать «до свидания». И до сих пор сожалеет об этом.

— Да ладно, всё хорошо, — сказала я и вернулась к Самсону на кухню.

Он как раз вытирал с пола молоко.

— Извини, — смутился он, увидев меня. — Я хотел сварить себе ещё какао, и вот…

— Да ладно, всё хорошо, — сказала я, взяла у него из лап тряпку и вытерла пол.

В шесть часов Самсон забеспокоился.

— Может, хочешь ещё какао? — спросила я.

— Нет, спасибо, — сказал Самсон, — но где у тебя телевизор?

— В гостиной. Идём.

Самсон включил канал WDR, и как раз вовремя, чтобы застать последние такты сезамской музыки. Потом появились Тиффи и Финхен.

— Тиффи, — спросила Финхен, — а где же сегодня Самсон?

— Самсон, — ответил Тиффи, — гостит сегодня у двоюродного брата Симсона.

Самсон на моём диване засмеялся. Я посмотрела на него.

— Так мы всегда говорим, если кто-нибудь из нас занят в маркетинговых мероприятиях.

— А, вон как, — сказала я.

После «Улицы Сезам» я постелила Самсону на диване.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Хороших снов, — ответил он.

Когда наутро я вышла на кухню, Самсон уже сидел за столом с кружкой какао.

— Доброе утро. Что будем делать сегодня?

— Не знаю, что будешь делать ты, — сказала я, — а мне нужно в университет.

— О! — воскликнул Самсон. — Я там ни разу не был!

— Тебе туда и не попасть, — сказала я, — пока ты, наконец, не снимешь этот костюм.

Самсон непонимающе покачал головой. Я взяла свою сумку и направилась к двери. Самсон прихватил баночку сосисок и пошёл за мной. По дороге к автобусной остановке я как можно глубже зарылась в воротник куртки. Самсон с баночкой сосисок в лапе весело шагал рядом со мной.

— Билет, — сказала я ему на остановке, — тебе придётся купить самому.

— Ой-ё-ёй! — сказал Самсон. — Но у меня же нет денег.

— Это твоя проблема, — сказала я и поднялась в автобус, предъявив водителю проездной билет на месяц.

— Хм, — хмыкнул он и коротко кивнул.

— Привет, Самсон, — сказал он Самсону.

Я прошла через турникет и села на свободное место. Тут же рядом со мной уселся Самсон. Я вопросительно посмотрела на него.

— Я дал ему автограф для его дочки. — Самсон довольно потирал лапы.

В университете мы стали искать аудиторию, в которой должно было состояться вводное собрание первого семестра. Я старалась держаться на шаг впереди или позади Самсона. Некоторое время мы искали, потом Самсон спросил у какого-то студента. Я стояла в сторонке, пока они разговаривали. Вернувшись, Самсон сказал:

— Третий этаж налево, вторая дверь направо.

— Спасибо, — сказала я.

Когда мы вошли, аудитория была уже полная. Лишь кое-где оставались отдельные места. Я села на свободное место с краю. Самсон остался стоять в проходе.

— Не могли бы вы, — крикнул он, обращаясь ко всему ряду, — все подвинуться на одно место? Тогда я смогу сесть рядом с моей подругой.

Я залилась краской. Все задвигались и загремели сиденьями, и место рядом со мной освободилось. Я пересела на него, и Самсон втиснулся на скамью.

— Хорошо здесь, но немного тесновато, — он улыбнулся мне.

— Добро пожаловать, — послышалось из громкоговорителя, — дорогие первокурсники и первокурсницы, кхе-кхе.

Мужчина, стоявший на кафедре, представился как декан факультета искусств и средств массовой информации.

— А теперь, — сказал он, — пожалуйста, ваши вопросы.

Никто ничего не спрашивал. Через некоторое время поднял лапу Самсон. Я ущипнула его за шерсть:

— Ты чего!

Но профессор уже заметил его.

— Да, господин Самсон, слушаю вас?

Самсон поклонился. Скамья заскрипела.

— Может ли засчитаться, — спросил он, — работа на «Улице Сезам» как медийная практика?

Я закрыла глаза в ожидании всеобщего хохота. Но было тихо. Я снова открыла глаза. Все смотрели на профессора и с интересом ждали ответа.

— Я не вижу здесь никаких проблем, — сказал тот. — Зайдите ко мне в ближайшие дни в мои приёмные часы. А сейчас я отпускаю вас всех в нашу знаменитую на весь мир студенческую столовую.

Все принялись стучать по столам в качестве аплодисментов. Самсон стучал баночкой сосисок.

Перед входом в столовку стояла стеклянная витрина, в которой было выставлено пять вариантов комплексных обедов. Я купила себе талон на шницель с салатом и на малиновый творог к десерту.

— Здесь, — сказала я Самсону, — тебе уж никак не удастся расплатиться автографом.

— Ну и что, — сказал Самсон и сунул мне под нос свою баночку с сосисками.

Я села на дальний конец очень длинного стола. Самсон примостился напротив меня. Чтобы не видеть, как на нас пялятся другие студенты, я упёрлась взглядом в свой шницель.

Плопп! — Самсон открыл свою баночку с сосисками.

Кровь ударила мне в лицо. Я скованно доедала свой малиновый десерт.

— Привет, — сказал кто-то рядом со мной. Я подняла глаза. У нашего стола стоял молодой человек. — Мне страшно интересно, — сказал он Самсону, — что у тебя уже есть опыт в медийной области. Можно к вам подсесть?

— Конечно, — сказал Самсон и облизал свою лапу.

— Меня, кстати, зовут Майк, — этот тип сел рядом со мной и уставился на Самсонову баночку с сосисками.

— Хочешь сосиску? — Самсон протянул ему баночку.

— Не обязательно, — сказал Майк и выудил себе три.

На обратном пути я купила Самсону билет.

— Один взрослый, — сказала я.

Мы сели на заднее сиденье, где особенно качало и трясло. Зато ногам Самсона было просторнее. Некоторое время я смотрела на его красно-белые кроссовки.

— Извини, — сказала я, — что я была так неприветлива с тобой.

— Ничего, я к этому уже привык, натерпелся от господина фон Бёдефельда.

Я глянула на Самсона сбоку.

— Мне только непонятно, почему ты никогда не снимаешь костюм.

— Ой-ё-ёй, — Самсон покачал головой, — да не ношу я никакого костюма!

— Ну ладно, — сказала я.

Самсон протянул мне лапу:

— Я выхожу на следующей остановке.

— Почему? — спросила я.

— Мне надо в студию, в шесть передача.

— А-а.

Я пожала Самсону лапу, и он вышел. Из окна я видела, как он стоял на остановке и махал мне вслед. До свидания, Самсон, подумала я.

Дома я включила телевизор.

— Ну, и как ты погостил у двоюродного брата Симсона? — спросил у Самсона Тиффи.

— Очень хорошо, — сказал Самсон. — Мы даже были в университете! Теперь я набрался ума!

Господин фон Бёдефельд презрительно фыркнул.

О том, что у меня большой талант, я узнала в девятнадцать лет в парке на скамье. Я ела сырную булочку. Без масла. На другом конце скамьи сидел мужчина, держа на коленях раскрытый лэптоп. Но не писал.

— Элиза, ты можешь меня простить? — вдруг сказал он.

— Никогда! — сказала я.

— Никогда, — он кивнул и напечатал. — Отлично. У вас талант.

— Я знаю, — сказала я. — Только вот к чему?

— В вас таится Лассе Хит! — Он придвинулся ко мне поближе. — Как и во мне.

— А, вот как, — сказала я.

На нём были тёмный костюм и светлая рубашка. На вид ему было чуть за сорок.

— Никогда! — воскликнул он снова. — Даже если бы и хотела этого!

— Чего? — спросила я.

— Вернуться к Эрику, — вздохнул мужчина.

— К Эрику, — сказала я и кивнула.

— Я вижу, вы понимаете, — он протянул мне визитную карточку, захлопнул свой лэптоп и ушёл.

На карточке золотыми буквами было напечатано: «Лассе Хит, писатель».

На следующий день я опять сидела на этой скамье. Мужчина не пришёл. Не показался он и на третий день. Я позвонила по телефону, указанному на карточке. Пока в трубке шли гудки, я твердила себе, что у меня талант.

— Лассе Хит, — назвался он, сняв трубку.

— Привет, — сказала я. — Это говорит девушка со скамейки.

Он сказал, что ждал моего звонка и что мне надо приехать на улицу Моцарта, шестнадцать, желательно сейчас же.

Я села на внутригородской поезд. По дороге я думала о Лассе Хите. Его имя показалось мне знакомым. Но среди моих ровесников всех парней звали Лассе, Боссе, Хауке или Таммо.

— Их называли именами икейной мебели, на которой их произвели! — говорил мой бывший парень.

Самого его звали Христиан. Христиан находил меня неромантичной, потому что у меня не было желания по два часа подряд беспрерывно слушать «Love is all around». Знал бы он, думала я, шагая вдоль улицы Моцарта, что у меня талант! Я расписывала себе, как буду писать книги вместе с Лассе Хитом; любовные романы, судя по всему. Мы будем вместе сочинять сцены, полные романтики и страсти.

Дом под номером шестнадцать оказался старым и ветхим. Я позвонила внизу, и из домофона послышалось:

— Это вы?

— Да, я, — сказала я.

Домофон запищал, и я смогла открыть дверь.

На четвёртом этаже в дверях квартиры стоял мужчина из парка.

— Чудесно, что вы приехали! — воскликнул он.

Я прошла за ним через прихожую в комнату, где стоял письменный стол и множество коробок из-под обуви.

— Здесь царство Лассе Хита, — сказал мужчина и сделал широкий жест, — а вот его произведения! — Он указал на стопку пёстрых книжек в мягкой обложке. Название серии было: «Гитта — романы любви». Автор Лассе Хит.

— А, бульварные романы, — сказала я.

— Романы любви, — сказал он.

— И где же сам Лассе Хит? — спросила я.

— Он перед вами.

Я посмотрела на него.

— Ну да, вообще-то меня зовут Альберт, а мой профессиональный псевдоним — Лассе Хит.

Он указал на коробки из-под обуви, стоящие на полу. На каждой коробке была наклеена этикетка. На одной было написано: «Страсть (неукротимая)», на другой — «Любовь (жертвенная)». Альберт поднял с пола коробку неукротимой страсти и передал её мне.

— Загляните внутрь, — сказал он.

Я сняла крышку. В коробке были карточки, расставленные в алфавитном порядке по ключевым словам. Вначале шла «аристократия», потом «богатые», потом «врачи», а в конце были «цирковые» и «яхтсмены». Я вынула одну карточку из «врачей». «Каждый день видеть вас, сестра Юлия, — прочитала я, — и не иметь права вас любить я больше не в силах. Не иметь возможности прикоснуться к вам, почувствовать…»

— Теперь посмотрите в разделе «медсёстры»! — Альберт заглядывал мне через плечо.

Я нашла медсестринскую карточку. «Господин доктор, я уже так давно по вам тоскую!» — было там написано и «альтернатива»: «Господин доктор, как вы смеете!..»

Я сунула карточки на место. Альберт взял у меня из рук коробку и взамен дал другую. На ней была этикетка «Кризисы». Я заглянула внутрь. Коробка была пуста.

— Это моя проблема, — сказал Альберт. — Мне плохо даются проблемы. А ведь они мне нужны — для середины романа. Без проблемы в середине не может быть счастливого конца.

Я кивнула.

— Но теперь у меня есть для этого вы! — Он радостно улыбнулся мне.

— Ах, — сказала я.

— Да! — сказал он. — Это мне сразу бросилось в глаза: у вас есть талант к кризисам!

— Хм, — сказала я.

— Сейчас я дам вам с собой эту рукопись, — он протянул мне папку. — Там всё готово, за исключением кризиса в середине. Сделаете к понедельнику?

— Да, — сказала я и ушла.

Дома я заварила себе чай и прочитала роман. Героиня там была Лаура, которая потеряла своих родителей в автокатастрофе, и ей пришлось перебиваться самой и воспитывать младшего брата. На странице двадцать три она встречает привлекательного врача Йоханнеса фон Кордов и влюбляется в него. И он в неё. Страницы с сорок третей до пятьдесят второй отсутствовали. Девять страниц кризиса. «Йоханнес, я вас прощаю!» — стояло в самом начале пятьдесят третьей страницы. Дальше, до страницы шестьдесят четыре, врач усыновлял маленького брата Лауры, и женился на ней, и впредь она работала у него помощницей. Хорошо, подумала я. Потом я сконцентрировалась и взяла себя в руки, ведь я отвечала за кризисы. Я села за компьютер и задумалась. Мне не приходил в голову никакой кризис. Врач, в конце концов, был очень привлекательный, и к тому же врач, а Лаура была тоже очень привлекательная и юная, какая же тут проблема? А что же всегда становится проблемой? У Христиана, например, меня раздражал хронический насморк. Он спал с открытым ртом и всюду оставлял следы в виде скомканных бумажных носовых платков. «Лаура, поцелуй меня! — сказал Йоханнес, шмыгая носом», — написала я. «Вначале высморкайся как следует! — Лаура отвернулась».

Я откинулась на спинку стула. Неплохо для начала. Но как Лаура и Йоханнес преодолеют этот кризис? Он мог бы решиться на операцию по удалению полипов. Она могла бы стать терпимее. И всё? Нет, насморк я отвергла. А что, если вместо этого Йоханнес будет воинственным противником курения, подумала я, и в кино во время рекламы всегда будет громко кричать: «Ха! Какой там «вкус хорошего вкуса», когда это «вкус рака»!» А Лауре будет стыдно за него — достаточно стыдно для порядочного кризиса.

К утру следующего дня я заполнила все девять страниц. Йоханнес в кино метал громы и молнии по поводу рекламы сигарет, шмыгал носом и одновременно критиковал фигуру Лауры, чтобы потом лечь в постель в носках, а на следующее утро, не приняв душ, за завтраком читать газету. Он был настоящее чудовище. Я сунула кризис в сумку и поехала к Альберту.

Альберта дома не оказалось, и я бросила страницы в его почтовый ящик. По дороге домой я чувствовала себя подавленной. Как же Лаура и Йоханнес выберутся из этого кризиса? Что станет с её маленьким братом, если они расстанутся? Ведь так хорошо всё начиналось! Дома я принялась мыть посуду. Но ведь он хотел, чтобы был кризис, думала я.

Вечером позвонил Альберт.

— Мне надо с вами поговорить, — сказал он. — Не могли бы мы встретиться через полчаса в кафе «Чудесное»?

Когда я пришла, он был уже там.

— Я буду краток, — сказал он. — Ваш кризис неромантичен.

— Мой кризис неромантичен, — повторила я и стала разглядывать крошки на скатерти.

— Да, — сказал он. — Он банален. Но не вешайте голову. У вас ещё есть время до понедельника. Придумайте какой-нибудь романтический кризис. Может, вставите что-нибудь из собственного опыта.

Мне надо напиться, подумала я, когда он ушёл, и заказала себе безалкогольное пиво. «Тебе всегда нужно что-нибудь ненастоящее, — сказал мне однажды Христиан. — Пиво без алкоголя, колу без сахара, масло без жира». Правильно, подумала я тогда, Христиан без Христиана — тоже было бы неплохо. Теперь мне это уже не казалось таким забавным. Может, Христиан был прав? Я выпила своё пиво и отставила стакан. Потом я поехала к Христиану.

— Чего тебе? — шмыгнул носом Христиан, когда я стояла перед его дверью.

— Ты не хотел бы сейчас пережить со мной романтический кризис? — спросила я.

Христиан комкал свой носовой платок.

— Знаешь, сейчас как раз некстати, — сказал он.

— Кто это там? — послышался голос из квартиры.

Я ушла.

Была уже полночь, когда я звонила в дверь Альберта.

— Что-то у меня плохо с кризисами, — сказала я в домофон.

Альберт открыл мне.

Он утешал меня как мог. Поставил на письменный стол свечу и глубоко заглядывал мне в глаза.

— Зачем такой красивой девушке ещё и какие-то кризисы, — сказал он.

Тотальная романтика! — подумала я, когда вскоре после этого мы лежали под письменным столом. При этом опрокинули несколько коробок. Когда позднее Альберт заметил рассыпанные карточки, он ползал по полу и собирал их.

— Помоги же мне, чёрт тебя возьми! Теперь «симпатия» и «страсть» перемешались, это будет стоить мне нескольких часов!

Я смотрела, как Альберт, чертыхаясь, ползает по полу голый. Я тихонько сгребла свои тряпки. На лестничной площадке оделась и пешком побрела по пустой улице Моцарта домой.

Когда мне было двадцать, мне понадобилось, чтобы кто-то следил за моими зубами. Это стало мне ясно, когда стоматолог сверлил мне каналы в корнях зуба.

— Если бы вы пришли раньше, — сказал он, набирая в шприц обезболивающее средство, — то всё было бы гораздо проще.

— Но раньше, — сказала я, — я ещё не знала, что у меня начнётся пульпит, а если я буду ходить сюда из-за каждого пустяка, вам это тоже не понравится.

— Да, если приходят всякий раз, как только скрипнут зубы… — сказал врач и сделал укол.

Как же мне различить, думала я, пока моя щека немела, эти два пустяка: то ли он вызван началом пульпита, то ли скрипом зубов.

— Может, мне начать изучать стоматологию? — предложила я моему зубному врачу.

— Да нет уж, занимайтесь лучше социологией, — и он включил бормашину.

Мой стоматолог сам когда-то изучал социологию, в том же университете, что и я. Сверля мне зубы, он рассказывал о сумасшедших временах в институте социологии. Неужто он сразу после социологии поступил на стоматологию, думала я. Но предпочла не спрашивать об этом.

Дома я достала из холодильника пузырь со льдом и задумалась. Если я не могу сама изучать стоматологию, чтобы следить за своими зубами, думала я, то мне надо привлечь кого-нибудь, кто её изучает. Но легко сказать, а как привлечь? Похитить? Уговорить? Оплатить? Но чем? Разве что предложить стол и кров. Я дала объявление: «Требуется смотритель за моими зубами. Условия: дентальная подготовка. Предлагаю: бесплатное проживание с питанием».

Мужчина, который принимал у меня объявление, посмотрел на меня и сказал:

— Рубрика «Разное».

Я кивнула.

В следующую субботу я искала в газете своё объявление. Наконец нашла: «Требуется смотритель за моими зубами. Условия: дентальная подготовка. Предлагаю: бесплатное проживание с питанием. Без секса». Без секса? Этого я не писала. Я вообще не думала о сексе и поэтому не предполагала, что и кто-нибудь другой может подумать о сексе, читая объявление. Значит, это мужчина, принимавший объявление, позаботился обо мне, приписав «без секса», чтобы я не попала в лапы извращенца. Может, он даже из собственного кармана оплатил два лишних слова? Я растроганно смотрела на газету, два этих заботливых слова уже почти расплывались у меня перед глазами. «Без секса», прочитала я, и ещё раз: «Без секса», и… Каждое объявление в рубрике «Разное» завершалось этими двумя словами. «Ищу любителя животных, кто позаботится на время отпуска о моём волнистом попугайчике. Без секса». «Ре и Штих, кто сыграет с нами в скат? Ищем третьего мужчину! Без секса». «Продам недорого кровать, встроенную в шкаф, в хорошем состоянии. Без секса».

Я надеялась, что претендентов на место моего зубного смотрителя не испугает приписка «без секса». Мне-то было бы лучше, чтобы в моём объявлении просто не присутствовало никакого секса. Но уже ничего нельзя было изменить, и мне оставалось только ждать из газеты объёмистого пакета с предложениями.

Каждое утро я с надеждой ходила к почтовому ящику, и каждое утро писем не было. Я использовала это время, чтобы помечтать о кандидатах. В первый день они представлялись мне красивыми, обаятельными и приезжали на «порше», чтобы за кров и стол следить за моими зубами. На второй день они приезжали в кабриолете «гольф» и привозили с собой гору книг по стоматологии. Они были не то чтобы очаровательными, но образованными. На третий день им было хорошо за сорок, и собственную практику они потеряли, проигравшись в казино. На пятый день — из-за алкоголизма. На шестой — из-за кокаина. На седьмой день пришло письмо. Я его чуть не проглядела, такое оно было тоненькое. На моё объявление в газете отозвался всего один человек. Я надеялась, что не игрок и не алкоголик.

Но оказалось ещё хуже. Это была женщина. Она, безусловно, сможет мне помочь, писала она, и что у неё есть опыт в таких делах. Она наверняка изучает стоматологию, подумала я. И попыталась её себе представить. Она блондинка. Светлее меня, что не так уж трудно. У неё белые и, главное, ровные зубы. Она выше меня. Но весит, несмотря на это, на пять кило меньше. При ней в доме будут появляться мужчины, которые очень скоро станут богатыми зубными врачами и которые за ней ухаживают.

Она будет представлять им меня:

— А это моя соседка по квартире. Она изучает социологию.

Я буду неуверенно улыбаться, и они увидят мои кривые зубы.

Мне захочется крикнуть: «Она моя наёмная работница!», но я, разумеется, не сделаю этого. Чтобы защитить себя, я буду раскладывать вокруг учебные пособия на тему «Здравоохранение и социальный фон», к которым напечатаю вопросы. Она их не будет замечать или выбросит в мусор. Я заранее возненавидела её. И почему на моё объявление не откликнулся мужчина? «Без секса»! Разумеется, во всём виновата газета с её пуританством. Я возненавидела газету.

Я положила письмо на комод и в следующие дни не обращала на него внимания. Только иногда, подходя зачем-нибудь к комоду, я брала письмо в руки и ещё раз перечитывала. А что, если она всего лишь русая? Или брюнетка? И меньше меня ростом?

Когда на следующий вечер у меня заныл верхний правый коренной зуб, я перешагнула через себя и позвонила ей.

— Вы откликнулись на моё объявление, — сказала я.

— Да, — сказала она.

Мы условились встретиться на следующий вечер. У меня.

Вечером в дверь позвонили — с опозданием на полчаса. Я нажала на кнопку домофона. Пока она преодолевала четыре этажа до моей квартиры, я представляла, как скажу ей: «Необязательных наёмных работников я не могу себе позволить!» — и при этом посмотрю на неё строго, но всё же снисходительно, как Урсула Глас[5] в роли женщины, которая твёрдо стоит на ногах.

Пыхтение на лестнице становилось всё громче.

— Пятый этаж без лифта, ну и ну, — она поднялась.

— Мне очень жаль, да, эти старые дома…

— Ладно, ничего, — она вошла.

Мы сели за кухонный стол, я предложила ей кофе.

— Так поздно я кофе не пью, — сказала она.

Колы она тоже не хотела, воды тоже, а чаю у меня не было. Мне не оставалось ничего другого, как сесть с ней за пустой стол; пить одной мне казалось невежливым. Поверх кофейной чашки можно было бы на неё и посмотреть, а без чашки я не решалась поднять глаза. Чтобы она не чувствовала себя под прицелом.

— Итак, какие условия? — спросила она.

Я взглянула на неё:

— Условия?

У неё были тёмные волосы до плеч, одета она была в зелёную рубашку с большим воротником.

— Да, как тут всё будет обстоять?

— Полный пансион, — сказала я, а за это ей придётся время от времени заглядывать в мой рот.

— Договорились, — сказала она. — Я принимаю ваше предложение.

Предложение? Что я могла ответить?

— Договорились, — тоже сказала я.

Через три дня она переехала ко мне. Я освободила для неё мою спальню, спать я могла и в кабинете. Она тоже так считала. После ужина я спросила её, не хочет ли она заглянуть мне в рот, просто для общего ознакомления.

— Ну, хорошо, — она вытянула ко мне шею.

Я раскрыла рот.

— Вы когда-нибудь проходили курс ортодонтического лечения? — спросила она.

— Но это же видно, — сказала я.

— Значит, не видно, — сказала она.

Мы молча посидели за столом, и она спросила, не страдаю ли я из-за моих кривых зубов.

— Э-э, нет, — сказала я.

— Значит, да, — сказала она.

Лишь несколько дней спустя я вдруг сообразила, что совсем ничего о ней не знаю. Фамилия у неё была Фрауке, это было написано ещё в её письме, а по имени мы друг к другу не обращались. Но она хотя бы не блондинка, думала я, и производит впечатление знающей дело. Когда вечером после ужина я почувствовала лёгкую тянущую боль слева вверху, я постучалась к ней.

— Да! — послышалось изнутри.

Я вошла. Она захлопнула книгу и положила её поверх высокой стопки бумаг.

— В чём дело?

Я остановилась в дверях.

— У меня тут так тянет… — я приложила ладонь к левой щеке.

— И что? — спросила она.

— Я хотела, чтобы вы посмотрели.

— Нет, — сказала она.

— Нет? — я посмотрела на неё.

— Нет. Вам надо научиться преодолевать ваши страхи, — она отвернулась к письменному столу и снова раскрыла свою книгу.

Я ушла на кухню. Это, думала я, саботаж. Мне следовало бы вышвырнуть её. Но я не отважилась.

Вскоре после этого в квартиру принесли большую яркую картонную коробку. Из-за неё выглядывала Фрауке.

— Это, — сказала она, — доктор Зуб. — Она открыла коробку и извлекла из неё розовую пластиковую голову. — У доктора Зуба вообще нет зубов, — сказала она и открыла его рот. И действительно, в его челюстях были только дырки. — Зубы для него мы сделаем из пластика и вставим ему, — она радостно улыбнулась мне.

— И потом можно их снова вынуть? — спросила я.

— Если захотите.

Я рассмотрела голову. На ней был белый венчик волос, а посередине — розовая пластиковая лысина.

— Ну, хорошо, — сказала я.

Сперва мы лепили из пластика зубы: она — зелёные, я — синие. Через четверть часа я заполнила половину челюсти. Она за это время вылепила коренной зуб. Она разглаживала бока зелёного зуба, пока они не стали совсем гладкими. Затем она очень осторожно вставила его. Он выглядел великолепно.

— Я больше не хочу с этим возиться, — сказала я и ушла.

На другое утро доктор Зуб по-прежнему стоял на кухонном столе, челюсти его были целиком заполнены — частью зелёными, частью синими зубами. Зелёные образовали великолепный ряд, плотно стоя плечом к плечу Синие же, напротив, торчали вкривь и вкось. Я отнесла доктора Зуба в подвал. Детская игра, думала я.

— Куда девался доктор Зуб? — спросила Фрауке за завтраком.

— Ушёл к стоматологу, — сказала я.

Когда после обеда я вернулась из университета, я ещё снизу увидела, что в кухонном окне что-то висит — большое и белое. Похоже на зуб, подумала я, поднимаясь по лестнице, — должно быть, скоро зубы будут мерещиться мне всюду.

Это был зуб. Надувной пластиковый зуб с противной улыбкой на роже, как в окне моего зубного врача. Я смотрела на зуб. Надо немедленно присесть, подумала я и вытянула из-под стола табуретку. До сих пор у меня были синие табуретки. Эта оказалась белой. Я пригляделась к ней. Это был зуб. Вокруг моего кухонного стола стояли четыре белых пластиковых табуретки в форме зуба. Я бросилась в мою комнату.

В изнеможении я присела к письменному столу. Что позволяет себе эта женщина? — думала я. Тут мой взгляд упал на нечто, чего прежде на моём письменном столе не водилось. То был белый керамический зуб с четырьмя дырками сверху, в которых торчали мои шариковые ручки. Я взяла зуб и отправилась к Фрауке.

— Что, — сказала я, — это такое?

— Зуб-карандашница, — она засмеялась. — И пока я не забыла… — она сунула мне в руки пёструю книжку. Она называлась «Кариус и Бактус».

Я выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Немного успокоившись, я рассмотрела книгу получше. Кариус и Бактус были два противных гномика, которые жили у одного бедного мальчика во рту и рыли себе пещеры в его зубах. Оба питались тортами и конфетами, зато совсем не любили яблоки, а меньше всего любили зубную пасту. Как, впрочем, и мальчик, и поэтому у него со временем начались такие боли, что ему пришлось идти к зубному врачу. Врач был очень милый и сверлил не больно. После чего белокурая помощница врача показала мальчику, как правильно чистить зубы, чтобы Кариус и Бактус снова не поселились у него во рту. Я отложила книжку. Это, подумала я, самая странная студентка-стоматолог, каких я когда-либо знала. Впрочем, и первая.

— Ну, тянет ли тебя ещё к стоматологу? — спросила меня Фрауке, когда мы сидели за ужином на зубных табуретках.

— Скорее нет, — сказала я и увидела, как пластиковый зуб на окне ухмыляется.

Вечером ко мне пришёл однокурсник, с которым мы собирались вместе писать реферат.

— Знаешь, снизу кажется, что у тебя в окне висит зуб!

— Ах, — сказала я и подтолкнула его в сторону кабинета.

В эту ночь я проснулась от зубной боли. Я разбудила Фрауке.

— Это ничего, иди спать, — сказала та, даже не заглянув мне в рот.

Я приняла аспирин. Спать я не могла. Чтобы отвлечься, я читала Кариуса и Бактуса. Мне так и мерещилось, как они роют себе пещеры в моих зубах. Больше я не могла выдержать, тихонько оделась и взяла сумку. В тёмной прихожей я на что-то наткнулась и включила свет. Перед дверью на зубной табуретке сидела Фрауке.

— Так я и думала! — Она презрительно смотрела на меня.

— Мне срочно надо в больницу, — сказала я и попыталась обойти её.

— Тебе надо преодолеть свои страхи. У тебя ничего не болит.

— Болит! — сказала я. — Пожалуйста, выпусти меня.

— Нет.

Два дня Фрауке просидела на табуретке перед дверью. Я проглотила немереное количество аспирина и подсматривала в замочную скважину, подстерегая момент, когда ей понадобится в туалет. Она не сходила туда ни разу. Я представляла себе, как позвоню в полицию и скажу, что меня захватила и удерживает в моей собственной квартире женщина, которая сидит перед дверью на табуретке в форме зуба. Нет, уж лучше не звонить.

На следующую ночь я услышала из прихожей тихое похрапывание. Я взяла зуб-карандашницу и прокралась к входной двери. Фрауке сидела на табуретке, уткнувшись подбородком в грудь. Я ударила её карандашницей по голове. Карандашница разбилась, а Фрауке повалилась набок.

— Если бы вы пришли чуть раньше… — сказал зубной врач неотложной помощи. — А теперь нам придётся проходить корневые каналы. Пульпит.

— Так я и думала, — сказала я.

В двадцать один я устроилась на работу. «Требуется лаборант, — мятый клочок бумажки висел на чёрной доске объявлений. — Обращаться к профессору Либману, кафедра кибернетики». Я не имела представления, что это такое, но мне нужны были деньги. «Кибернетика, — прочитала я в словаре, — научное направление, которое занимается сравнительными исследованиями закономерностей в ходе процессов управления и автоматического регулирования в технике, биологии и социологии». У меня были водительские права и один сданный промежуточный экзамен по социологии, и я нуждалась в деньгах. Я пошла по этому объявлению.

— Садитесь, — сказал профессор Либман и сделал приглашающий жест, охватывающий всё помещение.

Мне хотелось спросить, куда. Потому что не было места, не заваленного книгами и бумагами. Я осталась стоять.

— Хорошо, что вы пришли по объявлению, — сказал профессор Либман.

— Хорошо, что вы его повесили, — сказала я.

— Да… — сказал он. — К нашим делам. — Он протянул мне курительную трубку: — Набейте, пожалуйста!

— Чем? — спросила я.

Он указал на большую чёрную банку на письменном столе. Табак был на ощупь прохладный и сырой. Он застревал у меня под ногтями.

— Возьмите вот это, — сказал профессор Либман и протянул мне набивалку.

Я продолжила это занятие.

— Очень хорошо, — кивнул профессор, наблюдая за мной.

— Как вы относитесь к пенковым трубкам?

— Очень хорошо, — сказала я и кивнула.

Внезапно профессор выхватил трубку у меня из рук.

— Вы приняты. Приходите завтра в три часа к аудитории 2.05.10.

На следующий день к трём часам я пришла к аудитории 2.05.10 и открыла дверь. Там по разным углам сидели несколько студентов, перелистывая свои бумаги. На меня никто не взглянул, и я села в первом ряду с краю. В пятнадцать минут четвёртого явился профессор Либман. Он принёс полную коробку книг, поэтому устал и громко пыхтел. Он грохнул коробкой о стол. Заметив меня, коротко мне кивнул и начал свою лекцию. Речь шла о кибернетике. Профессор Либман доставал из коробки то одну, то другую книгу и, порывшись в ней, зачитывал какой-нибудь кусок.

— Чепуха, — говорил он и бросал книгу в коробку.

Студенты, которые до его прихода помалкивали, вдруг принялись громко перешёптываться. Они шептали с ряда на ряд фразы, которые я со своего первого ряда не могла расслышать. Профессор Либман какое-то время игнорировал это. А потом подошёл ко мне и нагнулся.

— Скажите им, чтобы замолчали! — шепнул он.

Потом вернулся на своё место и достал из коробки очередную книгу. Все посмотрели на меня. Я сглотнула.

— Было бы очень мило, — начала я, — если бы вы могли вести себя чуть тише. Нам ведь хочется послушать, что скажет профессор Либман.

Мгновенно установилась тишина. Профессор Либман благодарно взглянул на меня и бросил книгу в коробку.

— Чепуха, — сказал он.

Когда занятия закончились, профессор Либман ушёл, не удостоив меня взглядом. Вначале я хотела пойти за ним, но потом передумала. Может, ему хотелось побыть одному. Дома я обнаружила в почтовом ящике большой коричневый конверт. Отправителем была «Кафедра кибернетики». В конверте был договор найма. «Задание: оказание помощи доценту в преподавании и исследованиях», значилось в договоре, и за это я буду получать шесть евро двадцать центов в час. Я подписала.

Целую неделю от профессора Либмана не было никаких известий. На следующей неделе я пришла к аудитории 2.05.10. К сожалению, я немного опоздала. Ещё в коридоре я услышала стук падающих книг и голос профессора Либмана: «Чепуха». У самой двери я различила и шёпот студентов. Я вошла в аудиторию. Разом всё стихло. Профессор Либман победно глянул сперва на студентов, а потом на меня.

После семинара профессор Либман подошёл ко мне.

— Вы делаете это замечательно, — сказал он. — Идёмте, что-нибудь съедим.

В своём кабинете он открыл шкаф, порылся там и извлёк полупустой пакет овсяных хлопьев. Он вышел с ним в прихожую, где была раковина и бойлер для горячей воды. Там профессор Либман высыпал овсяные хлопья в чашку и залил их водой. Потом поставил всё это на бойлер и пустил горячую воду.

— В тепле лучше разбухнут, — сказал он.

Через пять минут овсяные хлопья разбухли, и мы могли их есть. Мне он дал отдельную чашку.

— Сейчас состоится административное совещание, — сказал профессор Либман между двумя ложками. — Вам, к сожалению, придётся пойти туда вместо меня. Мне некогда.

Он дал мне рукописную бумажку:

— Вот мои требования.

С этой бумажкой я отправилась в аудиторию, которую он мне указал. Дверь была открыта, но аудитория пуста. Я подождала. Никто так и не явился. Я прочитала бумажку, которую мне дал профессор Либман. «Во-первых, — было там написано, — увеличение бюджета кафедры на тридцать процентов. Во-вторых: снижение учебной нагрузки на два часа в неделю. В-третьих: выделение дополнительной штатной единицы лаборанта для транспортировки книг».

Через час я ушла.

— Ну что, они приняли мои требования? — спросил профессор Либман, когда я вернулась в его кабинет.

— Заседание перенесли на другой день, — сказала я.

— Как всегда, — сказал он.

И снова я целую неделю ничего не слышала от профессора Либмана до следующего занятия. На сей раз я пришла пораньше. Пятеро студентов сидели за пятью разными столами и читали. Когда я села, один из них подошёл ко мне:

— А можно мне зачесть этот семинар и по третьему разделу тоже?

— Да, — сказала я.

Когда после семинара мы с профессором Либманом ели овсяные хлопья, я спросила его, к какому разделу относится его семинар.

— С первого по десятый, — сказал он.

Дома я заглянула в перечень читаемых курсов. Там не значилось никакой кафедры кибернетики.

На следующей неделе я спросила у одного студента, откуда он узнал про этот семинар.

— Ну, по объявлению, — сказал тот. — Ведь это дополнительное занятие. Кроме того, единственное, где ещё были места.

Он изучал социологию.

— А у вас, вообще-то, есть секретарша? — спросила я профессора Либмана после семинара.

— Мне, к сожалению, пришлось её уволить, из-за некомпетентности, — сказал он.

— А, — сказала я.

Назавтра пришла выписка с моего банковского счёта. Профессор Либман перевёл на мой счёт двести пятьдесят евро. Моя зарплата за октябрь.

Перед следующим занятием я зашла за профессором Либманом в его кабинет. Я хотела кое о чём его спросить. Он как раз выставил в коридор большую коробку с книгами и запирал свою дверь.

— Вперёд, к вершинам науки! — крикнул он мне, поднял коробку и быстро зашагал по коридору.

Я побежала за ним следом.

Когда мне было двадцать три, мне позвонил господин Тетцель.

— Я хотел бы, чтобы вы заложили основы вашего состояния, — сказал он.

— Я тоже, — сказала я.

Тогда, сообщил господин Тетцель, мне следует явиться к нему в банк.

Я явилась в банк.

— Я пришла, — сказала я женщине в окошечке, — чтобы заложить с господином Тетцелем основы моего состояния.

— Минуточку, — сказала женщина и исчезла.

Назад она вернулась с маленьким лысым человечком.

— Тетцель, — сказал он и протянул мне руку.

Я представилась и последовала за ним в его бюро. На своём компьютере господин Тетцель открыл мой счёт.

— Это, — сказал он, — хоть и не так много, но всё же может послужить фундаментом. Надо только правильно действовать и немножко держать себя в руках.

— Ага, — сказала я.

Господин Тетцель положил передо мной на стол бело-голубой лист с колонками цифр.

— Я рекомендую вам план отчислений. — Я посмотрела на листок. — Каждый месяц вы отчисляете вот эту сумму, — господин Тетцель нарисовал на листе шариковой ручкой кружок. В кружке оказалась цифра пятьдесят евро.

— А разве не лучше, — сказала я, — для увеличения состояния пополнять счёт, а не производить с него отчисления?

— Это мы и будем делать, — сказал господин Тетцель, — но на вашем накопительном счёте. Там, где у вас не будет доступа к этим деньгам.

— Не будет доступа? — Я уставилась на листок.

— Я вижу, — сказал господин Тетцель, — вы согласны. Тогда вам надо кое-что подписать.

Он достал из стола кучу бланков и поставил на них несколько галочек.

— Вот тут и тут, пожалуйста, поставьте вашу подпись, — он протянул мне шариковую ручку.

Накопительный счёт, думала я, неплохая мысль. Кроме того, мне не хотелось разочаровывать господина Тетцеля. Я подписала.

После банка я немного походила по магазинам. В одном очень дорогом бутике я нашла один очень дорогой пуловер.

— Выглядит классически и в то же время с изюминкой, — сказала мне продавщица.

— Превосходно, — сказала я.

Переодеваясь в примерочной, я раздумывала, могу ли я купить этот пуловер. Теперь, думала я, наконец-то можно себе это позволить. В конце концов, ведь я даже откладываю деньги на накопительный счет. Я достала из портмоне карточку и пошла к кассе.

Дома я тут же надела пуловер и принялась раздумывать, кого бы пригласить, чтобы покрасоваться в нём перед публикой. Я как раз хотела позвонить в дверь моему соседу, как тут зазвонил телефон. Я сняла трубку.

— Это снова Тетцель.

— Здравствуйте, господин Тетцель, — сказала я.

Господин Тетцель не хотел надолго отвлекать меня. Он сказал, что ещё раз подумал и пришёл к заключению, что при моих доходах можно отчислять в месяц и сто евро.

— Тогда, — сказал он, — мы гораздо быстрее сколотим состояние.

Это меня убедило.

— Отлично, — сказала я.

— Отлично, — сказал Майк, когда минуту спустя я стояла перед его дверью. — Новый пуловер нужно как следует разглядеть. Сейчас я зайду к тебе.

После того, как Майк похвалил мой пуловер и выпил кофе, он заговорил о деньгах.

— Собирался, — сказал он, — зайти сегодня в банк, но, к сожалению, не успел.

Майк смотрел на меня поверх своей чашки. Даже если бы он успел в банк, никаких денег он бы не получил, это мы знали оба. Я взяла своё портмоне. Там оставалась одна купюра в двадцать евро. Я отдала её Майку. Не умирать же ему с голоду, подумала я, когда другие сколачивают себе состояния.

На следующий день я пошла в банк, чтобы снять деньги со счёта. Какую сумму Вы хотите снять? — спросил меня банкомат после того, как я ввела свой код. Я нажала на кнопку 100 евро. На экране появилась красная надпись. Вы уверены? — прочитала я. Я нажала Да. Красные буквы исчезли. Зато появилась чёрная надпись: Вы могли бы накопить эти деньги. Но Вы их снимаете! Я взяла свои деньги и ушла.

Это мне привиделось, убеждала я себя, идя домой. По дороге я забежала в супермаркет, чтобы купить себе на ужин макароны и томатный соус. Чтобы не так часто ходить к банкомату, я расплатилась карточкой. Когда я получила на руки маленькую жёлтую квитанцию, мне бросилась в глаза красная запись. А как насчет Lidl или Aldi[6]? — прочитала я и уставилась на квитанцию.

— Проходите же! — Какая-то бабуля подтолкнула меня в зад своей тележкой для покупок.

Я скомкала квитанцию и вышла.

Дома я сварила макароны с соусом. Когда на плите всё кипело, в дверь позвонили. Это Майк, подумала я, учуял еду. Я открыла дверь и сказала:

— Да, можешь поесть со мной!

Перед дверью стоял господин Тетцель.

— Это очень любезно, — сказал он, — спасибо, но я уже поел. Но хотел бы зайти на одну минуту.

Господин Тетцель сел напротив меня за кухонный стол и смотрел, как я ем.

— Красивый на вас пуловер, — сказал он через некоторое время.

— Хм, — я продолжала жевать.

— Он новый?

— Нет, — сказала я и набила рот макаронами.

— Так-так, — господин Тетцель с интересом оглядывал мою кухню.

Доев макароны, я поставила чайник и спросила господина Тетцеля, не выпьет ли он со мной чаю. Господин Тетцель кивнул.

— Какого сорта? — спросила я его.

— Того же, что и вы, тогда нам хватит одного пакетика на двоих.

Господин Тетцель осмотрел мою чайную полку и выбрал мятный чай. Жаль, подумала я, мне бы хотелось «Эрл грей». Когда мы пили чай, господин Тетцель объяснил, что он пришёл, чтобы в течение нескольких дней поупражняться со мной в экономии.

— Потому что иначе, — сказал он, — с состоянием ничего не выйдет. Вы просто слишком много тратите.

Прежде чем я успела что-нибудь ответить, в дверь позвонили. На сей раз это действительно был Майк.

— Я подумал, — сказал он, — вдруг ты опять сварила слишком много и надо доедать.

— Идём, — сказала я.

На кухне я представила Майку господина Тетцеля. Потом поставила на плиту воду, чтобы ещё раз сварить макароны. Пока я готовила, господин Тетцель беседовал с Майком об акциях.

— Очень интересно, — сказал Майк.

После того, как Майк съел три порции макарон, он встал.

— Тогда я пошёл, мне надо…

Господин Тетцель тоже встал и протянул Майку руку.

— Приятно было с вами познакомиться, — он не выпускал пальцы Майка.

— Мне тоже, — сказал Майк и попытался высвободить свою руку.

— А вы разве ничего не забыли?

Майк повернулся ко мне в поисках помощи.

— Конечно, забыл, — сказала я. — Он ещё не получил десерт.

— Нет, — сказал господин Тетцель, — он ещё не заплатил.

Он отпустил руку Майка. Майк порылся в карманах брюк и нашёл три монетки по двадцать центов и две по десять. Он вжал их в ладонь господина Тетцеля.

— Пока, — сказал он мне и ушёл.

— Пока, — сказала я.

Господину Тетцелю я постелила на диване.

В следующие дни мы с господином Тетцелем экономили вместе. По утрам мы ходили завтракать в «Сковородку», потому что там было даже дешевле, чем дома.

— Кроме того, — сказал господин Тетцель, жуя булочку, — завтрак здесь такой сытный, что можно не обедать.

Вечером мы ели сосиски с приправой «кэрри». Сэкономленное время мы использовали на то, чтобы наконец сдать бутылки, которые скопились у меня на кухне. Нам дали за них пять евро, которые господин Тетцель сразу внёс на мой накопительный счёт. Вместо того чтобы ездить на автобусе, мы ходили пешком, а газеты брали из урны. Майка я иногда встречала в подъезде. Он был очень бледен и лишь коротко кивал мне.

Через несколько дней я решила отказаться и от завтрака.

— Это, — сказала я господину Тетцелю, — полезно для здоровья и экономит деньги. Правильно?

— Хм, — сказал господин Тетцель.

— Вместо завтрака, — сказала я, — мы могли бы собирать по городу бутылки.

В городе действительно валялось много бутылок, это было целое небольшое состояние. Особенно много их было возле банка господина Тетцеля. Заглядывая в урны и под скамейки, он повыше поднимал воротник своего пальто, чтобы спрятать лицо.

— Господин Тетцель, — с воодушевлением крикнула я, найдя бутылку, — вот ещё одна!

— Прекрасно, — сказал господин Тетцель и спрятался в кусты.

Вечером господин Тетцель хотел, как всегда, идти есть сосиски с приправой «кэрри».

— Нет, — сказала я, — впредь мы откажемся от таких ненужных расходов.

— Ненужных? — Господин Тетцель посмотрел на меня.

Через два дня господин Тетцель был такой же бледный, как Майк. Он понуро сидел напротив меня на кухне.

— За эти дни, — сказала я господину Тетцелю, — мы увеличили моё состояние на двадцать евро! Мы можем гордиться собой!

— Правильно! — Господин Тетцель распрямился. — Я вижу, теперь вы сможете экономить и самостоятельно! Я вам больше не нужен.

Господин Тетцель быстро встал, вышел в прихожую и надел пальто.

— До свидания! — крикнула я ему вдогонку и услышала, как хлопнула дверь.

Некоторое время я сидела за кухонным столом. Потом встала и позвонила в квартиру Майка.

— У тебя, случайно, — спросила я, когда он открыл, — ничего не осталось, что нужно доесть?

Когда мне было двадцать четыре, я получила письмо.

— Получатель неизвестен, — сказал почтальон, которого я встретила на лестнице, и сунул мне в руки письмо.

Оно было адресовано Карлу Моммзену, проживающему на улице Августа Бебеля, 23.

— Этот получатель, — сказала я, — мне тоже совершенно неизвестен.

— Тогда зачем же вы ему пишете? — почтальон посмотрел на меня с возмущением, но и с некоторой жалостью.

Я глянула на конверт. Моё имя и адрес, аккуратно напечатанные на машинке, значились в левом верхнем углу в качестве отправителя.

— Хм, — сказала я.

— Ну вот видите.

Почтальон постучал пальцем по своей фуражке и ушёл. Я открыла дверь квартиры, сняла куртку и села за кухонный стол. Фруктовым ножом вскрыла конверт.

«Дорогой Карл, — прочитала я, — не знаю, знаешь ли ты, кто я такая. Мы видимся каждый день, но, может, ты меня даже не заметил. А я заметила тебя сразу, твои тёмные глаза меня околдовали…»

«Не знаю, знаешь ли ты, кто я такая» — ну и оборот, подумала я и отложила письмо на стол. Женщина явно сама не знала, кто она такая, иначе она не написала бы мой адрес в качестве отправителя. Я поставила чайник и приготовила пакетик чая в своей любимой чашке. Снаружи она была чёрно-белая, пятнистая, а на дне чашки была нарисована корова.

— Извини, — сказала я корове, выливая кипяток ей на голову.

Пока чай настаивался, я рассмотрела письмо как следует. Оно было напечатано на очень толстой бежевой бумаге, и даже подпись была напечатана на машинке. Вот и доказательство, подумала я: у меня вообще нет пишущей машинки. Другая женщина с моим именем жила, должно быть, где-то неподалёку и явно влюбилась в Карла. Я засунула письмо назад в конверт и заклеила его скотчем. Красным фломастером надписала: «Отправитель неизвестен». Потом вынула чайный пакетик из чашки и пошла к почтовому ящику на углу.

— Вот так, — сказала я корове в чашке, когда снова сидела за кухонным столом и пила свой остывший чай.

На следующее утро ко мне позвонили. Я была ещё в пижаме и лишь чуть-чуть приоткрыла дверь. Это был почтальон.

— Доброе утро, — сказал он и протянул мне два письма. На верхнем конверте красным фломастером было написано моим почерком: «Отправитель неизвестен».

— Отправитель, — сказал почтальон, — очень хорошо известен. Это вы. До свидания!

— До свидания, — сказала я и закрыла дверь.

На втором письме тоже стояло моё имя в качестве отправителя. На адресе получателя стоял синий штамп «Получатель неизвестен». Видимо, Карл Моммзен всё ещё не жил на улице Августа Бебеля, 23. Я вскрыла конверт и села на пол в прихожей.

«Дорогой Карл, — читала я, — почему ты меня игнорируешь? Может быть, тебя испугало моё письмо? Я совсем ничего от тебя не жду, но хотя бы один взгляд ты можешь мне подарить?»

Какая истеричная и театральная женщина, подумала я и отложила письмо на пол. С другой стороны, этот Карл для неё, видимо, очень много значит. Я раскрыла телефонную книгу и стала искать женщину с моей фамилией. Кроме меня самой, там была ещё одна, с телефоном 8-16-44. Я позвонила ей.

— Алло, — ответил мне мужской голос.

— Алло, — сказала я. — Это вы любите Карла?

— Нет, — сказал мужчина на другом конце провода.

— Жаль, — сказала я.

Оба письма я заложила в телефонную книгу, оделась и пошла на работу. По дороге к остановке я раздумывала, как бы мне помочь этой женщине. Может, дать объявление: «Привет, твои любовные письма не доходят, потому что адрес Карла неправильный. Твой, кстати, тоже неправильный». Полная чепуха. Я отмела идею с объявлением.

На работе я села к компьютеру и уставилась на экран. Откуда, думала я, ей известен адрес Карла, если она знает его только в лицо и даже не знакома с ним? Может, она у кого-нибудь наводила о нём справки, и ей дали неправильный адрес? Но почему она указывает в качестве отправителя мой адрес? Откуда он у неё вообще?

Дома я первым делом перечитала оба письма ещё раз. Потом поискала в телефонной книге Карла Моммзена. Их было трое. По первому телефону не ответил никто. По второму ответила женщина. По третьему — автоответчик.

— Ну и задница же ты, — сказала я после короткого сигнала, — разбил ей сердце! Неужто ты не видишь, как она страдает? — И положила трубку. Во мне всё кипело от негодования.

На следующее утро я с бьющимся сердцем пошла к почтовому ящику. Я боялась, что эта женщина продолжает унижаться перед ним. В ящике было одно письмо из банка и одно от Телекома. Третье письмо было с синим штемпелем. Я тут же его вскрыла.

«Дорогой Карл, как ты можешь быть таким жестоким? Неужто я тебе настолько не нравлюсь, что ты даже поздороваться со мной не хочешь? Или ты меня не узнаёшь? Сегодня я была в красной майке и цветастой юбке, когда проходила мимо тебя. Ну, теперь ты меня вспомнил? Хотя бы взгляни на меня завтра. Пожалуйста, не отвергай меня!»

У меня опустились руки. Цветастая юбка и красная майка. Я пошла в спальню и взяла со стула одежду, которая была на мне накануне. Красная майка и цветастая юбка, которую я в позапрошлом году купила во Франции. Я ещё раз заглянула в письмо. Цветастая юбка и красная майка. Все сходилось. Хотя майка уже пахла и просилась в стирку, я надела её ещё раз, вместе с цветастой юбкой. Посмотрим, думала я, что будет, и отправилась на работу.

Ничего не произошло. Дважды со мной заговаривали мужчины — один раз нищий, второй раз — из общества защиты животных. Нищего звали Макс, а защитника животных Вольфганг. Никакого Карла.

На работе на моём столе меня поджидала стопка формуляров. Вот и прекрасно, подумала я и спустилась в подвал. Когда я вставила первый формуляр в старую пишущую машинку, мне стало дурно. Я напечатала несколько букв, и громкий стук машинки вдруг показался мне очень знакомым.

— Где вы были? — спросил мой шеф, когда я вернулась со стопкой заполненных формуляров.

— В подвале, — сказала я.

— Что это с вами творится в последнее время? — Он взял формуляры у меня из рук.

— Я чувствую себя, — сказала я, — такой отвергнутой.

На следующее утро я девять раз заглядывала в почтовый ящик. Все девять раз почты не было. На десятый раз, когда я сунула руку в ящик, пальцы нащупали толстую бумагу. Я вскрыла письмо.

«Карл! — читала я. — Почему ты так делаешь? Почему ты отвергаешь меня? Сегодня я даю тебе последний шанс! На мне будут синие брюки и белая блузка. Это моё последнее письмо».

Я достала из шкафа мои синие брюки и белую блузку с коротким рукавом. Она была мятая, я очень давно её не носила. Но гладить не было времени. Я сунула письмо в конверт и отправилась на работу.

С бьющимся сердцем я шла в своей мятой блузке к автобусной остановке. В любую минуту, думала я, Карл может узнать меня и заговорить со мной. Или только подмигнёт мне? Я шла очень медленно, чтобы Карл успел рассмотреть меня как следует. Я бросала многозначительные взгляды на каждого встречного мужчину. Никто не реагировал. Дойдя до конца пешеходной зоны, я развернулась и пошла назад. Я проделала это шесть раз, а Карл так и не объявился. Когда я пришла на работу, я уже чуть не плакала. На моём столе лежала записка: «Пожалуйста, зайдите в бухгалтерию, комната 341». Я пошла на третий этаж. Комната 341 была в самом конце коридора. На табличке рядом с дверью значилось: «Карл Моммзен, расчёты по зарплате». Я постучалась.

— Входите, — послышалось изнутри. Я продолжала пялиться на табличку. — Входите же!

Я открыла дверь. За столом сидел мужчина и смотрел на меня очень тёмными глазами из-под кустистых бровей.

— Прошу вас, садитесь, — он указал мне на стул перед своим письменным столом. — Красивая у вас блузка.

— Спасибо, — сказала я.

Когда мне было двадцать пять, мой отец нашёл место для парковки. Оно оказалось прямо перед дверью моего дома.

— Что, ты удивлена? — спросил отец.

Я была удивлена. Я жила здесь уже четыре года и ещё никогда не находила места для своей машины ближе, чем в пяти минутах ходьбы от дома. Однажды мне даже пришлось брать такси, чтобы добраться домой от места парковки.

— Такое или есть, — сказал отец, — или его нет. У меня всегда было чутьё, где припарковаться.

— Здорово, — сказала я и предложила ему стакан воды.

Он залпом осушил его, поставил на стол и вздохнул.

— И где же стоит твоя машина? — спросил он.

— Через пять улиц отсюда, — соврала я. На самом деле она стояла через семь.

— Через пять улиц, — сказал отец и выглянул в окно.

Я тоже посмотрела вниз. Прямо под нами виднелась красная отцовская машина.

— Даже жалко, — отец посмотрел на меня.

— Чего? — спросила я.

— Что мне придётся уехать, и тогда парковка тю-тю, — отец снова выглянул вниз на свою машину. — Хотя… — он повернулся ко мне.

— Хотя что?

— Хотя я, естественно, мог бы передать её тебе в наследство.

— Но это ничего не даст, — сказала я. — Завтра мне надо в университет, и место опять займут.

— Тогда я подержу его для тебя, — сказал отец.

— Каким же образом? Сядешь на него? — спросила я.

Не он, а машина, сказал отец и добавил, что он всё равно сейчас свободен и может целый день оставаться в моей квартире.

— М-да, — сказала я, мысленно сопоставляя то неудобство, что отец целый день будет в моей квартире, с преимуществом иметь рядом с домом гарантированную парковку. — Хорошо, — сказала я.

Когда я пригнала свою машину, отец выехал с парковки. Я встала на освободившееся место и вышла из машины. Отец опустил стекло.

— Когда мне завтра приехать? — спросил он.

— В девять, — сказала я.

— Хорошо, до завтра! — Отец уехал.

На следующее утро, ровно в девять, я услышала, как внизу трижды посигналили. Я выглянула из окна. Красная машина отца стояла вторым рядом около моей. Я взяла сумку, надела куртку и выбежала. Увидев меня, отец опустил стекло.

— В следующий раз, пожалуйста, будь пунктуальнее, — сказал он.

Я села в свою машину и поехала. В зеркало заднего вида я видела, как отец встраивался в тесный промежуток.

Подъехав вечером к дому, я поставила машину вторым рядом у отцовской и трижды посигналила. Через некоторое время из дома вышел отец. Я опустила стекло.

— В следующий раз, пожалуйста, поторопись, — сказала я.

— Пока, — отец сел в машину и уехал.

Всю неделю мы встречались каждое утро и каждый вечер перед моим домом. Присутствие отца в моей квартире не оставляло никаких следов, если не считать, что на кухне всегда пахло дымом его трубки.

Когда я вернулась домой в понедельник, пахло ещё чем-то. Я зашла на кухню. Там на плите стояла кастрюля. Я заглянула в неё. Это был гуляш. Рядом стояла пустая консервная банка из супермаркета А&Р и коробка красного вина. На кухонном столе лежала записка: «Приятного аппетита. Твой папа». Нет ли ещё чего-нибудь к гуляшу? — подумала я и стала искать кастрюльку с клёцками. Потом я вспомнила, что отцовский гуляш не нравился мне и с клёцками. Я взяла кастрюлю и пошла к моему соседу.

— Привет, — сказал он, увидев меня с кастрюлей. Он был в зелёных трусах.

— Привет, Майк, ты уже ужинал?

— Да, — сказал Майк, — а что у тебя тут?

— Деликатесный гуляш, — сказала я и подняла крышку кастрюли.

Майк заглянул туда. Потом почесал ногу.

— А гарнира какого-нибудь нет? — спросил он.

— Знатоки, — сказала я, — едят с хлебом.

Я вернулась к себе без кастрюли. В кухне я обнаружила клёцки. Они были в раковине, в сите, где отец их, видимо, забыл, пока вода стекала. Я сделала к ним томатный соус. Отцу я оставила на холодильнике записку: «Спасибо, было вкусно!»

Во вторник на ужин меня поджидали тортеллини. «Для моей голодной дочки», — написал отец в записке. Я отнесла кастрюлю Майку и сварила себе макароны с яйцом. Когда я поливала их кетчупом, у двери послышалась какая-то возня. Я отставила бутылку с кетчупом и вышла в прихожую. Там мой отец как раз снимал пальто.

— Это опять я. — Он повесил пальто в гардероб. Отодвинул меня в сторону и прошёл на кухню. Я поплелась за ним. — Ну что, тортеллини не хватило?

Отец сел за стол и смотрел на мою тарелку с макаронами, яйцом и кетчупом. Пока я обдумывала ответ, в дверь позвонили.

— Я открою! — сказал отец и вскочил. Он вернулся с кастрюлей из-под тортеллини. — Там был мужчина в трусах, — сказал он. — Ему очень понравились тортеллини.

— Ах, — сказала я.

Потом я спросила отца, где он, собственно, припарковался.

— Я нашёл местечко недалеко отсюда, через четыре улицы, — сказал отец. — Утром мне будет легко тебя сменить.

— А-а, — сказала я и принялась за свои остывшие макароны.

На следующее утро на кухонном столе стояла миска с «фрости». Должно быть, она стояла там уже давно, потому что «фрости» раскисли в молоке, превратившись в светло-коричневую кашу. Я сварила себе кофе.

— Доброе утро, — сказал отец, войдя на кухню.

Он был уже полностью одет.

— Ты больше не любишь «фрости»?

Я никогда не любила «фрости», я любила поп-корн, хотелось мне сказать, а он никогда не желал с этим считаться, — я не хочу есть осклизлые «фрости» и вообще не нуждаюсь, чтобы кто-то готовил мне завтрак.

— Я съем их после душа, — сказала я вместо этого.

— Хорошо, — сказал отец. — Тогда я пойду за машиной.

Когда отец ушёл, я вывалила «фрости» в унитаз. Майк никогда не вставал так рано. Я не успела принять душ, как снизу трижды просигналили. Я быстро надела что нашлось в ванной и побежала вниз. Отец уже ждал меня, остановившись вторым рядом у моей машины. Я выехала с парковки, нашла свободное место через пять улиц и пешком вернулась домой, чтобы одеться как следует. Отец стоял на кухне и с трубкой в зубах вытирал посуду.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, увидев меня.

— Я кое-что забыла, — сказала я и пошла в ванную.

Когда вечером я посигналила, отец долго не выходил. Потом я припарковалась и поднялась в квартиру. Там на кухне сидел Майк.

— Привет, — сказал он, — сегодня на ужин гуляш. Супер, а?

Гуляш уже стоял на плите и булькал. Когда отец вернулся, он подлил в кастрюлю вина.

— Сейчас будем есть, — сказал он.

У Майка был очень довольный вид.

— К сожалению, — сказала я, — у меня встреча, я должна уехать.

Отец повернулся ко мне и стал размахивать ложкой:

— Но ты не можешь уехать.

— Почему? — сказала я.

— Потому что, — сказал отец, — тогда пропадёт парковочное место.

— Точно, — сказал Майк.

— Тогда снова поставь свою машину на это место, — сказала я.

— Но я готовлю, как видишь, — отец сердито помешивал гуляш.

— Точно, — сказал Майк.

Я села к столу. Отец ляпнул мне в тарелку порцию гуляша и положил рядом ломоть хлеба.

— Так едят знатоки, — он посмотрел на Майка.

— Точно, — сказал Майк.

Когда мы поели, отец откинулся на спинку стула.

— Завтра, — сказал он, — тебе придётся остаться дома.

Я посмотрела на него:

— Но мне надо в университет.

— А мне надо за покупками, у нас кончился гуляш и тортеллини.

Майк поднял испуганный взгляд.

— Видишь ли, — отец наклонился ко мне, — я целую неделю караулил парковку. Теперь твоя очередь.

На следующий день отец уехал рано утром, и его долго не было. Я пропустила занятия — вместо этого я смотрела с Майком телевизор. В восемь часов отец позвонил в дверь. На площадке стояли несколько упаковок с банками гуляша.

— Тортеллини я закуплю завтра.

Отец снял пальто, взял из упаковки банку и пошёл на кухню.

— Привет, Майк, — сказал он, проходя мимо гостиной, где Майк сидел перед телевизором.

Я прошла за отцом на кухню. Он открыл банку и вывалил её содержимое в кастрюлю.

— Это значит, что завтра я опять не попаду в университет, — сказала я и села за стол.

— Да, к сожалению, — сказал отец.

После того, как мы поужинали, отец с Майком репетировали в гостиной менуэт в свободном стиле. Они поставили Моцарта, взялись за руки и танцевали.

— Присоединяйся, втроём гораздо лучше! — позвал меня Майк.

— Ах, нет, — я осталась стоять в дверях.

— Она и раньше не умела, — сказал отец.

На следующий вечер отец вернулся домой ещё позже. Он выглядел измученным и принёс лишь небольшой пакет тортеллини.

— Поставь пока воду, — сказал он мне, — я должен отдохнуть.

Он прошёл на кухню и сел за стол. Я взяла кастрюлю, налила воды, закрыла крышкой и поставила на плиту.

— Этот проклятый ключ, — бормотал отец.

— Какой ещё ключ? — я села напротив него.

— Ключ зажигания, — отец прикрыл лицо руками, — пропал. Я проискал его весь день, по дороге от квартиры до моей машины.

Уже около восьми часов, рассказал отец, он купил тортеллини в маленькой лавке за углом, чтобы не возвращаться совсем уж с пустыми руками.

— Я не хотел вас огорчать, — он отнял ладони от лица и посмотрел на меня. — Бог с ним, с ключом, и с машиной тоже. Главное — спасти парковку. — Он продолжал смотреть на меня. — Тебе ли не знать, как много это значит.

На плите зашипело. Я быстро встала, сняла с кастрюли крышку и убавила огонь.

— Да, — сказала я, бросила в воду бульонный кубик и снова села за стол.

— А где же Майк? — спросил отец.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

RAF (Rote-Armee-Fraction) — фракция Красной Армии, левацкая террористическая организация в ФРГ.

Ну что, здорово танцуют мои гномики? (нем.)

Мы вовсе не хотим взрослеть… (нем.)

Хотите, научу вас песне? (нем.)

Немецкая актриса, исполнительница ролей успешных деловых женщин.

Lidl и Aldi — сети доступных супермаркетов.