«Нижегородское и Городецкое княжение бысть от Суждаля». Очень точное замечание нижегородского летописца. Ранние летописные свидетельства о происходивших в районе Поволжья событиях связаны с подъемом Ростово-Суздальской Руси, с проникновением восточных славян в район междуречья Оки и Волги, ведением ими активных военно-дипломатических отношений с соседями – мордвой и волжскими булгарами.

Верхняя Волга и Нижняя Ока с их притоками рано подпали под власть Руси. Еще основоположник первой русской династии Рюрик в IX веке направил в Ростов, самый древний город будущего Владимиро-Суздальского княжества, своих воинов.

А первым киевским князем, посетившим нижегородскую землю, если верить «Повести временных лет», был внук Рюрика Святослав Игоревич, и произошло это в 964–966 годах. Направился он «на Оку-реку и на Волгу и, встретив вятичей, сказал им: “Кому дань даете?” Они же ответили: “Хазарам – по щелягу от рала даем”. Пошел Святослав на хазар. Услышав об этом, хазары вышли навстречу со своим князем Каганом, и сошлись биться, и одолел Святослав хазар и город их Белую Вежу взял. И победил ясов и касогов. Вятичей победил Святослав и дань на них возложил». Как мог князь миновать нижегородские края, пойдя на «Оку-реку и на Волгу»?

Уважаемые исследователи русских древностей академики Алексей Александрович Шахматов и Дмитрий Сергеевич Лихачев сомневались в том, что маршрут был указан правильно. Летописец помещал вятичей на Оку, кривичей – в верховье Волги, а на место впадения в нее Оки – мурому, черемисов и мордву. Поселения вятичей, и это подтверждает археология, не доходили до Волги. Академики были уверены: поход Святослава на хазар проходил по более южному маршруту – через Дон, в нижнем течении его и находился Саркел, который русские называли Белой Вежей. Может быть, и так. А может быть, и нет…

Проникновение славян в Верхнее Поволжье и Волго-Окское междуречье в заметных масштабах началось в то время, когда Киев и Новгород уже объединились и возникло обширное государство Русь. Это было северо-восточное пограничье, далекая периферия, неосвоенные лесные пространства, слабо заселенные финно-угорскими народами. «А по реке Оке, где она впадает в Волгу, мурома, говорящая на своем языке, и черемисы, говорящие на своем языке, и мордва, говорящая на своем языке», – читаем в «Повести временных лет».

Академик Сергей Федорович Платонов утверждал: «Колонизационное движение Руси по Волге – явление очень древнее: на первых же страницах летописи мы встречаемся с городами Суздалем и Ростовом, появившимися неизвестно когда. Откуда, т. е. из каких мест Руси, первоначально шла колонизация в суздальском крае, можно догадаться по тому, что Ростов политически всегда тянул к Новгороду, составлял как бы часть новгородского княжества. Это дает повод предположить, что первыми колонистами на Волге были новгородцы, шедшие на восток, как и все русские колонизаторы, по рекам… Во всяком случае нет достаточных оснований отрицать, что первыми русскими колонистами в суздальской Руси могли быть новгородцы».

Словене – новгородцы, которые расселялись, спускаясь по воде от озера Ильмень, называли все, что было по течению Волги ниже устья реки Мологи (сейчас там город Весьегонск Тверской области на Рыбинском водохранилище), Низовской землей, или «Низом», отмечал основоположник нижегородского краеведения Николай Иванович Храмцовский.

Славянское население складывалось из потоков бывших словен, кривичей, вятичей на земли, где ранее расселились финно-угорские племена: веси – на Белом и Онежском озерах, мери – на месте будущих Ростова и Ярославля, мордва – на юго-востоке, черемисы – ближе к устью Оки.

Волга, Ока и их многочисленные притоки пересекали край во всех направлениях, образуя транспортные артерии и естественные рубежи. Край был лесным, полутаежным, среди него раскинулись «озеры многие», в том числе окутанные легендами (Светлояр, Нестияр, Кузьмияр). Реки и озера изобиловали рыбой, леса – «зверьми разноличьными» и «птицы бещисленые».

Волго-Окское междуречье и Киев были разделены непроходимыми лесными массивами. Отгороженность лесом объясняет еще одно название Северо-Восточной Руси – Залесская земля. Леса отделяли Залесье и от соседей на востоке и юго-востоке, оберегая от кочевников южнорусских степей.

Вначале государственная территория Руси на северо-востоке имела размытые границы, и возникали лишь намеки на административное деление и управление, связанное в первую очередь с потребностями сбора дани. Ростов Великий, расположившийся на берегу озера Неро, становится административным центром окраинных северо-восточных земель Руси. По имени главного города вся земля называлась Ростовской. На западе ее территория доходила до левого притока верхней Волги – реки Медведицы, на юге ростовским было среднее течение реки Клязьмы.

Как замечал академик Борис Александрович Рыбаков, учивший меня ранней российской истории в МГУ, в XI веке «уже существовали города Ростов, Суздаль, Муром, Рязань, Ярославль и др. В черноземных районах Суздальщины богатело местное боярство, имевшее возможность снабжать хлебом даже Новгород».

Верховными собственниками северо-восточных земель были южнорусские князья.

Со времен Святослава Игоревича политической традицией становится назначение сыновей великого князя руководителями отдельных земель страны – по старшинству, в соответствии со значимостью того или иного региона – с правом самостоятельного сбора дани, в том числе для передачи в столицу. Этот тип управления закрепляется Владимиром Святославовичем (годы правления 980–1015), который сам княжил в Киеве, а власть на местах принадлежала его сыновьям. Когда умирал старший из братьев, его княжество теоретически переходило следующему за ним по старшинству, и все остальные братья перемещались на одну иерархическую ступеньку вверх, получая более престижное княжение. Такая система позволяла сохранять государственное единство, но была чревата серьезной враждой, особенно в случае смерти великого князя Киевского, за престол которого разгоралась борьба между его братьями и сыновьями.

Как указывает Владимир Андреевич Кучкин из Института российской истории РАН, ведущий специалист по ранней истории Волго-Окского междуречья, с XI века «в Ростове правит один из сыновей киевского князя. Опираясь на дружину и административный аппарат, княжич осуществлял здесь политику Киева, устанавливал дань с местного населения, привлекал его к исполнению разного рода повинностей, в частности, по строительству и укреплению городов, подчинял население общим публично-правовым нормам и обеспечивал их выполнение, совершая суды и расправы. Он также обязывал население нести военную службу. В Киев ростовский князь должен был отсылать часть собранной дани и помогать вооруженной силой в случае внешнеполитической опасности… Строительство южнорусскими князьями на Северо-Востоке городов и церквей показывает, что от этих князей исходило и наложение соответствующих повинностей на местное население… Высшая власть принадлежала отцам, княжившим в Киеве, Чернигове, Переяславле».

По политическому завещанию, оглашенному Ярославом Мудрым в 1054 году, Русская земля была поделена между его сыновьями, что стало нарушением прежде существовавшего порядка престолонаследия. Четвертый из них – Всеволод, отец Владимира Мономаха – получил в управление Переяславль-Южный (Русский), а также Ростов, Суздаль, Белоозеро и «Поволжье», то есть земли в верховьях Волги. По итогам междоусобицы, последовавшей после смерти Ярослава Мудрого, Всеволод сохранил эти владения.

В Переяславле-Южном при дворе Всеволода прошли детство и юность Владимира Мономаха, затем посаженного на ростовское княжение в 1066–1073 годах. Его резиденцией там стал Суздаль, где он возвел крепость. Рядом с Суздалем находились села, которые епископ Переяславля Южного Ефрем передал киевскому Печерскому монастырю, что свидетельствовало о распространении в конце XI века на Северо-Восток влияния южнорусских духовных властей.

Когда Всеволод Ярославич стал киевским князем (1076–1093), он первым использовал титул «князя всея Руси». Ему наследовал в Переяславле-Южном и землях Северо-Востока его сын Владимир Мономах. Когда Мономах правил Переяславским княжеством (в 1094–1113 годах), он неоднократно посещал Ростово-Суздальскую землю.

Рыбаков так рассказывал о развитии Северо-Восточной Руси: «Настоящее окняжение этих областей началось с Владимира Мономаха, который еще мальчиком должен был проехать “сквозе Вятиче”, чтобы добраться до далекого Ростова. Те долгие годы, когда Мономах, будучи переяславским князем, владел и Ростовским уделом, сказались на жизни Северо-Востока. Здесь возникли такие города, как Владимир-на-Клязьме, Переяславль, названный в отличие от южного Залесским, сюда были перенесены даже названия южных рек. Здесь Владимир строил новые города, украшал их зданиями, здесь он вел войну с Олегом “Гориславичем”, здесь, где-то на Волге, писал свое “Поучение”, “на сенях седя”. Связь Суздальщины с Переяславлем Русским… продолжалась на протяжении всего XII столетия».

Борьба за власть между сыновьями и внуками Ярослава Мудрого, в которой принимали участие и половецкие отряды, закончилась в 1097 году княжеским съездом в Любече, где окончательно восторжествовал принцип: «Каждый да держит вотчину свою». Помимо прочего, было официально подтверждено: «Суждальская земля» – вотчина Мономаха. Земля полностью попала в орбиту влияния Владимира и его потомков.

При этом «вотчина» вовсе не означала «владение». Она означала прежде всего нравственное право князя править там, где руководили его предки. Тем не менее был дан импульс дроблению единой страны на самоуправлявшиеся княжества с собственными династиями.

Когда Владимир Мономах стал великим князем Киевским (1113–1125), Ростовское княжество оставалось главной направляющей силой и основным источником русской колонизации Поволжья. Это продвижение на восток приводило к неизбежным столкновениям как с местными племенами, так и с более серьезным соперником – Волжской Булгарией.

Храмцовский писал: «К востоку ближайшими соседями были мордовские племена, управляемые в то время, как полагают некоторые, своими независимыми князьями; по другим же сведениям, мордва находилась под влиянием болгар. Мордва делилась на три племени: эрзя, мокша и каратаи и занимала все пространство от устья Оки до вершин рек Суры, Вороны и Цны. Племя эрзя было самое многочисленное и ближайшее к границам земли Низовской; оно жило селениями в пределах нынешней Нижегородской губернии, по рекам Волге, Оке, Кудьме, Пьяне, Теше, Суре и Алатырю. Главное сельбище его (столица) было Эрземас – нынешний уездный город Арзамас.

Далее, за мордвою, по рекам Волге и Каме, жили болгары. Этот народ был цивилизованнее и богаче своих соседей: при воинственности своей он занимался торговлей и искусствами…»

Волжская Булгария – мусульманское государство, занимавшее в IX–XIII веках земли на Средней Волге и Каме. Ислам проник сюда еще в начале Х века, и известно, что проповедники из Волжской Булгарии добирались до Киева, пытаясь склонить еще киевского князя Владимира к принятию своей веры. О взаимоотношениях Булгарии и Руси в X–XI столетиях известно совсем немного. Но очевидно, что с Х века начались войны между двумя государствами. «Болгарская опасность висела над Владимиро-Суздальской землей на всем протяжении ее существования, – замечал историк этой земли Юрий Александрович Лимонов. – Несмотря на довольно прочные торговые контакты, существовала постоянная военная угроза. Если Киеву угрожали на протяжении столетий половцы, то центру русской государственности на северо-востоке все время угрожала Волжская Болгария…»

Столкновения перемежались мирными периодами. Именно через Булгарию в Суздаль и Ростов – а оттуда и в другие города Руси – попадали многие дефицитные восточные товары. И русские, и булгары старались поставить под свой контроль торговые пути по Волге и доступ к пушным богатствам Севера, находившийся под контролем булгар.

Понятно, что и Булгарское государство стремилось к расширению своих пределов. Побывавший в Волжской Булгарии в 1135–1136 годах гренадский мавр Абу Хамид ал-Гарнати сообщал, что булгары взимали дань (харадж) с веси, обитавшей у Белого озера, и вели оживленную торговлю с Югрой. Булгария проявляла значительный интерес к племенам, населявшим огромное пространство от Белого озера на западе до рек Печоры и Оби на востоке. Земли Северо-Восточной Руси неоднократно подвергались нападениям булгар. Так, в 1088 году они захватили Муром, а весной 1104 года муромский князь Ярослав Святославович потерпел поражение от мордвы, союзников булгар.

В 1107 году булгары напали на Суздаль. «Пришли болгаре ратью на Суздаль и обступили град и много зла сотворили, воюя села и погосты и убивая многих христиан».

«Каким же путем булгары достигли Суздаля?» – спрашивал Кучкин. И отвечал: «Во всяком случае, не с севера, со стороны Волги, где необходимо было преодолеть сопротивление Ярославля и главного города земли – Ростова. Иной путь из Волжской Булгарии к Суздалю шел по рекам Волге, Оке, Клязьме и Нерли Клязьменской. Им, несомненно, и воспользовались булгары в 1107 г. Это была старая торговая дорога, соединявшая обитателей Волго-Окского междуречья с народами Среднего Поволжья и далее со странами Востока». Отсутствие русских укреплений и городов по рекам Нерли и Клязьме и та легкость, с которой булгары подошли тогда к Суздалю, заставляют Кучкина полагать, что «племена мордвы и мещеры, жившие по нижнему течению рек Оки и Клязьмы, находились в указанное время в вассальной зависимости от государства волжских булгар».

Владимир Мономах предпринял ряд серьезных ответных мер. Он заключил союз с половцами, чьи кочевья доходили до юга современной Нижегородской области. Затем князь сам приехал в Суздаль. «Самим фактом своего присутствия здесь Мономах должен был восстановить пошатнувшийся порядок, “устроить” землю, предотвратить возможность повторения прошлогодней трагедии», – писал его биограф (как и биограф почти всех ведущих князей Древней Руси) Алексей Юрьевич Карпов.

Важнейшим результатом визита Мономаха стало основание в 1108 году нового города на реке Клязьме, которому князь дал свое имя – Владимир. В отличие от древнего Владимира-Волынского его называли также Владимиром-Залесским. Этот новый город станет одним из главных оплотов княжеского влияния в Северо-Восточной Руси, южным форпостом Ростовской земли, прикрывавшим ее со стороны черниговского порубежья, а также мордвы и булгар.

В XII веке начался и быстрый рост населения Владимиро-Суздальской земли, связанный с миграцией не столько из Новгородской республики, сколько с юга. Матвей Кузьмич Любавский, академик и ректор Московского университета, писал, что «под влиянием княжеских усобиц и половецких набегов к концу XII века произошло новое размещение русского населения. Это население разбилось географически, отхлынув от Приднепровья, где оно прежде главным образом сосредоточивалось, и уйдя либо в Суздальскую землю, либо в Галицко-Волынскую и отчасти в Смоленскую».

Последующая колонизация Ростовской Руси, подтверждал Платонов, шла «с юга от Киева. Сообщение Киева с Суздальской землей в первые века русской жизни совершалось кругом – по Днепру и верхней Волге, потому что непроходимые леса вятичей мешали от Днепра прямо проходить на Оку, и только в XII веке являются попытки установить безопасный путь из Киева к Оке; эти попытки и трудности самого пути остались в памяти народа в рассказе былины о путешествии Ильи Муромца из родного села его Карачарова в Киев. Со второй половины XII века этот путь, сквозь вятичей, устанавливается и начинается заметное оживление Суздальского княжества, туда приливается население, строятся города, и в этой позднейшей поре колонизации замечается любопытное явление: появляются на севере географические имена юга (Переяславль, Стародуб, Галич, Трубеж, Почайна) – верный признак, что население пришло с юга и занесло сюда южную номенклатуру. Занесло оно и свой южный эпос; факт, что былины южнорусского цикла сохранились до наших дней на севере, так же ясно показывает, что на север перешли и сложившие их».

При этом археологические данные свидетельствуют и о продолжавшемся, причем в более широких масштабах, перемещении на северо-восток кривичей с запада и вятичей с юго-запада.

Взрывной рост населения сопровождался экономическим подъемом, освоением все новых пространств и ростом политического влияния Северо-Востока. Это дало многим авторитетным ученым основания для выводов о том, что чуть ли не столица Руси переместилась на север, а князья Северо-Востока обрели общерусское доминирование. Профессор из МГУ и Института российской истории РАН Антон Анатольевич Горский обращает внимание: «Если раскрыть едва ли не любой обобщающий труд по русской истории, можно встретить утверждение, что с середины – второй половины XII века место Киева в роли главного центра Руси занимает Владимир-на-Клязьме, столица Северо-Восточной Руси (так называемого Владимиро-Суздальского княжества, в реальности именовавшегося “Суздальской землей”)… Если и не говорится прямо о переходе статуса главного центра Руси от Киева к Владимиру, то уж во всяком случае рассматривается как нечто несомненное, что Суздальская земля была в XII – начале XIII столетия сильнейшей из русских земель».

Ключевский был уверен: «Суздальская область, еще в начале XII века захолустный северо-восточный угол Русской земли, в начале XIII века является княжеством, решительно господствующим над остальной Русью. Политический центр тяжести явственно передвигается с берегов среднего Днепра на берега Клязьмы. Это передвижение было следствием отлива русских сил из среднего Поднепровья в область верхней Волги».

Раз так, то Владимиро-Суздальский князь (включая Георгия Всеволодовича) должен рассматриваться едва ли не как царь, хозяин всей Древней Руси. Но подобное представление страдает явным преувеличением. Уже в XII столетии на основе «волостей» единой Руси сложилось тринадцать образований, которые начали называться «землями». Девять из них управлялись определенными ветвями рода Рюриковичей, а внутри земли столы распределялись между представителями одной ветви. Раньше других обособилось в династическом отношении Полоцкое княжество, за ним Галицкая земля. С вокняжения в Ростове сына Владимира Мономаха Юрия Долгорукого началось обособление Ростово-Суздальской земли, дальше свои династии обрели княжества Черниговское, Муромское, Рязанское, Смоленское, Волынское, Турово-Пинское.

Антон Горский утверждает: «В отличие от девяти названных княжеств, четыре земли не закрепились в XII веке за какой-то определенной княжеской ветвью. Одной из них было Киевское княжество. Номинально киевский стол продолжал считаться “старейшим”, а Киев столицей всей Руси… Другим “общерусским” столом был новгородский. Если в Х – XI веках его занимал, как правило, сын киевского князя, то в XII столетии усилившееся новгородское боярство стало оказывать решающее влияние на выбор князей и ни одной из княжеских ветвей не удалось закрепиться в Новгороде. По-видимому, аналогичная система сложилась к середине XII века в Пскове, ранее входившем в Новгородскую волость… Не стало отчиной определенной ветви и Переяславское княжество».

Еще при жизни Владимира Мономаха ростовским князем становится его старший сын от второго брака Юрий Долгорукий. Свидетельствует Киево-Печерский патерик: «И был послан от Владимира Мономаха в Суздальскую землю сей Георгий». Ипатьевская летопись под 1125 годом сообщает о его присутствии вместе с братьями в Киеве на погребении отца, после чего «сыновья его разошлись каждый в свою волость». Следовательно, у Юрия была «волость».

Сажая малолетнего Юрия в Ростове, Мономах оставил при нем киевского боярина Георгия Шимоновича, который и вершил там дела. Юрий еще при жизни отца построил в Суздале церковь, и позднее именно Суздаль становится резиденцией Долгорукого (возможно, Мономах, передав Ростовскую землю сыну, посадил его в Суздале, а главный город волости – Ростов – сохранил за собой).

Безусловно, по поручению отца Юрий Долгорукий отправился в поход на Булгарию в 1120 году. Киевский летописец рассказывает (это вообще одна из очень немногих записей о событиях Северо-Восточной Руси того периода): «В лето 6628 (1120/21) Георгий Владимирович ходил на болгары по Волге, и взял полон большой, и полки их победил, и, воевав, пришел в здравии с честью и славою». С точки зрения нижегородской истории интересен маршрут похода.

«Начав поход, Юрий предпочел более короткому пути на булгар из Ростово-Суздальской земли по рекам Нерли Клязьменской, Клязьме и Оке кружной путь по р. Волге, отчасти, возможно, потому что в нижнем течении Клязьмы и Оки он мог встретить сопротивление или просто недружественный прием со стороны местных племен», – считал Кучкин.

Отметим замечание профессора ННГУ, председателя общества «Нижегородский краевед» Федора Александровича Селезнева: «Наверняка, когда русская рать плыла по Волге, Георгий Шимонович обратил внимание Юрия на то место, где, обычно низкий, левый берег реки высок, как и напротив Киева, где стоял город Городец Песочный. Через много лет на этом месте Юрий Долгорукий основал город с таким же названием – Городец Волжский». Оставим это замечание пока без комментариев.

Поход был успешным, хотя неизвестно, как далеко проник Юрий в булгарские владения. «Думается, ростовский князь едва ли решился тревожить основные центры Булгарии, хотя и опирался не только на силы своей волости, но, судя по всему, также на киевскую помощь, – считает Кучкин. – …Поход 1120 г. был единственной активной операцией воинственного Юрия против своих восточных соседей. Впоследствии он охотнее действовал на западе и на юге, чем на востоке. Очевидно, серьезное столкновение с Волжской Булгарией было еще не по силам ростово-суздальским феодалам и их князю. Характерно, что широкая строительная деятельность Юрия, если судить о ней на основании письменных источников, не охватывала территории восточнее р. Нерли Клязьменской.

Во времена самостоятельного княжения Юрия Долгорукого ростовцам и суздальцам, по-видимому, чаще приходилось отбиваться от булгар, чем вести против них активные наступательные операции».

Но столь же очевидно и другое. «Это первая победа, одержанная войсками, выступившими из Северо-Восточной Руси, – подчеркивает Алексей Карпов. – Именно после нее инициатива в борьбе за преобладание в регионе постепенно начнет переходить к суздальским, а затем владимиро-суздальским князьям. Но, конечно, далеко не сразу».

Предпочтение, отданное Юрием Долгоруким Суздалю, превратило этот город к середине XII века в столицу княжества, и вся земля начинает называться не Ростовской, а Суздальской, впрочем, в отношении Северо-Восточной Руси используется несколько наименований, некоторые из них можно встретить и в летописях: самое древнее – Ростовское княжество (земля), затем – Суздальское княжество (земля), с середины XII века – Владимирское княжество (земля), позднее – Владимиро-Суздальское княжество.

Суздальское княжество Юрия Долгорукого приобретает автономность: оно уже не зависит от Киева, не отправляет туда часть собираемой дани, не подчиняется распоряжениям киевских князей, и если посылает на юг свои войска, то в собственных целях и интересах. Государственные границы Ростово-Суздальского княжества начинают фиксироваться. Обособление княжества датируется по-разному: после смерти Владимира Мономаха в 1125 году (Кучкин), или в 1132–1135 годах (Рыбаков), или в 1130-е годы (Пашуто).

«Георгий властолюбивый, но беспечный, прозванный Долгоруким, знаменит в нашей истории гражданским образованием восточного края древней России, в коем он провел все цветущие лета своей жизни, – писал Карамзин. – Распространив там Веру Христианскую, сей князь строил церкви в Суздале, Владимире, на берегах Нерли… оживил дикие, мертвые пустыни знамениями человеческой деятельности…»

Юрий стремился наверстать упущенное в городском развитии подведомственного региона. Одна из побудительных причин – наличие одиннадцати сыновей, которые как дети одного из младших Мономашичей могли рассчитывать на княжение лишь в городах Суздальской земли, а они были наперечет. Еще при жизни Долгорукий начал раздавать «грады в Суздальской земле» своим сыновьям. Появляются такие города, как Юрьев-Польский, Переяславль-Залесский, Дмитров, Молога, Кснятин, Шоша, Дубна, Углич. Была основана Москва, впервые упоминаемая в летописи под 1147 годом. Она была порубежным городом, в нескольких десятках километров от которого находились уже рязанские, черниговские, новгородские и смоленские земли. Как фиксирует Ростовский свод 1534 года, в 1156 году Юрий Долгорукий посетил Ростово-Суздальское княжество, назначил там себе преемников и заложил «градъ Москьву», то есть приказал ее укрепить и придал статус города.

Но, заметьте, города строились на северо-западной, западной и южной окраинах Суздальщины, а вовсе не в восточной части Волго-Окского междуречья, что объясняется политическими приоритетами Юрия Долгорукого.

Он не порывал связей, то дружественных, то враждебных, с южными, западными и северо-западными областями. Опираясь на возросшую мощь своего княжества, Юрий стремился установить свой контроль над Киевом. И в конце концов это ему удалось. Был ли Юрий Долгорукий самым «главным» князем, а Суздальская земля – господствующей на Руси? Нет. Теоретически Юрий имел права на лучшие города Руси – Киев и Переяславль-Русский, поскольку там раньше правил его отец, Владимир Мономах. Но воспользоваться этим правом он мог только после ухода из жизни своих старших братьев – Мстислава, Ярополка и Вячеслава.

Поэтому Юрий вступил в борьбу за Киев только в 1147 году и боролся с переменным успехом со своим племянником Изяславом Мстиславичем. Вступив в эту борьбу, он укреплял свои позиции на юге, рассаживая и там своих сыновей. В 1149 году он посадил в Переяславле-Южном старшего сына Ростислава, в Вышгороде – Андрея, Белгороде – Бориса, Каневе – Глеба. Прочно утвердиться на киевском столе Юрию удалось только после смерти Изяслава в 1154 году, и он занимал его всего около четырех лет, уйдя из жизни в 1157 году киевским князем.

О приоритете, который Юрий отдавал Югу над Суздальской землей, говорит тот факт, что, утвердившись в Киеве, Долгорукий посадил старших сыновей вокруг себя, в Южной Руси, оставив Ростов и Суздаль на самых младших – Михаила и Всеволода (отца Георгия Всеволодовича).

Нет сомнения, что Киевское княжество для Юрия Долгорукого представляло большую ценность, чем Суздальское. Но бесспорно и то, что именно с его времен наметилось перемещение центра тяжести русской государственности на северо-восток.

В числе городов, основание которых связывается с именем и деятельностью Юрия Долгорукого, нередко называется и Городец-на-Волге.

Как правило, это событие соединяется с известным по летописям нашествием булгар на Суздальскую землю в 1152 году. Тогда булгары «пришли… по Волге к Ярославлю без вести и обступили город в ладьях», так что «нельзя пешком было выйти из города». Положение спас своевременный подход к Ярославлю ростовской рати. Личного вмешательства Юрия Долгорукого не потребовалось. Кстати, этот булгарский набег оказался последним не только в княжение Юрия Владимировича, но и вообще в истории Северо-Восточной Руси. В дальнейшем инициатива в противостоянии с Булгарией окончательно перейдет к русским князьям.

Версию об основании Городца Юрием Долгоруким в 1152 году поддерживают многие авторитетные историки. Еще Татищев приводил длинный список городов, которые якобы основал великий князь Юрий Владимирович Долгорукий. Этот список включал в себя не только Владимир, Ярославль, Кострому, Вышград, Галич, Добрянск, Дорогобуж, Звенигород, Перемышль, Ростиславль, Стародуб, Углич, Юрьевец, но и Городец.

В последующих дореволюционных исследованиях определенности в отношении основания Городца не было. Александр Евгеньевич Пресняков просто констатировал: «Первое летописное упоминание о нем относится к 1172 году, и построен он, вероятно, либо Всеволодом Юрьевичем или Андреем Боголюбским, либо еще их отцом Юрием Долгоруким. В XII и начале XIII века Городец – опорный пункт поволжских отношений и действий владимирских великих князей».

Число авторов, считающих Юрия Долгорукого основателем Городца, выросло уже в советское время. Уральский и нижегородский краевед Леонид Михайлович Каптерев (проведший полтора десятилетия в ГУЛАГе) уверял, что основание Городца «относится к 1152 году и приписывается энергичному строителю русских городов в Верхнем Поволжье – суздальско-владимирскому великому князю Юрию Владимировичу Долгорукому. Его длинная рука протянулась и туда, где, по преданию, стояло черемисское (марийское, вероятнее – мещерское) селение Малый Китеж, расположенное между Волгой и одноименным озером – в середине современного Городца. Наименование свое Волжский Городец получил в память принадлежавшего Юрию Днепровского Городца, откуда он был изгнан своим племянником Изяславом. Возможно, впрочем, что на месте Городца или же рядом находилось уже более раннее русское поселение, потом слившееся с новым городком, на что указывает двойное имя Городец-Радилов (или Радислав)». Более того, считал Каптерев, «устроив и укрепив Городец, Юрий Долгорукий «посадил» сюда своего сына Мстислава-Василия – первого городецкого удельного князя (1155–1171 гг.)». Откуда он взял такую информацию, Каптерев не сообщал.

Известный археолог и искусствовед Николай Николаевич Воронин относил к заслугам Долгорукого создание Перемышля, Звенигорода, Кидекши, Микулина и Городца-на-Волге. Не менее авторитетный археолог Александр Филиппович Медведев, производивший в Городце раскопки, считал, что он был заложен в 1152 году, опираясь на текст поздней Супрасльской летописи: «А Кидешскую церковь поставил Борис Михалкович, сын брата Андреева Всеволода, и насыпал город Кидекшу, так же Городец на Волге».

От этой же записи отталкивался и Филатов, который утверждал: «В “Супрасльской” и “Никифоровской” летописях сообщается о двух одновременных событиях: о создании насыпных валов в расположенной в трех километрах от Суздаля при слиянии речки Каменки с Нерлью Кидекши и об основании Городца на Волге (Радилова). О строительстве в новонасыпной Кидекше Борисоглебского белокаменного, существующего доныне храма русские летописи сообщают под 1152 годом: “Того же лета князь Юрьи Володимеровичь Мономаховъ Долгорукой въ Суздали постановилъ церковь камену Борисъ и Глебъ на Нерли”. Таким образом, датой основания Городца на Волге следует считать 1152 год. Названный в тексте Борис Михалкович являлся сыном брата Андрея Боголюбского Михалка Юрьевича. Своему племяннику Юрий Долгорукий и поручил возведение крепости Кидекши, взявшей под контроль главный водный торговый путь по Каменке в Нерль, а далее – по Клязьме, Оке и Волге, из Суздаля».

Развернутую версию основания Городца Юрием Долгоруким приводит Селезнев: «Юрий Долгорукий решил затруднить булгарам путь к богатым пушниной местам. Для этого следовало взять под контроль устья рек Кострома и Унжа. Ниже устья Унжи начинался отрезок Волги, где было много мелей, перекатов и островков. Из-за них течение реки сильно замедлялось. В самом узком месте этого участка, на возвышенном левом берегу, Юрий Долгорукий повелел возвести город Городец…

Скорее всего, название этому городу было дано Юрием в память о Городце Остерском. Как раз в 1152 году непримиримый враг Юрия Долгорукого Изяслав Киевский сровнял этот город с землей, чтобы суздальский князь никогда не смог туда вернуться.

В 1152-м постройкой Городца на Волге руководил боярин Радил, отчего в одной из летописных статей он назван Городец Радилов. Крепость, возведенная Радилом в 1152 году, находилась в прибрежной части нынешнего Городца (там, где сейчас улицы Щорса, Кожанова и конец улицы Свердлова). Она расположилась на высокой горе, ограниченной двумя параллельно врезающимися в левый берег Волги оврагами. Старожилы до сих пор называют это место Княжьей горой. Оно было выбрано для закладки города не случайно. Внизу под горой бил родник и протекал ручей.

От нового города была проложена дорога к обжитым русским землям. Она прошла через теперешние Чкаловский район и Ивановскую область. Первым крупным населенным пунктом на ней тогда была Кидекша (Китеж).

Судя по данным раскопок археолога А. Ф. Медведева, изначальная городецкая крепость простояла лет 10–15, а потом была сожжена. Сделали это, скорее всего, булгары, которым Городец мешал свободно плавать по Волге».

Алексей Карпов оставляет вопрос о времени основания Городца открытым. В биографии Юрия Долгорукого он пишет: «По некоторым сведениям, именно в эти годы был заложен Городец Радилов, или просто Городец, на Волге… – в будущем главный форпост русского наступления на Волжскую Болгарию». А в биографии его сына Андрея Боголюбского уточняет: «По сведениям некоторых поздних летописей, Городец был построен еще во времена Юрия Долгорукого неким его племянником (или внуком?) Борисом Михалковичем: по мнению же большинства историков, город основал Андрей Боголюбский вскоре после своего победоносного похода на Волжскую Болгарию».

Так что же, время основания Городца установлено – 1152 год? Тем более что в 1952 году город уже официально отпраздновал свое 800-летие.

Не все так однозначно. Такая датировка вызывает не менее серьезные возражения ничуть не менее авторитетных историков.

Видный советский исследователь Древней Руси Арсений Николаевич Насонов приходил к выводу о том, что ростово-суздальских городов по Волге восточнее Ярославля в середине XII века вовсе не существовало. Летописи, фиксирующие все основные достижения Юрия Долгорукого, об основании Городца молчат. Запись о градостроительских успехах князя за 1152 год гласит: «И возвратился в Суздаль на свое великое княжение и, придя, многие церкви создал: на Нерли – Святых страстотерпцев Бориса и Глеба, и в свое имя город Юрьев заложил, называемый Польский, и церковь в нем каменную Святого Георгия создал, а во Владимире каменную же церковь Святого Георгия создал, и город Переяславль от Клещина (Плещеева озера. – В.Н.) перенес и создал больше старого, и церковь в нем поставил каменную Святого Спаса, а в Суздале поставил церковь каменную же Спаса Святого». Забыли про основание целого города? Могли, конечно… Но вообще подтвержденный в летописях перечень градостроительных проектов Юрия Долгорукого, если исключить связанное с ним первое упоминание Москвы под 1147 годом и упоминание о ее основании под 1156 годом, не столь внушителен: Юрьев, Дмитров, Кснятин, перенос на новое место Переяславля-Залесского.

Кучкин обращал внимание на то, что в 1152 году Юрия Долгорукого вообще не было в Суздальской земле: «То обстоятельство, что булгары были отражены не князем, а ростовскими феодалами, к которым обратились за помощью ярославцы, объясняется отсутствием Юрия Долгорукого, который в 1152 г. вместе с рязанцами и половцами воевал на юге».

Не обошел Кучкин вниманием и упоминавшееся свидетельство Супрасльской летописи. «Борис Михалкович, которого А. А. Шахматов предположительно принимал за сына Михалки Юрьевича, другим источникам неизвестен. Но даже если считать сообщение об укреплении Кидекши и Городца достоверным, нет никаких оснований приписывать это строительство Юрию Долгорукому. Супрасльская летопись совершенно определенно относит возведение обеих крепостей ко времени его внука. Откуда же появилась дата “1152 год”? Оказывается, она совершенно искусственно была выведена нижегородскими историками. Отправной точкой послужила потеря Юрием Долгоруким в 1151 г. Городца Остерского близ Киева. Вынужденный вернуться в Суздальскую землю, Юрий, по мнению этих историков, тут же заложил Городец на Волге в “воспоминание” утраченного южного Городца. Нечего и говорить, что никакой фактической основы такое заключение не имеет. На самом деле Городец был основан между 1164 и 1172 гг.».

Борис Моисеевич Пудалов, руководитель комитета по делам архивов Нижегородской области, всегда точный в использовании источников, еще более категоричен: «Мнение ряда краеведов о создании Городца в 1152 г. кн. Юрием Долгоруким не подкреплено историческими источниками и должно быть отвергнуто как ошибочное… Основанием для приписывания закладки Городца Юрию Долгорукому не может служить статья Супрасльской летописи белорусско-литовского происхождения, известия которой до 1310 г. опираются на новгородский источник… Филатов, переиздавший эту статью по более позднему варианту – Никифоровской летописи поставил впереди текста дату «1152 г.», которой нет в данном летописном известии. Недопустимость подобных произвольных подстановок дат очевидна и не требует комментариев… Вдобавок велика вероятность непонимания белорусским переписчиком XVI века древнерусского (новгородского?) протографа. В любом случае, сообщение Супрасльской летописи не позволяет рассматривать Городец как часть градостроительной деятельности Юрия Долгорукого и датировать основание города 1152 годом».

Татьяна Владимировна Гусева, ведущий нижегородский археолог, главный археолог и почетный гражданин Городца, добавила и такой немаловажный аргумент против 1152 года: для строительства и укрепления Городца «требовалось большое количество рабочих рук. Поскольку заволжский край в XII веке был заселен слабо, быстрое возведение укреплений возможно было только за счет труда пленников. Они могли появиться после успешных походов владимирских князей на Волжскую Булгарию. Таким походом можно считать поход Андрея Боголюбского в 1164 году».

Кузнецов подводил своего рода итог дискуссии: «Мнение ряда историков и краеведов (А. Ф. Медведева, Н. Ф. Филатова и других) о том, что Городец основан в 1152 г. Юрием Долгоруким, основанное на не вполне понятном сообщении Супрасльской летописи, не является достаточно аргументированным».

Стремление сделать более древней историю любого города или страны вполне объяснимо. Городец – не исключение. Логичное объяснение причине празднования его 800-летия в 1952 году предложила Гусева: пышные торжества по поводу празднования 800-летия основания Юрием Долгоруким Москвы в 1947 году. Это событие, сопровождавшееся приветствиями Сталина и других руководителей страны, обилием книг и статей, вмиг превратило Юрия Долгорукого в культовую фигуру. В такой обстановке свои юбилеи поспешили отметить все, кто мог прикоснуться к этой фигуре, в том числе Городец и Кострома. Исторические мифы, легенды и тем более официальные юбилеи нередко имеют куда большее значение, чем исторические факты.

В настоящее время факты, похоже, берут верх. В современном иллюстрированном каталоге памятников Городецкого района читаем: «Точная дата основания Городца неизвестна. Первое достоверное упоминание о нем в русских летописях относится к 1171 г. Исследования ряда современных историков (Т. В. Гусевой, А. А. Кузнецова, В. А. Кучкина, Б. М. Пудалова) позволили сделать вывод о том, что Городец (вариант названия – Городец на Волге) был основан между 1164 и 1171 гг. после успешного похода владимирского князя Андрея Боголюбского против Волжской Булгарии (именно это обеспечило необходимое количество пленников для крупных объемов земляных работ по строительству укреплений города)».

Основание Городца, как представляется, следует относить не к 1150-м, а к 1160-м годам. Поэтому историю его основания перенесем в следующую главу. При этом нет никаких сомнений, что именно Городец является самым древним русским городом Нижегородской области.

Поход 1152 года булгар на Ярославль так и остался без ответа со стороны Юрия Долгорукого. Многочисленные летописные свидетельства о его градостроительной деятельности не говорят о городах восточнее реки Нерли. Очевидно, что Юрий, воевавший то с Черниговом, то с Новгородом, то с Киевом, был просто не в состоянии вести борьбу еще и на востоке с сильной Булгарской державой. Положение изменится, когда Андрей Боголюбский вынужденно откажется в начале своего правления от широких южнорусских планов отца.

Летом 1154 года произошло во многом уникальное событие. Княживший в Вышгороде, поблизости от Киева, Андрей Боголюбский со свитой, домочадцами, духовником и ближайшей дружиной отправился на север. Отъезду, похоже, предшествовало драматическое объяснение с отцом – Юрием Долгоруким. В обозе отъезжавшего князя находилось, по одной из версий, то, что станет национальным и духовным символом Владимиро-Суздальской и Московской Руси – написанная в Византии великолепная икона Божьей Матери, которую вскоре назовут «Владимирской». Что вдруг заставило старшего Юрьевича вопреки воле отца отправиться в суздальские пределы?

Свой ответ предлагал самый знаменитый историк XIX века (тогда более знаменитый, чем Соловьев или Ключевский), друг Пушкина Михаил Петрович Погодин: «Ему надоели, кажется, эти нескончаемые, бесплодные войны за Киев; он посчитал, что его отцу, уже семидесятилетнему, недолго оставалось жить на свете, а после этой близкой смерти Киев ему достаться никак не мог при таком множестве соискателей, из которых иные имели и права гораздо больше… Борьба с ними со всеми, вместе или поодиночке, притом без права, не предвещала верного успеха, а трудов множество; в Суздальском же княжестве ожидало его владение обширное, почти бесспорное; он родился там или, по крайней мере, провел лучшие годы жизни, привык к земле, людям и обычаям».

Как бы то ни было, Андрей Боголюбский принял решение, прецедентов которому не находим в летописях. Он покидает отца – великого князя в момент его триумфа и уходит в «Суждальскую землю», отказываясь от своей доли в «Русской земле», в Киеве…

Прибыв на север, Андрей Юрьевич не стал претендовать на главные города и занял Владимир-на-Клязьме. Неизвестно, чем завершился бы конфликт отца и сына, но Юрий Владимирович скоропостижно скончался. Соловьев так описывает случившееся: «10 мая 1157 года Юрий пировал у осменика Петрилы, в ночь занемог и через пять дней умер. В день похорон (16-го мая) наделалось много зла, говорит летописец: разграбили двор Юрьев Красный и другой его двор за Днепром, который он сам звал “раем”, также двор Василька – сына его – в городе; перебили суздальцев по городам и селам, имение их разграбили: эти действия киевлян служат ясным знаком нерасположения их к Юрию и его суздальской дружине, которую он привел с севера».

Смертью Юрия кончилось третье поколение Ярославичей.

Позднее Андрей Боголюбский обвинит киевское боярство в смерти своего отца. Но он даже не попытался в тот момент заявить свои права на киевский престол. «Изяслав Давыдович в другой раз въехал в Киев, теперь уже по согласию всех Мономаховичей: о сыне Юрия, Андрее Боголюбском, не было, по крайней мере, ничего слышно», – замечал Соловьев.

Боголюбский вовсе не отказывался от планов закрепления на юге. Как замечал Лимонов, «несмотря на смерть Юрия и появление в Киеве нового князя, расстановка сил почти не изменилась. Как и ранее, Суздаль идет на любые политические комбинации, чтобы обезопасить свои границы и подчинить себе Киев. Для Андрея и “суждальских бояр” это противоборство – величина постоянная в политике». Но у него для борьбы за Киев нет ни сил, ни возможностей, ни старшинства в династии Рюриковичей. Пока же ему нужно было укрепиться на севере.

Скоропостижная смерть Юрия Долгорукого привела к немедленной потере суздальским княжеским домом не только Киева. Посаженные Юрием на юге его сыновья быстро лишились своих владений. Лишь Глеб Юрьевич крепко держался за Переяславль Русский. Сидевший в Новгороде при Юрии его сын Мстислав был изгнан новгородцами. Но и младшие сыновья Юрия Долгорукого Михалко и Всеволод, княжившие при отце в Ростове и Суздале, тоже лишились своих столов, потесненные Андреем Боголюбским.

«В том же году ростовцы и суздальцы сжалились о своем князе Андрее Боголюбском… и надумали все посадить его на столе отца его в Ростоке и Суздале, потому что любим был всеми». То есть Андрей Боголюбский был выбран князем всей Суздальской землей во главе со «старшими» городами.

К 1161 году на севере собрались почти все Юрьевичи: Мстислав, Василько, Ярослав, Святослав, а также Михалко, Всеволод и два сына старшего Юрьевича – Ростислава: Мстислав и Ярополк. Такая концентрация родни, только что лишившейся старых княжений и/или требовавшей новых, была чревата большими проблемами. В этих условиях Андрей решился на исключительные меры, просто прогнав часть родни со двора. По свидетельству Ипатьевской летописи, он «братьев своих прогнал Мстислава и Василка и двух Ростиславичей, племянников своих… Это сотворил, желая самовластцем быть всей Суздальской земли». Были изгнаны не только Мстислав и Василько, но и Михалко со Всеволодом. С Андреем остались его братья Ярослав и Святослав и некоторые «мужи отца» (т. е. бывшие бояре отца. – В.Н.), но владельческая и политическая целостность Суздальской земли была сохранена. Ключевский замечал, что «князь Андрей делает первую попытку заменить родственное полюбовное соглашение князей обязательным подчинением младших родичей, как подручников, старшему князю, как своему государю-самовластцу».

И всему этому множеству детей и внуков Юрия Долгорукого, не получивших собственных княжений, нужно было чем-то заняться. Воевать за киевский и другие престижные южные престолы у них, в отличие от отца, не было формальных оснований. Антон Горский прав: «Сын Юрия Андрей “Боголюбский” в первые десять лет своего княжения во Владимире (куда он перенес столицу Суздальской земли из Суздаля) не принимал активного участия в южнорусских делах. Он начинает претендовать на главенство среди русских князей в конце 1160-х годов. Почему не ранее? Не потому, что его земля была сначала слаба, а потом усилилась. Причина в совсем иной сфере – династической. Только после смерти в 1167 году киевского князя Ростислава Мстиславича (родоначальника смоленской ветви Мономаховичей) Андрей остался старшим в поколении внуков Мономаха. И это давало ему основание претендовать на первенство на Руси».

Андрей Юрьевич сделал Владимир стольным городом княжества и заботился о его возвеличивании и укреплении. Его украсили Золотые ворота, Успенский собор, в который была торжественно помещена та самая икона Богоматери, которую князь привез из Южной Руси. Владимир оттеснял на второй план прежние главные города – Суздаль и Ростов.

Новая столица располагалась рядом с восточными границами княжества, и Андрей постарался обезопасить ее от нападений с востока, со стороны Волжской Булгарии. У него появилась последовательная политика натиска на восток. В нижнем течении Клязьмы строится Гороховец.

На верхней Двине, в низовьях Сухоны, осваивая территории по нижнему течению Клязьмы и Оки, князья Суздальской земли (со времен Андрея Боголюбского ее уже можно называть и Владимирской) все сильнее вторгались в зону влияния Булгарского государства. И именно с 1160-х годов начинается серия восточных походов владимирских князей, прервавшаяся незадолго до нашествия Батыя.

Андрей Юрьевич был убит в Боголюбове в результате заговора своих приближенных в ночь на 29 июня 1174 года. Есть версия, что одной из причин недовольства князем стала его политика экспансии на восток. Во всяком случае, Ростовский свод XVI века утверждал, что Андрей был убит по наущению своей супруги, «потому что болгарка родом», а князь «много зла учинил болгарам». Впрочем, тайна преступления до сих пор не разгадана. «Предположения о “булгарском следе”, соучастии жены князя и пр. не имеют убедительного обоснования, – считает Кузнецов. – Достоверные сведения летописей донесли до нас лишь имена убийц и детали самого преступления».

Боголюбский не оставил бесспорного наследника. Хотя, казалось бы, его семейная жизнь складывалась счастливо, у него было три или четыре сына. Но Изяслав умер после первого похода на булгар, а Мстислав – вскоре после последнего. Юрий (Георгий) был еще совсем ребенком, «дитя», как назвал его летописец. Юрию Андреевичу придется скитаться по дальним краям, на время сделавшись даже грузинским царем, мужем знаменитой царицы Тамары. Правда, ему оказались не по силам грузинские застолья, местные летописи вменяли Юрию в вину пьянство и распутство. Младший – Глеб – фигура загадочная, ранним летописям он неизвестен, его имя появляется в источниках XV века, и в событиях 1170-х годов он не упоминается.

«А куда делась Андреева сила? – восклицал Погодин. – Андреева сила рассеялась вместе с его смертью, как рассеивается грозная туча, настигнутая вихрем. Ее как будто и не бывало, и все труды его пропали вместе с ним. Как наследовать из его рода было некому, так и наследовать было нечего, разве наследник или преемник, сам своей особой, сумеет сделаться тем же, чем был Андрей».

В Северо-Восточной Руси вспыхнула смута. Карамзин писал: «Неустройство, смятение господствовали в областях Суздальских. Народ, как бы обрадованный убиением Государя, везде грабил домы Посадников и Тиунов, Отроков и Мечников Княжеских; умертвил множество чиновников, предавался всякого рода неистовству, так, что Духовенство, желая восстановить тишину, прибегнуло наконец к священным обрядам: Игумены, Иереи, облаченные в ризы, ходили с образами по улицам, моля Всевышнего, чтобы он укротил мятеж. Владимирцы оплакивали Андрея, но не думали о наказании злодейства, и гнусные убийцы торжествовали». И началась междоусобная война между младшими братьями Андрея – Михалкой и Всеволодом и их племянниками – Мстиславом и Ярополком Ростиславичами.

В момент гибели Боголюбского Всеволод вместе с Михалкой находился в Чернигове у князя Святослава Всеволодовича. Они рассчитывали вновь княжить во Владимиро-Суздальской земле, но не были приняты местными боярами. Сыновья Ростислава, старшего сына Юрия Долгорукого, перехватили инициативу. Осенью 1174 года Мстислав Ростиславич сел в Ростове, а Ярополк – во Владимире. Однако княжили они недолго.

Потерпев 15 июня 1175 года поражение под Владимиром от дядей, поддержанных князем Святославом Черниговским, они бежали. Мстислав обосновался в Новгороде, а Ярополк – в Рязани. Владимирский же стол занял Михалко Юрьевич, вскоре его власть признали Суздаль и Ростов. В Переяславле-Залесском он посадил брата Всеволода. Владельческая целостность Владимиро-Суздальской земли осталась нарушенной, впрочем ненадолго.

Утвердив свою власть в Северо-Восточной Руси, братья предприняли поход против рязанского князя Глеба – союзника Ростиславичей. На реке Нерской (приток Москвы-реки) Михалка и Всеволода встретили рязанские послы, которые сообщили им о признании правителями Рязани своей вины и готовности вернуть имущество, ранее вывезенное ими в 1175 году из Владимира, в том числе Владимирскую икону Божией Матери из Успенского собора.

В начале 1176 года, по свидетельству Тверского сборника, Михалко Юрьевич направился в Городец. «Поездка владимирского князя в напряженный момент междоусобной борьбы в свой дальний восточный город, очевидно, была вызвана вескими причинами, – полагал Кучкин. – Она должна быть связана, скорее всего, с какими-то мероприятиями против булгар». И именно там, в Городце, великий князь якобы скончался. «Преставился благоверный князь великий Михалко Юрьевич в субботу, на заходе солнца, июня 20; положили его в святой Богородице».

Филатов замечал: «Известие о смерти великого князя Владимиро-Суздальской Руси Михалка Юрьевича, брата Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо, в Городце (20 июня) свидетельствует о возросшем значении поволжского города в системе земель Древней Руси, глухо указывает на какие-то важные, происходившие тогда здесь события. Прах великого князя был перенесен во Владимир, где и погребен в кафедральном Успенском соборе».

Однако Пудалов сомневается, что Михалко посещал Городец. Дело в том, что «древнейшие летописные источники, где описаны передвижения Михалка, не упоминают Городец». Есть основания считать известие Тверского сборника позднейшей вставкой. «Версию о том, что Михалко действительно умер в Городце, приходится признать не вполне достоверной, – считает Пудалов. – Маловероятно, чтобы князь Михаил Юрьевич, чье положение во Владимиро-Суздальской Руси оставалось весьма шатким, рискнул за столь короткий срок великого княжения (менее двух лет, с перерывом), да еще после тяжелого ранения в схватке с половцами отправиться в более или менее продолжительную поездку в удаленную от стольного Владимира волжскую твердыню. Разумеется, нельзя окончательно исключить возможность скоропостижной смерти Михалка во время поездки по территории великого княжества, с последующим переносом тела во Владимир… И все же древнерусские летописные источники не позволяют считать поездку князя в Городец состоявшейся»..

После смерти Михалка во Владимире сел Всеволод Юрьевич, который войдет в историю как Всеволод Большое Гнездо. И как отец основателя Нижнего Новгорода Георгия Всеволодовича. И не только его. Лишь потомство Всеволода обеспечило преемственность власти от древнерусских князей к московским царям.

Свое прозвище – Большое Гнездо – Всеволод заслужил по праву и справедливости.

У него была большая, многодетная семья, что рассматривалось на Руси как большое конкурентное преимущество. «Наличие ясной перспективы престолонаследия укрепляло верность придворных, вселяло оптимизм в подданных, – замечает заведующий кафедрой истории России истфака МГУ Николай Сергеевич Борисов. – Многодетность считалась признаком Божьего благоволения, а отсутствие детей – карой за грехи».

Столь большое гнездо состоялось главным образом благодаря первой супруге Всеволода, матери Георгия Всеволодовича – Марии Шварновне, женщине воистину примечательной. На владимирский престол Всеволод Юрьевич вступил уже женатым человеком.

Константин Александрович Аверьянов из Института российской истории РАН, автор биографии Марии Шварновны, считал, что «датой ее рождения мог быть 1157 год». В источниках ее называют по-разному: Всеволожая – по имени мужа, Шварновна – по имени отца, Ясыня – по происхождению. Ясами в Древней Руси называли аланов – предков осетин. Имя Мария появляется только при пострижении, незадолго до смерти (в схиме – Марфа).

Шварн – фигура реальная. Ипатьевская летопись под 1152 годом сообщает, что отец Марии охранял брод на Днепре у Витичева. Но кто он?

Споры о происхождении Марии начались одновременно с зарождением на Руси исторической науки. Отправной точкой стало известие Ипатьевской летописи под 1182 годом о том, что свояченица великого князя Всеволода была выдана замуж за Мстислава, младшего сына киевского князя Святослава Всеволодовича. Сестра жены Всеволода происходила из ясов, поэтому Татищев сделал вполне логичный вывод, что и сама Мария принадлежала к этому народу, и в «Истории Российской» прямо назвал ее «ясыней».

Карамзин тоже считал ее осетинкой: «Первою его супругою была Мария, родом Ясыня, славная благочестием и мудростию». Правда, в примечаниях добавил: «По другому же известию, первая супруга Всеволодова Мария, была дочь князя чешского или богемского Шварна… Тело ее лежит во Владимире, в Успенском девичьем монастыре, в приделе Благовещения, в олтаре, и в надписи сия княгиня именована Марфою Шварновною. Имя Марфы ей дано в монашестве».

Михаил Васильевич Ломоносов тоже называл ее «княжной чешской». Это мнение основано на кратком Владимирском летописце начала XVI века, где написано: «Ясыня Мария Шварновна дочь Чешского князя». О чешском происхождении Марии можно прочесть в статье «А се князи Русьстии» в Новгородской первой летописи, Супрасльской и Никифоровской летописях, в Тверском сборнике.

Известный советский историк и палеограф Марфа Вячеславовна Щепкина, работавшая в Государственном историческом музее, утверждала, что Мария Шварновна происходила из какого-то небольшого княжества или поместья, расположенного в Моравской области. Имя ее отца «Шварн» – восточнославянская форма имени «Северин», распространенного у католиков, – подтверждает чешское происхождение княгини, а «ясыня» происходит от моравского топонима или гидронима с корнем jasin-, Jasen-.

Аверьянов категорически против такой трактовки. Его возражение строится на том, что «предлагаемая чешская генетика имени Шварн не подкрепляется историческими источниками Чехии: ни в одном из них не отмечено имени Шварн… В то же время материалы антропонимики среди аланских имен фиксируют имя Сварн. В соответствии с законами фонетики при появлении на Руси его имя было переделано в Шварн».

Запись Ипатьевской летописи о том, что сестра Марии, выданная за князя Мстислава Святославича, являлась «ясыней», а значит и Мария также происходила из ясов, была сделана если не очевидцем, то современником этих событий и, следовательно, может быть признана достоверной. А вот первые записи о чешском происхождении Марии относятся лишь к середине XV века, а затем повторяются в различных источниках.

Точку в споре о происхождении Марии Аверьянов ставит с помощью активно используемых в последнее время методов геногеографии, применив их к останкам Марии. После проведенной в США генетической экспертизы в результате «исследования митохондриальной ДНК останков индивида № 1 (Марии), было выяснено, что она принадлежит к достаточно редкой гаплогруппе U4b1a4, которая полностью соответствует одному образцу из популяции тубаларов Алтайского региона в России… Одним из регионов раннего этногенеза аланов являлся именно Алтай… Данный факт неопровержимо свидетельствует о принадлежности Марии к аланскому этносу. У чешского народа была совершенно иная этническая история».

Кузнецов делает уверенный вывод: «Приведенные факты позволяют представить следующую картину. Всеволод еще до 1174 года в Южной Руси женился на ясыне. Сам он был на положении князя-изгоя (Андрей Боголюбский не ждал его во Владимире; летописи в это время называли Всеволода уменьшительной формой его крестильного имени – Дмитрок и помещали в конец перечня князей Южной Руси). Поэтому и супруга была ровней ему. Какой уж тут чешский правитель отправит в неблизкую Русь свою дочь в жены безвластному князьку! А с ней еще и двух сестер, чтобы скромный зять распоряжался их судьбами!

Итак, супругой Всеволода-Дмитрия Большое Гнездо была ясыня».

Следует заметить, что еще задолго до появления генетических методов анализа в Осетии-Алании пришли к официальному мнению о том, что Мария Шварновна была осетинкой.

Бесспорно и то, что она была матерью-героиней, которая усердно занималась воспитанием своих детей, служа им примером. Ее отличали сердечная доброта, ум и христианское благочестие. Летописцы называли великую княгиню Еленою, Феодорою, второй Ольгой. Четверо из сыновей Марии стали великими владимирскими князьями, а двое из них (Константин и Георгий) были канонизированы. Она, как и ее супруг, стала родоначальницей многочисленных княжеских династий, включая царей-Рюриковичей.

В 1204 году весь православный мир испытал сильнейший шок. Крестоносцы захватили ведущий центр европейской и мировой цивилизации того времени – Константинополь, столицу Византийской империи.

Как подчеркивает ведущий специалист по истории Средневековья академик РАН Сергей Павлович Карпов, «Византия, несомненно, в культурном, экономическом и политическом отношениях превосходила любую страну тогдашней Западной Европы. Константинополь был признанной “мастерской мира”, самым населенным, богатым и привлекательным городом Европы, литургия, совершаемая в храме св. Софии, захватывала воображение, восхищала всех, явившихся в храм, своей гармоничной красотой и сиянием всех искусств в благолепии иеротопии. Императорская власть, власть над всей ойкуменой, не знала соперников до Карла Великого, но и после него власть императора Запада оставалась в глазах византийцев и окружавших их народов властью пусть могущественного государя, но лишь “василевса франков”, в отличие от правившего в Константинополе “василевса ромеев”, т. е. всей ойкумены». Византия была привлекательна как носительница традиций и Римской империи, и истиной соборной апостольской церкви.

Главным фактором византийского влияния на Русь стало христианство. Характерна официальная история принятия христианства Русью, инициатором которого выступил князь Владимир (официальная дата крещения Руси – 988 год). Оно было выбрано после знакомства с другими религиями соседних народов – иудаизмом и исламом – не в последнюю очередь в силу такого убедительного аргумента, как могущество Византийской империи. Русь получила от Византии основы вероучения, Священное Писание и Предание, литургическую практику, а затем хронографию, богословские и философские трактаты. Из Византии на Русь пришли градостроительная техника, архитектура, мозаика, фреска, икона, декоративно-прикладное искусство. В результате литургической и литературной деятельности греков Кирилла и Мефодия и их болгарских последователей в Киевской Руси в Х – начале XI века славянский язык стал – наряду с латинским и греческим – одним из трех письменных и богослужебных языков средневекового христианства. Церковнославянский язык, при всех его изменениях, оставался основным литературным языком России до конца XVII века.

После принятия христианства Киевская Русь становится частью своего рода «Византийского содружества наций». Она была одним из последних государств, принявших византийское христианство, но при этом самым крупным. Ни традиции, ни возможности политического контроля над Русью у Константинополя не было, и политически Киев ему не подчинялся. Вместе с тем Русь выступала как источник военных ресурсов и оказывала материальную помощь Византии в случае нашествий и стихийных бедствий.

Русь заимствовала в византийской традиции – в противоречие с западноевропейской – верховенство царской власти над церковной. Русская церковь изначально была митрополией константинопольского патриаршества, но на практике управлялась собором епископов и подчинялась непосредственно киевскому князю.

Русь – в отличие от множества других народов – имела возможность воспринять христианство на родном языке. Подлинный переворот в деле христианского просвещения и образования произошел при Ярославе Мудром, первая библиотека на Руси возникла его усилиями, и размещалась она при Софийском соборе в Киеве. До нас дошло до одного процента всех рукописей, существовавших в Киевской Руси: климат губителен для пергаментов, свою роль сыграли пожары, междоусобицы, войны, стихийные бедствия.

Одна из книг этой библиотеки сохранилась во французском Реймсе. Это то самое Евангелие на глаголице, которое привезла с собой дочь Ярослава Анна и на котором клялись поколения королей Франции. Стоит ли говорить, что Анна была куда более образованна, чем ее супруг король Генрих I, умела, в отличие от него и его свиты, не только читать, но и писать, в том числе и на латыни. Людьми высокой книжной культуры были и сыновья Ярослава Мудрого. Князь Всеволод Ярославич, отец Владимира Мономаха, знал пять языков.

В городах Киевской Руси распространялась грамотность. Об этом говорят берестяные грамоты, надписи на новгородских цилиндрах-бирках, надписи-граффити на стенах древних соборов. Огромную роль в духовной жизни играли монастыри, ставшие главными центрами книгописания, переводов, распространения грамотности.

Уникальным явлением не только русской, но и мировой культуры стали летописи, которые из года в год велись в монастырях при епископских кафедрах, в княжеских канцеляриях различных земель Руси с X или XI века до XVII века включительно. Каждый следующий летописец опирался на труды своих предшественников. Джеймс Биллингтон, который много лет возглавлял Библиотеку конгресса США, восхищался: «Летописи на церковнославянском языке были написаны в Киевской Руси задолго до хроник, созданных на итальянском или французском, и с не меньшей художественностью, чем сочинения на латыни или немецком… Русские летописи – гораздо более ценный источник для изучения как светской, так и церковной истории, чем большинство монастырских хроник средневекового Запада».

Русь имела отличное от Западной Европы культурно-цивилизационное наследие. Она не вошла в ареал франкских завоеваний и католической церкви, которые уже к XI веку прочертили восточные границы Запада.

Эти завоевания, осуществлявшиеся с благословения Рима и во многом с целью насаждения христианства, изменили характер деятельности церкви. К силе проповеди для обращения в христианство добавлялась сила меча, посланцы Ватикана должны были обучать и исправлять население, блюсти его неукоснительную верность учению.

Подъем Западной Европы и папства не мог не вызвать конфликта с Константинополем, который не без оснований считал себя столицей христианского мира, тем более что Византия по всем параметрам находилась на гораздо более высокой ступени развития, чем франкские королевства. Сначала конфликт носил характер противоречий между Западной и Восточной церквями по догматическим, обрядовым и каноническим вопросам. Папы, получив поддержку королей, начинали свысока смотреть на восточных христиан и претендовать на верховенство над всем христианским миром, на роль руководителей и судей всей Вселенской церкви.

В середине XI столетия конфликт достиг такой остроты, что в 1054 году Константинопольский патриарх провел собор, на котором папские легаты были преданы проклятию, а во всех восточных церквях перестали поминать папу при богослужении. Окончательное разделение церквей состоялось. Это событие, закрепившее разделение Европы на православие и католицизм, на Восток и Запад, сыграло исключительно большую роль в судьбах Старого Света и нашей страны.

Началось острое соперничество двух церквей за души европейцев. В XI–XIII веках были обращены в западное христианство Венгрия, Польша, Скандинавия и Балтийское побережье, а восточная граница западной цивилизации стабилизировалась там, где ей суждено было остаться без значительных изменений надолго. Этот мир, в сущности, стал творением католической церкви. Церковная юрисдикция римского папы постепенно распространилась на всю Европу: от Испании и Великобритании до Скандинавии и Польши. В XI веке «папский диктат» Григория VII провозглашал главенство церкви как в религиозных, так и в светских вопросах.

Крестовые походы в Святую землю для спасения ее от неверных начались в 1095 году и продолжались почти два столетия. Хотя главной целью объявлялось избавление Гроба Господня в Иерусалиме из исламского плена, удар часто приходился именно по Византии. Франко-норманнские рыцари изгнали византийцев из их последних западноевропейских оплотов в южной Италии.

Обострение отношений достигло пика в 1204 году, когда крестоносцы вмешались во внутридинастический конфликт в Византии и захватили Константинополь.

Несколько дней длился повальный грабеж, пожары уничтожили две трети Константинополя. Рыцари не щадили даже христианских святынь. В церковь Святой Софии они ввели мулов, чтобы нагрузить их сокровищами, драгоценные украшения храма, золотые и серебряные подсвечники и сосуды рубили мечами, чтобы легче было продать торговцам. «А прочие церкви в городе и вне города все разграбили, и не можем ни их перечесть, ни рассказать о красоте их». На улицах лилась кровь, женщин крестоносцы насиловали чуть ли не на мостовых. Их не интересовали книги, бесценные сокровища человеческой мысли гибли в огне или уличной грязи. Бесчинства остановило лишь лунное затмение, которое суеверные рыцари сочли знаком свыше. «И велика была радость из-за чести и победы, которую дал им Бог, ибо те, кто находился в бедности, теперь пребывали в богатстве и роскоши». Античные статуи пошли на переплавку в монету, высокочтимые христианские реликвии, включая терновый венец Христа, отправились на Запад, оставшиеся святыни латинские императоры позднее продадут туда же.

После долгих споров между крестоносцами 16 мая 1204 года на трон империи вступил Балдуин (Бодуэн), граф Эно и Фландрии.

Разгром Константинополя, по сути, навсегда прекратил существование Византии как мировой империи. Невозможно без содрогания читать «О событиях по взятии Константинополя» Никиты Хониата, где историк описывал мучения греческого населения павшей великой державы. Чиновники без постов, военные без армий, динаты без земель, крестьяне, священники, ремесленники – все, кто мог, бежали из мест, захваченных крестоносцами. Держава ромеев раскололась на множество мелких частей. Эпир захватила династия Ангелов, Фракию – латиняне. В центральной Греции бесчинствовал архонт Лев Сгур, Мореей завладели французы. Северо-запад Фракии разоряли полчища болгарского царя Калояна, который уже в 1205 году захватил в плен императора Балдуина. В Константинополе, ставшем столицей Латинской империи, воцарился его брат Генрих, граф Геннегау.

«Колоссальная прочность Восточной Римской империи была, наконец, подорвана не степными кочевниками из Центральной Азии, не пылкими мусульманами, ведущими джихад, но своими же собратьями по вере, христианами, соперничавшими с ними в правах на одну и ту же римскую традицию, – подчеркивает известный американский историк и политолог Эдвард Люттвак. – …Прежде империя была на волосок от уничтожения, но всякий раз восстанавливалась; однако за падением в 1204 г. восстановления не последовало. Раскол между двумя церквями закрепился окончательно».

На Руси в случившемся винили враждовавших византийских правителей, князя немецкого, папу римского. И росло ощущение, что у Руси появлялись все новые и крайне опасные враги на Западе. К традиционным прежним неприятелям – венграм и полякам – добавились литовцы, немцы и шведы, с которыми начались столкновения в Прибалтике.

Юные сыновья Всеволода рано были вовлечены в большую древнерусскую политику, которая никогда не обещала князьям и их детям спокойной жизни. За отчины и дедины столы шла непрекращавшаяся борьба.

Особенно острое соперничество шло за княжения в землях, не закрепившихся прочно за какой-то одной княжеской ветвью – Киевской, Новгородской, Галицкой, Переяславской. Владимиро-суздальским Юрьевичам (потомкам Юрия Долгорукого) противостояли три другие сильнейшие династии – черниговские Ольговичи, волынские Изяславичи и смоленские Ростиславичи.

У Всеволода Большое Гнездо к рубежу веков (не в тогдашней хронологии, естественно) были осязаемые преимущества – старшинства в династии, авторитета и военной силы. Он пользовался все большим влиянием на Руси, но это не означало гегемонии. «Не имея опасных совместников внутри России, Всеволод старался утвердить безопасность границ своих, – писал Карамзин. – Половцы за деньги служили ему, но в то же время, кочуя от нынешней Слободской Украинской до Саратовской Губернии, беспокоили его южные владения, особенно же пределы Рязанские: он сильным ополчением устрашил варваров, ходил с юным сыном, Константином, во глубину степей, везде жег зимовья Половецкие, и Ханы, сняв свои многочисленные вежи, от берегов Дона с ужасом бежали к морю».

В Переяславле-Южном князь Владимир Глебович в 1187 году, возвращаясь из похода, предпринятого киевским князем Святославом Всеволодовичем против половцев, внезапно заболел и вскоре скончался. После этого смены князей в Киеве влекли за собой частые перемены и на переяславском столе, где временами престол и вовсе пустовал. Переяславская земля оставалась в ведении Святослава Всеволодовича, а после 1194 года, при его преемнике Рюрике Ростиславиче, активную борьбу за влияние в Южной Руси повели Всеволод Большое Гнездо и черниговские Ольговичи.

Всеволод взял верх в переяславской земле. Вероятно, в целях укрепления за собой Переяславля-Южного он в 1198 году осуществил поход на половцев. Переяславская земля перешла в руки к Всеволоду, и он поочередно держал там сначала своего старшего сына Константина, затем племянника – Ярослава Мстиславича, а после его смерти – другого сына, Ярослава.

Всеволод вполне успешно смог решить проблему контроля над Великим Новгородом, который разрывался между двумя противоборствующими силами. Часть бояр стояла за князей из Южной Руси; не имевшие возможности опереться на собственные силы и интересовавшиеся по большей части южнорусскими делами, они не слишком вмешивались во внутренние дела Новгорода. Однако постоянно растущая угроза со стороны Запада и воинственной языческой Литвы заставляла новгородцев искать союз с сильными князьями Северо-Восточной Руси, пусть они и стремились проводить жесткую политику, ущемлявшую политические и торговые интересы города.

Всеволод смог добиться контроля над Новгородом, причем не ведя туда свои войска, а используя почти исключительно методы мягкой силы. Когда там утвердился черниговский князь, Всеволод Юрьевич просто перекрыл каналы для новгородской торговли. Купцов из непокорного Новгорода отлавливали и приводили во Владимир. Через полгода новгородские посланники сами явились во дворец Всеволода с извинениями и мольбами вернуть на княжение его свояка и протеже – Ярослава.

Но потом Всеволод отозвал его из Новгорода и дождался во Владимире новой делегации. «В ту же осень пришли лучшие из новгородских люди, дружина Мирошки, к великому князю Всеволоду с челобитьем и мольбою, со многими дарами от всех новгородцев, говоря:

– Отчина твоя и дедина Новгород Великий просит у тебя сына на княжение в Новгород».

Всеволод после демонстративной паузы снизошел и «скрепил договор на своих условиях с новгородцами крестным целованием, дал им сына своего Святослава, бывшего тогда еще совсем малышом (“мала суща”)».

Пятилетнего Святослава благословил епископ Иоанн, и 12 декабря он отправился в путь. Конечно, Святослава сопровождали «дядьки»-наставники и Всеволодовы «мужи». Братья провожали его до Нового Торга. Суздальский летописец констатировал: «Братья же проводили его с честью». И перечислил княжичей – четырнадцатилетний Константин, одиннадцатилетний Георгий, девятилетний Ярослав, шестилетний Владимир. Святослав прибыл на место назначения 1 января 1200 года. «И посадили его на столе в Святой Софии, и обрадовался весь Новгород». Великий Новгород признал себя «отчиной» и «дединой» владимирского «самодержца», пребывающей «во всей его воле». Как выяснится, ненадолго.

В том же году Георгий участвовал в первом походе: вместе с отцом и старшим братом Константином он сопровождал младшего брата Ярослава, поставленного князем в Переяславль-Русский.

«Князь великий Всеволод, сын Юрия Долгорукого, послал княжить своего сына Ярослава в Переяславль Русский, проводили его братья: Константин, Юрий, Владимир», – зафиксировала летопись.

В 1199 году после смерти последнего представителя галицких Ростиславичей – Владимира Ярославича, – открылся период острой борьбы за стол в Галиче. Сейчас это городок в Ивано-Франковской области Украины, а тогда он был столицей богатейшего и мощнейшего княжества на западе Руси. «Знаменитый род Володаря Галицкого пресекся: сын Ярославов, Владимир, освободив наследственную область свою от ига Венгров, чрез несколько лет умер и не оставил детей, – замечал Карамзин. – Вся южная Россия пришла в движение: каждый Князь хотел овладеть землею богатою, торговою, многолюдною». На Галич считали себя вправе претендовать князья всех четырех основных ветвей – волынские Изяславичи, черниговские Ольговичи, смоленские Ростиславичи, суздальские Юрьевичи.

Ценный трофей достался волынскому князю Роману Мстиславичу, который был одной из самых заметных и мощных политических фигур того времени. Воспитанный при дворе Казимира Справедливого, связанный ближним родством с его сыновьями и вдовой, он демонстрировал редкую жестокость, если верить польским историкам. Российские историки к нему более благосклонны. Так, Соловьев отмечал, что Роман Мстиславич отличался «предприимчивостью, отвагой будучи похож на отца и деда… Оставив по себе кровавую память в Галиче, в остальной Руси Роман слыл грозным бичом окрестных варваров – половцев, литвы, ятвягов, добрым подвижником за Русскую землю, достойным наследником прадеда своего, Мономаха: “он стремился на поганых, как лев, – говорит народное поэтическое предание, – сердит был, как рысь, губил их, как крокодил, перелетал земли их, как орел, и храбр он был, как тур, ревновал деду своему Мономаху”».

Как бы то ни было, но с помощью поляков Роман вступил на галицкий престол и, чтобы утвердить свою власть, «умертвил лучших Бояр Галицких, зарывал их живыми в землю, четверил, расстреливал, изобретал неслыханные муки, говоря в пословицу: “чтобы спокойно есть медовый сот, надобно задавить пчел”».

В Южной Руси зрели серьезные предпосылки для большого конфликта, в который окажутся в полной мере втянуты Всеволод Большое Гнездо и его сыновья.

Эти события позволят Всеволоду подняться на высшую точку своего влияния на Руси, причем для этого ему не придется двинуть ни единого солдата. На него работал не только его авторитет и старшинство в княжеском роде, но и распри конкурентов.

«В том же году великий князь Киевский Рюрик Ростиславич восстал против великого князя Романа Мстиславича Галичского и привел к себе на помощь Ольговичей в Киев, и так начал собирать войско». Так в летописи начинался рассказ о возобновлении в 1201–1202 годах войны между двумя сильнейшими князьями Южной Руси – Рюриком Ростиславичем Киевским и его бывшим зятем Романом Мстиславичем, объединившим под своей властью Волынское и Галицкое княжества.

Чрезмерное усиление Романа не устраивало киевского князя. Рюрик привлек на свою сторону черниговских Ольговичей, главой которых к тому времени стал Всеволод Чермный, сын бывшего князя киевского Святослава Всеволодовича, «подобный отцу в кознях, гордый, властолюбивый». «Рюрик, Ольговичи, быв дотоле в дружбе с Романом, хотели отнять у него державу Галицкую, снисканную им помощию иноплеменников, и соединились в Киеве, чтобы идти к Днестру», – писал Карамзин.

Киевский и черниговский князья операцию против Галича с Всеволодом Большое Гнездо не согласовали. Это дало ему возможность наблюдать за происходящим со стороны, оставаясь над схваткой. И принять сторону того, чья победа казалась ему более выгодной.

Однако пока Рюрик готовился к походу на Днестр, «знамена Романовы уже развевались на берегах Днепра». Роман Мстиславич опередил противников. Собрав галицкие и волынские полки, он совершил стремительный марш на Киев. Рюрик и его союзники Ольговичи даже не успели бежать из Киева, ворота которого горожане распахнули перед войском Романа. Рюрику оставалось лишь целовать крест, принимая условия капитуляции. Ему был оставлен лишь Овруч – город, давно ставший его резиденцией (сейчас в Житомирской области Украины). Черниговские князья были отпущены на родину.

Занимать стол в Киеве Роман Мстиславич не стал, а отправил туда своего младшего двоюродного брата Ингваря Ярославича, князя Луцкого и Дорогобужского. Его отец – Ярослав Изяславич – княжил в Киеве, а потому права на «отчину» у Ингваря были. Но кандидатуру нового князя, если верить Лаврентьевской летописи, согласовал с Всеволодом Юрьевичем: «…и посадил великий князь Всеволод и Роман Ингваря Ярославича в Киеве».

Сам же Роман поспешил «ко славе нашего древнего оружия, защитить Греческую Империю. Половцы опустошали Фракию… Мужественный Роман вступил в землю Половецкую, завоевал многие вежи, освободил там пленных Россиян, отвлек варваров от Константинополя и, принудив оставить Фракию, с торжеством возвратился в Галич».

Меж тем Рюрик, нарушив крестное целование Роману, вновь объединился с Ольговичами, которые в свою очередь наняли половцев, и вся эта огромная рать пошла на Киев. Во главе половецких орд стояли Кончак, тесть новгород-северского князя Владимира Игоревича, и Данила Кобякович, сын давнего врага Руси – Кобяка. Как видим, половцы уже привычно использовали русские имена. 1 или 2 января 1203 года бесчисленные полчища ворвались в Киев. Судьба города была ужасной. Летописец не жалел красок, погром города был хуже, чем устроенный Андреем Боголюбским в 1169 году. Уцелели лишь купцы-иноземцы «всякого языка», которые сумели выкупить жизни ценой половины своих товаров. То, что осталось от Киева после погрома, было сожжено. Рюрик Ростиславович сполна отомстил киевлянам, открывшим ворота Роману. Уцелевшие жители возвращались на пепелище, оставшееся без князя.

Лишь спустя полтора месяца, 16 февраля, Роман Мстиславич с войском пришел мстить Рюрику к Овручу. Но тот успел к тому времени заручиться поддержкой Всеволода Большое Гнездо. Для великого князя Владимирского было важно не наказать Рюрика, а отвадить его от союза с Ольговичами и половцами. Рюрик был не в том положении, чтобы отказать Всеволоду Юрьевичу, и целовал в том крест не только ему, как «отцу и господину», но и его сыновьям. Прежде всего Константину, что отмечено в летописи особо. Роману этот акт крестоцелования показался достаточно убедительным аргументом, чтобы не вступать в новую войну. Это наглядно подчеркнуло роль Всеволода Юрьевича как верховного арбитра в спорах южнорусских князей. В тот момент судьба Киева зависела от него, он мог принять любое решение. И он его принял: «Боголюбивый и милосердный великий князь Всеволод не помянул зла Рюрикова, что есть сотворил в Русской земле, но дал ему опять Киев». Весной или летом того же года Всеволод заключил мир и с Ольговичами.

«Князь великий Владимирский Всеволод, сын Юрия Долгорукого, и великий князь Галичский Роман Мстиславич вместе с черниговскими князьями Ольговичами договорились и заключили между собой мирный договор, и на кресте принесли клятву пребывать в единстве», – с удовлетворением замечал летописец.

Это всеобщее замирение, организованное Всеволодом Большое Гнездо, позволило даже организовать зимой 1204 года совместный поход на половцев, в котором приняли участие Рюрик Ростиславич, Роман Мстиславич и сын Всеволода Ярослав вместе с другими князьями. Поход был весьма успешным. Но мир между князьями Южной Руси оказался хрупким. В городе Треполе на Стругне, где собрались Рюрик Киевский, его сын Ростислав и Роман Галицко-Волынский, вместо ожидавшегося «мироположения» вспыхнула ссора между Рюриком и Романом. Вся злоба галицко-волынского князя на его бывшего тестя, его супругу Анну (бывшую тещу) и дочь Предславу (бывшую жену), выплеснулась наружу.

Роман арестовал Рюрика и вместе со всем семейством отправил в Киев, где насильно «постриг там его в чернецы, и жену его, и дочь его – свою жену». В представлениях того времени это было равносильно физической смерти для мира. Сыновей Рюрика – Ростислава (причем с женой и детьми) и Владимира – отправили в Галич, где их могла ждать участь родителей и сестры.

Здесь Роман Мстиславич сильно играл с огнем. Ростислав Рюрикович вообще-то был женат на любимой дочери Всеволода Большое Гнездо. То есть в Галич были насильно увезены зять, дочь и внуки Всеволода! А в монахи постригли его свата! На такую авантюру мог пойти только Роман. У Всеволода были все основания начать против него войну.

Но он решил, похоже, не рисковать жизнями своих близких, оказавшихся фактически в заложниках. «Всеволод Юрьевич был очень огорчен судьбой своего свата и его детей и захотел отомстить, но отложил свою месть ради христиан, – заключал книжник. – И послал к великому князю Галичскому Роману Мстиславичу, чтобы отпустил его зятя Ростислава с его братом Владимиром Рюриковичем».

Видимо, аргументы послов были более чем весомыми. Итог переговоров: «Роман же, послушав великого князя Всеволода, отпустил его зятя Ростислава и брата его Владимира». Более того, по условиям заключенного мира Ростислав Рюрикович, зять Всеволода, становился новым киевским князем. «Князь же великий Всеволод посадил зятя своего Ростислава на престоле в Киеве».

В новых условиях пришлось подтверждать и договор с Ольговичами. 6 февраля 1205 года черниговские князья вновь целовали крест великому князю Всеволоду и его сыновьям, а также Роману Мстиславичу. Но, заметим, не киевскому князю Ростиславу Рюриковичу.

Своих посланников к Всеволоду в марте направил и другой его сват – Мстислав Романович Смоленский, племянник Рюрика. После пострижения дяди в монахи и примирения Всеволода с Ольговичами смоленскому князю оставалось только признать свои «вины» и искать покровительства у великого князя Владимирского.

В 1205 году у Георгия Всеволодовича не стало матери. 2 марта, в среду второй недели Великого поста, Мария Шварновна во Владимире приняла пострижение в схиму с именем Марфа.

«В том же году скончалась в иночестве великая княгиня Мария, супруга князя Всеволода, и положили ее в церкви Пречистой Богородицы в монастыре, который она сама создала, подражая великому Аврааму, купила себе землю для строительства церкви и монастыря, в котором и была погребена. Была она больна и пролежала в немощи семь лет, но никогда плохого слова не сказала, но всегда с благодарностью терпела скорбь и великую нужду, поминая праведного Иова: “Если благо принимает от руки Господней, то как не стерпим зло”. И так страдала она семь лет от сильной болезни, постриглась в иноческий чин, пробыла в монастыре 18 дней и скончалась в мире месяца марта в 19 день», – скорбел летописец.

Всеволод и его дети простились с княгиней, когда провожали ее в монастырь. «И проводил ее великий князь Всеволод сам со слезами многими до монастыря Святой Богородицы и сын его Георгий, и дочь его Всеслава Ростиславовна».

Сохранилось поучение Марии Шварновны сыновьям. Причем сохранилось, похоже, в ростовской редакции, поскольку слишком явно ставило князя Константина, который вскоре станет хозяином и любимцем Ростова, над остальными братьями. «Прежде своей смерти наставляла она своих сыновей, говоря им:

– Возлюбленные мои дети! Ухожу я от временного света к отцам своим, вы же, пока пребудете в кратковременной этой жизни, имейте веру и любовь к Богу и Пречистой Его Матери и всеми силами стяжайте в себе страх Божий и перед епископами, пресвитерами и всем священническим чином не стыдитесь, не гордитесь преклонить свою голову, потому что они – служители и пастыри словесных овец самого Бога и Пречистой Богородицы… Имейте всегда в себе тихость и кротость, смирение, любовь и милость; алчных и голодных кормите и поите, нагих одевайте, больных посещайте, в чистоте себя соблюдайте, милостыню всегда творите: это поставит вас перед Богом; не пройдите мимо любого человека, не приветив его; между собою имейте любовь, и Бог будет среди вас и сохранит вас от всего злого, и покорит врагов ваших под ноги ваши; если в ненависти и в распрях между собой будете жить, то погибнете сами и погубите землю ваших отцов и дедов, которую они приобретали многим своим трудом и потом. Живите мирно и в любви между собой, слушайтесь брат брата своего, чтите старшего брата вашего Константина, как отца и главу. Ты же, старший мой сын Константин, относись к братьям своим, как к сыновьям, милуй их, как порождение свое».

Летописец добавляет: «Старший же ее сын князь Константин сладостно слушал ее наставление, как губы, воду пьющие, внимая словам, исходящим из уст ее, и в сердце вбирал все эти слова; ибо от корня благого возрастает благой плод».

Всеволод Большое Гнездо долго и тщательно готовил поход на Чернигов (а может, еще и на Киев). Может быть, даже слишком долго. Еще зимой 1207 года он вызвал к себе из Новгорода старшего сына Константина, вероятно, именно для того, чтобы обсудить план совместных действий против Ольговичей. «Когда услышал великий князь Всеволод Юрьевич, внук Владимира Мономаха, что Ольговичи с язычниками воюют против земли Русской, разгневался и сказал:

– Разве им одним земля Русская отчина? А нам не отчина ли?

И сказал:

– Хочу пойти к Чернигову, и пусть нас с ним Бог рассудит, призовем Господа Бога на помощь. Хочу идти к Чернигову на Ольговичей, потому что сына моего Ярослава выгнали с бесчестием из города Переяславля Русского, а мне большую срамоту учинили.

И послал к Новгороду за сыном своим Константином, веля ему собирать войско на Ольговичей».

28 февраля «пришел Константин к отцу из Новгорода, встретили его братья на реке Шедакше: Юрий, Ярослав и Владимир с Иоанном, и все мужи его отца, и весь город, и целовали его любезно». Константин пробыл во Владимире «несколько дней у отца своего в веселье. В том же году ушел князь от своего отца Всеволода в Новгород».

Всеволод Юрьевич собирал силы. Помимо его собственных войск и дружин его сыновей, в походе должны были участвовать новгородские, рязанские и муромские полки. Местом сбора была названа Москва.

Еще до выступления основных сил Всеволод Юрьевич отправил к городу Серенску своего воеводу Степана Здиловича, который нанес неожиданный удар и «пожьже город весь».

Тем временем к Москве первым подошел Константин во главе многочисленного войска, в которое, кроме новгородцев, вошли псковичи, ладожане и новоторжцы. Всеволод с Георгием и остальными сыновьями выступил из Владимира 19 августа 1207 года. «Князь же великий Всеволод… пошел из Владимира к Москве со всеми своими сыновьями, августа в 19 день в воскресенье. И встретил его сын его, князь Константин с новгородцами и с псковичами, и приветствовали его с честью великой, и был он тут на Москве неделю. И оттуда пошел к реке Оке со всеми сыновьями своими: Константином, Юрием, Ярославом и Владимиром». Святослав, вероятно, остался во Владимире «на хозяйстве».

Рязанские и муромские князья шли на соединение с Всеволодом правым берегом Оки. Здесь были муромский князь Давид Юрьевич, старший из рязанских князей Роман Глебович, его брат Святослав с сыновьями Мстиславом и Ростиславом, племянники Ингварь и Юрий Игоревичи, Глеб и Олег Владимировичи. Ожидали и княжившего в Пронске Всеволода Глебовича, верного союзника Всеволода Большое Гнездо, но накануне выступления он скоропостижно умер.

Мощное войско, которому было по силам справиться с Ольговичами. Но вместо похода на Южную Русь получилось нечто совсем другое – Рязанская война.

Всеволоду Большое Гнездо донесли, что рязанские князья затевают измену. «Пришло известие великому князю Всеволоду Юрьевичу от Глеба и Олега Владимировичей, в котором говорилось: “Дяди наши, Роман Глебович и Святослав Глебович, и сыновья Святославовы Мстислав и Ростислав, внуки Глебовы, с Ольговичами имеют совет и любовь, и идут на тебя со злым умыслом, берегись их, как змеев”».

Новгородский летописец прямо называл Глеба и Олега клеветниками. Почему они пошли на такое? «К этому шагу их могло подтолкнуть и то обстоятельство, что их отец Владимир Глебович умер, а потому они могли подвергаться определенной дискриминации со стороны дядьев, формально они не могли претендовать на рязанский стол», – предполагает Кузнецов.

Но у Всеволода Юрьевича были основания доверять информации об измене. Черниговские и рязанские князья состояли в близком родстве: они были потомками Святослава Ярославича, третьего сына Ярослава Мудрого; а Всеволод Юрьевич и его сыновья, напомню, были Мономашичами, потомками четвертого сына Ярослава Мудрого – Всеволода Ярославича. К тому же Роман Глебович – старший из рязанских князей – состоял в браке с сестрой Всеволода Чермного, а сын только что умершего Всеволода Пронского – Кир-Михаил – был женат на дочери Чермного.

Был ли навет справедливым или нет, но великий князь поверил. И повторил слова царя Давида из Псалмов: «Даже человек мирный со мной, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту» (Пс. 40:10). Всеволод собрал совет, чтобы обсудить полученную информацию, полагаю, не в последнюю очередь с сыновьями. «Князь же великий Всеволод Юрьевич, услышав это, устрашился и начал с единомышленниками своими советоваться, как и что сотворить. И они посоветовали ему так:

– Как они к тебе коварством, так и ты им коварство сотвори. И изобрази любовь: устрой обед и призови их с честью многою на пир, и так обнажи коварство их. И поступи с ними по делам их. И пусть никто не знает, пока не придет время».

В районе Коломны войско Всеволода Большое Гнездо вышло к Оке и встало в шатрах на левом, пологом берегу. В тот же день – 22 сентября 1207 года – рязанское войско подошло на противоположный берег и переправилось через реку.

Всеволод – с сыновьями – встретил их «целованием», но велел сесть за пир в отдельном шатре, а сам остался «еще в полстнице» (небольшом войлочном шатре), что уже не предвещало рязанцам ничего хорошего. А затем боярин Всеволода Михаил Борисович и князь Давид Муромский предъявили обвинения, которые рязанские князья с негодованием отвергли. «Они же клялись, что не только не думали об этом, но и не слышали.

– Откуда к тебе эта клевета на нас пришла? Какой сатана тебе возвестил такое против нас, то с тем и суди нас».

Они предлагали принести «роту» – клятву, что измены не замышляли, но тут и вступили на сцену братья Глеб и Олег, подтвердившие обвинения. «Князь же великий Всеволод Юрьевич, призвав племянников их, Владимировых сынов Глеба и Олега, и говорил им:

– Вы говорили мне против дядей своих, против Романа, Святослава и Всеволода (но понеже Всеволод преставился, то с тем Бог рассудит меня), как меня хотели предать Ольговичам, и если истинно говорили против них, то идите и обличите их в лицо.

Они же пошли и начали дядей своих обличать, якобы это и хотели сотворить. Дяди же начали божиться и клясться, что не знаем и не ведаем сего, сатана вам эту клевету повелел сотворить на нас.

– Да пусть судит нас Бог с вами. Никто не бессмертен в этом суетном и мимо текущем житии, все умрем, и Страшный суд примем перед Господом Богом… Ото всех нам, дядям вашим, честь и слава, а от своих племянников – позор, поругание и смерть лютая».

После этого Всеволод Большое Гнездо велел схватить шестерых рязанских князей и вместе с их боярами отправить в цепях во Владимир.

На следующий день Всеволод с войском переправился через Оку и, как бы забыв о Чернигове, начал Рязанскую войну (уже третью за годы его княжения).

Это была первая большая война, в которой принимал участие основатель Нижнего Новгорода Георгий Всеволодович.

Главный удар был направлен на Пронск, где находился Кир-Михаил («кир» по-гречески означает «господин», почему к имени князя прицепилось это добавление – бог весть), зять Всеволода Чермного. Кир-Михаил немедленно бежал в Чернигов, причем оставив свою княгиню, дочь Чермного, в Пронске. Всеволод Большое Гнездо предложил жителям Пронска сдаться. Но не тут-то было. «Жители Пронска, усердные к своим Государям, отвергнули мирные его предложения. Юный князь их, Михаил, бежал к тестю, Всеволоду Чермному: но граждане, призвав к себе другого князя рязанского, Изяслава Владимировича, брата Олегова и Глебова, оборонялись мужественно».

Первые приступы успеха не принесли. Пришлось начинать правильную осаду города. Константин с новгородцами и белозерцами встал напротив главных ворот «на горе», Ярославу с переяславцами были поручены вторые ворота, а Давиду Юрьевичу с муромским полком – третьи. «А сам князь великий встал за рекою с поля Половецкого с сыновьями своими Георгием и Владимиром, и с ними Глеб и Олег Владимировичи». «Кровь лилась ежедневно в течение трех недель, – писал Карамзин. – Остервенение граждан уступило наконец крайности, ибо многие люди умирали от жажды». 18 октября 1207 года Пронск сдался.

Всеволод Большое Гнездо привел жителей к кресту, взял большой выкуп. С собой великий князь увез жену Кир-Михаила, очевидно, намереваясь использовать ее как средство влияния не столько на мужа княгини, сколько на отца, Всеволода Чермного.

Между тем Всеволод Юрьевич с самыми серьезными намерениями двинулся к Рязани. От разорения город тогда спас рязанский епископ Арсений, который обратился к великому князю с соответствующими пылкими мольбами. Но Всеволод выставил очень жесткие условия мира. Рязанское княжество, по сути, прекращало суверенное существование, его города переходили под управление посадников Всеволода. Рязанские бояре обязались отослать во Владимир оставшихся князей с их княгинями. Туда же позднее отправят и епископа Арсения. Как и рязанские князья, он проведет в неволе почти пять лет.

Новым же князем в Рязани становился Ярослав Всеволодович, не так давно оставивший Переяславль-Южный. Это означало прямое подчинение Рязани владимиро-суздальскому великому князю.

21 ноября 1207 года, в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, Всеволод вернулся во Владимир – «и бысть радость велья в граде Володимери».

Странный поход, скажете вы: собирался идти на Чернигов, а разорил союзные рязанские земли. На самом деле цели похода на Чермного были во многом достигнуты и без захода войск Всеволода Большое Гнездо в черниговские земли. «Он захватил дочь своего обидчика и обидчика своего сына, лишил его зятя власти где-либо в Рязанской земле и посадил в Рязань того самого Ярослава, которого Всеволод Чермный изгнал из Переяславля-Русского, – подчеркивал Кузнецов. – Можно допустить, что владимирский князь счел это равноценным ответом на оскорбительные действия Всеволода Чермного».

Более того, тот факт, что Всеволод Большое Гнездо навис своей мощью над владениями Всеволода Чермного и взял в полон его родню, заметно парализовал возможности черниговского князя на всех направлениях. Рюрик, по моим подсчетам, в седьмой раз отправился добывать себе Киев. «Услышал Рюрик князь, что Всеволод великий князь стоит у Рязани и князей их пленил, он же… выгнал Всеволода Чермного из Киева, а сам сел в нем».

«Отчина» Мономашичей, Киев, вернулась в их руки. Правда, это были руки не владимиро-суздальских Юрьевичей, а смоленских Ростиславичей, которые наращивали свои возможности. В том числе – для противостояния Всеволоду Большое Гнездо и его детям. Вскоре Ростиславич по имени Мстислав Удатный отберет у него Великий Новгород.

В ноябре 1207 года в Коломне Всеволод распрощался с новгородцами, «одарив без числа и дав им волю всю и уставы старых князей». То есть новгородцы, помимо прочего, выговорили себе сохранение традиционно своенравных прав в отношениях с князем.

Более того, Константин Всеволодович уже не вернулся в Новгород. «Возглавив в походе на Рязань новгородскую рать, он исполнил предписанное ему отцом – и, вероятно, посчитал свой долг перед ним выполненным, – замечал Карпов. – Подобно тому, как когда-то старший сын Юрия Долгорукого Андрей не пожелал княжить в Южной Руси и ушел из Вышгорода во Владимир, старший Всеволодов сын не захотел оставаться в Новгороде. Слова отца о “старейшинстве” в братии он понимал по-своему – и вытребовал себе “старейший” город в Суздальской земле – Ростов. Всеволод согласился и с этим».

У Игоря Яковлевича Фроянова, многолетнего декана истфака СПбГУ, другое объяснение: «Замена Константина на новгородском столе его младшим братом Святославом была со стороны Всеволода вынужденной, поскольку старший Всеволодович не мог далее княжить в Новгороде, где он вместе с посадником Дмитром Мирошкиничем натворил много зла и навлек тем на себя раздражение и недовольство местного населения».

В Лаврентьевской летописи сказано: «А Константина оставил у себя, и дал ему Ростов и иных 5 городов дал ему к Ростову».

Кучкин на этот счет писал: «Расширение территории Владимирской земли в последней четверти XII – начале XIII в., увеличение ее людских и материальных ресурсов дали возможность Всеволоду выделить на Северо-Востоке части всем своим сыновьям. Но в условиях натурального производства владельческое дробление земли быстро превращалось в дробление политическое». Сейчас в число этих пяти городов историки обычно включают Ярославль, Углич, Мологу, Белоозеро и Устюг.

Пресняков писал, что летописец, явно симпатизировавший Константину, недалеко ушел от исторической правды, показывая особое отношение Всеволода Юрьевича к старшему сыну. «Положение Константина при отце было действительно исключительным. В то время как Всеволод держит остальных взрослых сыновей на княжениях вне Суздальщины (в Новгороде, Рязани, Переяславле-Южном), он Константина отозвал в 1207 г. из Новгорода и “остави у себе”, дав ему Ростов и “иных пять городов дал ему к Ростову”. Дальнейший ход событий показывает, что тут не было выдела Константину “вотчины” или “удела”». Речь шла о фактическом разделении Владимиро-Суздальского княжества, полагал Пресняков.

Следует заметить, что желание Константина иметь свой собственный стольный град совпало с сохранявшимися автономистскими настроениями, которые продолжали жить в ростовской элите после переноса столицы княжества во Владимир. Лимонов подчеркивал: «Именно стремлением к самостоятельности и сильной оппозицией центру Владимиро-Суздальского княжества – Владимиру объясняется ожесточенная борьба Ростова и Суздаля почти на протяжении нескольких десятков лет (с 70-х гг. XII в. до начала XIII в.) за свою политическую автономию. Несмотря на свои поражения, надо признать, что в конце концов Ростов добился статуса самостоятельного города, столицы княжества. В 1206 г. (в 1207-м. – В.Н.) у него свой князь Константин Всеволодович, получивший “удел” при жизни отца».

Уже 25 ноября Константин освятил «на своем дворе» в Ростове церковь Святого Михаила, «которую сам создал, и украсил иконами честными». Так Ростов вернул себе статус стольного города, оставаясь при этом в составе Владимиро-Суздальского княжества.

Князем же в Новгороде Всеволод вновь назначил подросшего, но все еще юного двенадцатилетнего сына Святослава, что оказалось крайне опрометчивым решением. В отсутствие Константина там произошел переворот. Вот как излагал события Карамзин: «Всеволод Георгиевич уже не хотел расстаться с Константином; довольный Новогородцами, милостиво одарил их в Коломне и велел им идти с миром в свою отчизну, сказав торжественно:

– Исполняю желание народа доброго; возвращаю вам все права людей свободных, все уставы Князей древних. Отныне управляете сами собою: любите своих благодетелей и казните злодеев!..

Князь хотел польстить народу мнимым восстановлением прежней свободы; хотел казаться единственно великодушным его покровителем, а в самом деле остаться Государем Новогородцев; отпустил их войско, но удержал в Владимире Посадника Димитрия (раненного в битве) и семь знаменитейших граждан в залог верности. Между тем народ спешил воспользоваться древнею вольностию, ему объявленною, и на шумном Вече осудил Димитрия, доказывая, что он и братья его были виновниками многих беззаконных налогов. Судьи обратились в мятежников, разграбили, сожгли домы обвиняемых».

Святослав Всеволодович вступил на новгородское княжение 10 февраля 1208 года. И ему пришлось разбирать и разгребать последствия новгородского мятежа. Ему были переданы «доски Дмитровы» (долговые расписки) со двора бывшего посадника, он решал судьбу оставшихся в живых Мирошкиничей и их близких, которая была незавидной. Один из могущественных боярских кланов Новгорода был полностью разгромлен.

Святослав из-за его молодости или нежелания самих новгородцев не смог возглавлять войско, что всегда входило в основные обязанности князя. В том году на новгородские земли напали литовцы. Выступившей против них ратью командовали посадник Твердислав и, неожиданно, княживший в Пскове князь из смоленской династии Владимир, сын Мстислава Ростиславича Храброго. Как зафиксировала летопись, «новгородцы с князем Владимиром и посадником Твердиславом нагнали литовцев в Ходыничах и перебили их».

Для Святослава Всеволодовича, да и для его отца, это была плохая новость. Дорогу в Новгород протоптал потомок Мстислава Храброго, чуть ли не самого заметного князя в истории города. И действительно, вскоре брат Владимира князь Мстислав Удатный вторгся в Новгородскую землю: «пришел князь Мстислав Мстиславич на Торжок, и взял мужей Святослава, и посадника оковал, и богатство их и имущество их взял, до кого рука дошла».

Как замечал Карамзин, «в сие время дерзнул Владетель ничтожного Удела объявить себя врагом Государя, страшного для иных, сильнейших Князей». Мстислав Удатный не удовлетворился одним лишь Торжком. Он отправил в Новгород посланника, который от его имени заявил:

«– Кланяюсь святой Софии и гробу отца моего и всем новгородцам! Слышал о насилии от князей против вас, и поэтому пришел к вам, скорбя и тужа о своей отчине, Новгороде, что изменяются у вас старые обычаи и прежних князей уставы, и сетую о вас, как бы вам помочь».

Апелляция к авторитету отца, чья гробница стояла на самом почетном месте в главном новгородском соборе Святой Софии, именование Новгорода своей «отчиной» пришлись местной элите по душе. Новгородцы тут же послали в Торжок за Мстиславом «с великою честью, говоря:

– Приходи, княже добрый, на стол к нам в Новгород, а мы князя Святослава Всеволодовича от себе изгоним или схватим.

И, сотворив вече по своему обычаю, посадили под стражу князя своего Святослава Всеволодовича с мужами его на владычном дворе». То есть – в резиденции архиепископа. Святослав становился заложником, «донеже будет управленье с отцом».

Мстислав Удатный, конечно, не заставил себя ждать и торжественно вступил в город. «И пришел князь Мстислав Мстиславич в Новгород. Посадили его с честью и славой и со многой радостью на столе его отца, и была радость большая у всех новгородцев, что по желанию их и по воле их у них князь в Новгороде. А князь Святослав Всеволодович сидел под стражей на владычном дворе».

Мстислав прекрасно понимал, что его авантюрная выходка – с мягким захватом Новгорода и арестом сына великого князя – не останется без немедленного ответа со стороны Всеволода Большое Гнездо. И Удатный принял превентивные меры: «начал собирать рать и пошел со всеми новгородцами к Торжку». То есть выступил с тем самым войском, которое годом ранее вместе с Всеволодом воевало против рязанцев.

Ясно, что Всеволод Юрьевич был в ярости. Он немедленно распорядился арестовать всех находившихся в его владениях новгородских купцов и конфисковать их товар. Была использована и безотказная тактика давления, связанная с полной торговой блокадой Новгородской земли, которая зависела от поступлений зерна из Владимиро-Суздальского княжества. И на Новгород пошло войско, «великий князь Всеволод послал сыновей своих: Константина, Юрия, Ярослава к Торжку». Жестокая схватка казалась неизбежной.

Однако все закончилось миром. Похоже, потому что Всеволод Юрьевич не захотел рисковать жизнью сына Святослава, оказавшегося в заложниках.

Компромисс был не в пользу Всеволода. Мстислав Удатный отпустил его сына – юного Святослава – и его «мужей», а Всеволод – освободил новгородских купцов с «их товаром», блокаду снял. Всеволод назвал Мстислава Удатного сыном, хотя он был ему лишь троюродным внучатым племянником. Князья целовали крест друг другу «и мир взяли». Новгород остался за Мстиславом. Так излагает Новгородская летопись.

В Суздальской летописи – иначе. Там о потере Новгорода – вообще ничего. Сказано только, что Константин с братьями Георгием и Ярославом во главе многочисленного войска выступил к Торжку, после чего Мстислав якобы бежал в Новгород, а оттуда в Торопец.

В Лицевом своде XVI века говорится, что после того, как сыновья Всеволода Юрьевича «прибыли в Тверь с полками своими, новгородцы испугались и отпустили Святослава и мужей его в Тверь, к братьям своим, и взяли новгородцы мир с великим князем Всеволодом и с сыновьями его. И возвратился князь Константин из Твери к отцу своему, великому князю Всеволоду, во Владимир с братьями своими, а новгородцы отошли восвояси». То есть в пределы Новгородской земли Всеволодовичи даже не вступили, достаточно оказалось их присутствия в Твери.

Мстислав Удатный был энергичным князем. В 1210 году он возглавил поход новгородцев в Эстонию, откуда привел много пленных и скота. Затем князь повел новгородские и смоленские дружины на город Медвежью Голову (ныне Оденпе в Эстонии), заставив чудь возобновить выплату дани Новгороду. В 1211 году на Псков нападали литовцы «и много створили зла». В 1212 году Мстислав Удатный водил полки для осады ими города Воробиина (сейчас Варбола в Эстонии), чтобы тамошняя чудь возобновила выплату дани.

Как бы то ни было, Всеволод Большое Гнездо не будет пытаться снова вернуть себе Новгород, а Мстислав Удатный станет одним из самых видных его правителей.

Потеря Новгорода оказалась третьим подряд крупным поражением Всеволода Юрьевича – вслед за неудачной попыткой занять Галич и потерей Переяславля-Южного. Он не мог больше себе позволить выглядеть бумажным тигром. А еще один провал назревал в Рязани.

Статья Лаврентьевской летописи под 1208 годом открывается словами: «Послал великий князь Всеволод сына своего Ярослава в Рязань на стол». Это стало прологом к продолжению Рязанской войны.

«Решение отправить Ярослава в Рязань было для Всеволода Юрьевича во многом вынужденным, – считает Алексей Карпов. – Его третий сын отличался завидным честолюбием (в отличие, видимо, от второго сына Юрия) и претендовал на обладание каким-либо княжеским уделом даже после своего бегства из Южного Переяславля. Обеспечить его уделом внутри княжества Всеволод не хотел – это значило бы подвергнуть княжество дальнейшему дроблению, разрушить то, что создавалось десятилетиями его собственных трудов и трудов его предшественников. Всеволод и так уже пошел на уступку старшему из своих сыновей, Константину, передав тому Ростов. И теперь он не нашел ничего лучшего, как наделить Ярослава только что завоеванной Рязанью».

Но встретили там пришлых властителей далеко не гостеприимно. Недовольство обитателей Рязани и других городов княжества обращалось не столько против Ярослава, сколько против владимирских «мужей», которые руководили от имени молодого князя. «И недолго были в мире, в любви и правде, и опять размирились, не сумев обуздать себя, захватили многих бояр и людей Всеволода и Ярослава, и, оковав, а иных в погреба засадив, уморили, а иных повесили.

И стали совещаться рязанцы с князем Глебом Владимировичем и с братом его князем Изяславом Владимировичем, пронскими князьями, желая выдать им из города Рязани в Пронск князя Ярослава Всеволодовича. Он же, услышав о том, начал прятаться и опасаться их, и послал к отцу своему во Владимир».

Всеволод экстренно собрал войско и вместе с сыновьями, включая Георгия Всеволодовича, двинулся на Рязань. «И князь Ярослав, сын его, вышел из города навстречу отцу своему» вместе с рязанскими боярами. Разговор не получился. «Пришли и рязанцы с безумными речами, по своему обычаю и непокорству». Расправа была короткой и жестокой. Мольбы Арсения уже не помогли. Рязань должна была подвергнуться уничтожению за попытку мятежа.

«И повелел князь великий Всеволод всем людям выйти из города со всем легким добром, а со всем оставшимся их добром город зажег и посад весь». «Злых и винных» казнили, бояр арестовали и повели во Владимир.

Георгий Всеволодович наблюдал весь этот ужас: вой отчаявшихся и лишенных всего женщин и детей, крики истязаемых, кровавое зарево города, полностью сожженного еще за 30 лет до нашествия Батыя.

От испепеленной Рязани Всеволод Юрьевич повернул к Белгороду-Рязанскому, второй столице княжества и «отчине» для князей Владимировичей. Город постигла та же участь: «и того пожег и с посадами, и волостями и селами повоевал». Но и на этом Всеволод не ограничился, добавлял летописец: «Также и другие города пожег с посадами и с волостями. И рязанскую землю всю опустошил, и города, и волости и села пожег, и скот посек. И пошел князь великий Всеволод Юрьевич во Владимир со всеми своими полками, с сыном своим Ярославом, а людей рязанских всех вывел с собой во Владимир, с женами и детьми, и епископа их Арсения с собой увел во Владимир. И разослал всех рязанцев по городам своим».

В ответ оставшиеся на свободе рязанские князья Ольговичи – Изяслав Владимирович и Кир-Михаил – наняли половцев, неожиданно появились под Москвой и стали опустошать ее окрестности. Полагаю, они допустили стратегический просчет, надеясь, что владимирское войско надолго увязнет в противостоянии с Мстиславом Удатным за Новгород. «Приходили к Москве два рязанских князя, Изяслав Владимирович и Кир Михаил Всеволодович, ибо услышали, что сыновья Всеволода ушли на Тверь против новгородцев, а того не знали, что они договорились с новгородцами и пришли из Твери во Владимир, к отцу своему, и начали воевать села около Москвы, – читаем в летописи. – Услышав об этом, князь великий Всеволод очень опечалился и послал против них сына своего Георгия».

Именно тогда наступил первый звездный час Георгия Всеволодовича. Именно тогда он начал самостоятельный путь в российскую историю и на страницы летописей. Именно его, только что возвратившегося из-под Твери, отец «вборзе» послал во главе своих дружин против рязанских князей и половцев.

В летописи находим конкретные и распознаваемые географические названия, что дает возможность восстановить весь ход первой военной операции Георгия Всеволодовича. Вероятно, автор летописной статьи либо входил в его окружение и сам участвовал в походе, либо общался с кем-то из непосредственных участников.

«Пришел он вечером в Голубино, и послал князь Георгий Всеволодович стражей узнать о рати». Голубино, вероятнее всего, – деревня на реке Шередари на западе нынешней Владимирской области. Отсюда он направил передовой отряд разузнать расположение и силы противника. Разведка показала, что рязанские рати, разорив ближнее Подмосковье, разделились. «И была ему весть, что Изяслав стоит на Мерске, а Кир-Михаил на Литове, а людей своих распустили воевать».

Ясно, что «распустили воевать» половцев, которые занимались в основном грабежом, и их отсутствием и воспользуется Георгий Всеволодович. Изяслав, расположившийся на реке Нерской (Мерске), которая протекает по современным Воскресенскому и Орехово-Зуевскому районам Московской области, оказался к Георгию ближе, нежели Кир-Михаил, стоявший на Летовке, в Егорьевском районе.

Владимирское войско совершило ночной марш-бросок на силы Изяслава. «Георгий же пошел ночью на Мерск, и прибыл на Волочок, и оттуда послал сторожевой полк на реку Клязьму, и сам пошел за ними». Волочок – село Волочок-Зуев, позднее поглощенное городом Орехово-Зуевом. Здесь начинался волок, связывавший бассейн Клязьмы через Нерскую с рекой Москвой и далее с Окой.

На рассвете 26 марта 1209 года, в Великий четверг, передовые части Георгия напали на охранение рязанцев. «И на ранней заре встретились сторожевые полки, и стража Юрия погнала стражей Изяслава, и гнали их лесом, избивая. Георгий же быстро пошел за ними с полком своим, и пришел к реке Дроздне, и тут ударил на Изяслава, и он побежал. Дружину его одних избили, а других взяли, а сам он бежал через реку; и многие из дружины его утонули». «Дроздна» – это река Дрезна, правый приток Клязьмы.

Услышав о разгроме Изяслава, бежали за Оку и Кир-Михаил с половцами. Так князь Георгий Всеволодович одержал свою первую самостоятельную военную победу. Летописец подтвердил: «Князь же Георгий возвратился с победою к отцу своему во Владимир с великой честью».

В те дни, когда Константин в Ростове боролся с последствиями пожара, Всеволод Большое Гнездо собрал сыновей во Владимире, чтобы объявить им свое завещание.

Это был один из драматичных моментов в истории Руси, имевший непосредственное отношение к судьбе Георгия Всеволодовича. Именно ему отец отдаст старейшинство во Владимиро-Суздальской земле, неожиданно рассорившись со старшим сыном Константином, что будет иметь весьма неблагоприятные политические последствия.

К сожалению, мы знаем об этих событиях из источников довольно поздних и очевидно тенденциозных. Здесь уместно сказать несколько слов о «сражении летописей», каждая из которых субъективна в том смысле, что их писали люди, имевшие свои симпатии и антипатии, политические взгляды, жизненные интересы и земляческие привязанности.

Алексей Александрович Шахматов, величайший знаток русских летописей, подметил, что «с 1206 г. в Лаврентьевской (летописи. – В. Н.) обнаруживается рука ростовского летописца, человека, близкого к князю Константину Всеволодовичу. Большая часть суздальских известий 1206–1218 гг. (в 1218 году Константин скончался) проникнута самым теплым, сердечным отношением к “блаженному”, “благочестивому”, “христолюбивому”, “благоверному” князю Константину, а под 1218 г. помещена обширная прочувствованная похвала ему; перед этим записано его поучение к детям. Симпатия к Константину и его детям сказывается и в последующих известиях…»

С других позиций рассматривал события Владимирский полихрон начала XIV века, то есть общерусская летописная компиляция, составленная при дворе митрополита всея Руси во Владимире. Шахматов утверждал, что «Полихрон в изложении распри Всеволодичей стоял на стороне не Константина, а Георгия: под 6719 г. Константин отказывается повиноваться отцу и, услышав о завещании Всеволода, поручившего Георгию старшинство, он “воздвиже брови своя с гневомъ на братию свою, паче же на Георгия”; под 6720 г. Константин начал замышлять рать на Георгия, “хотя под ним взяти Владимир”; под 6721 г. “начатъ Констянтинъ опять рать замышляти на братью” и др.

В Лаврентьевской ничего не говорится о разногласии Константина с отцом, о распре Всеволодичей сообщается кратко (под 6720, 6721, 6725 г.), причем виновником ее оказывается “искони злый врагъ дьяволъ, – ненавидяй всегда добра роду человечю” (под 6725 г.). Следовательно, ростовские записи попали в Лаврентьевскую не из Полихрона, а из другого источника – очевидно из Ростовской летописи».

Лимонов, тоже специально изучавший летописание Владимиро-Суздальского княжества, обращал внимание на то, что сообщение о конфликте между Всеволодом и его старшим сыном Константином «сохранилось только в Московском летописном своде 1480 года… В других памятниках – Лаврентьевской, Радзивилловской, Новгородской первой летописи и в Летописце Переяславля Суздальского – этого известия нет».

Пресняков объяснял, что «планы и распоряжения Всеволода о будущей судьбе его владений известны нам только по таким рассказам современников-летописцев, которые носят явные следы пережитых по смерти Всеволода смут и проникнуты определенными книжническими тенденциями… Как же представлял себе Всеволод постановку преемства власти – после себя? Повествование, которое дает некоторый ответ на подобный вопрос, находим в летописном своде по списку «мниха Лаврентия»; оно вошло в этот свод, видимо, из ростовского источника, так как явно составлено сторонником князя Константина Всеволодовича. Усердное стремление его обосновать право Константина на старейшинство по кончине отца обличает притом полемическое настроение, навеянное борьбой за это право между братьями Константином и Юрием…

Рядом с великокняжеским Владимиром стоит Ростов, в котором Константин Всеволодович видит столь же необходимую опору своего старейшинства, как и в стольном Владимире. Его сторонник-летописец, чье изложение определяет состав данной части Лаврентьевского свода, вовсе опустил сообщение о передаче старейшинства Юрию и о наделении княженьями Ярослава и Владимира, словно “в ряде” Всеволода и речь-то шла только о великокняжеском преемстве. Этот летописец выражал, очевидно, ростовские тенденции, стремления ростовского боярства».

У Константина в летописях и историографии первоклассный имидж. Летописец не зря приводит прозвище Константина – Премудрый. «Был великий любитель питанию книг, для чего имел при себе людей искусных в языке греческом, многие древние греческие книги ценою великою купил и повелел перевести на русский язык». Только греческих книг насчитывалось в библиотеке Константина более тысячи. Он содействовал открытию духовных школ, оставил нам памятник древнерусской духовности, который условно называют «Поучение Константина». Его приводит в «Истории Российской» Татищев.

С поправкой на небеспристрастную позицию авторов сохранившихся летописных свидетельств, главной «жертвой» которых был именно Георгий Всеволодович, взглянем на смутное время, которое наступило во Владимиро-Суздальском княжестве после завещания и смерти Всеволода Большое Гнездо.

Смена власти в нашей стране, особенно после длительного правления, всегда чревата большими потрясениями. Не была исключением и Древняя Русь, где в правовом отношении престолонаследие не было закреплено. «К сожалению, юридическая практика времен Киевской Руси не выработала четкой системы междукняжеских отношений, – замечает Толочко. – Особенно в престолонаследной сфере. Если вотчинное право было хоть как-то определено, то принцип “старейшинства” (в различных его вариантах) покоился только на моральных основаниях. Они же нередко нарушались, и тогда в Киеве или других городах князья утверждались не по принципу “старейшинства”, а по праву силы. Отсутствие на Руси юридического кодекса о порядке наследования столов, а также существование убеждения о равенстве всех представителей правящего княжеского рода порождали условия для бесконечных взаимных претензий и обид, выливавшихся нередко в военные конфликты».

И смерть Владимира Святого, и кончина Андрея Боголюбского оборачивались кровопролитными войнами. Их удавалось избежать или ненадолго отложить в тех редких случаях, когда заранее продумывались и претворялись в жизнь договоренности о престолонаследии, как это было после смерти Ярослава Мудрого. Или когда один из наследников уже обладал безусловным превосходством над другими претендентами на престол, как это было после смерти Владимира Мономаха или Юрия Долгорукого. В 1212 году не было ни того ни другого.

Очевидно, что в тот момент никто из сыновей даже близко не мог заменить Всеволода Большое Гнездо – ни по авторитету на Руси и в княжестве, ни по старшинству среди Рюриковичей. «Результатом стала междоусобная война, длившаяся четыре года и охватившая всю Северо-Восточную Русь, – пишет Пудалов. – К сожалению, события этой войны и действия ее участников приходится изучать по источникам, восходящим к новгородскому летописанию, а следовательно, отражающим мнение лишь противников Юрия, так что объективность их сомнительна».

Константин очень скоро отправил Георгию послание, в котором заявлял, что власть владимирский князь получил потому, что отец «ослаб в уме» и принимал решение по наущению «злых советников». Константин утверждал, что не хотел бы кровь христианскую проливать, но княжения младшему брату он не уступит.

Георгий гневно ответил:

– Отец мне старейшинство и град Владимир дал.

Оба стали собирать войска, не отказываясь при этом от переговоров.

Георгий даже вроде готов был на компромисс в виде возвращения к первоначальной отцовской формуле: Константину – Владимир, Георгию – Ростов. Но старший брат, не приняв такое предложение от сверхавторитетного отца, тем более не желал его принять от младшего брата. Константин был не против того, чтобы сесть во Владимире, но тогда для Ростова у него был свой князь – сын Василько. Георгию он милостиво предложил Суздаль. Однако такой вариант не устроил Георгия.

Разрешать конфликт попытались силой оружия, но, как увидим, безуспешно.

И как же с того момента стала выглядеть система власти во Владимиро-Суздальской земле? Кто там стал реально править? Сохранила она свое единство или распалась на уделы? Историки здесь расходятся во мнениях.

Ясно, что владимирским князем стал Георгий Всеволодович. Но каковы были его полномочия, на какой регион распространялась его власть? Стал ли он великим князем, старшим над остальными братьями, включая Константина? Монополии на власть у Георгия не было и быть не могло.

Карамзин считал, что в результате Владимиро-Суздальское княжество фактически перестало существовать как единое целое. «Великое Княжение Суздальское разделилось тогда на две области: Георгий господствовал во Владимире и Суздале, Константин в Ростове и Ярославле; оба желали единовластия и считали друг друга хищниками». Еще более глубоким этот раскол представлялся Рыбакову, который утверждал: «В начале XIII века Владимиро-Суздальская Русь раздробилась на несколько уделов между многочисленными сыновьями Всеволода Большое Гнездо».

Полагаю, до дробления на уделы дело пока все-таки не дошло. Братья Всеволодовичи не разбрелись по своим уездам, а стали прибиваться к двум полюсам – Владимиру и Ростову, то есть к Георгию и Константину. Увидим, что Святослав и Владимир будут тяготеть к старшему брату. А вот Ярослав – к Георгию.

С Константином и Георгием младшие братья сверяли свои действия, с их согласия получали свои княжения.

Пожалуй, прав был Пресняков, который утверждал: «Сильны еще общие интересы Ростово-Суздальской земли, кругозор суздальской политики еще слишком широк, и ее напряженность слишком значительна, чтобы во внутреннем строе земли могли получить перевес тенденции к вотчинному дроблению княжого владения… И смуты-усобицы, потрясшие Ростово-Суздальскую землю по смерти Всеволода (1212 г.), не разбили ее единства, не сломили “великого княжения Владимирского”… В Суздальщине создалось положение, напоминающее соправительство старших Ярославичей в Киевской Руси. Как при первом соглашении (1212–1213 гг.), когда старейшинство осталось за Юрием, так и после 1217 г., когда оно перешло к Константину, положение младших князей определяется “порядом” двух старших».

Это был временный дуумвират Георгия и Константина. Они едва терпели присутствие друг друга, их воины скрещивали мечи, они посягали на земли, которые каждый из них считал своими, были уверены в праве назначать туда княжить младших братьев в пику друг другу. Именно эта шаткая конструкция «соправительства» и действовала во Владимиро-Суздальской земле в 1212–1216 годах, сопровождавшихся кровопролитными войнами и недолговременными перемириями.

Константин владел Ростовом и к нему пятью городами, которые раньше получил от отца, но при этом стремился расширять пределы своего господства. Владения Георгия, как установил Кучкин, помимо Владимира, включали в себя Боголюбов, Суздаль, Москву, Городец, Соль Великую и Кострому. «Очевидно, земли по нижней Клязьме и Унже также входили в состав территории великого княжества Владимирского». Территория же Переяславского княжества, где правил третий брат – Ярослав, – «включала Переяславль-Залесский, Дмитров, Тверь, Зубцов, Кснятин и Нерехту. Ярославу должны были принадлежать также города Шоша и Дубна и, вероятно, владимирские части в Торжке и Волоке Дамском. Четвертый сын Всеволода, Владимир, получил Юрьев».

Ясно, что в начавшейся междоусобице Всеволодовичам было не до общерусских дел. Ни Константин, ни Георгий не пытались контролировать Южную Русь (за исключением Переяславля-Русского), хотя имели для этого формальные основания. «Убывание суздальского влияния на Юге связано было с отмиранием по мере смены поколений князей и оформлением различных ветвей потомков Мономаха принципа старейшинства «в Володимере племени» (по которому суздальские князья почти все время имели преимущество) – он еще действовал при Всеволоде, но уже не работал при его сыновьях, хотя после смерти Рюрика Ростиславича они остались единственными правнуками Мономаха».

Но они не контролировали и свою отчину (или свои отчины). Горский справедливо замечал: «После смерти Всеволода (1212 год) нет никаких указаний на претензии его сыновей на верховенство во всей Руси. В качестве сильнейшего русского князя в 1210–1220-е годы выступал Мстислав Мстиславич (из смоленской ветви)». И именно он – Мстислав Удатный, все еще правивший в тот момент в Новгороде, – вскоре решит судьбу великого княжения во Владимиро-Суздальской Руси.

Более того, наследники Всеволода Большое Гнездо отказались от контроля над Рязанской землей, вернув туда ее князей. Одним из первых деяний Георгия в качестве владимирского князя стало освобождение рязанских пленников. «В том же году князь великий Юрий Всеволодович, внук Юрия Долгорукого, выпустил рязанских князей и епископа их Арсения, и отпустил в их отчину в Рязань, и епископа Арсения с ними, а все люди рязанские пошли каждый восвояси».

Причины такого шага интерпретируются по-разному. Дмитрий Иванович Иловайский полагал, что в условиях развернувшейся борьбы братьев завоевания Всеволода Большое Гнездо были «только лишним бременем», от которого Георгий Всеволодович предпочел избавиться «по совету младших братьев и бояр». Соловьев писал: «Но усобица была далека до конца; Юрий знал, что мир ненадежен, и принимал свои меры: ему, как видно, трудно было удерживать за собою отцовское приобретение».

Полагаю, здесь упускается наиболее очевидное. После бракосочетания Георгия Всеволодовича, ставшего свояком Кир-Михаилу, пленные рязанские князья оказались его близкой родней. «Георгий Всеволодович мог отпустить рязанских князей, исходя из родственных чувств к Всеволоду Чермному, который после смерти Всеволода Большое Гнездо на правах тестя по родственной иерархии оказывался “в отца место”, – заметил Кузнецов. – …После смерти Всеволода Юрьевича владимирские князья Георгий и Константин Всеволодовичи отказались от давления на Рязань, и, вероятно, отношения княжеств перешли на уровень паритета».

Хроника противостояния братьев Всеволодовичей пунктиром представлена в летописях (до битвы при Липице, которая удостоилась подробного описания).

Первым сигналом междоусобицы между Константином и Георгием стал уход в Ростов младшего брата Святослава, отданного Всеволодом на «руки» Георгию. Причина бегства не ясна, может быть, Святослав рассорился с Георгием или надеялся получить от Константина удел поприличнее. «Бежал князь Святослав Всеволодович из Владимира к старшему брату к Константину в Ростов, а он начал рать замышлять на брата своего Юрия, желая отнять у него Владимир.

Узнав об этом, Георгий тоже стал собирать войско и послал сказать брату Ярославу:

– Идет на меня брат Константин; ступай к Ростову, и как там Бог даст: уладимся или станем биться.

Переяславский Летописец более подробно зафиксировал, как Георгий Всеволодович предложил альянс Ярославу:

– Брат Ярослав! Если пойдет на меня Константин или Владимир, будь ты со мною заодно, a они против тебя пойдут, то я приду к тебе на помощь.

Ярослав на то целовал с Георгием крест и отправился в свой Переяславль, где заявил горожанам у церкви Святого Спаса:

– Братья переяславцы! Отец мой отошел к Богу, вас отдал мне, а меня дал вам на руки: скажите же, братцы: хотите ли иметь меня своим князем и головы свои сложить за меня?

Переяславцы отвечали в один голос:

– И очень хотим; ты наш господин, ты Всеволод!

После чего поклялись ему в верности.

Военные действия поначалу шли вяло. Георгий опередил Константина с выступлением. «В том же году начал рать замышлять и князь великий Юрий против старшего брата своего Константина, и пошел на него к Ростову с братьями своими, с Ярославом, Владимиром и Иваном». Сражения не произошло, четыре недели братья стояли друг против друга у Ростова, за рекой Ишней. Но река была «грязка велми», а Константин внимательно охранял броды, и переправиться через реку младшие братья не смогли. Они ограничились тем, что пожгли села вокруг, скот угнали да жито потравили.

Сражения так и не произошло. В конфликт вмешались бояре и «умириша братию». «И дойдя до Ростова, замирился, и они разошлись восвояси».

Воинственности убавил начавшийся тогда во всей Владимиро-Суздальской Руси голод. «В том же году был голод великий, и мясо ели в великое говение». И в тот, и на следующий год жито не уродилось, и люди ели не то что конину в пост, а дубовую кору, а иные мох, солому, «и многие люди тогда померли от голода». А вскоре «был пожар во Владимире, сгорело двести дворов и четыре церкви».

Замирение братьев потребовало, по всей вероятности, своего оформления на снеме (съезде князей) под Юрьевом. «Князь же великий Юрий Всеволодович с братьями своими, Ярославом и Иоанном, пошел на съезд с ними, и были они у Юрьева, и замирились». Однако договоренности продержались недолго.

В Новгороде по-прежнему княжил Мстислав Удатный. Как писал Соловьев, «ходил на чудь до самого моря, брал с нее дань, две части отдавал новгородцам, третью – дружине своей; новгородцам нравился такой князь, все было тихо, как вдруг в 1214 году пришла к Мстиславу весть из Руси от братьев, что Ольговичи обижают там Мономаховичей».

После смерти Рюрика Ростиславича его извечный соперник киевский князь Всеволод Чермный, замирившийся и породнившийся с владимиро-суздальскими князьями, решил, что настало время потеснить на Юге позиции смоленских Ростиславичей.

Предлогом к войне вновь стали события в Галиче, где родственных Всеволоду Чермному князей Игоревичей повесили бояре. Поскольку новым галицким князем стал Ростиславич Даниил, Чермный объявил всему их роду:

– Вы повесили в Галиче двоих братьев моих, князей, как злодеев, и положили укоризну на всех: так нет вам части в Русской земле!

В ответ внуки Ростислава пожаловались Мстиславу Удатному:

– Всеволод Святославич не дает нам части в Русской земле; приходи, поищем своей отчины.

Мстислав созвал в Новгороде вече на Ярославовом дворе и призвал к походу на Киев против Всеволода Чермного. Новгородцы отвечали:

– Куда, князь, ты посмотришь, туда мы бросимся головами своими.

Мстислав Удатный повел новгородское войско в поход, но в родном для князя Смоленске произошел непредвиденный инцидент. Новгородцы поссорились с местными жителями, одного из них убили и отказались идти дальше. Вроде бы новгородцы не захотели уступить первого места смоленским полкам, которыми командовал Мстислав Романович, старший из внуков Ростислава. Мстислав Мстиславич Удатный звал своих новгородцев на вече, но они не пришли. Тогда он выступил со своей личной дружиной со смоленскими полками. Лишь потом новгородцы после долгих вечевых дебатов одумались и нагнали Мстислава Удатного. Но конфликт даром не прошел.

Смоленские и новгородские полки вместе успешно прошлись по черниговским землям вдоль Днепра, взяли «на щит» Речицу и другие города. Всеволод Чермный вышел на решающее сражение под Вышгородом. Мстислав Удатный с братьями одержали верх, двое князей Ольговичей оказались в плену. Жители Вышгорода отворили ворота, а Чермному пришлось бежать в Черниговскую землю. Мстислав Романович был посажен на великокняжеский престол в Киеве.

А Мстислав Удатный повел войско дальше – на Чернигов. Под городом он простоял 12 дней, после чего согласился на заключение мира с Чермным, которому пришлось смириться с поражением.

Вскоре после этого Всеволод Чермный, едва ли не последний из плеяды мощных политических фигур Киевской Руси, ушел в мир иной.

Мстислав Удатный возвратился в Новгород, но долго там не задержался. Длительное отсутствие по делам, которые не имели прямого отношения к его княжеским обязанностям в городе, снизило его популярность. «В том же году новгородцы по старому своему обычаю начали готовить тайно вече, желая господина своего, князя Мстислава Мстиславовича, изгнать из Новгорода. И созвали вече».

Не дожидаясь, чтобы его выставили из города, Мстислав сам созвал вече на Ярославовом дворе и объявил:

– У меня есть дела в Руси, а вы вольны в князьях.

«Он же, услышав о заговоре новгородцев, о том, что хотят его изгнать, предался гневу и ушел к королю в Венгрию, прося себе у него Галич. А княгиню и сына оставил в Новгороде». Не совсем так, как сообщала летопись. «Удатный получил важные вести: поляки предлагали выгнать наконец венгров из Галича», – замечал Андрей Богданов. Мстислав направился разруливать ситуацию в Галицкой земле.

Вот тут-то и начались события, которые перепахали Владимиро-Суздальскую Русь и изменили судьбу Георгия Всеволодовича. Новгородцы отправили к нему делегацию, чтобы просить на княжение брата Ярослава Всеволодовича.

В летописи читаем: «Новгородцы же обрадовались, избавившись от князя своего. И послали Юрия Ивановича во Владимир к великому князю Юрию Всеволодовичу и в Переяславль, что на Клещине (Плещеевом. – В.Н.) озере, зовя к себе в Новгород князя Ярослава Всеволодовича. И молили великого князя Юрия Всеволодовича, дабы послал к ним в Новгород брата своего Ярослава на княжение. Ярослав пошел к ним в Новгород».

Соловьев видел в этом победу в Новгороде приверженцев владимиро-суздальской ориентации: «Проводивши Мстислава, новгородцы долго думали; наконец, отправили посадника Юрия Ивановича, тысяцкого Якуна и старших купцов 10 человек за Ярославом Всеволодовичем, князем переяславским – ясный знак, что пересилила сторона, державшаяся суздальских князей». Лучший знаток средневекового Новгорода академик Валентин Лаврентьевич Янин писал: «Вече, которым руководил Юрий Иванкович, “много гадавше”, останавливается на кандидатуре князя Ярослава Всеволодовича. Однако этим выбором посадник Юрий подготовил собственное падение».

При этом не следует забывать, что Ярослав был не только представителем владимиро-суздальских Юрьевичей. Он уже был зятем Мстислава Удатного, женившись на его дочери. Именно она, скорее всего, станет матерью Александра Невского, племянника Георгия Всеволодовича. Хотя и этот вопрос, связанный с матримониальными отношениями Ярослава Всеволодовича, относится к числу спорных.

«О, страшное чудо и дивное, братия! Пошли сыновья на отцов, а отцы на детей, брат на брата, рабы на господ, а господа на рабов».

В этом пассаже новгородского книжника не вполне понятно, кого считали «отцами», а кого «детьми». Из контекста можно понять, что мудрыми отцами были Мстислав Удатный и Константин Всеволодович, а неразумными детьми – великий князь Владимирский Георгий Всеволодович и его младшие братья. И дальше, согласно новгородской «Повести», воевавшие на чужой земле смоленские князья и примкнувший к ним Константин продолжали проявлять чудеса благородства, чего нельзя было сказать о защищавших свои владения Георгии и Ярославе Всеволодовичах.

«И стали Ярослав и Юрий с братией на реке Кзе. А Мстислав и Владимир с новгородцами поставили свои полки близ Юрьева и там стояли. А Константин со своими полками стоял далее, на реке Липице».

Летописный свод добавляет, что с Константином «были два доблестных воина: Добрыня Златой пояс, да Александр Попович со своим слугой Торопом, славные богатыри». Вот вам и Добрыня Никитич с Алешей Поповичем.

«И увидели стоящие полки Ярослава и Юрия, и послали сотского Лариона к Юрию:

– Кланяемся тебе, от тебя нам нет обиды; обида нам от Ярослава!

Юрий ответил:

– Мы заодно с братом Ярославом.

И послали к Ярославу, говоря:

– Отпусти мужей новгородских и новоторжских, верни захваченные волости новгородские, Волок верни. А с нами возьми мир, целуй нам крест, а крови не проливай.

Ярослав ответил:

– Мира не хочу, мужи ваши у меня; издалека вы пришли, а вышли, как рыба на сушу.

И передал Ларион эту речь князьям и новгородцам».

Летописный свод приводит еще более резкий ответ Ярослава:

– Мира не хочу, и купцов не отдам, а что взял – то у меня, и еще хочу взять, а новгородцев всех казнить. И то не ведаете от великой вашей глупости, что зашли, словно овцы ко львам, телята к медведям, как свинья на поле, как рыбы на сухое место.

И здесь у атакующей стороны появились новый мотив и новое требование. Если до этого она вроде как занималась исключительно тем, что наказывала провинившегося Ярослава, то теперь прозвучал ультиматум о передаче всей верховной власти во Владимиро-Суздальском княжестве Константину. Скрывать карты уже не имело смысла.

Вновь открываем «Повесть»: «И снова послали к обоим князьям с последней речью:

– Братья, Юрий и Ярослав, мы пришли не кровь проливать – не дай Бог сотворить такое! Договоримся, ведь мы же родичи; дадим старейшинство Константину – посадите его во Владимире, а вам вся Суздальская земля.

Юрий же сказал:

– Скажи брату Мстиславу и Владимиру: пришли уже, так куда вам уходить? А брату Константину говорим так: пересиль нас, тогда вся земля твоя будет».

Вновь Летописный свод дает более эмоциональный обмен посланиями. «И еще с последней речью послали к великому князю Юрию Всеволодовичу, так говоря:

– Братья Юрий и Ярослав! Знаете ли, что мы – один род и одно племя, и пришли не на брань, но на мир; и не на кровопролитие, а для того, чтобы остановить кровопролитие беспрестанное. Возлюбите правду и Бога, и брата своего: ибо любящий Бога, но брата своего ненавидящий, по апостольскому слову – лжив. И ты, князь Юрий Всеволодович, отдай старшее княжение, стол великого княжества старшему своему брату Константину Всеволодовичу, и вам будет Суздальская земля, потому что вы младшие братья, а меня, князя Мстислава Мстиславовича, не отстраняйте, я в обиде не хочу быть, но печалюсь о том, как бы кровь христианская не пролилась.

Князь великий же Юрий Всеволодович с братьями, прочитав послание, оскорбился и в ярость пришел. И великий князь Юрий Всеволодович посылает к ним послание, в котором говорится:

– И того не знаете, что как придете, так же быстро и отойдете, а Константину, брату моему, так скажите: если хочет бороться с нами, то когда победит, тогда вся земля будет его.

И князь Юрий Всеволодович с братом своим Ярославом Всеволодовичем и с прочими братьями своими рассвирепел и пришел в ярость великую. Он надеялся на силу воинства своего, потому что много воинства собралось, и, разъярясь, начали пировать в шатрах своих с боярами своими».

Карамзин называл такую позицию Георгия «безрассудною надменностью». Но скорее соглашусь здесь с Макарихиным, который справедливо замечал: «Требуя старейшинство для Константина согласно древним правилам, посол высказывал посягательство на права и честь Юрия Всеволодовича, ибо право на великое княжение ему передал отец и боярский совет. Кроме того, сыновья Всеволода Большое Гнездо с детства впитали его гордые слова: “меч ношу не туне”, то есть князь меч носит не зря. Юрий Всеволодович обвинил Константина в преступлении воли отца».

Ну а дальше летописец, без сомнения ростовский, рассказал о прозвучавшем в этот момент «голосе разума»: «И начал спрашивать по одному каждого из бояр своих – как на бой с ними сходиться? Каждый из них высказал свое мнение. Один из них, старый боярин Андрей Станиславович, ничего не сказал, и все подумали, что он от старости мало смыслит, и не усердно вопрошали его.

Когда же просто так спросили его прилежно:

– Князья Юрий и Ярослав! Я стар и мало уже смыслю, но по моей старости лучше мир взять и отдать старейшинство старшему твоему брату Константину Всеволодовичу, а новгородские волости и людей отпустить, чужого не похищать, и в чужие пределы не вступать, но знать свое и беречь, и в этом стоять твердо. И не смотрите, что мало воинство их, а вашего воинства много, но все-таки не забывайте, что князья из рода Ростиславичей – мудры и храбры, а новгородцы, псковичи и смоляне усердны в бою. А про самого князя Мстислава Мстиславовича и сами знаете, каков он есть, и что от Бога дана ему храбрость более всех, и есть у него мужи весьма храбрые и великие богатыри, как львы и медведи, ибо не чувствуют на себе ран. О старшем же брате вашем, Константине, сами знаете, что правда на его стороне, и ему подобает быть старшим. А еще разве не знаете его богатырей Александра Поповича и слугу его Торопа, Добрыню Рязанича Златого пояса, и Нефедью Дикуна? И если я безумен и говорю, как лишившийся ума от старости, вы же, как угодно Богу и вам, так и творите.

Князь великий же Юрий с братьями своими на эти слова разъярился и рассвирепел, и начал метаться туда и сюда, не люба была ему речь сия. Бояре же его начали ему говорить:

– Что, князь, о чем огорчаешься; не знаешь ли, что без ума он от старости и неизвестно что говорит».

После этого автор «Повести» переносит нас в шатер Георгия и Ярослава Всеволодовичей, где они со своими воеводами предавались пьянству накануне решающей битвы. Не думаю, что новгородский автор мог быть живым свидетелем описываемой им картины.

«И так Юрий с Ярославом вознеслись славой, видя у себя силу великую, не приняли мира и начали пировать в шатре со своими боярами. И сказал Творимир-боярин:

– Князья Юрий и Ярослав и вся меньшая братия, которая в вашей воле! Если бы по моей мысли, лучше бы вам взять мир и дать старейшинство Константину. Хоть и видим, что рядом с нашими полками их мало, Ростиславова племени, да князья их мудры, достойны и храбры, а мужи их, новгородцы и смольняне, дерзки в бою. А Мстислава Мстиславича из этого рода вы сами знаете – дана ему от Бога храбрость больше всех. Подумайте, господа.

Не люба была эта речь Юрию и Ярославу. И кто-то из бояр Юрьевых сказал:

– Князья Юрий и Ярослав, не было того ни при прадедах, ни при дедах, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь пришел с войной в сильную Суздальскую землю и вышел цел. Хоть бы и вся Русская земля пошла на нас – и Галичская, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская, – но никто против нашей силы не устоит. А эти полки – право, седлами их закидаем.

И люба была эта речь Юрию и Ярославу, и созвали бояр и главных своих людей, и начали говорить:

– Вот добро само пошло нам в руки: вам будут кони, оружие, платье, а человека кто возьмет живого, тот сам будет убит; даже если в золотом будет оплечье – убей его, а мы вдвое наградим. Да не оставим ни одного в живых. Если кто и убежит из боя не убитый, а мы его захватим, прикажем одних повесить, а других распять. А о князьях, когда будут в наших руках, потом решим.

И, отпустив людей, пошли в шатер с братьею и стали делить города, и сказал Юрий:

– Мне, брат Ярослав, Владимирская земля и Ростовская, а тебе Новгород; а Смоленск брату нашему Святославу, а Киев дадим черниговским князьям, а Галич – нам же.

И целовали крест между собой, и написали грамоты, чтоб от этого не отступаться. Эти грамоты взяли смольняне в стане Ярослава после победы и отдали своим князьям. Юрий же и Ярослав, разделив города всей Русской земли в надежде на свою большую силу, стали звать на бой к Липицам».

Для Соловьева самым любопытным в этом виртуальном разделе Руси между Георгием и Ярославом (если он реально имел место) было «презрение северных князей к Киеву, с которым для их предков и для всех южных князей соединялась постоянно мысль о старшинстве, о высшей чести, но богатый Галич Всеволодовичи берут себе». Заметим, что в Лицевом своде раздел шкуры неубитого медведя выглядел чуть иначе: «а с Киева возьмем дань и князя в нем посадим из рук своих, а с Галича также дань возьмем».

Интерпретация этих событий со стороны Георгия, Ярослава и их братьев до нас не дошла. Полагаю, она бы сильно отличалась от представленной. К вопросу о том, как важно оставлять собственную версию происходящего…

А так у нас только новгородская «Повесть», в которой князья Ростиславичи сосредоточенно готовятся к битве и продолжают проявлять чудеса благородства и милосердия, при этом, правда, не сильно доверяя Константину: «Мстислав же и Владимир позвали Константина и долго с ним советовались, взяли у него крестное целование, что не изменит, и выступили. И той же ночью объявили тревогу, всю ночь стояли со щитами и перекликались во всех полках. И когда вострубили в полках Константина, и Юрий и Ярослав услышали, хотели даже побежать, но потом успокоились.

Наутро же пришли князья к Липицам, куда их вызвали на бой, а суздальцы за эту ночь отбежали за лесистый овраг. Есть там гора, зовется Авдова, там Юрий и Ярослав поставили свои полки, а Мстислав, Владимир, Константин и Всеволод поставили свои полки на другой горе, которая зовется Юрьева гора, а между двумя горами ручей, имя ему Тунег. И послали Мстислав и Владимир трех мужей к Юрию, предлагая мир:

– Если же не дашь мира, то отступите далее на ровное место, а мы перейдем на ваш стан, или же мы отступим к Липицам, а вы займете наш стан.

Юрий же сказал:

– Ни мира не приму, ни отступлю. Пришли через всю землю – так разве этой заросли не перейдете?»

Или в другой летописной версии:

«– Мира не хотим, отсюда не уйдем; ежели вы так отважны и так много путешествуете, а сегодня даже через дебри не можете пройти к нам, то идите через болото и через дебри эти, ибо привычно свиньям по дебрям ходить, и карасям валяться в грязи».

Ожидая ударов с флангов, Георгий Всеволодович дополнительно повелел окружить лагерь плетнями и изгородями. В то же время велась перестрелка лучников через долину. Однако никто долго не решался на атаку. «Он надеялся на укрепление, ибо они оплели это место плетнем и наставили колья, и стояли там, говоря:

– Могут напасть на нас ночью.

Узнали об этом Мстислав и Владимир и послали биться молодых людей, и те бились весь день до вечера, но бились не усердно, ибо была буря в тот день и очень холодно».

Решающие события развернулись 21 апреля 1216 года на Липице, на «Юрьевском поле» – том самом, где когда-то молодой Всеволод Большое Гнездо наголову разбил врагов и утвердил свою власть над всей Суздальской землей.

Стороны занимали боевые позиции. «Владимир же Смоленский поставил свой полк с края, далее стал Мстислав и Всеволод с новгородцами, и Владимир с псковичами, далее Константин с ростовцами. Ярослав же стал со своими полками, и с муромцами, и с городчанами, и с бродниками против Владимира и смольнян. А Юрий стал против Мстислава и новгородцев со всеми силами Суздальской земли, его меньшая братия – против Константина».

Летописный свод добавляет подробности, сообщающие всей истории былинный пафос: «И начали сходиться полки, и собралась сила великая, и был страх и ужас у всех, потому что один род и одно племя кровь проливает ни за что, и многие, имевшие страх Божий в себе, плакали. И был тот день сначала солнечным и знойным. И тут поднялся ветер, пришла туча, бил гром непрестанно и молнии сверкали страшно, и был страх на всех, и стояли многие, не наступая друг на друга и мира не желая, ибо рассвирепели, как звери».

Судя по всему, новгородцы и смоляне не очень были настроены на битву, смысл которой им был не вполне понятен, поэтому Мстиславу Удатному и Владимиру Псковскому пришлось прибегнуть к ораторскому искусству. «Начали Мстислав с Владимиром воодушевлять новгородцев и смольнян, говоря:

– Братья, мы вступили в эту сильную землю; станем же твердо, надеясь на Бога, не озираясь назад: побежав, не уйдешь. Забудем, братья, дома, жен и детей, а уж коли умирать – то, кто хочет, пеший, кто хочет – на конях.

Новгородцы же сказали:

– Не хотим погибать на конях, но, как отцы наши на Колокше, будем сражаться пешими.

Мстислав был этому рад. Новгородцы же, сойдя с коней и сбросив одежду и обувь, выскочили босыми. А молодые смольняне тоже спешились и пошли босыми, обвив себе ноги».

Почему вдруг босиком? Ну а как еще преодолеть эту «дебрь», эту болотистую равнину?

«А вслед за ними Владимир отрядил Ивора Михайловича с полком, а сами князья поехали за ними на конях. И когда полк Ивора был в зарослях, споткнулся под Ивором конь, а пешие воины, не ожидая Ивора, ударили на пеших воинов Ярослава, и, воскричав, они подняли кии, а те – топоры, они ринулись, а те побежали, и начали их бить, и подсекли стяг Ярослава. И приспел Ивор со смольнянами, и пробились к другому стягу, а князья еще не доехали. И, увидев это, Мстислав сказал:

– Не дай Бог, Владимир, выдать добрых людей».

То есть босоногая пехота устремилась вперед по болотистому лугу, не дожидаясь воеводы Ивора, который свалился с коня. В кровопролитной схватке воины из разных русских земель падали замертво под ударами секир и шестоперов. Мстислав Удатный не мог бросить свое пешее воинство на растерзание противникам и ввел в дело княжескую кавалерию.

«И ударили на них сквозь свои пешие полки, Мстислав своим полком, а Владимир – своим, а Всеволод Мстиславич с дружиной, а Владимир с псковичами, подошел и Константин с ростовцами. Мстислав же проехал трижды через полки Юрия и Ярослава, посекая людей – был у него топор, прикрепленный петлею к руке, им он и сек. Так сражался и Владимир. Шел великий бой, досеклись и до обоза. Юрий же и Ярослав, увидев, что их косят, как колосья на ниве, обратились в бегство с меньшею братьею и муромскими князьями. Мстислав же сказал:

– Братья новгородцы, не обращайтесь к добыче, продолжайте бой: если они вернутся, то сомнут нас».

И те, судя по всему, по призыву Мстислава Удатного просто устроили мясорубку убегающему противнику. «И полилась кровь, как вода». «И была сеча злая, и брань великая, и всюду мертвые лежали». «Новгородцы же не ради добычи бились, а смольняне бросились на добычу и обдирали мертвых, а о бое не думали…» В страшной схватке князь Ярослав Всеволодович потерял свой шлем, который обнаружат на поле брани через много веков.

Потери были огромны со всех сторон. В остервенении, не давая никому пощады, воины Мстислава взяли в плен только 60 человек. «О, многих победили, братья, бесчисленное число, ибо убитых воинов Юрия и Ярослава не может вообразить человеческий ум, а пленников во всех новгородских и смоленских станах оказалось шестьдесят мужей. Если бы предвидели это Юрий и Ярослав, то пошли бы на мир: ибо слава и хвала их погибли и сильные полки стали ни во что. Было ведь у Юрия семнадцать стягов, а труб сорок, столько же и бубнов, а у Ярослава тринадцать стягов, а труб и бубнов шестьдесят. Говорили многие люди про Ярослава так:

– Из-за тебя сотворилось нам много зла. О твоем клятвопреступлении сказано было: “Придите, птицы небесные, напейтесь крови человеческой; звери, наешьтесь мяса человеческого”.

Ибо не десять человек было убито, не сто, а тысячи и тысячи, а всех избитых девять тысяч двести тридцать три человека. Можно было слышать крики живых, раненных не до смерти, и вой проколотых в городе Юрьеве и около Юрьева. Погребать мертвых было некому, а многие, бежавшие к реке, утонули, а другие раненые умерли в пути, а оставшиеся в живых побежали кто к Владимиру, а иные к Переяславлю, а иные в Юрьев».

Цифра в 9233 погибших суздальцев содержится в Новгородской четвертой и Софийской первой летописях. Как и то, что убиты всего 5 новгородцев и 1 смолянин. «О, велик, братия, промысел Божий! На том побоище убили из новгородцев в схватке только Дмитра-псковитина, Антона-котельника, Ивана Прибышинича-ткача, а в отряде Иванка Поповича, терского данника, а в смоленском полку был убит один Григор Водмол, знатный муж. А все остальные были сохранены силою честного креста и правдой». Сообщение явно сомнительное. Согласно более поздней Никоновской летописи, у Георгия и Ярослава Всеволодовичей было убито 17 200 человек, «кроме пешцев», а у Мстислава Удатного и Константина с союзниками – 550, «кроме пешцев». Цифры, которые приводил Татищев, – 17 250 и 2 550.

Это были русские люди, убившие друг друга в гражданской войне.

После устроенной ими мясорубки «князья же из Ростиславова племени, милостивые и добрые к христианам, весь день оставались на месте боя. Если бы погнались за ними, то Юрию и Ярославу не уйти бы было и город Владимир бы захватили». Как нетрудно догадаться, это из новгородской «Повести». Князь же Константин, расчистивший себе таким образом дорогу к владимирскому престолу, целый день стоял у поля боя и «плакал сильно о погибели христиан».

Проигравшие же бежали с поля боя по своим столицам: Георгий – во Владимир, а Ярослав – в Переяславль-Залесский.

Бегство их описано как отчаянное и позорное. Георгий Всеволодович «прискакал во Владимир к полудню на четвертом коне, загнав трех коней, в одной сорочке, даже подседельник потерял… Во Владимире же остался небоеспособный народ: попы, чернецы, женщины, дети, и, увидев всадника, обрадовались, думали, что это послы от князя, а им ведь говорили: “Наши одолеют”. И вот Юрий прискакал один и стал ездить вокруг города, говоря:

– Укрепляйте город.

Они же, услышав, пришли в смятение, и был вместо веселия плач. К вечеру же прибежали сюда люди: кто ранен, кто раздет, то же продолжалось и ночью. А утром, созвав людей, Юрий сказал:

– Братья владимирцы, затворимся в городе, авось отобьемся от них.

А люди говорят:

– Князь Юрий, с кем затворимся? Братия наша избита, иные взяты в плен, а остальные прибежали без оружия. С чем станем обороняться?

Юрий же сказал:

– Все знаю, но не выдавайте меня ни брату Константину, ни Владимиру, ни Мстиславу, чтобы я сам мог выйти из города по своей воле.

Они ему это обещали».

Лимонов видел в этом эпизоде один из ярких примеров наличия во Владимире могучего веча, которое решает вопросы поддержки, изгнания и призвания князей. «В критический момент князь во всем зависел от решений городского веча. После неудачной Липицкой битвы в 1216 г. великий князь Юрий Всеволодович прибежал во Владимир, потеряв все свои полки. Прежде всего он собрал вече и стал у него просить помощи… Летописец превосходно рисует картину полнейшей зависимости князя от «братьев горожан», от веча, воля которого – закон не только для жителей, но и для правителя. Лучшую иллюстрацию зависимости князя от коммунального строя города трудно представить». Трактовка события весьма сомнительная.

Ярослав Всеволодович также вернулся в свой Переяславль-Залесский впопыхах, в предсказуемо скверном настроении и с жаждой хоть какого-нибудь реванша. В «Повести» читаем: «Ярослав тоже прискакал один в Переяславль на пятом коне, четырех загнав, и затворился в городе. И не довольно было ему прежнего злодейства, не насытился крови человеческой, избив множество людей в Новгороде, в Торжке и на Волоке, но и теперь, уже бежав, он велел захватить новгородцев и смольнян, которые пришли по торговым делам в его землю, и всех новгородцев заточить в погреба, а других в гридницу, где они задохлись от скопления множества людей, а иных велел загнать в тесную избу и удушил их там – сто пятьдесят человек, а отдельно заточили пятнадцать человек смольнян – эти остались в живых».

Алексей Карпов в этой связи справедливо замечал: «Вообще, в описании этой войны третий сын Всеволода Большое Гнездо изображен отъявленным негодяем, клятвопреступником и трусом. Что же касается точки зрения самого Ярослава Всеволодовича на происходившие события, то о ней нам ничего не известно, ибо Летописец ПереяславляСуздальского обрывается на событиях 1214 года».

В новгородской «Повести» судьбы великого княжения во Владимиро-Суздальской Руси вершат исключительно смоленские князья, по-прежнему преисполненные самых благих чувств и намерений.

Мстислав Удатный с братом 24 апреля подошел к стенам Владимира. Карамзин, чьи симпатии тоже целиком на стороне этого князя, писал: «Великодушный Мстислав не велел гнаться за Георгием и Ярославом, долго стоял на месте битвы и шел медленно ко Владимиру. Чрез два дня окружив город, сей Князь в первую ночь увидел там сильный пожар: воины хотели идти на приступ, чтобы воспользоваться сим случаем; но человеколюбивый Мстислав удержал их».

Автор «Повести» уверяет, что ростовские князья – без Константина Всеволодовича (интересно, где он был в это время?) – «осторожно подошли к Владимиру и, объехав его, остановились в воскресение до обеда, и решали, откуда взять город. И в ту же ночь загорелся в городе княжий двор, и новгородцы хотели вторгнуться в город, но Мстислав не позволил им этого, а во вторник в два часа ночи загорелся весь город и горел до рассвета. Смольняне же просили:

– Вот, кстати, нам сейчас взять город.

Но Владимир не пустил их. И обратился Юрий с поклоном к князьям:

– Не трогайте меня сегодня, а завтра я выеду из города.

Утром же рано выехал Юрий с двумя братьями, и поклонился князьям, и сказал Мстиславу и Владимиру:

– Братия, кланяюсь вам и бью челом: дайте мне жить и накормите хлебом. А Константин, мой брат, в вашей воле.

И дал им многие дары, они же даровали ему мир. Мстислав же и Владимир рассудили их: Константину дали Владимир, а Юрию – Городец Радилов».

В летописях также можно найти информацию о двух пожарах во Владимире в эти дни. Филатов на этом основании даже делал такой умозрительный вывод: «После поражения Юрий Всеволодович не нашел поддержки в своем стольном Владимире, где горожане не только не защитили князя, но и дважды поджигали его дворец».

В летописях есть и немного другая версия развязки. «Князь же Юрий выслал из города к князьям с челобитьем:

– Потерпите меня сегодня, а завтра уйду из города, только не выдайте меня брату моему Константину.

Утром же рано вышел из города князь Юрий с двумя сынами своими и поклонился князьям Мстиславу и Владимиру:

– Вам, братья, кланяюсь, а Константин, брат мой, в вашей воле.

Они же дали ему мирно уйти». То есть, по этой версии, Георгий Всеволодович просил только не отдавать его в руки Константину, в Городец его никто не отправлял, а вопрос о том, как и зачем он туда попал, оставался открытым.

Вот так решилась судьба владимиро-суздальского великого княжения. В тот же день Георгия Всеволодовича и весь его двор сплавили по полноводной Клязьме в выделенный ему в удел Городец, что было больше похоже на не очень почетную ссылку. Причем вместе с ним в эту ссылку отправился и архипастырь – епископ Владимирский Симон. Карамзин замечал: «В числе немногих друзей отправился с ним Епископ Симон, знаменитый не только описанием жизни святых Иноков Киевских, но и собственными добродетелями; обязанный Георгию саном Святителя, он не изменил благотворителю своему в злополучии. Сей Князь в 1215 году учредил особенную Епархию для Владимирской и Суздальской области, не хотев, чтобы они зависели от Ростова».

Понятно, что у Константина уже был свой кандидат на Владимирскую епархию. Но все-таки следует подчеркнуть, что Симон сам сделал свой добровольный выбор, последовав за Георгием Всеволодовичем в Городец. Тем самым епископ недвусмысленно дал понять, что считает законным обладателем владимирского престола именно Георгия, а вовсе не Константина. Это было неприятной новостью для старшего брата и заметно укрепляло – на будущее – позиции брата меньшего.

«И так, поспешно забравшись в ладьи, владыка, княгини и все люди отправились вниз по реке. Сам же Юрий вошел в церковь Святой Богородицы, поклонился гробу своего отца и, плача, сказал:

– Суди Бог брата моего Ярослава – он довел меня до этого».

И уже только после этого во Владимире появился Константин Всеволодович.

«Проводивши Юрия, владимирцы – духовенство и народ – пошли встречать нового князя, Константина, который богато одарил в тот день князей и бояр, а народ привел к присяге себе».

Но был ли действительно Константин всего лишь безучастным и безгласным свидетелем того, как смоленские князья решали судьбу его, княжества и Георгия Всеволодовича? Карамзин так не считал, он уверял, что Мстислав Удатный и Владимир Псковский, взяв дары от Георгия, «были посредниками между им и Константином».

Также куда более активную роль Константину отводит протоиерей Соколов. Вообще, со всей этой историей, с конфликтом Георгия и Константина Всеволодовичей, церковь и ее историки оказались в непростом положении. Оба брата высоко почитаются церковью, Георгий – как святой, а Константин – как благочестивый князь, устроитель церквей и монастырей. Поэтому в церковной интерпретации на первый план выходят примирительные сюжеты, роль Константина и последовательность событий совсем другие. «Утром Георгий с братьями Святославом и Иоанном вышли с подарками из крепостных ворот и склонили свои головы перед Мстиславом и его братом Владимиром. На другой день он выехал из Владимира в Ростовский стан, смоленские князья приняли дары и помирились с Георгием Всеволодовичем. Здесь состоялось примирение Георгия с братом Константином. Добросердечный Константин раскаялся в своей вражде против брата. Он позвал его во Владимир для примирения, и Георгий поспешил туда, забыв обиду… Константин Всеволодович был торжественно, с церковными пениями, встречен у Владимира священным чином и всеми людьми и провозгласил себя великим князем Северо-Восточной Руси. Он щедро одарил бояр, князей. Жители Владимира целовали крест на верность ему». И уже после этого «Георгий со слезами прощался со стольным градом Владимиром и гробницами предков».

В летописи читаем отдельный рассказ: «О любви братьев Константина и Юрия Всеволодовича». Начинается он словами: «В том же году послал Константин Всеволодович к брату своему Георгию на Городец, зовя его к себе во Владимир».

В августе 1217 года гонцы доставили в Городец грамоту, где говорилось, что Константин начал сильно страдать, его здоровье – сильно «оскудевать». А поскольку Георгий ведет себя прилежно, «не рыскает за волостями», то великий князь повелевает призвать его к себе во Владимир. Константин просил брата не помнить зла. Георгий Всеволодович с семейством и епископом Симоном наскоро собрались и отправились во Владимир.

Через неделю с небольшим «он пришел к нему с епископом Симоном и с боярами своими». В великокняжеских палатах Константин и Георгий заключили мир и прилюдно крест целовали на верность друг другу и поклялись в вечной любви. «С искреннею дружбою обняв брата, Георгий клялся забыть прошедшее. Константин чувствовал слабость здоровья своего и желал в случае смерти оставить юным сыновьям второго отца в их старшем дяде», – писал Карамзин.

Великий князь щедро одарил всех прибывших и организовал для них большой пир. Были достигнуты и конкретные соглашения. «Константин договорился с ним:

– После моей кончины Владимир – тебе, а сегодня иди в Суздаль».

Георгий Всеволодович в случае кончины старшего брата обязался также опекать его сыновей. Великий князь Владимирский привел Георгия Всеволодовича к присяге и, «одарив его дарами многими, отпустил в Суздаль. И он пришел туда… и епископ Симон пришел с ним в свою епископию». Так 11 сентября 1217 года Георгий Всеволодович под колокольный звон вступил в богохранимый город в качестве князя Суздальского.

Семью ждала и еще одна хорошая новость. «Той же зимой Владимир Всеволодович пришел из Половецкой земли к братьям; они же дали ему Стародуб и другую волостицу».

Георгий Всеволодович прибыл из Суздаля во Владимир с семьей и боярами в день смерти брата и принял владимирское великое княжение. Епископ Симон вновь был провозглашен епископом Владимирским. «И потом сел на великом княжении во Владимире брат его князь Юрий Всеволодович; и епископ Симон сел на свою епископию во Владимире».

Многие претензии русских историков к Георгию Всеволодовичу – Татищева, Карамзина, даже Соловьева – были навеяны представлением о древнерусском князе, как всемогущем самодержце. С другой стороны, в дореволюционной историографии популярным было мнение о князе как чуть ли не о наемном слуге вечевой общины. Ключевский утверждал, что князь изначально – «наемный военный сторож города и его торговли. Точно такое же значение сохранял для Новгорода и князь удельного времени… Значение князя как наемника новгородцы, верные своей старине – пошлине, старались поддерживать договорами до конца своей вольности». Представителем веча и общины считали князя и Костомаров, и известный русский правовед Федор Иванович Леонтович.

Так кем же был князь – самодержцем или наемным служащим вечевой общины?

Ни тем, ни другим.

Звание князей носили исключительно потомки Рюрика. Оно принадлежало всем им по праву рождения и не могло быть отнято ни при каких обстоятельствах. Это звание равняло между собой всех князей, они прежде всего братья между собой. Князь за преступление не мог быть лишен жизни, а наказывался максимум отнятием волости.

Князья очень ярко воспринимали свою избранность, свое предназначение, свою ответственность за судьбы вверенной им земли. «Родовые, вотчинные интересы всегда ставились выше, чем личные, – подчеркивает Николай Борисов. – Святые человеческие чувства – любовь, преданность, привязанность – отступали перед железной логикой власти, понимаемой не только как служение родовым интересам, но и как вечное предстояние перед Богом».

По объему своих полномочий древнерусскому князю было далеко до московских царей. Историк права и ректор Санкт-Петербургского университета Василий Иванович Сергеевич утверждал: «Все социальное положение, все условия тогдашнего времени решительно не благоприятствовали образованию абсолютной власти. Пока весь народ был вооружен, пока войско не специализировалось и не поступило в заведование князя, не могла образоваться абсолютная власть. Народ составлял главную силу князей, которые поэтому необходимо должны были вступать с ним в соглашение». С ним соглашался и Пресняков: «Конечно, князь для волости – не государь, и нельзя представлять себе волость, как маленькую монархию… Народ составлял главную силу князей. Народ, а не дружина… Князь – народная власть, а не внешний и случайный придаток к волости. Он необходимый орган древней государственности для удовлетворения насущных общественных потребностей населения – внешней защиты и внутреннего “наряда”… Для самих князей княжение есть отчина, средство для поддержки своего княжого значения, своего “отечества”, в старом смысле слова, своих владельческих интересов».

При этом князь был далек от того, чтобы быть просто «ночным сторожем» в самоорганизующемся обществе. В современных терминах в князе вполне можно разглядеть полноценного главу государства, не полновластного, но обладающего широким набором полномочий. На князьях лежали многие обязанности, связанные с обеспечением обороноспособности, безопасности, внутреннего порядка, руководством церковным делами и храмовым строительством, сферой образования и другими.

Толочко отмечает: «Верховным правителем страны (земли-княжества) был князь, обладавший законодательной и исполнительной властью. В своей деятельности он опирался на разветвленный административный аппарат, куда входили воевода, тысяцкий, посадник, тиун, дворский, городник, сотские и десятские, стольник, мечник и др. чиновники. При князе функционировала дума (совет), состоявшая из наиболее авторитетных бояр. Кроме того, важными органами власти на Руси были княжеские съезды и вечевые собрания».

Но потребность в князе выходила далеко за рамки потребности в руководителе, полководце и судье. От князя, помимо исполнения управленческих функций, ожидали и мистического покровительства, которое он мог обеспечить своими нечеловеческими способностями. Даже совсем юный князь воспринимался как ключевой элемент руководства и покровительства, а состоявших при нем опытных и знающих бояр считали самое большее советчиками. «Мистичность князя чувствуется в том, как остро, со страхом, переживало население древнерусских городов периоды бескняжья», – замечает Долгов.

Конечно, прерогативы князя в разных частях Руси отличались. Так, в Великом Новгороде его статус был ближе к тому, что описывал Ключевский – наемного менеджера и покровителя. Владимиро-Суздальское княжество давало модель относительно сильной княжеской власти.

Санкт-петербургский профессор Михаил Борисович Свердлов, специально изучавший этот вопрос, утверждает, что «в сознании и самосознании его князей создавался образ князя, продолжавший предшествующие традиции княжеской власти периода политического единства Киевской Руси. Поэтому владимиро-суздальские князья сохраняли все функции и атрибуты княжеской единодержавной власти… Эти наблюдения свидетельствуют о владимиро-суздальском князе как носителе высших военных, административных и судебных функций в княжестве. Лишь в кризисных для династии ситуациях князь обращался к городскому населению, прежде всего, вероятно, к городскому ополчению, чтобы получить его поддержку. Но в периоды стабилизации общественно-политической жизни он вновь полновластно управлял княжеством… Город Владимир, а с 10—20-х гг. XIII в. и другие города оказались связанными с княжеской властью, под ее прямым управлением, а потому не могли развиться в автономные от нее социально-политические коллективы, подобные Новгороду того времени».

Непосредственно основанию Нижнего Новгорода предшествовала война Георгия Всеволодовича с Волжской Булгарией, которая позволила ему закрепиться на Волге.

Начали военные действия булгары, очевидно, наслышанные о междоусобицах и ослаблении княжеской власти во Владимире.

В 1219 году булгары произвели набег на русские земли. По левому берегу Волги они прошли до Устюга, который принадлежал княжившему в Ростове Васильку Константиновичу. Затем разорили селения по берегам реки Унжи и осадили город Унжу, к которому подходили границы городецкой земли. «В том же году болгары взяли Устюг и потом пошли к Унжеску, и унжане отбились от них», – сообщает летописец.

В изложении Храмцовского это выглядело так: «Болгары и мордва за разорение земель своих старались отмщать владетелям Низовья также разорением земель их. И так, пользуясь обстоятельствами, болгары в начале великокняжения Юрия II Всеволодовича, в 1219 году, напали на Чудь Заволодскую – нынешние Вологодскую и Архангельскую губернии – и взяли обманом город Глядень, или нынешний Устюг Великий, который прежде имел своих независимых князей, а в начале XIII столетия числился за Ростовской областью; потом неугомонные завоеватели пошли далее, в пределы нынешней Костромской губернии, и стали укрепляться на берегах Унжи. Но ненадолго!»

О целях булгарского нападения можно только предполагать. Похоже, это был набег с целью грабежа небольшими силами. Пудалов подметил, что Унжа, никогда не являвшаяся мощной крепостью, все-таки сумела отбиться от врагов. «Направление движения булгар (Устюг – Унжа) намекает на попытку с севера (а не с востока, откуда обычно ожидалось нападение) выйти к Городцу, центру русского Среднего Поволжья, и, если повезет, захватить город «изгоном» либо отсечь от остальных земель великого княжества Владимирского. Как бы то ни было, успех нападавших остался ограниченным: Устюг был захвачен «лестью» (то есть обманом) и, видимо, вскоре освобожден (либо оставлен булгарами), судя по упоминанию активно действовавшего устюжского полка в следующем году».

Пудалов также считает, что летописные сообщения дают основание говорить об изменении роли Городца. «В этот период он по-прежнему оставался опорным пунктом для ведения боевых действий, но одновременно Городец становится центром весьма обширного региона. Под 1219 г. впервые упомянута Унжа; видимо, вскоре возникает и Юрьевец, основание которого, судя по названию города, следует связывать с деятельностью Юрия Всеволодовича. Цель основания этих городов очевидна: Юрьевец контролировал устье реки Унжи, при впадении ее в Волгу, а город Унжа стоял на речном пути, который вел через р. Юг к Устюгу и на Двину (“за Волокъ”). Территориальная близость городов, связанных между собою удобными путями сообщения, позволяет считать, что Унжа и Юрьевец административно были подчинены Городцу».

Нападение 1219 года было беспрецедентным вторжением булгар в русские земли за десятилетия. И оно не могло остаться без ответа. Поход, организованный Георгием Всеволодовичем в следующем году, и был такой акцией возмездия.

В 1220 году по приказу владимирского князя его брат Святослав возглавил поход коалиционных сил на Ошель. Операция скрытно готовилась всю зиму, а в конце весны внезапно для противника русская рать выступила.

Рассказ об этом походе, который имел прямое отношение к истории основания Нижнего Новгорода, можно прочесть в Лаврентьевской летописи под 6728 годом мартовским, что соответствует 1220 году. «Георгий, великий князь, сын Всеволодов, послал брата своего Святослава с полками и воеводами на безбожных татар. И когда пришел Святослав под город Ошел, и вышли из ладей все полки пешие, увидев же это безбожные болгары, скоро поспев, кто на конях, а иные пешие, устремились в бой и вышли из города навстречу. Наши же, силою креста честного укрепляемые, пошли против них, стреляя в них. Они же, забежав за оплот, бились крепко. Наши же, рассекши оплот, вбили их в город их и взяли его на щит. И помог Бог Святославу месяца июня в 15 день, на память святого Амоса». Судя по детальному описанию событий, автор либо сам участвовал в походе, либо писал со слов непосредственных участников.

Другие летописи сохранили еще более детальное описание этих событий. Из них мы выясняем, что Георгий организовал масштабную военную операцию, направив Святослава Всеволодовича на булгар «волжских и камских, и с ним послал полки свои, а воеводство поручил Еремею Глебовичу. А брат его, князь Ярослав Всеволодович, своего воеводу послал со своим воинством в помощь, а племянник его, князь Василько Константинович, послал воеводу своего со своими ростовцами и с устюжанами в помощь.

Послал же князь великий Юрий Всеволодович и к муромским князьям, велев им послать сынов своих. И послал Давид сына своего Святослава, а Юрий Олега, с дружинами своими в помощь. И встретились все на Волге, в устье Оки, на насадах и в ладьях».

То есть пунктом сбора войск стало как раз то место, где и расположится Нижний Новгород. «Из приведенного фрагмента выясняется, что маршрут похода основных сил Святослава действительно традиционен, включая соединение с союзными муромцами в устье Оки, – указывает внимательный к деталям Пудалов. – Некоторое отличие лишь в самостоятельном выдвижении ростовского и устюжского полков под предводительством воеводы Воислава Добрынича, которые вышли в верховья Камы и оттуда спустились к Волге, где соединились с дружинами Святослава. Подробный перечень полков, князей и воевод, маршрутов движения свидетельствует о хорошей осведомленности составителя летописной статьи. На это же указывает и обилие подробностей в описании взятия Святославом булгарского города Ошел».

Кузнецов считает, что «замысел комбинированного удара по Булгарии, возможно, строился на опыте похода 1183 года». Летописец продолжал повествование: «И оттуда пошли вниз, и были они на Исадах против Ошлы, и вышли на берег».

А теперь предложим немного рассказать об этом походе Святослава Всеволодовича летописям и нашим прославленным историкам прошлого. Начнет Соловьев: «Святослав выстроил войско: ростовский полк поставил по правую руку, переяславский – по левую, а сам стал с муромскими князьями посередине и в таком порядке двинулся к лесу, оставив один полк у лодок. Прошедши лес, русские полки вышли на поле к городу; здесь были они встречены болгарскою конницею, которая, постоявши немного, пустила в наших по стреле и помчалась к городу; Святослав двинулся за нею и осадил Ошел. Около города был сделан острог, огороженный крепким дубовым тыном, за острогом были еще два укрепления и между ними вал: по этому валу бегали осажденные и бились с русскими».

Усилия по обороне города были напрасными. «Князь же Святослав, придя к городу, выставил людей вперед с огнем и с секирами, за ними стрельцов и копейников, и приступил к городу, – сообщает летопись. – И была брань между ними крепкая. И посекли тын, рассекли оплоты, и зажгли их, и они побежали в город, и гнали их, и секли до города.

Потом окружили город отовсюду и зажгли его, и был дым силен. И потянул ветер с города на полки Святослава, и не было видно людей в дыму, и нельзя было терпеть дыма и зноя, особенно же – безволия, тогда отступили от города и сели отдохнуть от многого труда. Святослав сказал:

– Пойдем с подветренной стороны на другую сторону города.

И они, встав, пошли на ту сторону города и, придя, встали против ворот города.

И сказал им князь:

– Братья и дружина! Сегодня нам одно предстоит – или добро, или зло, двинемся быстрее.

И пошел сам князь впереди всех к городу. Видевшие это его воины все устремились быстро к городу. Посекли тын и оплоты и с той стороны его зажгли, а болгары побежали в город, они же погнали их, секуще».

Историю разорения Ошела, которое летописи датируют 15 июня 1220 года, доверим перу Карамзина: «Зрелище было ужасно: целые улицы пылали; огонь, раздуваемый бурею, лился быстрою рекою; отчаянные жители с воплем бежали из города и не могли уйти от меча Россиян; только Князь Болгарский и некоторые его всадники спаслися бегством. Другие, не требуя пощады, убивали жен, детей своих и самых себя или сделались жертвою пламени, вместе со многими Россиянами, искавшими добычи в городе. Святослав, видя там наконец одни кучи дымящегося пепла, удалился, провождаемый толпами пленников, большею частию жен и младенцев».

В летописи еще можно прочесть: «Некоторые из воинов Святослава дерзнули войти в город корысти ради и едва бежали от пламени, а иные там и сгорели. Князь же Святослав стоял тут, пока весь город не сгорел».

И вновь продолжит Соловьев: «Пожегши город, Святослав пошел назад к лодкам; когда он пришел к ним, то поднялась сильная буря с дождем, так что с трудом можно было удержать лодки у берега; потом буря начала стихать, и Святослав, переночевавши тут и пообедавши на другой день, поплыл назад вверх по Волге.

Между тем болгары из Великого и других городов, услыхавши об истреблении Ошела, собрались с князьями своими и пришли к берегу; Святослав знал о приближении врагов и велел своим приготовиться к битве: пошли полк за полком, били в бубны, играли в трубы и сопели, а князь шел сзади всех. Болгары, подошедши к берегу, увидали между русскими своих пленников – кто отца, кто сына и дочь, кто братьев и сестер – и стали вопить, кивая головами и закрывая глаза, но напасть на русских не посмели, и Святослав благополучно достиг устья Камы, где соединился с ростовским и устюжским полками, бывшими под начальством воеводы Воислава Добрынича».

Эти полки времени зря не теряли, они пришли «с множеством полона и с многим добром, ибо они отпущены были еще раньше вниз воевать по Каме, и взяли по ней много городков, несколько сел, и пожгли все, а людей одних посекли, а иных в плен увели. Оттуда же послал Святослав весть перед собой брату своему, великому князю Юрию Всеволодовичу».

Дальше путь войска лежал в Городец. «И дошел Святослав до Городца, вышел из ладей и пошел к городу Владимиру на конях».

Филатов обращал внимание на то обстоятельство, что войска высадились на сушу именно в Городце, и высказал предположение, что «древний Городец предстает перед нами в виде базы княжеских речных походов, где, вероятно, для них строились корабли». Филатов высказал и другое предположение: «Возможно, именно тогда у князя Юрия и возникла мысль поставить город на устье Оки, вблизи булгарских земель. Добровольно булгары наверное бы не согласились на его постройку. Оставалось только склонить их к этому военным путем».

Георгий Всеволодович встречал Святослава «у Боголюбова, на реке Сураме, с сыном своим Всеволодом, целовались с любовию великою и пошли в город». Кучкин отметил этот факт как позволявший проследить сухопутные маршруты в Волго-Окском междуречье. «Место встречи говорит о том, что сухопутный путь из Городца Волжского на Владимир не совпадал с речным. Он шел к р. Нерли Клязьминской, затем вниз вдоль ее течения и приводил к столице Северо-Восточной Руси».

В столице княжества победителей ждала торжественная встреча. «И была радость великая во Владимире о приходе Святослава. И устроил великий князь Юрий встречу брату своему Святославу и всем воинам на три дня, и многие дары дал брату своему: золотом и серебром, и одеждами различными, конями, и оружием, аксамитами и паволоками и белью, также и воинов одарил повелику, каждому по достоинству. Князь великий Юрий Всеволодович отпустил брата своего Святослава с честью великою в город его Юрьев, на свой стол».

Нижний Новгород – один из немногих древних городов России, об основании которого сохранились летописные свидетельства.

Их более чем достаточно. И они не противоречивы.

Известие о закладке города содержится в древнейшей из сохранившихся летописей Северо-Восточной Руси – Лаврентьевской, написанной в XIV веке в самом Нижнем Новгороде. Лаврентьевская летопись с 1792 года хранилась в собрании рукописей и древних раритетов А. И. Мусина-Пушкина. Она стала общедоступной с 1809 года, когда Мусин-Пушкин подарил ее императору Александру I, а тот передал ее на хранение в Публичную библиотеку. После этого и вся Лаврентьевская летопись, и ее сообщение об основании Нижнего Новгорода быстро стали достоянием историков.

Приведу здесь свидетельства об основании Нижнего Новгорода в оригинале, чтобы была видна вся их прелесть и чувствовался дух эпохи.

В Лаврентьевской летописи под 6729 годом сообщается, что «того же лета великыи князь Гюрги сынъ Всеволожь заложи град на оусть Окы и нарече имя ему Новъград». Пудалов утверждает: «Статья 6729 года в Лаврентьевской летописи – мартовская. Следовательно, Нижний Новгород был заложен между 1 марта 1221 г. и 28 февраля 1222 г. Поскольку строительные работы в средневековой Руси, как правило, шли весной – ранней осенью, основание города надо относить к 1221 г.»..

Чуть менее древний Рогожский летописец первой половины XV века подтверждал: «В лето 6729 князь Юрьи Всеволдовичь заложи на yсть Окы Новъгородъ».

Более поздние летописи добавляют к названию города еще и «Нижний». В Летописном своде 1497 года («Летописец от 72-х язык») читаем: «В лето 729. Того же лета князь великии Юрии заложи Новъгород Нижнеи на оусть Оки». А в Тверской летописи XVI века: «6729. Того же лета князь великий Юрий Всеволодовичь заложи Новгордъ Нижний на реце Оке». Никоновская летопись и Лицевой летописный свод XVI века подтверждают: «6729. Того же лета князь велики Юрьи Всеволодичь заложи града на усть Оки реки, и нарек имя ему Новградъ Нижней».

Владимирский летописец XVI века давал иную хронологию основания Нижнего Новгорода. «В лето 6730 (1222 г.) Того же лета князь великии Юрьи Всеволодичь заложи град на усть Оки и нарече его Новгород Нижнеи».

А Нижегородский летописец XVII века был более многословен: «Великий князь Юрии Всеволодович заложил град на устье Оки реки, и нарече имя ему Новгород Нижний, и церковь поставил в нем соборную Архистратига Михаила деревянную, а владели тою землею погании мордва».

Именно Нижегородский летописец, известный по многим спискам XVII–XVIII веков, был главным источником информации о прошлом Нижнего Новгорода до появления исторической науки. Местная историческая школа, как и традиция изучения прошлого родного края, в Нижнем Новгороде и в Нижегородской губернии возникли достаточно поздно.

И дискуссии по поводу основания города, и многочисленные версии, которые обсуждаются до настоящего времени, берут начало в трудах первых нижегородских историков и краеведов. Во многом дискуссии и порождены этими трудами первопроходцев, которые вовлекли в историческую канву веер легенд и народных сказаний, добавили основанию Нижнего Новгорода романтический флер.

Первым научный подход к изучению нижегородской истории попытался приложить известный писатель, публицист, этнограф-беллетрист, действительный статский советник Павел Иванович Мельников (Андрей Печерский). Человек, безусловно, талантливый, он немало сделал, чтобы представить нижегородское прошлое интересным и ярким. С научностью было посложнее.

Результаты исследований Мельникова-Печерского во многом легли в основу трудов Николая Ивановича Храмцовского и председателя Нижегородской губернской ученой архивной комиссии Александра Серафимовича Гациского, которые выстроили первые обобщающие исследования нижегородского прошлого. Им также не откажешь в таланте, но они тоже не были профессиональными историками. «Эти писатели не только доверяли всему, что написал П. И. Мельников, но в чем-то сами продолжили “наращивание” нижегородской истории, – замечал Кузнецов. – Любительский опыт постижения нижегородского прошлого такими беллетристами, естественно, не дает оснований вводить их тексты в корпус академических (научных) произведений».

Историки, краеведы вот уже не первое столетие спорят буквально обо всем, что касается основания города.

Начнем с выбора места для основания Нижнего Новгорода, который был далеко не случаен.

Внимание великого князя обращено на восток. Надо закрепиться в Поволжье, укрепить новые рубежи. Георгий Всеволодович приступил к осуществлению своего замысла, который мог зародиться и во время ссылки в Городце, и во время стояния в том же Городце зимой 1220/21 года. Кто знает…

Храмцовский добавлял истории романтизма: «Вскоре после того Юрий вздумал осмотреть новые свои владения. Дятловы горы, возвышавшиеся при впадении Оки в Волгу, до такой степени поразили его сходством своим с высотами киевскими, колыбелью христианства Руси, что он ручеек, вытекавший из ущелья их, назвал речкой Почайной и решился основать тут город, а близ него, по примеру киевского, монастырь Печерский.

Конечно, не одно сходство Дятловых гор с высотами киевскими было причиной того, что Юрий вздумал построить здесь город. По всему Низовью не было места удобнее Дятловых гор для построения твердыни, которая сторожила бы соседа-врага и пресекала или по крайней мере задерживала бы его при вторжении во внутренность владений суздальских.

Эти горы, омываемые двумя величайшими реками севера, господствуя над обширными низменностями, раскинутыми по Заволжью и Заочью, представляли все выгоды для построения твердыни, необходимой в стране, отовсюду окруженной враждебными племенами».

Но был ли Георгий Всеволодович в Киеве, чтобы сравнивать место основания Нижнего Новгорода с высотами киевскими? У меня такой информации нет. Епископ Симон, естественно, бывал. Но Георгий…

Город на холме в устье Оки встал на самой границе русских земель. «Выгодное военно-стратегическое положение города очевидно: ведь именно здесь, в устье Оки, соединялись полки владимиро-суздальские с муромо-рязанскими перед поволжскими походами; Ока и ее притоки открывали удобный путь в глубь Рязанской земли и Черниговского княжества, – замечает Пудалов. – Крепость в устье Оки давала возможность контролировать движение не только дружин, но и товаров в ходе поволжской торговли, сулившей большие прибыли».

Замысел состоял в том, чтобы создать выдвинутый на восток город-крепость и получить защищенный выход на Волгу. Обладание устьем Оки, где уже традиционно собирались суздальские и муромские войска для походов на булгар, ставило под контроль не только торговый путь на Верхнюю и Нижнюю Волгу, но и восточные связи Рязани и Мурома. Кроме того, устье Оки было важной военно-стратегической позицией, прикрывавшей центральные русские земли от удара с востока. «Замысел геостратегического форпоста, каким стал Нижний Новгород, вел к тому, чтобы установить крепость так, чтобы максимально обозревать и Волгу до впадения в нее Оки, и Оку от ее устья», – замечает Кузнецов.

По тогдашним обычаям основать город – значило обнести его рвом, валами и деревянно-земляной крепостью. Сама природа облегчала решение этой задачи. Филатов указывал на то, что крепость заняла «чрезвычайно выгодное в военно-стратегическом отношении место – господствующую над слиянием Оки с Волгой гору, прекрасно защищенную с одной стороны глубоким оврагом, с другой – со стороны Волги – крутыми обрывами-осыпями берега. Лишь с наполья требовалось очертить ее крепостным рвом и насыпными валами с рублеными стенами».

Название Дятловых гор, на которых стоит Нижний, объясняют по-разному. Храмцовский передавал различные предания: «Одно, и едва ли не самое справедливое, объясняет, что название это получили горы, оттого что в древности они были покрыты густым лесом, остатки которого и теперь еще видны около Благовещенского монастыря, и что в этом лесу водилось множество птичек – дятлов.

Второе предание много поэтичнее – полная легенда, какими так богата старина германская и скандинавская. Вот эта легенда: «Во времена стародавние, на том месте, где стоит теперь Нижний Новгород, жил мордвин Скворец, друг и помощник Соловья-разбойника, связанного Ильей Муромцем. Здесь он женился на восемнадцати женах, которые родили ему семьдесят сыновей. Все они жили вместе, занимались скотоводством, пасли стада на горе и по вечерам гоняли их на водопой на реку Оку. Здесь, в ущелье, обитал чародей Дятел, бывший также некогда в ладах с Соловьем. Его спрашивал Скворец о будущей судьбе своих детей. Дятел отвечал: если дети твои будут жить мирно друг с другом, долго будут владеть здешними местами, а если поссорятся, то будут покорены русскими, которые поставят на устье Оки “град камень и крепок зело, зело, и не одолеют его силы вражеския”. В заключение Дятел просил Скворца о честном ему погребении. Умер чародей Дятел, и похоронил его Скворец на месте нынешнего Благовещенского монастыря, и прозвалось то место Дятловы горы. Умер и Скворец; умирая, заповедал он детям своим взаимное согласие и единодушие, но потомки их размножились, стали враждовать между собою, и тогда св. Андрей Боголюбский изгнал их с устья Оки, а племянник его св. Юрий, построив Нижний Новгород, исполнил предсказание Дятла».

Легенда о Дятле и Скворце была известна и Сергею Михайловичу Соловьеву, который писал: «Вообще, несмотря на всю медленность, недружность наступательного движения Руси на финские племена, последним не было возможности с успехом противиться ей, потому что Русь мимо всех препятствий к государственному развитию все шла вперед по пути этого развития, тогда как финские племена оставались и теперь на той же ступени, на какой славянские племена дреговичи, северяне, вятичи находились в половине IX века, жили особными и потому бессильными племенами, которые, раздробляясь, враждовали друг с другом. Местное предание очень верно указывает на причину подчинения финских племен Руси: на месте Нижнего Новгорода, говорит оно, жил некогда Мордвин Скворец, друг Соловья Разбойника, у него было 18 жен и 70 сыновей. Чародей Дятел предсказал ему, что если дети его будут жить мирно, то останутся владетелями отцовского наследия, а если поссорятся, то будут покорены русскими; потомки Скворца начали враждовать между собою, и Андрей Боголюбский изгнал их с устья Оки».

Источник предания о Скворце и Дятле – Мельников-Печерский, который привел его в 1845 году в газетной статье, а затем включил в свои «Очерки мордвы», напечатанные в 1867 году. Там Мельников указывал, что это предание «живет доселе в памяти народной и найдено нами лет двадцать тому назад в одном рукописном сборнике XVII столетия». Ни сборника, ни других свидетельств происхождения этого текста в последующем обнаружить не удалось. Не исключено, что легенда – это литературное произведение, и, возможно, его автором был сам Мельников-Печерский. Во всяком случае, в этом почти уверен Кузнецов.

Селезнев полагает, что название гор связано не с древней легендой, а с тем, что «вероятно, в покрывавших их густых лесах водилось много красавцев-дятлов. Дятловых гор семь: Егорьевская (там, где Верхне-Волжская набережная), Кремлевская (здесь сейчас здание Городской думы Нижнего Новгорода), Часовая (названа по Часовой башне кремля), Успенская (слева от Зеленского съезда), Ильинская (где улица Ильинская), Гремячая (справа от Похвалинского съезда), Ярилина гора или Гребешок (выше Благовещенского монастыря). Дятловы горы отделены друг от друга глубокими оврагами. По оврагу между Часовой и Успенской горами текла речка Почайна. По легенде такое название реке дал сам Юрий Всеволодович в честь Киева, где в широкий Днепр также впадала маленькая Почайна».

О том, когда появилось название Дятловы горы, историки тоже спорят. Кузнецов обращает внимание на тот факт, что никаких упоминаний Дятловых гор ни в одном письменном источнике до середины XVI века нет. Название впервые появляется в составленной тогда «Книге Большому чертежу». «Отсутствие Дятловых гор в источниках XIII – первой половины XVI века заставляет усомниться в их достоверности и существовании до и вне “Книги Большому чертежу”, а затем литературного пространства нижегородского краеведения XIX века. В “Книге Большому чертежу” так упомянуты Дятловы горы: “А ниже Балахны 20 верст, под Нижним Новым городом пала в Волгу река Ока у Дятловых гор”.

Конечно, отсутствие чего-то в летописях еще не означает отсутствие этого в реальной жизни – летописи и близко не напоминают Википедию (где, кстати, тоже далеко не все есть). Но отнесем время происхождения названия Дятловых гор к предмету споров историков нынешних и предмету анализа историков будущих.

Еще в XVIII–XIX веках в исторической литературе (главным образом в нижегородской краеведческой) появились подозрения в правильности древнего летописного свидетельства об основании Нижнего Новгорода именно в 1221 году и именно Георгием. Споры не утихают и по сей день. В центре вопрос: существовали ли поселения при впадении Оки в Волгу до основания Нижнего Новгорода?

Может быть, в 2021 году и праздновать было нечего? Может, город был основан намного раньше и впору отмечать куда более солидный юбилей?

Версии строительства Нижнего Новгорода до 1221 года имеют четыре основания.

Первое – известное нам летописное сообщение о походе Мстислава, сына Андрея Боголюбского, на Волжскую Булгарию в 1171–1172 годах. Напомню, в ту зиму Мстислав Андреевич с сыновьями муромского и рязанского князей две недели напрасно ждали на устье Оки подхода основных сил. Из чего исследователи заключили, что ждать можно было только в населенном пункте. А при возвращении войско Мстислава настигали булгары, но прекратили преследование за двадцать верст до устья Оки. Отсюда делалось умозаключение, что булгар могла напугать стоявшая там крепость. Как мы уже замечали, эти догадки никак не подкреплены документальными или материальными свидетельствами, а наши предки-воины прекрасно могли зимовать и в чистом поле. К этому основанию больше обращаться не будем.

Второе – упоминания о «старом» и «меньшом» городе в Нижнем Новгороде в летописях при изложении событий 1445 года: нападении татарского хана Улуг-Мухаммеда (царя) на Нижний Новгород и выступлении против него великого князя Василия Васильевича, который нанес поражение татарским отрядам под Муромом. Информацию о событиях 1445 года содержит Нижегородский летописец XVII века, а также Софийская II, Никоновская летописи, Московский свод 1479 года и Холмогорская летопись.

При этом нигде не уточняется, что имеется в виду под Нижним Новгородом «старым» и Нижним Новгородом «меньшим». «Что это были за города, когда возникли – в XV в. или раньше, – где они были расположены – в этом и заключалась загадка, над решением которой еще с прошлого столетия бились историки Нижнего Новгорода, но так и не пришли к единому выводу. Некоторые из них со “старым” городом связывали вообще начало Нижнего Новгорода», – замечал Кучкин, посвятивший этой теме специальное исследование.

В Ермолинской летописи (в ее основе лежит свод 1472 года) говорилось, что после прихода Улуг-Мухаммеда в «новом» Нижнем Новгороде сели в осаду («затворишася») два воеводы великого князя – Федор Давидович и Юшко Драница. Отсюда следовало умозаключение о том, что если был город «новый», то должен быть и старый, который предшествовал основанному в 1221 году Новгороду Нижнему. Первоначальный «Городок» впоследствии был погребен оползнем, датируемым по-разному.

Более детальные сведения о предшественнике Нижнего Новгорода восходят к «Нижегородскому летописцу». Он рассказывает о Старом городке, якобы основанном суздальскими князьями, правившими до князей владимирских: «В Нижнем Нове граде под старым городком, вверх по Оке реке, была слобода на Берегу Оки реки. И Божиим изволением грех ради наших (человеческих), оползла гора (и с лесом) сверху над слободою (на слободу), и засыпало в слободе 150 дворов и с людьми и со всякою скотиною. А тот городок поставлен был, как великие князья суздальские ходили на взыскание места, где поставит город, и распространит княжение суздальское на Низовский земле за Волгою и Окою реками, где были леса великие, а в них жили поганая Мордва, которых они отоптали, и землю их отняли и населили русью».

Третье основание для выводов о существовании Нижнего до 1221 года – сведение Татищева из его «Истории Российской», написанной в 1740-е годы. В первой ее редакции читаем: «6729 (1221). Князь великий Юрий заложи град от болгор на усть Оки реки, имяновав его Новград Нижний, бе бо ту первее град болгорский». В следующей редакции это звучало так: «Князь великий Юрий послал воевод своих с войски и велел на устии реки Оки построить новый град, где издавна был град болгарский и от русских разорен».

То есть Татищев, как полагали многие, на основании только ему известных источников подтверждал наличие на месте основания Нижнего Новгорода предшественника – города булгарского.

Четвертое – легендарные сведения, записанные нижегородскими краеведами в XIX веке.

Идее о старом городке, который предшествовал Нижнему Новгороду, предал популярность Мельников-Печерский. Наиболее подробно он развернул эту версию на IV Всероссийском археологическом съезде в Казани в 1877 году, где под овации выступил с докладом «О старом и новом городах в Нижнем Новгороде». В своих выводах Мельников опирался на текст Софийской II летописи, где упоминалось об их существовании в XV веке.

Приведу ключевые выдержки из этого доклада. «Излагая эти события, я желал обратить внимание господ членов Археологического съезда на то, что половине XV века в Нижнем Новгороде было два города: старый и новый или меньшей и определить место того и другого.

На устье Оки издавна был город; Татищев называет его болгарским, но это едва ли справедливо: Болгаре не распространялись так далеко вверх по Волге. Согласно местным преданиям русским и мордовским, согласно мордовской песни о водворении Русских на берегах Оки, согласно надписи бывшей на стене нижегородского Архангельского собора, – здесь жила Мордва и тот городок был мордовский. Еще до 1222 года, когда великий князь владимирский Юрий Всеволодович основал Нижний Новгород, утвердились здесь, по сказанию летописца, два князья суздальские для собирания дани с Мордвы. Тот суздальский старый город ставлен был выше по течению Оки от места, где Юрий Всеволодович поставил впоследствии новый город, нижний.

В “Книге Большому Чертежу” сказано: “Нижний Новгород на Дятловых горах”. Дятловыми горами назывались и до сих пор называются семь гор сопровождающих правые берега Оки и Волги…»

Старый город был на вершине горы Гремячей, в которую теперь упирается плошкоутный через Оку мост. Старый город был цел до второй половины XV столетия.

Новый город был построен великим князем Юрием Всеволодовичем на гope Зеленской, или Часовой, где с 1508 г. существует каменный кремль, построенный итальянскими архитекторами.

А «меньшим» городом, по мнению Мельникова, назывался собственно Нижегородский кремль. «Что новый город, нижний, меньший был построен Юрием Всеволодовичем на Часовой горе, на том месте, где теперь кремль, доказательством служит то, что церкви, первоначально построенные Юрием: Спаса Святого, ныне Спасопреображенский кафедральный собор, и Архистратига Михаила, бывшие при дворе великокняжеском, – несколько раз после того перестроенные, доселе находятся внутри кремля». Отсюда предлагалось и объяснение того, почему основанный Георгием Всеволодовичем город был назван Новгородом Нижним: «Мне кажется, что он назван новым, в отличие от находившегося в полутора версте от него старого города, а Нижним – потому, что был ниже старого по течению реки. Меньшим называли его не от того, что он был меньше старого города; напротив, он был обширнее его. Слово «меньший» должно принимать в смысле младший по времени».

В отношении политической и этнической принадлежности города – предшественника Нижнего Новгорода Мельников-Печерский явно не был уверен или последователен. Он называл его то мордовским, то русским, утверждая, что это был «суздальский старый город», поставленный «князьями суздальскими для собирания дани с Мордвы» и расположенный «выше по течению Оки от места, где Юрий Всеволодович поставил впоследствии новый город, нижний».

Храмцовский, которому были известны летописные упоминания и о «старом», и о «меньшом» городах, отождествлял «старый» Нижний Новгород с Нижегородским кремлем, а «меньшой» – с цитаделью, заложенной в 1372 году местным князем Дмитрием Константиновичем. Цитадель, о которой идет речь у Храмцовского, – это часть каменной стены с башней Нижегородского кремля, которые в XV веке еще оставались незаконченными и вряд ли заслуживали названия «меньшего» города. И там невозможно было продержаться длительное время в 1445 году воеводам Василия II с войском.

Версия Храмцовского тем не менее была принята последующими исследователями, в частности, ее поддерживал И. А. Кирьянов.

Гациский в целом не разделял идею о поселении – предшественнике Нижнего Новгорода. Переиздавая легенду об «Абрамове городке» в своей «Нижегородке», он привел отзыв Мельникова (в примечании к изданию 1877 г.): «Легенда эта весьма подозрительного свойства, относительно подлинности ее».

Активным сторонником идеи предшественника Нижнего выступал Филатов: «Город получил название “Нижний” – относительно уже существовавшего в четырех верстах вверх по Оке “старого городка”, упоминание о котором в летописях и актах сохранялось вплоть до начала XVII века».

Из ныне активно пишущих нижегородских историков сторонником концепции «старого города» выступает Юрий Вячеславович Сочнев из филиала ВШЭ в Нижнем: «“Старый городок” находился на расстоянии примерно полутора километров вверх по Оке, непосредственно на ее берегу. Это совпадает с локализацией “старого городка” в работе И. А. Кирьянова – в полугоре в районе Ярильского оврага, в 300—400-x метрах вверх по Оке выше Казанского вокзала. Судьба “старого городка” известна по рассказу Нижегородского летописца. Он был уничтожен оползнем. Но, по свидетельству И. А. Кирьянова, в 50-x гг. еще сохранялся небольшой участок валов. Таким образом, существование “старого городка”, известного из Нижегородского летописца, подтверждается данными грамоты XVI в. и не вызывает сомнений».

Сочнев полагает, что Нижнему предшествовал булгарский городок: «Стремясь укрепить свою западную границу и гегемонию на торговых путях, булгары пытались создать надежную сеть форпостов по Boлгe. Одним из таких форпостов, вероятно, и был городок в подчиненных мордовских землях в устье Оки – стратегически весьма важном месте. Исходя из изложенного, можно предположить, что городок в устье Оки до сер. XII в. находился под контролем булгар, после же походов Андрея Боголюбского, поведшего особенно активную борьбу с булгарами, эта территория стала контролироваться русскими, основавшими здесь свое укрепленное поселение».

Кучкин, со своей стороны, взялся опровергнуть все названные версии о «старом» и «новом» Нижних Новгородах и предложить собственную.

Полемизируя с Кирьяновым, Кучкин доказал, что исследования письменных и устных источников не подтверждают идей о предшественнике (славянском, финно-угорском, тюркском) Нижнего Новгорода до 1221 г. Утверждения Мельникова о существовании «старого» города на Гремячей горе было произвольным, как и сделанные на его основе выводы об отождествлении «меньшого» города с Нижегородским кремлем.

«Эпитет “старый” в приложении к Новгороду Нижнему, – доказывал Кучкин, – встречался в нескольких летописях в рассказах о событиях 1445 года, а значит, Нижний Новгород “старый” был достаточно известен на Руси. Можно также утверждать, что это был большой город. Улуг-Мухаммед обосновался в “старом” Нижнем Новгороде до Крещения, т. е. до 6 января 1445 г. Из города татарская орда ушла 25 августа 1445 г. Следовательно, татары жили в Нижнем довольно долго – примерно восемь месяцев. Незваные гости были многочисленны… В войсках сыновей Улуг-Мухаммеда Мамутяка и Якуба, отправленных отцом летом 1445 г. из Нижнего Новгорода против Василия II, было не менее 3,5 тыс. человек. В каком же месте волжского города могли жить в течение ряда месяцев несколько тысяч татар?» Понятно, утверждает Кучкин, это не мог быть тот миниатюрный городок, который не сумел без остатка уничтожить оползень. «“Старый” Нижний Новгород, который занял Улуг-Мухаммед, должен был быть достаточно вместителен. В 40-х годах XV в. таким мог быть только сам нижегородский кремль».

Кучкин обратил внимание и на то, что в летописях XV–XVI веков есть и другие упоминания «старого города» в Нижнем Новгороде. Причем в этих упоминаниях под «старым городом», вне сомнений, имелся в виду Нижегородский кремль. «Между тем свидетельства статей 1469 года Московского свода конца XV в., свода 1518 г. и Воскресенской летописи о Новгороде “старом” и стоявшей в нем “старой” церкви Преображения ясно говорят о том, что во второй половине XV в. “старым” считался сам нижегородский кремль, а не его предшественник».

Если «старый» город – это Нижегородский кремль, то что же такое «меньшой» город? Безусловно, это была крепость, коль скоро воеводы Василия II в ней «затворились» и выдерживали осаду довольно долго – с начала января до 20-х чисел июня 1445 года. Кучкин затруднялся с определением местонахождения крепости. Он считал, что воеводы московского князя и их войска двигались от Мурома вниз по Оке, на ее правом берегу и должен был стоять «меньшой» город. Вероятно, это было предградие, укрепленный острог Нижнего Новгорода, одна из тех «осад», которые Василий II велел укреплять в 1444 году ввиду опасности татарского нашествия. Судьба укрепленного городка известна: по свидетельству Московского свода 1479 г. и Софийской II летописи, его сожгли те же русские воеводы при отступлении летом 1445 года.

Вывод Кучкина: «Таким образом, летописные сведения XV в. о “старом” и “меньшом” Нижних Новгородах относятся к нижегородскому кремлю и острогу. На их основании нельзя строить заключений о возникновении Нижнего Новгорода и происхождении его названия. Для этого нужны иные данные».

Сочнев решительно сопротивлялся выводам Кучкина: «Во-первых, кое-что Нижегородский летописец все же дает для определения местоположения “старого городка”. Этот городок расположен на берегу Оки, а кремль уже на берегу Волги, и находится “старый городок” (по Мельникову) от кремля на расстоянии не менее одного километра. Так что вряд ли можно говорить, что рядом со слободой, разрушенной оползнем, имелся в виду нижегородский кремль. Но эти тонкости нижегородской топографии могли быть и неизвестны московскому исследователю. Во-вторых, согласиться не позволяет другой документ. Интереснейшие сведения, еще не использованные исследователями, дает нам грамота 1593 г. царя Федора Ивановича нижегородскому воеводе Т. А. Хлопову и дьяку С. Суморокову о разделе спорной земли между Благовещенским монастырем и Нижегородским посадом».

В упомянутой Сочневым грамоте говорилось буквально следующее: «И ныне нам бил челом из Нижнего Новгорода Благовещенского монастыря строитель старец Симан з братьею. А сказали: Исстари бе де Благовещенское поле земля под монастырем по Муромскую дорогу была и около старого городища по Оке-реке, и селища де знать где был манастырской воловой дворец, и под монacтыpeм бечева за острогом от Крутого ручья вверх по Оке по Коровей взвоз, и ту де монастырскую землю, поле и бечеву, завладели посадцкие люди к городу».

Сочнев утверждает: «В грамоте имеется в виду не острог (т. е. внешнее городское укрепление), не какое-либо бывшее предградие основной крепости, а именно бывшее поселение, обозначенное как городище… Если привязать это к современной топографии Нижнего Новгорода, то получится место над современным Окским мостом, в районе гостиницы “Нижегородская”».

Оставим вопрос о «старом» городе пока открытым и обратимся к связанным с ним известиям о мордовском или булгарском предшественнике Нижнего Новгорода.

Могла ли быть ранее на месте Нижнего Новгорода мордовская крепость или даже город (Абрамов городок), как полагал Мельников-Печерский? Предание об Абрамке и Абрамовом городке было впервые приведено в его работе «Очерки мордвы».

Приведу историю полностью по первоисточнику: «Легенда об “Абрамовом городке”.

“Из-за Кудьмы-реки мордвин Абрамка пришел на устье Оки и поселился на Дятловых горах, поросших дремучим лесом. Было у него 14 сыновей и 3 дочери, и построил Абрамка 17 домов там, указывает местный рассказ, где находится теперь архирейский дом. Это мордовское селение называлось “Абрамовым”, и Абрамка был “панком”, т. е. правителем соседней мордвы (терюхан). Когда русские стали готовиться к первому походу на Мордву, Абрамка укрепил свой городок, обнес его тыном и валами; в нем было тогда до 500 человек. В городке своем Абрамка устроил двое ворот: одни с южной стороны вала, широкие с дубовыми растворами, и завалил их землей; другие – Тайницкие у Коровьего взвоза, на север, из которых ходили за водой на Волгу. Русские подошли к Абрамову городку в числе 14 тысяч и стали переговариваться с Абрамкой:

– Уйди ты от устья Оки и давай князю нашему дань.

– Я не князь мордовский, а только выборный панок, – отвечал Абрамка, – меня мордва не послушает, а вот я соберу весь мордовский народ, поговорю с ним и уговорю всю Мордву покориться русскому князю; только дай мне сроку 4 года.

– Не дам тебе 4 года, – отвечал русский “мурза”, – а даю сроку 4 дня.

Абрамка согласился, оповестил ближайшую Мордву, в 2 ночи через Тайницкие ворота набралось в его городок 5000 Мордвы. На 4 день условленного срока Абрамка велел раскопать засыпанные землей ворота, и ударила Мокша на русскую рать. Но русские одолели, завладели городком, сожгли его, разграбили, а жителей которых побили, которых в полон взяли. Сам Абрамка был убит. Поставили русские свой городок не на том месте, где было Абрамово городище, а выше по течению Оки, на месте, которое приходится теперь супротив ярмарочного моста. Мордва, узнав о гибели панка Абрамки и что город его и устье Оки заняты русскими, заволновалась, и 6000 мордовских ратников собрались отомстить за смерть своего “панка” и выгнать русских из земли своей. Русских было только 1000 человек. Узнав о приближении мордвы, они вышли навстречу и бились с нею около деревни Новой, иначе Щербинка, пробились через мордовские полчища и через Березполье уехали во Владимир. Русские были на конях, а мордва пешая, от того она и не могла достичь бежавших русских. Узнав об этом, русский великий князь сам двинулся на Мордву и, завладев их прибрежными местами, основал Нижний Новгород».

Изложение предания Мельников предварил замечанием о том, что легенда об «Абрамовом городке» – русское предание, которое им было услышано, но он сомневался, было ли оно кем-то записано. Никаких следов этого предания ни в письменных источниках, ни в фольклоре до сих пор не обнаружено.

Но у Мельникова-Печерского было немало последователей. Так, горьковский краевед Каптерев даже утверждал в 1934 году, что Нижний Новгород с кремлем поднялись «на костях раздавленной мордвы». С существованием мордовского предшественника Нижнего соглашались и академик Греков вместе с его соавтором Якубовским, которые в 1950 году писали, что при Всеволоде Большое Гнездо границы Владимиро-Суздальского княжества «значительно расширились, главным образом на восток: два похода на Болгарское ханство и четыре похода на Мордву дали ему возможность продвинуться к Волге, а его сыну Юрию – стать на Волге твердой ногой: в 1221 г. он на месте разрушенной мордовской крепости построил город Нижний, теперь Горький».

Однако, судя по всему, и легенда об «Абрамовом городке», и выводы историков не имеют под собой оснований. И вот почему. «Центры мордовских племен, эрзи и мокши, лежали в глубине лесных территорий у рек Кудьма, Пьяна, Мокша, Теша и других, – замечал Макарихин. – Мордва занималась собирательством, охотой, рыболовством, бортничеством, разводила домашний скот. Жили в условиях родо-племенного быта. Позднее под влиянием русских переселенцев мордва стала переходить к земледелию». Мордовские племена в начале XIII века, похоже, в принципе не строили крупных городов или крепостей.

Еще Кирьянов в свое время справедливо замечал: «Во-первых, история нашей страны не имеет никаких данных о существовании мордовских городов в X–XIII веках. Во-вторых, изустный хотя бы и до некоторой степени правдоподобный рассказ XIX века, лишенный ссылки на какой-либо документальный источник, вряд ли может служить основой исторической концепции. В-третьих, наличие мордовского города в устье Оки неминуемо должно было бы оставить после себя след в десятках и сотнях захоронений со своеобразным инвентарем, никогда не проходящим мимо музеев и ученых. Ничего подобного мы не имеем, несмотря на огромный размах земляных работ, развернувшихся в г. Горьком за годы Советской власти».

И мордва стремилась расположиться подальше от берегов широких рек, чтобы не попадаться под горячую руку при перемещении русских дружин, булгарских отрядов. Кузнецов замечает: «Мордва непосредственно на берегах (на их кромке) Оки и Волги не жила в силу особенностей социально-политического развития. Выход любой ее группы на берега больших речных восточноевропейских магистралей сразу ставил бы ее под грабительский удар воинско-купеческих формирований, сновавших по рекам, как правило, русским и булгарским».

Походы мордвы на Нижний Новгород в конце 1220-х годов были, скорее, грабительскими набегами, причем, как мы увидим, мордва приходила из мест, относительно удаленных от устья Оки.

Само название – Абрамов городок – может говорить о его довольно позднем происхождении. Абрам – точно не мордовское имя. Кучкин приходил к выводу: «Имя мордвина Абрама – древнееврейское (Авраам), а не мордовское. Древнееврейские имена усваивались населением всей Европы вместе с христианством, а в XIII в., когда был основан Нижний Новгород, мордва не была еще крещена. Приводится и другое имя Абрама – Ибрагим. Это – мусульманский (арабский) эквивалент христианского имени Авраам. Но в мусульманском варианте такое имя могло быть воспринято мордвой при принятии ислама». В начале XIII века мордовские племена не исповедовали ни христианство, ни ислам. «Мордва исповедовала языческую религию, – подчеркивал Макарихин. – Она поклонялась главному богу, которого звали Паз, и богине-матери Инешке пазон. Кроме того, были боги добрые и злые, которые ведали лесами, реками, бортными угодиями, им приносили жертвы. Им возносили молитвы на молянах и киреметях». Откуда у них могли взяться Абрам или Ибрагим?

Теперь что касается Татищева и его свидетельства о том, что Нижний Новгород был поставлен для защиты «от болгор», а на его месте «бе бо ту первее град болгорский».

«Скорее, замечания о древнем булгарском городке при слиянии Оки с Волгой – плод научных изысканий самого В. Н. Татищева», – полагал Кучкин и высказывал предположения о том, откуда у первого русского историка могло возникнуть такое мнение. «Возможно, что В. Н. Татищев своеобразно интерпретировал летописный рассказ о зимнем походе 1171/72 г. сына Андрея Боголюбского Мстислава на волжских булгар, в котором называлось устье Оки и говорилось о взятии русскими дружинами булгарского городка. Однако никаких указаний на расположение этого городка летописный рассказ не содержит. Возможно и другое объяснение. В сентябре 1741 г. В. Н. Татищев проездом из Петербурга в Царицын посетил Нижний Новгород, где вел расспросы о древностях и даже приобрел одну летопись. Не познакомился ли он здесь и с местными рассказами об основании Нижнего Новгорода?»

Макарихин был уверен: «Несомненно, что это известие известный российский историк почерпнул из какого-то местного, нижегородского источника, который приобрел, посетив в свое время Нижний Новгород. Известие это тесно связано с бытовавшей в Поволжье легендой о кочующем городке Бряхимове… Легенда о городе Бряхимове широко распространилась в Поволжье после взятия Казани Иваном Грозным в 1552 году. По крайней мере в Соловецком списке “Казанской истории” (XVII в.) она уже записана. “Гуляющий” город то помещали в устье реки Суры, о чем есть сведения в трудах Нижегородской ученой архивной комиссии, то в устье реки Оки. Однако есть неопровержимые летописные источники, которые указывают на его древнее расположение в устье реки Камы. В 1164 году его взяли штурмом войска князя Андрея Боголюбского, и город с тех пор запустел, превратился в легенду».

Пудалову более правдоподобной версией представляется сочинение текста вставки о булгарском городе самим Татищевым – «либо на основе опять-таки умозаключений, либо на основе местного источника (возможно, фольклорного), аналогичного тому, который был известен позднее Н. И. Храмцовскому».

А Кузнецов обращает внимание на то, что государственность булгар не доходила до устья Оки. «Эта земля занимала промежуточное положение между Булгарией и Русью. Значит, нужно снять с князя (Георгия. – В.Н.) и обвинения в том, что он якобы разрушил булгарский красивый город с мечетями, чтобы построить свою крепость!» Булгары там просто не жили.

Естественно, весомый вклад в дискуссии о возможном предшественнике Нижнего Новгорода и времени его основания вносят археологи, ставящие аргументацию на реальную землю.

Первые раскопки в Нижегородском кремле были проведены в 1960 году под руководством известного археолога, лауреата Сталинской и Ленинской премий Николая Николаевича Воронина из Института археологии АН СССР и силами Горьковского областного музея-заповедника. Копали в связи с подготовкой к реставрации Архангельского собора в поисках древних фундаментов храма. Однако, решая одну задачу, археологи никогда не оставляют без внимания остальные: культурный слой XIII века тоже посмотрели внимательно.

Систематические археологические исследования в городе организовал известный нижегородский археолог Виталий Федорович Черников, руководивший раскопками в кремле с 1964 по 1979 год. Тогда им были изучены участки около Архангельского собора, во дворе здания облисполкома на площади более 600 кв. м. Одновременно он осуществлял наблюдение за земляными работами при прокладке коммуникаций и в кремле, и в других исторических районах города.

Археологические исследования, активно проводившиеся на территории кремля, позволили Кирьянову и Черникову сделать однозначный вывод: «Крепость, заложенная Юрием Всеволодовичем в 1221 году на Часовой горе при слиянии Оки с Волгой, была поставлена прямо на материке. Ей не предшествовало на этом месте какое-либо поселение. Никаких признаков существования здесь города XII века обнаружено не было».

Затем свое веское слово сказала Гусева, по праву считающаяся наиболее авторитетным археологом в Нижнем Новгороде. Выводы, к которым она пришла, только подтвердили более ранние исследования.

Самые первые комплексы Нижнего Новгорода датируются XIII веком. «Весь археологический материал бесспорно указывает на то, что Нижегородская крепость была поставлена в XIII веке, что не противоречит указанию летописи на основание Нижнего Новгорода в 1221 году. Ни материалы раскопок, ни многочисленные наблюдения за земляными работами, ни сплошные обследования исторической территории города не выявили следов более ранних поселений. В огромном керамическом массиве, очень чутко реагирующем на этнические и хронологические признаки материальной культуры, также не обнаружено материалов ранее XIII века. Обнаруженные при раскопках земляные укрепления были поставлены прямо на материке.

Следов поселений старше XIII века не было обнаружено не только на Кремлевском холме, но и в окрестностях Нижнего. Культурный слой предшествующих веков отсутствует».

Город, уверена Гусева, изначально закладывался и развивался русскими людьми. Материальная культура сходна с другими городами Владимиро-Суздальской Руси. «В целом репертуар вещей Нижнего Новгорода этого времени типичен для древнерусских городов. Обратим внимание на изящное бронзовое навершие (или крышку от сосуда) XIII века с изображением двух птиц в геральдической композиции, находящей аналогии в искусстве Владимиро-Суздальской Руси. Архитектурные детали Спасского собора XIII века (фрагмент орнаментированного пояса и капитель колонны), найденные при земляных работах в Кремле, фундамент и другие остатки Архангельского собора XIII века, в том числе белокаменная резная голова льва, обнаруженная при раскопках в 1960 году Н. Н. Ворониным, также свидетельствует о традициях владимиро-суздальского искусства».

Находки, связанные с торговлей (гирьки, монеты, товарные пломбы, предметы импорта), следы различных ремесленных производств (гончарного, кузнечного, косторезного, ювелирного), остатки ремесленных мастерских, наличие уличной планировки и усадебной застройки служат бесспорным подтверждением городского облика Нижнего Новгорода.

Как и Городец, Нижний Новгород возводился сразу со сложной планировочной структурой. В нее входили укрепленное ядро – детинец – и окольный город. Городские укрепления состояли из вала и рва. Валы детинца имели мощные внутривальные конструкции и являлись сложными инженерными сооружениями.

Это было изначально крупное поселение. Если площадь городецкого детинца составляла около 3,5 га, то детинец Нижнего Новгорода занимал 7 га. Правда, границы нижегородского окольного города пока точно не определены (вал окольного города Городца охватывал около 60 га). Характер укреплений и большие размеры не оставляют сомнений, что Нижний Новгород строился не как сторожевая крепость, а сразу как военно-административный княжеский центр. Именно этим объяснялось и возведение в Нижнем Новгороде двух каменных храмов почти сразу же после основания города.

Раскопки, проведенные вокруг Нижнего Новгорода, пока также не смогли обнаружить поселения, которые были бы старше самого города. «Это позволяет думать, что сельскохозяйственная округа стала формироваться лишь после возведения городов». Отсюда следует вывод Гусевой о том, что «обустройство города как княжеского центра и формирование городской округи как судебно-податной территории протекало одновременно и было взаимообусловлено».

Пудалову за всем этим «отчетливо видна инициатива и воля великого князя владимирского Юрия Всеволодовича и, возможно, его ближайшего окружения. Последовательность действий и продуманность решений свидетельствуют о единой программе освоения Волго-Окского междуречья, что обещало Владимиро-Суздальской Руси значительные результаты в дальнейшем. Так что Юрий Всеволодович, правитель с действительно непростой судьбой, предстает здесь в новом свете, и абстрактные слова о дальновидном и расчетливом правителе наполняются конкретным содержанием».

Итак, как же быть с историей о «старом» и «новом» Нижнем? Был ли город до 1221 года? Кузнецов беспощаден: «Исследование генетически сопряженных и развивавшихся текстов П. И. Мельникова, Н. И. Храмцовского, А. С. Гациского об Абрамовом городке, Старом городке, Ибрагимовом городке и Дятловых горах однозначно показывает, что это – фальсификации и мистификации, относящиеся к истории нижегородской беллетристики XIX века… Летописный Старый Городок – фикция, возникшая для объяснения остатков древних поселений. Эта фикция обусловила ряд легенд и преданий, бытовавших в народной среде и попавших в летописи».

Однако, согласитесь, легенд красивых.

Но как же так могло выйти, что на столь благодатном и стратегически важном месте – впадении Оки в Волгу – до 1221 года могло не оказаться укрепленного поселения?

Скорее всего, именно потому, что оно было таким красивым, благодатным и стратегически важным. На него было слишком много претендентов. И ни у кого из них не было достаточно сил, чтобы там надолго закрепиться.

Мордва держалась подальше от бойких берегов рек. Основные центры Волжской Булгарии располагались значительно восточнее, а Владимиро-Суздальской Руси – значительно западнее.

«В древности город, расположенный на большой дороге, был обречен на частые нападения со стороны проходивших по этой дороге. Здесь роль “большой дороги” играла Волга – важнейшая транспортная артерия региона, и поселение, расположенное на стратегически важной высоте, главенствующей на местности, не могло укрыться от судовых ратей, проплывавших по Волге», – считает Пудалов.

Желающих закрепиться там было много, но у претендентов долго не хватало сил закрепиться в этом районе и контролировать его.

Теперь о названии города. Почему Новгород? Почему Нижний?

Вновь приходится констатировать, что точного и общепризнанного ответа до сих пор не существует. Что, в принципе, не должно нас сильно смущать. Происхождение или даже смысл названий многих славных городов России не поддается однозначной расшифровке.

Это касается даже Москвы. В случае с российской столицей ясно, что город носит название реки, но не ясно, что значит это название. Основные гипотезы происхождения гидронима Москва – славянская и балтийская, в обеих версиях исходным значением слова было – жидкий, топкий, сырой, слякотный. Но есть и десятки других гипотез, которые даже не перечислишь.

Название Нижнего Новгорода – чисто русского происхождения. Здесь нет трудности перевода. Есть трудность объяснения.

Одна линия аргументации тянется от гипотезы о существовании «старого» города на месте или поблизости от Нижнего Новгорода. Если был «Старый» город, то в 1221 году появился «Новый». Здесь же находится и объяснение «Нижнего»: ниже по течению Оки относительно «старого», или «верхнего» города.

Эта версия, как мы уже знаем, была сформулирована Мельниковым-Печерским. После 1947 года ее реанимировал Добротвор в истории города Горького. Сторонником этой гипотезы выступал и Кирьянов, который, правда, затем выдвинул ряд оговорок. Ее поддерживал Филатов: Нижний Новгород получил свое название относительно уже существовавшего в четырех верстах вверх по Оке «Старого городка». Активно подобную концепцию отстаивает и Сочнев. Подтверждается эта версия известными нам данными из летописей XV–XVII веков.

Понятно, что если мы придерживаемся мнения, что никакого города-предшественника не было, то эта версия отпадает.

Макарихин добавляет: «Однако ни в одном источнике нет упоминания об этом городе, ни его имени. Кроме того, выше по Оке стояли и другие города, Муром например, но это не значит, что великий князь основывал город “по отношению” к ним».

Еще одно предположение в свое время высказал Николай Дмитриевич Русинов – создатель кафедры истории русского языка и славянского языкознания Горьковского госуниверситета. «Название Нижний Новгород – лингвистически достаточно ясное образование “город новый и нижний по отношению к какому-то иному городу”». Таковым городом Русинов счел Городец, по отношению к которому Нижний Новгород действительно был «нижним» (по Волге) и «новым». То есть Русинов отказывался видеть предшественника в «старом» городке выше по Оке и нашел его выше по Волге. После 1221 года Городец передал Нижнему Новгороду функции главного административного центра и форпоста освоения новых земель.

По сути, той же точки зрения придерживалась и Гусева: «В 1221 г., когда, согласно летописи, был заложен Нижний Новгород, Городец являлся единственным русским административным центром в Среднем Поволжье. Новый город был поставлен на Волге ниже Городца, что и нашло отражение в его названии: Нижний Новгород, то есть “нижний” по отношению к уже существующему Городцу».

Осторожно в ее пользу высказывался и Пудалов: «По-видимому, все же нельзя исключить окончательно предположение, что крепость в устье Оки получила название “Новый город” (без позднейшего уточнения “Нижний”!) по отношению к Городцу, который до 1221 г. был и долго еще оставался административным центром русских поселений в Среднем Поволжье. Однако убедительных свидетельств того, что именно так рассуждал великий князь Юрий Всеволодович, нет».

В то же время Пудалов поддерживал и другую гипотезу: город получил название «Нового» по той простой причине, что он был новым, новостроем. Так считали и многие другие исследователи. Макарихин утверждал: «С чисто славянской традицией называть вновь создаваемые города Новыми (“Нов град”) связано имя нашего города». Кучкин придерживался того же мнения: «Основанная в 1221 г. крепость получила название Новгород. Это название не противостоит каким-то другим названиям (например, Старому городу, Городцу), как иногда считается в научной литературе, а означает строительство города на новом, еще не обжитом месте».

Может быть. Только, следуя этой логике, можно было бы ожидать – вследствие «чисто славянской традиции» – наличия на Руси огромного множества Новгородов, коль скоро все города когда-то закладывались и были новостроями. Но городов с таким названием немного.

Обратил бы внимание на другую традицию, существовавшую на Руси, – дублировать, перенимать названия древних городов.

Мы уже знаем, что в пределах Владимиро-Суздальского княжества раньше появились свои собственные Переяславль, Стародуб, Галич, Трубеж, Почайна, – повторившие географические названия начальной Руси. С XI века был уже и Новгород-Северский, на земле северян. Почему было не появиться еще одному, владимиро-суздальскому Новгороду?

Размышлял ли в 1221 году Георгий Всеволодович о том Новгороде, который в то время, похоже, еще не называли Великим? Безусловно. И не только потому, что хорошо помнил Мстислава Удатного и его новгородское войско. Георгий Всеволодович уже вступил в борьбу за контроль над новгородским престолом. В Новгороде вскоре будет княжить старший сын Георгия Всеволодовича. И, закладывая Новгород на Волге, следующую большую военную операцию великий князь планировал осуществить именно из Новгорода на Волхове.

Кузнецов писал: «Георгий основывал “свой” Новгород, который перехватывал у северного антипода контроль над Волжской торговлей, экономическую инициативу. Это не противоречит идее новизны, сопрягается с идеей “низовости”. В народном сознании потом оба Новгорода были связаны между собой».

Кучкин, Пудалов, Кузнецов обратили внимание на то, что в древнейших летописях не использовалось название «Нижний Новгород», это был просто Новгород. И не использовалось название «Великий Новгород», это был просто Новгород. Необходимости в уточняющем определении не было, потому что они находились в разных землях, если хотите, в разных государствах.

Еще известный в XIX веке русский историк Экземплярский писал: «Вся Ростово-Суздальская земля носила название Низовской земли, или Низа, данные ей новгородцами, сообразно с географическим положением этой земли и Новгорода Великого. Так называют эту землю новгородцы в своих договорах с великими князьями владимирскими и потом московскими; так же иногда называют ее; со слов новгородцев, и великие князья. Таким образом, Новгород на Волге и Оке назван Нижним только по отношению к Hoвгороду Великому как лежащий ниже последнего, на Низу, в Низовской земле».

Кучкин подтверждает эту мысль: «По-видимому, Новгород на Оке стал называться Нижним (поскольку находился в Низу, Низовской земле, но не потому, что был основан по течению Оки или Волги ниже каких-то других средневековых русских городов) Новгородом с 40—50-х гг. XIV в., когда стал важным политическим и экономическим центром – столицей крупного Нижегородского княжества на востоке русских земель и его нужно было отличать от более старого Новгорода на Волхове. Характерно, что и последний получил примерно в то же время определение Великий, до этого в течение четырех столетий называясь просто Новгородом». При этом еще даже в конце ХIV века в грамотах Константинопольской патриархии Нижний Новгород продолжал фигурировать как просто Новгород.

Но тогда на Руси оказалось два крупных города с одинаковым названием. Возникла проблема: как их различать. Вот и появились Новгород Великий, что подчеркивало его первородство и действительное величие на фоне разорения большей части остальной Руси. И Новгород Нижний, расположенной в Низовской земле.

Теперь определимся с основателем (или основателями) Нижнего Новгорода. Вроде все летописи сходятся в одном – это великий князь Владимирский Георгий Всеволодович.

Но и это свидетельство было поставлено под сомнение. Возмутителем спокойствия и ниспровергателем основ выступил профессор Филатов, заявив, что основателем Нижнего Новгорода был ростовский князь Василько Константинович. Вот как Филатов это обосновал: «Текст летописи нельзя понимать дословно, ибо существовал тогда этикет создания хроник, приписывавших наиболее крупные свершения в жизни отдельных древнерусских земель их великим князьям, без указания или согласия которых, конечно, ничто не могло состояться. Реальными же участниками событий, как правило, становились совершенно другие лица».

Филатов уверял, что после заключения мирного договора с булгарами Георгий Всеволодович «тотчас отбыл в стольный Владимир, а для приведения “в роту” (для подтверждения местным населением законности условий договора) он оставил своего представителя. Им мог быть лишь ростовский князь Василько Константинович… Василько Константинович, можно полагать, начал и возглавил работы по строительству первоначальной дерево-земляной крепости в Нижнем Новгороде».

С этой версией есть две проблемы. Первая: нигде в летописях не упоминается, что именно Василько приводил «в роту» булгар и оставался на месте основания города, а, например, не кто-то иной из великокняжеской фамилии. Здесь чистая фантазия. Вторая: Василько Константиновичу в тот момент было только 12 лет. Не маловато ли, чтобы руководить работами по строительству города?

На крупного полководца, воевавшего с булгарами, и крупного дипломата Василько тоже пока не тянул. Пудалов замечал: «Рассказ Московского свода 1479 г. и восходящих к нему летописей (свода кон. XV в., Воскресенской, Холмогорской) под 6728 г. начисто опровергает домыслы об отважном княжиче, водившем полки в бой: ростовский и устюжский полки, посланные Васильком по воле великого князя в поход на булгар в 1220 г., вел воевода Воислав Добрынич, а сам ростовский князь находился там, где и положено быть двенадцатилетнему отроку – дома с мамой. Лишь после победы над булгарами Юрий Всеволодович вызывает племянника в безопасный Городец – административный центр русских поселений в Среднем Поволжье».

Пудалов справедливо обращал внимание и на летописную «Похвалу Васильку Константиновичу», составленную, как считается, при участии его вдовы, княгини Марии. Подробно перечисляя заслуги замученного монголами князя, летописец ни словом не упомянул об основании Васильком Нижнего Новгорода. А вот летописная похвала Юрию Всеволодовичу прямо указывает на то, что именно он и Новгород второй поставил «на Волзъ усть Окы».

«Закладка крупного города-крепости и строительство каменных храмов были дорогостоящим мероприятием. Строительные работы выполнялись тогда не в порядке трудовой повинности, а за оплату. Что не исключало и использование труда пленных. Об этом была даже особая статья в “Русской Правде”. Столь масштабное строительство мог себе позволить только великий князь Владимирский, располагавший соответствующими финансовыми ресурсами». При этом Георгию не обязательно было проводить в устье Оки все то время, что город строился. Для этого на Руси существовали профессионалы. И это точно не Василько. «Несомненно, что великий князь и средства на закладку города отпустил, и утверждал главу строительной дружины, – замечал Макарихин. – К сожалению, имена мужиков-строителей остаются безвестными».

Поселение на месте Нижнего Новгорода, как и любого другого населенного пункта, могло стать городом исключительно после подтверждения этого статуса властью князя. Без этого города в те времена не возникали. Город мог заложить только великий князь, которым в тот момент был Георгий Всеволодович, а не его малолетний племянник. Именно об этом сообщают летописи.

Основание Нижнего Новгорода на хронологическом древе нашей истории соседствует с судьбоносным событием – первым приходом на Русь монголо-татар.

От их рук погибнет Георгий Всеволодович. Они разорят – и не раз – Нижегородскую землю, как и всю Русь.

До сих пор в сознании людей живет стереотип о пришедших на Русь монголах как еще одном диком кочевом племени, нищем, неорганизованном, которому легко было бы противостоять и избежать монголо-татарского ига, объединись русские князья для отпора врагу. И если бы великий князь Владимирский Георгий Всеволодович проявил большее понимание опасности с востока и необходимости создания единого фронта русских княжеств, показал полководческие таланты, история могла пойти иначе.

В этой сложной гипотетической конструкции (что могло бы быть, если бы) есть одна неумолимая константа – тот противник, с которым пришлось столкнуться Руси и Георгию Всеволодовичу. Монголы.

А был ли шанс отбить натиск завоевателей?

В Европе о монголах в начале XIII века не знали почти ничего. Точнее, уже почти все забыли. А когда познакомились поближе, то долго не могли поверить своим глазам. Голландский монах-францисканец Гильом де Рубрук, посетивший владения монголов в 1253 году, написал: «Когда я вступил в их среду, мне совершенно представилось, будто я попал в какой-то другой мир».

Но их сородичи к тому времени уже много веков не раз напоминали о себе всей Евразии. Монголия являлась прародиной нескольких кочевых империй – каганатов и ханств – и множества кочующих государств-улусов, которые, в свою очередь, становились каганатами, ордами (княжествами) в различных концах Евразии. Все степные народы Монголии, включая и уходивших в отдаленные места, так или иначе были причастны к ее прошлому.

«Великие империи кочевников возникали в Монголии и распространяли свои границы за ее пределы со времени державы хунну (III–I вв. до н. э.). Империями с центром в Монголии были после хунну государство Сяньби (I в. до н. э. – IV в. н. э.), Жуаньжуаньский каганат (IV–VI вв.), Тюркский каганат (VI–VIII вв.), Уйгурское ханство (VIII–IX вв.), Киргизский каганат (IX–X вв.)». Границы империй в разные времена включали в себя не только Северную и Южную Монголию с выходом дальше на север и юг, но и Маньчжурию, Восточный Туркестан.

Некоторые государства кочевников оставили неизгладимый след и в Европе. Северные хунну (гунны) в V веке н. э. образовали крупный военно-государственный союз во главе с Аттилой и с центром в Паннонии, включавший в себя остготов, гепидов, герулов и других, который вел опустошительные войны в Иране, Северной Галлии, а также в Римской империи, обложив ее огромной данью. Жуанжуани в VI веке создали примерно на той же территории Аварский каганат, который просуществовал до Х века. Его обитатели сливались со славянами, вели войны с франками и с Восточной Римской империей. Но к XIII веку память о монгольских завоевателях стала стираться. На Руси даже появилось устойчивое выражение: исчезли «аки обры», то есть авары. Имелось в виду – так же безвозвратно.

Но у монголов память была длиннее. Они передавали из поколения в поколение рассказы о славных походах предков, навыки длительных переходов из Монголии в Китай, Приморье, Европу, образования новых государств и их союзов на всем пути следования и завоевания. Задолго до Чингисхана было разведано и расчерчено то историческое поле, на котором предстояло вырасти самой большой империи в истории человечества.

Монголы уже и так занимали обширную территорию – от озера Далай-Нор до западных отрогов Алтайских гор. Северной границей их владений было озеро Байкал, верховья Енисея и Иртыша, жили они и к югу от пустыни Гоби, вблизи Великой Китайской стены.

Гильом де Рубрук опишет географию и исконные места обитания этого кочевого народа: «Они не имеют нигде постоянного местожительства и не знают, где найдут его в будущем. Они поделили между собою Скифию, которая тянется от Дуная до восхода солнца; и всякий начальник знает, смотря по тому, имеет ли он под своей властью большее или меньшее количество людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимой, летом, весной и осенью. Именно зимою они спускаются к югу в более теплые страны, летом поднимаются на север, в более холодные. В местах, удобных для пастбища, но лишенных воды, они пасут стада зимою, когда там бывает снег, так как снег служит им вместо воды… Предел северного угла неизвестен в силу больших холодов. Ибо там находятся вечные льды и снега».

Наиболее полную картину политической, экономической и военной организации монголов оставил Плано Карпини. Как он сам себя представлял, «брат ордена миноритов (францисканцев. – В.Н.), легат апостольского Престола, посланец к татарам и иным народам Востока». Карпини оставил записки, «странствуя одинаково у них и вместе с ними с лишком год и четыре месяца, или пробыв в их среде, или услышав от христиан, находящихся в плену среди них и, как мы уверены, достойных доверия».

Плано Карпини удивлялся бесплодности земли монголов: «Даже и сотая часть земли не плодородная, и она не может даже приносить плода, если не орошается речными водами… И хотя в других отношениях земля не плодородна, она все же достаточно, хотя и не особенно, пригодна для разведения скота… Она велика, но в других отношениях… гораздо хуже, чем мы могли бы высказать».

Монгольское общество жило простым натуральным хозяйством. «Обязанность женщин состоит в том, чтобы править повозками, ставить на них жилища и снимать их, доить коров, делать масло и грут, приготовлять шкуры и сшивать их, а сшивают их они ниткой из жил… Они шьют также сандалии, башмаки и другое платье. Платьев они никогда не моют, так как говорят, что Бог тогда гневается и что будет гром, если их повесить сушить… Мужчины делают луки и стрелы, приготовляют стремена и уздечки и делают седла, строят дома и повозки, караулят лошадей и доят кобылиц, трясут самый кумыс, то есть кобылье молоко, делают мешки, в которых его сохраняют, охраняют также верблюдов и вьючат их», – рассказывал Рубрук. Но его поражало обилие домашних животных. «Они очень богаты скотом: верблюдами, быками, овцами, козами и лошадьми. Вьючного скота у них такое огромное количество, какого, по нашему мнению, нет и в целом мире; свиней и иных животных нет вовсе».

Жили они в юртах, размеры которых сильно отличались: от небольших до огромных. Рубрук видел: «Дом, в котором они спят, они ставят на колесах из плетеных прутьев… Я насчитал у одной повозки 22 быка, тянущих дом, 11 в один ряд вдоль ширины повозки и еще 11 перед ними. Ось повозки была величиной с мачту корабля, и человек стоял на повозке при входе в дом, погоняя быков».

Плано Карпини отмечал большие семьи монголов. «Жен же каждый имеет столько, сколько может содержать: иной сто, иной пятьдесят, иной десять, иной больше, иной меньше, и они могут сочетаться браком со всеми вообще родственниками, за исключением матери, дочери и сестры от той же матери».

В Европе монголов называли татарами, хотя сами они себя так не обозначали, более того, с татарами издавна враждовали. Монголоязычные татарские племена исторически были предшественниками монголов.

Этноним «татары» можно проследить примерно с VIII века, это тюркское наименование племен шивэй. Китайские источники отождествляли их с киданями. К середине XII века «татары» оказались наиболее сильным объединением в районах озера Буир-Нор, реки Халхин-Гол и части Внутренней Монголии. Именно тогда этноним «татары» получил расширительное значение: китайцы стали называть татарами (да-дань) всех кочевников восточной части Великой степи, независимо от их этнической принадлежности.

В XI веке пространства между Северным Китаем и Восточным Туркестаном именовались «Татарской степью». Когда полтора столетия спустя монголы заняли эти громадные территории и подчинили их своей власти, в тюркской и мусульманской среде их самих стали называть татарами. Историограф правителей монгольского Ирана, персидский ученый и государственный деятель Фазлаллах ибн Абу-л-Хейра Рашид ад-Дин объяснял, что «из-за их чрезвычайного величия и почетного положения другие тюркские роды стали известны под их именем, и все назывались татарами». От половцев это название получило известность на Руси, а затем и в католической Европе.

Европейцы, которых впечатлит жестокость завоевателей, легко запомнят его – по сходству с «Tartar» (преисподняя).

То монгольское государство, с которым предстояло столкнуться Руси и которое принесет погибель ей и Георгию Всеволодовичу, несло на себе неизгладимый отпечаток личности его создателя и вождя – Темучина, вошедшего в историю как Чингисхан.

Он родился в 1155 году, его отец Есугей-баатур был человеком богатым и влиятельным. Но, осиротев с десяти лет, Темучин с братьями попадает в бедственное положение, мать его со смертью главы семьи лишилась и средств к существованию, и поддержки покинувших ее нукеров. «Мальчик, который потом стал Чингисханом, вырос в жестокое время межплеменных войн, смертей, похищения людей и рабства, – пишет американский антрополог и биограф Чингисхана Джек Уэзерфорд. – Его семья изгнанников была практически обречена на голодную смерть в степи. За все свое детство он не видел и сотни человек. Никакого образования не получил… Еще в детстве из-за соперничества за место в клане он убил своего старшего брата; соседним племенем был схвачен и отдан в рабство, но не погиб и сумел бежать… Младший брат был сильнее Чингисхана, лучше боролся и стрелял из лука; сводный брат дразнил и тиранил его».

Трудности не сломили юношу. Несмотря на все превратности судьбы, «Темучин благодаря личным дарованиям и счастливо для него складывающимся обстоятельствам быстро возвращает не только утерянное имущество (стада), но и нукеров, которые составляют главную силу кочевого нойона. Рядом набегов, когда удача самым счастливым образом сочеталась с ловким политическим шагом, Темучин объединил около себя такую дружину, которая сумела по всей Монголии создать славу себе и своему господину. Разгромив ряд подобных себе вождей, Темучин повел удачную борьбу сначала с Ван-ханом Кереитским, а потом с найманами и Джамухой, своими главными и наиболее сильными противниками», – описывали его жизненный путь Греков и Якубовский.

Все последующие успехи Чингисхана были связаны исключительно с силой его воли и войска. А эта непобедимая сила войска объяснялась качеством воинов, их мотивацией и принципами организации вооруженной силы.

Почти тридцать лет потребовалось Темучину, чтобы создать такое войско, воспитать командиров. В 1178 году у него появились два первых нукера – Борчу и Зэлме – с горсткой воинов, и следующее десятилетие Темучин посвятил умножению числа сподвижников-нукеров и их войск, установлению контактов со знатью монголоязычных племен.

Первоначальные планы Чингисхана были весьма скромными и вполне благородными. Как замечал Гумилев, он хотел «вселенского мира, при котором можно было бы жить не в тесных куренях, а в аилах, выпускать скот ночью на пастбище и спокойно спать в герах (юртах), не ожидая внезапного нападения чжурчжэньских или меркитских головорезов, а также их наемников – татар».

В 1189 году Темучин после подчинения им нирун-монголов был провозглашен ханом улуса «Все монголы». В следующие полтора десятилетия он закалил свое воинство в пятнадцати крупных сражениях. Основной формой боевой организации тогда выступал курень. «Каждый курень – это совокупность кибиток, видимо, кровных родственников, – установил Г. А. Федоров-Давыдов. – Куренной способ кочевий – это кочевка рядом. В XII в. тысяча примерно кибиток стала приравниваться к куреню». Эта форма совместных перекочевок скотоводов-сородичей превратилась в принцип боевого построения войск, у которого, однако, был существенный недостаток: вольница родовых вождей. Хотели – являлись на битву, не хотели – не являлись.

С весны 1204 года Чингисхан сумел быстро сломить вольницу, перейдя на новый принцип военной организации. Он разделил армию на не связанные родственными узами «тумэны» (10 тысяч), «тысячи», «сотни», «десятки». Монгольский военный историк Х. Шагдар писал: «В 1205–1206 годах его армия представляла собой стройную структуру, состоящую из двух частей: “внутренние тысячи”, или тумэн хэшигтэна, которому были присущи черты регулярной армии, и «внешние тысячи», которые формировались путем мобилизации по территориальном принципу».

Чингисхан был воистину харизматическим лидером, который не только сам уверовал в свою сверхъестественную судьбу, дарованную ему Всевышним Тэнгри, но и смог убедить в этом остальных соотечественников и повести их за собой как исполнителем воли Небесного Владыки. На этой основе Чингисхан объединил все монголоязычные племена в Великий Монгольский улус.

«Год за годом он одерживал одну победу за другой над теми, кто был когда-то сильнее, – пишет Уэзерфорд. – Чингисхан подчинил себе все племена в монгольской степи. К пятидесяти годам, когда все великие полководцы уже оставили позади свои битвы и тягу к новым победам, он последовал за своим Знаменем Духа, позвавшим его покинуть родные земли и вступить в противоборство с войсками оседлых народов, которые столетиями порабощали и угнетали племена кочевников».

В 1206 году на реке Ононе – это правая составляющая Шилки в Забайкальском крае – курултай с участием монгольских аристократов объявил, что ему предназначено Небом быть великим ханом всех народов и принять новое имя – Чингисхан.

Собственно, это и стало датой создания монгольского государства – Великого Монгольского улуса. Оно было основано на простых принципах: во главе всех «поколений, живущих в войлочных кибитках», стоит род Чингисхана; все монгольские племена и роды – его улус, вся территория, на которой они живут, – его юрт. Отдельные части государства распределяются между членами рода, которым подчиняются все кочующие на соответствующей территории нойоны со своими нукерами, аилами и рабами.

Все общество одновременно является военной организацией, разбитой на «тьмы», «тысячи», «сотни», «десятки». Все без единого исключения – военнообязанные. Во главе крупных подразделений стоят опытные командиры, которые являются со своим войском по первому зову Чингисхана или его сыновей. Над большим монгольским воинством стояла гвардия Чингисхана.

Население мира в начале XIII века насчитывало примерно 360 млн человек, из них 115 млн жило в Китае, это известно точно, там уже не первое тысячелетие проводились переписи населения. 85 млн жили тогда в Индии, 50 млн – в остальной Азии и 60 млн – в Европе. Около 50 млн приходилось на остальные континенты. Крупнейшим городом планеты был Ханчжоу, насчитывавший 2,5 млн человек, в Константинополе жили 200 тысяч, в Париже – 100 тысяч. На Руси все города были заметно меньше. Население Руси, где до переписей было еще далеко, оценивается по-разному. Так, Вернадский называл цифру порядка 7,5 млн, Кучкин – 6–15 млн.

Число самих монголов не превышало одного миллиона человек. Из этого миллиона и набиралась армия, в которую редко входило более ста тысяч человек, но которая окажется непобедимой.

За двадцать лет армия Чингисхана завоевала больше царств и народов, чем Рим за девять столетий. Монголы подчинили себе самые густонаселенные страны XIII века. Их лошади пили из каждой реки и озера от Тихого океана до Средиземного моря.

Немецкий востоковед Бертольд Шпулер замечал: «Только могучий гений Чингисхана как государственного мужа и военачальника позволил объединить в единый кулак под его жестким правлением вечно враждующие между собой кочевые народы на территории, простиравшейся от китайской пустыни Гоби до Междуречья, и создать тем самым предпосылки для основания империи. Империи, на столетия превратившей ватаги диких кочевников в господ над народами Востока, имевшими древнюю культуру, такими, как персы и китайцы».

В 1207 году Чингисхан направил своего старшего сына Джучи на покорение племен, живших в долине реки Иртыша и дальше к западу. Заметим, уже тогда в состав «улуса Джучи» решением отца были включены и земли Восточной Европы, которые предстояло завоевать. Рашид-ад-дин записал: «Джучи на основании высочайшего повеления Чигисхана должен был отправиться с войском завоевать все области севера, то есть Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кипчак (половецкие степи. – В.Н.), Башкирд, Рус и Черкас до хазарского Дербента и подчинить их своей власти».

На завоевание Сибири – земель бурят, якутов, ойротов – много времени не ушло. До 1209 года сопротивлялись киргизы, до 1211-го – уйгуры.

После этого настала очередь Китая, самой развитой, цивилизованной и богатой страны планеты. Но Китай переживал период серьезных внутренних усобиц. Разлив и изменение русла Хуанхэ в 1210–1211 годах вызвали прекращение поставок зерна, голод и волнения. Это подорвало позиции императора Ван Мана, наглядно продемонстрировав, что он потерял Небесный мандат. Лишенная такой легитимности династия Цзинь выглядела легкой добычей для конкурирующей Сун.

Монголы, которые и ранее осуществляли спорадические набеги на территорию Цзинь, воспользовавшись этой ситуацией, развернули полномасштабное вторжение. В 1211 году Чингисхан лично возглавлял одну из двух армий, насчитывавших около пятидесяти тысяч всадников, которые перешли к планомерному и систематическому разграблению цзиньской империи. Был захвачен Датун в провинции Шаньси, осажден Пекин.

В 1213 и 1214 годах монголы возвращались за новыми победами, новой добычей и навязали Цзинь унизительное перемирие за огромный выкуп. Но когда император Цзинь из соображений безопасности перенес столицу в Кайфэн, Чингисхан счел это нарушением договора и в 1215 году взял Пекин. «В то время целью монголов было подчинение и добыча, а не троны и территория; время завоевания и правления пришло позже. Поэтому в следующие два десятилетия, пока Чингисхан терроризировал остальную Евразию, Цзинь оставили на милость его заместителей. Маньчжурия вскоре была потеряна, хотя территория Цзинь к югу от Хуанхэ осталась нетронутой… Многие чжурчжэни или кидани переметнулись к монголам; призывы о помощи к Ся и Южной Сун встретили презрительный отказ», – писал известный востоковед Джон Кей.

В Северном Китае монголы не только облачились в шелка и сталь. Они вывезли из Китая вооружение, осадные машины, а главное – людей, способных создавать их.

Чингисхан и его сподвижники очень быстро учились. «Долголетняя китайская война имела большое значение для Чингисхана в том отношении, что столкнула его с китайскими деятелями старой государственной культуры и административных навыков, – напишет Вернадский. – Чингисхан организовал целые китайские корпуса в составе своих армий».

Вообще киданьские и китайские ученые мужи, знавшие разные языки и наречия, владевшие искусством письма, пониманием законов государственного строительства и принципов управления, оказались исключительно полезны Чингисхану при выстраивании империи. Он приказал захватывать всех попадавшихся в руки людей знания, чем бы они ни занимались, и привозить к нему. И Чингисхан лично говорил с ними и затем находил им практическое применение.

Борьба за Китай продлится еще много лет. Но она стала первым крупным шагом в создании Чингисханом огромной империи.

Как ему это удалось? И зачем? Чего хотели Чингисхан и его наследники, что было движущей силой их экспансии?

На самом деле ответ прост. Они добивались абсолютного мирового господства.

Плано Карпини утверждал, что «замысел татар состоит в том, чтобы покорить себе, если можно, весь мир, и об этом… они имеют приказ Чингисхана. Поэтому их император так пишет в своих грамотах: “Храбрость Бога, император всех людей”». Георгий Вернадский подтверждал: «Именно имперская идея стала отличительной чертой ведущего монголов вперед духа завоевания… Монгольские императоры вели свои войны с очевидной целью достижения всеобщего мира и международной стабильности».

Примером для Чингисхана выступала лишь одна прежняя империя, та, которую создали его предки – гунны под водительством Аттилы. Он не хотел править, как китайский император или персидский шах. Чингисхан искал свой собственный идеал правителя, подходящий для хана степной империи достойных потомков гуннов, который прямо исполняет волю Небес.

Известный монгольский историк и культуролог, академик Шагдарын Бира утверждает, что «помимо всего прочего, необыкновенным успехам Чингисхана при создании обширной кочевой империи во многом способствовала его незыблемая вера в Небесную силу и в свою харизму. В этом плане он был основателем монгольского тэнгэризма как идеологии кочевой империи… и придавал ей не меньше значения, чем превосходству военных сил… Культ Всевышнего Тэнгри – это фундаментальная концепция шаманизма, традиционной народной религии древних обитателей Монголии. Они почитали Вечное Синее Небо как верховное божество – Всевышнего Тэнгри или Небесного Владыку, дарующего жизнь, одушевляющее все живое, управляющее миром и руководящее делами человека. Для монголов эпохи Чингисхана все происходившее вокруг совершалось по воле Всевышнего Тэнгри и благодаря дарованным им Небесным Владыкой жизненным силам».

Эта идея была отражена и в знаменитой Ясе Чингисхана, которая была обнародована на Великом курултае в 1206 году, но и после этого Яса дополнялась и расширялась. «Постановляется, что все должны верить в единого бога, создателя неба и земли, единственного дарующего богатство или обрекающего на нищету, дарующего жизнь и обрекающего на смерть, согласно высшей воле Того, чья власть над всем сущим абсолютна».

«Силою Вечного Всевышнего Тэнгри, харизмою Великого хана…» – с этих слов в качестве преамбулы начинались послания Великих монгольских ханов. Всевышний Тэнгри и Хан объявлялись двумя источниками высшей государственной власти. Ханская власть имеет небесное происхождение, а потому – тоже абсолютна.

Как пишет Бира, «прежде, во времена империй Хунну и Тюрков, тэнгрианство было предназначено для создания культа власти Хана только над определенным кочевым народом… Однако во время правления Чингисхана все, что находится под Вечным Синим Небом, должно быть объединено под властью монгольских ханов». «Пережив мистический опыт общения с Всевышним Тэнгри, Чингисхан уверовал, что Небесный Владыка поручил ему дело объединения всех стран и народов мира в единую державу».

Академик АН СССР, востоковед Борис Яковлевич Владимирцов писал: «Чингисхан полагал дать вечные, непреложные законы, которыми могли руководствоваться как его современники, так и потомки на вечные времена. Идеи для этих законов он искал не в кодексах более культурных народов, с которыми ему пришлось столкнуться и которые он сумел оценить по достоинству, и не в откровениях своего мощного духа, которые он тоже признавал, но в древних преданиях, обычаях и воззрениях своего народа. Возводя эти обычаи и воззрения до степени государственного, обязательного права, так сказать, делая обычное право правом официальным».

В своей империи он допускал свободу вероисповедания, но требовал полной преданности от подданных, исповедующих любую религию.

Но для чего Небо поручило Чингисхану покорить Землю? В его понимании – чтобы принести миру навсегда справедливость, покой и порядок. После завоевания Северного Китая и державы хорезмшаха Чингисхан заявит: «Только приходит моя рать, дальние страны усмиряются и успокаиваются. Кто приходит ко мне, тот со мной; кто уходит, тот против меня. Я употребляю силу, чтобы достигнуть продолжительного покоя временными трудами, надеясь остановиться, как скоро сердца покорятся мне».

Первоначально, писал историк монгольской дипломатии Ж. Бор, Чингисхан пытался «внедрить и закрепить в международные отношения те новые элементы дипломатической политики, которые были разработаны им в ходе взаимоотношений его улуса с другими монгольскими ханствами. В частности, Чингисхан предложил соседним государствам придерживаться в межгосударственных отношениях следующих принципов: в любых ситуациях уважать право послов на неприкосновенность; отказаться от начала военных действий без объявления войны; не считать приоритетным выступление с позиции силы».

Однако уже после начала китайского похода Чингисхан решил не отстаивать мир, а лишить других способности не только нападать, но и защищаться. И это стало основой новой доктрины – Pax Mongolica. В Ясе Чингисхана сказано: «Запрещается заключать мир с монархом, князем или народом, пока они не изъявили полной покорности».

Плано Карпини подтверждал: «Надо знать, что они не заключают мира ни с какими людьми, если те им не подчинятся, потому что… они имеют приказ от Чингисхана, чтобы, если можно, подчинить себе все народы. И вот чего татары требуют от них: чтобы они шли с ними в войске против всякого человека, когда им угодно, и чтобы они давали им десятую часть от всего, как от людей, так и от имущества. Именно они отсчитывают десять отроков и берут одного и точно так же поступают и с девушками; они отвозят их в свою страну и держат в качестве рабов».

У монголов были прекрасно поставлены дипломатическая служба и разведка.

Известный советский историк Вадим Викторович Каргалов писал: «Имелись специальные должностные лица – “юртджи”, которые занимались военной разведкой. В их обязанности входило: определять зимние и летние кочевья войск, в походах назначать места стоянок, собирать сведения о путях движения войск, состоянии дорог, запасах продовольствия и воды…

Много сведений привозили также монгольские посольства, которые направлялись ханами в соседние страны под предлогом переговоров о торговле и союзе… Еще одним источником информации были купцы, посещавшие с торговыми караванами интересующие завоевателей страны». На службе у монголо-татар были люди, знавшие по несколько иностранных языков. В 1236 году в башкирских степях венгерский монах Юлиан встретил монгольского посла, который «знал венгерский, русский, тевтонский, куманский, сарацинский и татарский языки».

Монголы почти всегда вступали в переговоры со следующим противником, прежде чем на него напасть, прибегая к намеренной и весьма умелой дезинформации.

Как замечал Гумилев, «истребление населения городов, где были убиты послы, с точки зрения монголов, логично. Народ, поддерживающий своего правителя, должен делить с ним ответственность за его поступки… Города, в которых были убиты парламентеры, монголы называли “злыми городами” и громили их, считая, что это справедливо».

У Чингисхана был своеобразный моральный кодекс строителя глобальной империи.

В его основе лежала всеобщая трудовая и военная повинность. «Ибо Чингис издал такое постановление, что ни один человек не свободен от службы, пока он не настолько стар, что больше не может никоим образом работать» (Рубрук).

Евразиец Николай Сергеевич Трубецкой замечал: «К своим подданным, начиная с высших вельмож и военачальников и кончая рядовыми воинами, Чингисхан предъявлял известные нравственные требования. Добродетели, которые он больше всего ценил и поощрял, были верность, преданность и стойкость; пороки, которые он больше всего презирал и ненавидел, были измена, предательство и трусость».

Гумилев писал: «Яса была новым законом. По законам Чингисхана карали смертью за убийство, блуд мужчины и неверность жены, кражу, грабеж, скупку краденого, сокрытие беглого раба, чародейство, направленное во вред ближнего, за троекратное банкротство, т. е. невозвращение долга, и за невозвращение оружия, случайно утерянного владельцем в походе или в бою. Так же наказывался тот, кто отказал путнику в воде или пище…

Наказанием за тяжелые преступления была смертная казнь; за малые преступления полагались телесные наказания или ссылка в отдаленные места (Сибирь)…»

Плано Карпини отмечал также покорность и законопослушность монголов: «Татары более повинуются своим владыкам, чем какие бы то ни было люди, живущие в сем мире, или духовные, или светские, более всех уважают их и нелегко лгут пред ними. Словопрения между ними бывают редко или никогда, драки же никогда, войн, ссор, ран, человекоубийства между ними не бывает никогда. Там не обретается также разбойников и воров важных предметов; отсюда их ставки и повозки, где они хранят свое сокровище, не замыкаются засовами или замками».

Однако, замечал Плано Карпини, для других народов была другая мораль и другие законы. «Они коварны и обманщики и, если могут, обходят всех хитростью. Это грязные люди, когда они принимают пищу и питье и в других делах своих. Все зло, какое они хотят сделать другим людям, они удивительным образом скрывают, чтобы те не могли позаботиться о себе или найти средство против их хитростей… Они очень алчны и скупы, огромные мастера выпросить что-нибудь, а вместе с тем весьма крепко удерживают все свое и очень скупые дарители. Убийство других людей считается у них ни за что».

В 1219 году Чингисхан приступил к завоеванию богатейших земель Центральной Азии.

Известный исламский летописец курдского происхождения Ибн аль-Асир так приступал к рассказу о последовавших событиях: «Вот уже несколько лет, как я в нерешительности, описывать ли мне потрясающее вторжение татар в исламские земли. Оно слишком ужасно, и у меня не хватало духа описать его. И теперь я приступаю к этому нерешительными шагами, ибо кто может с легким сердцем излагать письменно весть о погибели ислама и мусульман, кому покажется пустяком рассказать об этом? О, пусть бы мать моя никогда не производила меня на свет! Пусть бы я умер до этого и был предан забвению!.. Мое предприятие обнимает собой описание самой ужасной катастрофы и величайшего бедствия, подобного которому не видывали ни день, ни ночь на земле и которое разразилось над всеми народами, но в особенности над мусульманами; и если кто-нибудь скажет – слава Ему и да превознесется Он! – что с того момента, когда Бог создал Адама и до настоящего времени, человечество никогда еще не подвергалось такому испытанию, он скажет только правду… Я полагаю, что народы не испытают более подобного разгрома до самого того времени, когда человечество предстанет на суд Божий».

В руках могущественнейшего хорезмшаха Ала ад-дина Мухаммеда тогда оказалось огромное исламское государство, объединившее Туркестан, Афганистан и Персию. Август Мюллер замечал, что «хорезмшах, владевший всеми провинциями от Аральского моря вплоть до Индийского океана и от Гиндукуша до Хамадана и далее и сам повелевавший сотнями тысяч воинов, действительно, по-видимому, имел право надеяться на возможность справиться с любым врагом».

В Бухару к Мухаммеду явилось посольство от монгольского хана, который преподнес ему множество ценных подарков и послание, внешне очень лестное: Чингисхан считает его своим любимым сыном. Но на языке кочевников Центральной Азии это значило, что он считает его своим вассалом. Могущественный Мухаммед был в ярости.

Продолжал французский востоковед Жан-Поль Ру: «Оба монарха заключили соглашение. Ала ад-дин должен был стать властителем Запада, Чингисхан – Востока, между ними воцарялся вечный мир, а купцы могли свободно разъезжать по Евразии… Но в том же 1218 году, едва соглашение было заключено, на границе владений Хорезма, в Отраре, был остановлен огромный караван из Монголии, а люди, шедшие с ним, перебиты. Чингисхан отправил трех послов, требуя возмещения убытков. Одного из них умертвили, двух других отослали обратно, сбрив усы и бороды…» Не стерпев такого унижения, Чингисхан собрал огромную армию, оцениваемую мусульманскими источниками в 600–700 тысяч всадников, которую выдающийся советский востоковед Василий Владимирович Бартольд сокращал до 150–220 тысяч. В распоряжении Чингисхана уже была самая совершенная осадная техника. В сентябре 1219 года Отрар был атакован.

«Хорезмшах располагал армией гораздо более многочисленной, но зато по своему качеству она значительно уступала монгольской, – писал Владимирцов. – Ее составляли разноплеменные и плохо обученные части; хорезмшах им не доверял и боялся объединять в одном месте… Между тем в монгольских войсках, надвигавшихся на хорезмшаха с востока, царила железная дисциплина, во главе тысяч и туменов стояли талантливые испытанные в боях полководцы, а всей монгольской армией руководил военный гений».

Имевший как минимум двукратное превосходство в силах, хорезмшах не рискнул принять генеральное сражение, предпочитая укреплять города и растягивать войска противника. Города и крепости Чингисхан разрушал, всех, кто мог представлять опасность или был бесполезен, истреблял. По пути были разгромлены найманы и заняты главные центры Семиречья – Баласагун и Кашгар.

Не взяв Отрар с набега и оставив под его стенами двух сыновей, Чагатая и Угэдэя, Чингисхан направил свои армии вниз и вверх по Сыр-Дарье. Были уничтожены Самарканд, Бухара, Ургенч, Кеш, Нахшеб, Термез, Мерв. Потери завоевателей с лихвой восполнялись конниками из покоренных народов. В столицу Чингисхана Каракорум была угнана целая армия ремесленников и ученых из еще недавно богатых и славных городов.

Ала ад-Дин впал в панику и бежал на запад. Чингисхан отправил в погоню за ним корпус в двадцать тысяч бойцов под командованием полководцев Джэбэ и Субэдэя. Хорезмшаха Мухаммеда они так и не обнаружили: он спрятался на одном из каспийских островов, где тихо умер в одиночестве. Но отряд, преследовавший его, пишет Ру, «немногим менее чем за сорок месяцев совершил самый фантастический рейд из каких-либо известных, пройдя около двадцати тысяч километров по неведомым и враждебным местностям, потеснив и победив великие и доблестные народы: сначала иранцев, грузин, находившихся тогда на вершине могущества, тюрков-кипчаков, занимавших великую причерноморскую степь, русских, волжских булгар».

Одновременно Чингисхан бросил серьезные силы на подавление сопротивления сына хорезмшаха – Джелал ад-Дина, который удержал Афганистан и зимой 1221 года даже победил монгольский отряд при Парване. Младший сын Чингисхана Тулуй взял Мерв, Нишапур и Герат. Сам же Чингисхан захватил Бактры, перевалил через Гиндукуш и настиг сына хорезмшаха на Инде, на берегах которого в ноябре 1221 года и произошла решительная битва. «Прижатый к реке монгольской кавалерией, Джелал ад-Дин приказал утопить весь свой гарем, а затем, чтобы не попасть в плен, бросился вместе с конем с высокого утеса в Инд. Ему удалось выплыть и даже погрозить монголам мечом с другого берега Инда…»

Битва при Инде была единственной, в которой мусульмане решились в открытом поле сопротивляться Чингисхану, а для монголов ускользнувший в Индию Джелал ад-Дин стал главным врагом.

Чингисхан вначале предполагал идти через Индию, Гималаи и Тибет, но затем передумал. Кто-то считает, что путь через горы был завален снегом. Другие говорят, что Чингисхан, наоборот, «опасался летнего времени года, которого едва ли можно было избегнуть при более или менее продолжительном походе; он боялся влияния жаркого климата на сыновей степей». Ну а кто-то отдает пальму первенства гадателям, которые не советовали ему двигаться дальше, и разведке, которая доносила из Китая, что тангуты замышляли союз с цзиньцами.

Осенью 1222 года Чингисхан был в Бухаре, перезимовал в Самарканде. Когда, наконец, он удалился, некогда процветавшие местности, возделанные миллионами прилежных рук, были обращены в пустыню. Оставшиеся в живых в течение всего следующего года питались большей частью собаками, кошками и т. п., потому что монголы увели весь скот и уничтожили все хлебные поля. Почти все города обратились в груды развалин, на которых блуждали одинокие и жалкие представители спасшихся.

Персидский историк Ата Малик Джувейни отмечал, что «каждый город и каждая деревня неоднократно подвергались грабежу и избиению». Сами монголы преувеличивали масштабы зверств, чтобы верней сеять страх и убедить непокорившихся в бессмысленности сопротивления. Их собственные источники часто распространяли чудовищные цифры. Ибн ал-Асир насчитывал в Мерве 700 тысяч жертв, Джувейни – полтора миллиона; иранский историк Сайфи писал о 1,6 млн погибших в Герате, а его коллега Джузджани – о 2,5 млн – с учетом эпидемии и голода. Ата Малик Джувейни, служивший монголам, утверждал, что погибло девять десятых населения Восточного Ирана.

Джэбэ и Субэдэй, два лучших монгольских военачальника, огнем и мечом прошли через Северный Иран, взяли приступом Казвин, крупный город западнее сегодняшнего Тегерана. Оттуда ворвались в провинцию Азербайджан и направились в Тебриз, которому удалось откупиться. На зимние квартиры Джэбэ и Субэдэй остановились в месте впадения Аракса в Куру и затем вступили в пределы Грузии, где без особых проблем разбили мощное войско царя Георгия III. Весной возвратились в Персию и напали на город Марагу, полностью истребив его население. Затем взяли Хамадан. Осенью опять отправились в Грузию, вновь разгромив ее войска.

Ну а затем все те же два тумена Джэбэ и Субэдэя двинулись на север. Пройдя через Ширванское ущелье, миновав Дербент, они очутились в степях, орошаемых Тереком, Кумой и их притоками.

Здесь обитали половцы, с которыми у монголов были давние счеты. Монгольский историк Чойжилжавын Чойсамба пишет: «Начиная с 1216 года монголы враждовали с кочевниками-половцами. В тот год половцы не только приютили остатки заклятых врагов Чингисхана – мэргэдов, но и стали оказывать тайную и явную поддержку, пусть и малозначительную, финно-угорским племенам, находившимся в натянутых отношениях с монголами. Этого было достаточно, чтобы навлечь на себя гнев Чингисхана и стать врагами монгольского народа». Кроме того, половцы находились в союзнических отношениях с хорезмшахом, а их земли монголы рассматривали своими по праву.

Мы расстались с Великим Новгородом, напомню, в тот момент, когда его жители решили изгнать князя Всеволода Мстиславича. Расставались плохо: «новгородцы выгнали из Новгорода князя Всеволода Мстиславича Романовича». На этом навсегда закончился период княжения в Новгороде династии смоленских Ростиславичей. Новгородцы вновь захотели получить правителя из владимиро-суздальских Юрьевичей.

Настало время уже сыновьям Георгия Всеволодовича вступить на самостоятельную политическую стезю. «В том же году послали новгородцы владыку своего Митрофана, посадника Иванка и старейших людей во Владимир к великому князю Юрию Всеволодовичу, прося у него сына княжить у них в Новгороде; он же дал им сына своего Всеволода по всей их воле новгородской старинной».

Когда точно Всеволод Георгиевич стал княжить в Новгороде – раньше или позже основания Нижнего Новгорода, – уверенно сказать нельзя. Где-то в то же время. Янин считал, что Всеволод появился в Новгороде в 1221 году, Пудалов говорит о конце 1221 – начале 1222 года.

«Общий смысл перемены в княжении станет очевидным, – пишет Янин, – если обратиться к возрасту нового князя: Всеволоду Юрьевичу в момент приглашения на новгородский стол было всего семь лет». Максимум – девять. Георгий Всеволодович, памятуя прежний опыт княжения в Новгороде брата Ярослава, закончившегося большой войной и Липицей, предложил на престол своего малолетнего сына, которого новгородцам будет невозможно обвинить в жестокости и злоупотреблении властью. Возможно, Георгий вспомнил и опыт отца, отправлявшего править в Новгород маленьких Ярослава и Святослава Всеволодичей.

Но очевидно также, что великий князь Владимирский не думал пускать дела Новгородской земли на самотек. Георгий лично контролировал там ситуацию и был готов в случае необходимости направлять туда крупные воинские контингенты. А такая необходимость возникла сразу же: с запада Русь все более активно теснили немецкие и датские захватчики, которых поддерживали Германия, папская курия, Швеция. «Опаснейшими их врагами были тогда Альбертовы Рыцари: Новогородцы требовали сильной помощи от Георгия», – замечал Карамзин. Предстоял поход в эстонские земли, прежде платившие дань Новгороду, а теперь оказавшиеся под властью Ливонского ордена меченосцев.

И Георгий Всеволодович поспешил действовать. В помощь малолетнему сыну и Новгороду Георгий направил брата Святослава, который не только ребенком княжил в Новгороде, но и уже стал опытным полководцем, только что разгромившим Волжскую Булгарию. Прибывший с войском Святослав организовал поход на резиденцию магистров ордена меченосцев. Она находилась в городке, который русские называли Кесь, немцы – Венден, а латыши сегодня – Цесис.

Кузнецов так определяет время похода и соотносит его с основанием Нижнего Новгорода: «Рейд новгородско-залесской рати под руководством владимирских сына и внука Всеволода Большое Гнездо на Кесь состоялся не ранее ноября 1221 года. Данное обстоятельство позволяет сузить хронологические рамки основания Нижнего Новгорода. Святослав прибыл в 1221 году в город на Волхове с теми полками, которые ранее обеспечивали военное прикрытие закладки града на устье Оки». Карпов датирует поход началом осени 1222 года.

В летописи скупая запись: «В том же году новгородцы ходили ратью с князем своим Всеволодом Юрьевичем к городу Кесь. Много воевали, но города не взяли». В немецких источниках этот поход Святослава представлен как «второе разорение Ливонии».

Ситуация, которую владимиро-суздальские и новгородские воины застали на эстонских землях, за несколько предшествовавших лет заметно изменилась. Вот что писал об этом Генрих Латвийский: «В то время закончено было крещение по всей Эстонии, и крещена была масса народу по всем местностям и областям ее, так что одни священники окрестили тысячу человек и больше, другие – пять тысяч, а некоторые – десять тысяч из всей этой массы и более». То есть немцы мечом и крестом закрепили свои позиции и теперь планомерно консолидировали достигнутые завоевания. Работали проповедники, выстраивалась управленческая вертикаль, распределялись сферы влияния, шло разграбление местного населения, которое было не в восторге от немецкого владычества. Кроме того, именно тогда остро встал вопрос о разграничении зон контроля рижского епископа и датского короля.

«Сразу после утверждения на севере эстонских земель датчане заявили о претензиях на контроль во всем регионе… Контроль над основной немецкой гаванью на Балтике, Любеком, позволял датчанам регулировать доставку в Ригу и людей, и военной помощи», – замечал Хрусталев. Весной 1221 года могущественный Вальдемар II Датский закрыл для ливонцев гавань Любека, отчего приток пилигримов-крестоносцев из Германии резко сократился, что осложняло обеспечение обороноспособности Ливонии.

В 1220 году свои претензии на эстонские земли заявил и король Швеции. Правда, из этого ничего не вышло. Шведы высадились в Роталии, но вскоре их замок Леале был захвачен местными жителями, которые перебили весь гарнизон.

Русские засобирались в военный поход, почувствовав, что для этого наступил благоприятный момент, и разорвав мирный договор, заключенный с Ригой в 1220 году. Генрих Латвийский писал: «Русские из Пскова отослали обратно грамоту о мире, заключенном в Одемпе, а вслед за тем пришли с большим войском, и стоял во главе войска король Новгородский, уже на другой год убитый татарами (здесь Генрих просто ошибался. – В.Н.). И было в том войске двенадцать тысяч русских, собравшихся и из Новгорода, и из других городов Руссии против христиан в Ливонии. И пришли они в землю леттов и стояли там две недели, дожидаясь литовцев, опустошая все, что было поблизости. Затем они подошли к Вендену. Братья-рыцари выступили навстречу им к воротам, но не были они в состоянии противостоять множеству врагов, сожгли дома и деревню и отступили в свой замок».

Карамзин рассказывал, как русские войска под руководством Святослава Всеволодовича и сына Владимира Псковского Ярослава с литовскими союзниками «осадили сей город. С утра до вечера продолжалась кровопролитная битва. Немцы всего удачнее действовали пращами и тяжело ранили многих из наших Бояр под стеною. На другой день, узнав, что сам великий магистр Ордена, Вольквин, ночью вошел в крепость и что к осажденным скоро прибудет новая помощь, Святослав отступил».

После чего, по словам Генриха Латвийского, русские, «отойдя от замка, переправились через Койву, пришли к Торейду и разграбили всю область, сжигая все деревни, и церковь, и хлеб, лежавший уже сжатым на полях, а людей хватали и убивали, причиняя огромный вред стране». Новгородцы, похоже, быстро насытились добычей, и подвигнуть их на дальнейшие подвиги было уже невозможно. Поэтому поход Святослава ограничился разорением окрестностей Кеси, после чего он вернулся в Юрьев.

Но этот поход Святослава не остался без ответа. Менее чем через два месяца, зимой 1221/22 года, рыцари ордена вместе с ливами и латгалами провели ответный рейд по Новгородской земле. Сначала они уничтожили один из вспомогательных литовских отрядов, возвращавшихся из Пскова. А затем, пополнив ряды эстонскими ополченцами из Сакалы и Уганди, двинулись на Русь.

Это было первое в истории полномасштабное вторжение крестоносцев, поддержанных некоторыми прибалтийскими племенами, на русские земли. «Оставив позади Псков, они вступили в Новгородское королевство и разорили всю окрестную местность, сжигая дома и деревни, – не мог нарадоваться Генрих Латвийский. – И много народу увели в плен, а иных убили. И добрались летты до церкви недалеко от Новгорода, захватили иконы, колокола, кадила и тому подобное и вернулись к войску с большой добычей. И отомстив врагам, пошло все войско обратно с радостью и безо всяких потерь, и возвратился каждый в свой дом, и смыто было оскорбление, нанесенное русскими Ливонской церкви».

Примечателен не только факт первой прямой атаки крестоносцев на Русь, но и их тактика: разорению подверглась лишь территория, принадлежащая Новгороду. Псковские земли остались нетронутыми. Ставку на раскол между Новгородом и Псковом немцы будут делать и впоследующем, зная, что при Владимире Мстиславиче псковичи стремились к проведению самостоятельной политики, избегая военных столкновений в Прибалтике.

После этого массированного набега на Русь последовало несколько локальных вылазок со стороны латгалов и эстонцев. В первые месяцы 1222 года угандийцы разграбили Виронию, а сакальцы, форсировав Нарву, вторглись в области финно-угорских племен води и ижоры, которые населяли устье Невы и южное побережье Финского залива. Этот стратегически важный регион издревле находился в сфере исключительных интересов Руси. Водь и ижора в начале XIII века оставались язычниками и уже поэтому привлекали пристальное внимание латинских миссионеров. Нет сомнений, что нападение на эти земли было спровоцировано крестоносцами. «Немецкие и эстонские походы должны были не на шутку встревожить новгородцев… Разорению подвергаются исконно новгородские земли или стратегические области вдоль торговых путей по южному берегу Финского залива и Неве», – пишет Хрусталев.

Возможно, именно разорительные набеги на новгородские земли и стали причиной бегства из Новгорода юного князя Всеволода Георгиевича. В Лаврентьевской летописи под 1223 годом сказано кратко: «Всеволод Юрьевич пошел из Новгорода к отцу своему во Владимир». Но, судя по новгородским источникам, дело обстояло несколько сложнее.

«В том же году новгородцы захотели изгнать от себя князя своего Всеволода Юрьевича, – объясняет местная летопись. – Узнав об этом, Всеволод Юрьевич скрылся от новгородцев ночью, со всем двором своим, бежав из Новгорода». Причины бегства Всеволода Георгиевича и его бояр Кузнецов видит так: «Новгородцы так и не поняли, что малолетний князь не только пока не мог водить полки, но и не в состоянии был обеспечить оборону Новгородской земли».

Впрочем, могла быть и другая причина: боярам и молодому князю не по нраву пришлись новгородские республиканские порядки, при которых князь выступал наемным менеджером и в любую минуту мог бы согнан со стола. Карамзин полагал, что Всеволод Георгиевич бежал «по желанию своих Бояр, не находивших для себя ни выгод, ни удовольствия в Новегороде». А может, имело место и то и другое, как считает Хрусталев: «Всеволод оказался не совсем уверенным в себе юношей, которого беспокоили протореспубликанские порядки в подведомственной земле. Испугавшись некоего неудовольствия новгородцев и не пожелав вступать с ними в диалог, Всеволод Юрьевич поздней осенью 1222 года вместе со своим двором бежал к отцу во Владимир-Залесский… Вполне вероятно, что бегство Всеволода был обусловлено его неспособностью организовать и обеспечить военные действия в Прибалтике». Карпов датировал уход Всеволода Георгиевича из Новгорода началом 1222 года, Пудалов – концом 1222-го – началом 1223 года.

Когда бы это ни произошло, теперь новгородцы хотели не князя-мальчика, а князя-полководца. В летописи это выглядит так: «Тогда же новгородцы послали старейших мужей к Юрию:

– Если не угодно тебе держать Новгород за сыном, то дай нам брата!

И дал им брата своего Ярослава.

В год 1223. Пришел князь Ярослав в Новгород, и рады были новгородцы».

Георгий Всеволодович взял драматическую паузу, как бы долго раздумывая над предложением. Но в конце концов его принял. «Новгородцы взяли к себе князя Переяславского Ярослава Всеволодовича, брата великого князя Юрия Всеволодовича, княжить у них в Новгороде по их воле новгородской старинной».

Ярослав?! Тот самый Ярослав, который ранее настолько задавил город репрессиями, что новгородцам под предводительством Мстислава Удатного пришлось наказывать его на Липице?! Неужели у Новгорода была столь короткая память или ситуация воспринималась настолько критической, что готовы были принять и старого врага? Полагаю, у Новгородской республики не было вечных врагов, были вечные интересы. В том числе и интересы обеспечения безопасности, а также свободы торговли в общерусском масштабе.

Карамзин замечал, что народ, «сиротствуя без главы, желал иметь Князем хотя брата Георгиева; забыл свою прежнюю, отчасти справедливую ненависть к Ярославу-Феодору и принял его с живейшими знаками удовольствия: ибо надеялся, что он будет грозою внешних неприятелей». Полагаю, со стороны Георгия Всеволодовича в этом был и элемент своего рода троллинга. Вторичное вокняжение Ярослава в Великом Новгороде стало символическим реваншем великого князя Владимирского и князя Переяславского за Липицу.

Ярослав Всеволодович пришел в Новгород в начале 1223 года. Это было трудное время: прошлогодний рейд захватчиков по Новгородской земле оставался безнаказанным, литовцы разоряли земли на ее границах со Смоленским княжеством, Эстония взывала о помощи.

На месте Ярослав быстро понял, что силами собственной дружины и новгородцев он мало что сможет сделать, и отправился в Суздальскую землю за помощью. А уже потом пришел к Новгороду с войском и немедленно двинулся в Прибалтику.

Краткие версии того, что происходило далее и вошло во все школьные учебники, находим в Лаврентьевской, Новгородской первой и Ипатьевской летописях. Полную – в более позднем Тверском сборнике, который лег в основу «Повести о битве на Калке» – одного из классических произведений древнерусской литературы (ее мы используем в переводе Льва Александровича Дмитриева).

Природа, сообщали русские книжники, слала зловещие предупреждения. «В том же году явилась звезда, называемая копье, проходящая от востока до запада в виде копья, и пробыла она на небе семнадцать дней, предрекая нашествие на Русь безбожных моавитян за грехи наши, что и сбылось». Звезда эта – известная нам комета Галлея, которая раз примерно в 76 лет приближается к Земле. Всякий раз она привлекала к себе внимание средневековых хронистов. Тогда она достигла перигелия в сентябре 1222 года.

Саму битву русские летописи датируют по-разному. Но восточные источники однозначно определяют хронологию событий на Северном Кавказе и в Кипчакской степи – 1223 год.

На Руси вообще не представляли, кто те люди, которые напали на половцев. «Из-за грехов наших пришли народы неизвестные, безбожные моавитяне, о которых никто точно не знает, кто они, и откуда пришли, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры. И называют их татарами, а иные говорят – таурмены, а другие – печенеги. Некоторые говорят, что это те народы, о которых Мефодий, епископ Патарский, сообщает, что они вышли из пустыни Етриевской, находящейся между востоком и севером. Ибо Мефодий говорит так: “К скончанию времен появятся те, которых загнал Гедеон, и, выйдя оттуда, пленят всю землю от востока до Евфрата и от Тигра до Понтийского моря, кроме Эфиопии”. Один Бог знает, кто они и откуда пришли, о них хорошо известно премудрым людям, которые разбираются в книгах. Мы же не знаем, кто они такие, а написали здесь о них на память о бедах, которые они принесли, и русских князьях».

Но на Русь уже поступала информация об успехах новых завоевателей. «Начали приходить слухи, что эти безбожные татары пленили многие народы: ясов, обезов, касогов, избили множество безбожных половцев и пришли в Половецкую землю. Половцы же, не в силах сопротивляться, бежали, и татары многих избили, а других преследовали вдоль Дона до залива, и там они убиты были гневом Бога и его пречистой Матери. Ведь эти окаянные половцы сотворили много зла Русской земле. Поэтому всемилостивый Бог хотел погубить безбожных сынов Измаила, куманов, чтобы отомстить за кровь христианскую; что и случилось с ними. Ведь эти таурмены прошли всю землю Куманскую и преследовали половцев до реки Днепра около Руси».

Опасность вызова, который несли новые и, как видно, грозные захватчики, была неясна, но это был вызов. Серьезность проблемы заключалась и в том, что Котян был отцом супруги Мстислава Удатного, что переводило конфликт между монголами и половцами в личную плоскость задетой русской княжеской чести.

«А Котян, князь половецкий, с иными князьями и с остатком половцев прибежали к тому месту, что называется вал половецкий, а другие половцы многие убежали в Русскую землю. Этот Котян был тесть Мстиславу Мстиславичу Галицкому. И пришел он с князьями половецкими в Галич с поклоном к князю Мстиславу, к зятю, и ко всем князьям русским. И дары принес многие – коней, и верблюдов, и буйволов, и невольниц; и одарил князей русских и сказал так:

– Нашу землю татары отняли сегодня, а вашу завтра возьмут. Приходите, обороните нас. Если не поможете нам, то мы нынче иссечены будем, а вы завтра.

И просил Котян зятя своего о помощи. Мстислав же начал просить князей русских, братьев своих, говоря:

– Если мы, братья, не поможем половцам, то они предадутся татарам, и тогда у них будет еще больше силы».

«Слово о погибели Русской земли после смерти великого князя Ярослава» являлось, может быть, самым выдающимся достижением древнерусской литературы. Увы, судить об этом мы можем лишь по небольшому сохранившемуся фрагменту. Где, кем и когда было написано «Слово», мы не знаем, наиболее принятая версия – неизвестным автором как предисловие к рассказу о разорении Руси Батыем, начато после 1238 года и закончено вскоре после смерти Ярослава Всеволодовича (1246 год).

«О, светло светлая и прекрасно украшенная, земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами Божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!..

И в те дни, – от великого Ярослава, и до Владимира, и до нынешнего Ярослава, и до брата его Юрия, князя владимирского, – обрушилась беда на христиан…» (перевод Дмитриева).

Годы, предшествовавшие монголо-татарскому нашествию, были временем наивысшего развития древнерусской цивилизации. А с правлением Георгия Всеволодовича связывается высшая точка развития домонгольской русской архитектуры и строительного искусства. И это проявлялось не только во Владимире и Суздале, но и в других городах, в новорожденном Нижнем Новгороде.

Знатоки древнерусской архитектуры Николай Николаевич Воронин и Михаил Константинович Каргер писали: «Подобно тому, как древний Киев передал свое художественное и культурное наследие новым феодальным центрам, Владимир в XIII веке передает свою художественную культуру удельным городам северо-востока. Теперь образуются две строительные школы. Одна, работающая в Ярославле и Ростове, развивает кирпичное строительство, применяя в отделке здания резной белый камень. Другая строит в Нижнем Новгороде, Суздале и Юрьеве-Польском, продолжая высокую традицию белокаменной архитектуры и богатого резного убранства».

Георгий Всеволодович строил в Суздале знаменитый собор Рождества Пресвятой Богородицы: «Князь великий Юрий Всеволодович заложил церковь каменную во имя святой Богородицы в Суздале на старом месте, разрушив старое здание, которое уже начало рушиться от старости. Верх ее пал, ибо была создана еще прадедом его, великим князем Владимиром Мономахом и блаженным епископом Ефремом». То есть на месте обветшавшего храма Рождества Пресвятой Богородицы великий князь Владимирский начал возводить новый.

Епископ Симон освятил его 8 сентября 1225 года, еще пять лет спустя, в 1230-м, приступят к росписи собора.

«Суздальский собор (1222–1225) повторял шестистолпную схему Мономахова собора, расширенную теперь тремя притворами по сторонам. Западный был двухэтажным; в его северной стене помещалась лестница, вводившая во второй этаж и оттуда на хоры. Собор впервые не был связан с княжеским или епископским двором и был городским собором в собственном смысле… Строитель собора владимирский князь Юрий Всеволодович, по словам летописи, создал церковь “краснейшю первыя”, то есть более украшенную, чем собор Мономаха. Действительно, собор сохранил густо покрытые резьбой порталы двух притворов, в которых мерцали тончайшим золотым ресурсом роскошные медные врата, резьбой были покрыты даже зубцы поребрика над аркатурой пояса…

Той же любовью к орнаментальности и красочности характеризовалась и внутренняя отделка собора: во фресковой росписи изображения святых выступали среди широких бордюров пестрого растительного орнамента, а сверкающие цветные майоликовые полы летописец сравнил с “моромором красным разноличным”. Дух торжественной официальности, присущий памятникам Владимира XII века, исчезал, сменяясь стремлением к жизнерадостной цветистости и узорчатости архитектуры».

Изначально храм был трехглавым. Предполагалось использовать его и в качестве усыпальницы суздальских епископов: в западной части собора и притворов были устроены аркосолии для установки саркофагов. Георгий Всеволодович пожаловал собору несколько сел и десятину – десятую часть от всех доходов. Суздальский собор Богородицы стал вторым по значению в Северо-Восточной Руси – после владимирского Успенского.

Нижняя часть собора, который и сейчас украшает Суздаль, сохранилась от храма, построенного Георгием, включая аркатурный пояс с изумительными скульптурными масками. Верхняя пятиглавая церковь относится к 1530-м годам. Это единственный сохранившийся до наших дней памятник архитектуры Суздаля домонгольского периода.

Освящение Суздальского собора стало последним земным деянием, оставившим след в летописях, сооснователя Нижнего Новгорода епископа Симона.

Сохранилось знаменитое послание Симона в киевский Печерский монастырь чернецу Поликарпу. «Симон с отеческою любовию подвигся, чтобы уврачевать больную душу юного друга, и написал (1225–1226) к нему свое обширное, пастырски наставительное послание», – замечал митрополит Макарий. Там Симон писал: «Брат, не в том совершенство, чтобы быть славимым от всех, но в том, чтобы исправить свое житие и явить себя чистым».

В послании Симон не случайно называл Владимир и Суздаль двумя своими «епископиями», хотя, конечно, епископия была одна. И ставил возведение храма в Суздале себе в особую заслугу: «И кто не знает меня, грешного епископа Симона, и этой соборной церкви, красы Владимира, и другой, Суздальской церкви, которую я сам создал? Сколько они имеют городов и сел, и десятину собирают с них по всей земле той, – и этим всем владеет наше ничтожество».

Писал он это не для того, чтобы похвалить самого себя, а чтобы подчеркнуть, что его слава и все положенные епископу блага – ничто в сравнении с благостью пребывания в киевском Печерском монастыре. «Но пред Богом скажу тебе: всю сию славу и власть за уметы вменил бы, если бы мне хоть колом торчать за воротами, и сором валяться в Печерском монастыре, и быть попираему людьми. Один день в дому Божией Матери лучше тысячи лет временной чести». Напомню, Симон положил начало Киево-Печерскому патерику, его перу принадлежит треть патерика.

В мае 1226 года Симон мирно скончался в стольном Владимире и был похоронен – не в киевских пещерах, чего так страстно желал, но во владимирском Успенском соборе. «Месяца мая в 22-й день преставился блаженный и милостивый учительный епископ Симон Суздальский и Владимирский, постригшись в схиму. И положено было честное тело его в церкви Святой Богородицы во Владимире», – записано в Лаврентьевской летописи.

«Он пользовался у жителей великой любовью. “Чудотворцем” называли миряне владыку. Нижегородцы плакали, поминая “святителя всея земли Низовския”, по благословению которого был заложен Нижний Новгород», – замечал Макарихин.

Но мечта Симона обрести покой в киевском монастыре сбылась. Митрополит Макарий писал о нем: «Скончался в 1226 году, постригшись в схиму, и погребен был первоначально во владимирском Богородском соборе, а впоследствии перенесен в киевские пещеры, где доселе почивает нетленно. Церковь причла его к лику святых и празднует память его 10 мая». По новому стилю – 23 мая. Празднование было установлено с 1670 года, после того, как (в 1661 году) вышло первое издание Киево-Печерского патерика.

Но жизнь продолжалась. Свидетельством финансового и духовного благополучия Владимиро-Суздальской Руси стала способность Георгия Всеволодовича заниматься несколькими крупными архитектурными проектами одновременно. В 1225 году «погорел город Ярославль почти весь: церквей сгорело 17; двор же княжеский милостью Божьей и молитвой блаженного князя Константина Всеволодовича избавлен был от огня». Строго говоря, Ярославль принадлежал юному Всеволоду Константиновичу, но без помощи великого князя восстановление города не обошлось. К годам великого княжения Георгия Всеволодовича относится строительство и Спасо-Запрудненского монастыря в Костроме.

Внимания требовал и стольный Владимир, который тоже испытал бедствие в 1227 году: «горел город Владимир, и церквей сгорело 27, и двор блаженного князя Константина Всеволодовича, и церковь архангела Михаила на его дворе, которую он создал и украсил всю дивно и чудно». Есть сведения, что сгорела богатая библиотека и здание духовной школы, устроенной Константином Всеволодовичем. От Георгия Всеволодовича и здесь потребовались усилия для восстановления города.

Но все же, пожалуй, наиболее масштабные строительные работы в 1220-х годах Георгий Всеволодович развернул на волжском берегу.

Древнерусский город был не просто селением, обнесенным деревянными стенами. Он имел особый статус, организацию, особые законы. Тем более город, который был основан повелением великого князя, как Нижний Новгород.

Населенных пунктов основывалось немало, но далеко не все получали статус города. «Вспомним, что даже такие древние центры как Юрьев-Польской, Кидекша, Нерехта и другие являлись всего лишь “городками”, пригородами других, более крупных и влиятельных городов, таких как Ростов, Владимир, – подчеркивал Макарихин. – Нижний Новгород был основан как “град”, пригородом он никогда не был, сам вскоре стал центром населенной округи».

Первоначальное население города составляли дружинники, обеспечивавшие безопасность на месте масштабной стройки, и сами строители. Причем многие из них, похоже, были пленными, захваченными в войнах с Волжской Булгарией.

Город возводили с размахом и в соответствии со всеми существовавшими тогда градостроительными канонами. Как и Городец, Нижний Новгород, установила Гусева, строился сразу со сложной планировочной структурой. Городские укрепления состояли из вала и рва. Валы детинца имели мощные внутривальные конструкции и являлись сложными инженерными сооружениями.

Строительство города велось ударными темпами. «Нижегородская дерево-земляная крепость была построена достаточно быстро: с весны по осень 1221 года, – писал Макарихин. – Именно эту дату указывает большинство русских летописей: Лаврентьевская, Троицкая, Воскресенская, Рогожский летописец, Московский свод конца XV века и другие».

Археология и учет средневековой традиции возводить новые храмы на месте разрушенных старых помогают определить месторасположение самой древней нижегородской деревоземляной крепости. Это – восточная часть вершины той горы, которая сейчас называется Часовой и где расположен кремль, примерно на месте современного здания администрации города Нижнего Новгорода. При этом археологами обнаружены остатки укреплений и гораздо западнее.

Раскопки выявили материальную культуру, характерную для развитых городов Владимиро-Суздальской Руси.

Пудалов на основе исследований Гусевой и Черникова приходит к выводам о том, что «1) город был действительно основан по воле князя, а не постепенно разросся из поселения ремесленников, возникшего благодаря “чисто народному, стихийному движению сюда славянского населения”; 2) ремесленники поселились здесь после (а не до!) основания города – и в их появлении здесь опять-таки можно видеть волю правителя, заинтересованного в экономическом развитии города; 3) на территории, которую опоясывали укрепления 1220-х гг., есть свободные пространства, где не обнаружено следов жилых или хозяйственных построек – это наводит на мысль, что городские укрепления поставлены по воле князя в расчете на последующее развитие и застройку, а не замыкали уже разросшееся поселение; 4) древнерусские поселения сельского типа в окрестностях Нижнего датируются временем после (а не до!) основания города – следовательно, сельскохозяйственная, земледельческая округа (“волость”, по терминологии А. Е. Преснякова), формировавшаяся под защитой города, возникла в конечном счете опять-таки по воле правителя».

«За всем этим отчетливо видна инициатива и воля великого князя владимирского Юрия Всеволодовича и, возможно, его ближайшего окружения, – подчеркивает Пудалов. – Последовательность действий и продуманность решений свидетельствуют о единой программе освоения Волго-Окского междуречья, что обещало Владимиро-Суздальской Руси значительные результаты в дальнейшем. Так что Юрий Всеволодович, правитель с действительно непростой судьбой, предстает здесь в новом свете, и абстрактные слова о дальновидном и расчетливом правителе наполняются конкретным содержанием».

Нижний Новгород основывался Георгием Всеволодовичем не только как военно-стратегический, ремесленный и торговый центр, но и как оплот русского, православного влияния.

Большинство коренных названий в черте древнего города и его ближайшей округе славяно-русские: Дятловы горы, Ярилина гора, Гребешок, река Почайна, Стрелка (или “Стрелица”). Как и названия волжских островов под Нижним: Пересеет, Лепков, Мандрицы.

«Нижний Новгород – опорный пункт Владимирского княжества на востоке. Юрий всемерно заботится о нем, превращая город не только в мощную, неприступную крепость, но и в центр православного влияния в регионе, – утверждает Карпов. – Строительство сразу двух каменных храмов в городе и монастыря вне града ярко свидетельствует об этом. Пожалуй, можно сказать, что на своем, «восточном» направлении Юрий действовал не менее наступательно, чем его брат на своем, западном, в том числе и в религиозной сфере».

Почти одновременно с возведением крепостных валов в кремле поднялись два храма – Архангельский и Спасо-Преображенский соборы. Запись в Нижегородском летописце свидетельствует, что, заложив град в устье Оки, Георгий Всеволодович «нарече имя ему Нов град Нижний; и церковь постави в нем соборную архистратига Михаила».

Известие это имеется также в Типографской летописи, где датируется 6733 (1225) годом. Историки архитектуры подтверждают, что каменный Михайловский собор заменил собой прежний деревянный уже при князе Георгии Всеволодовиче – в промежутке между возведением в том же Нижнем Новгороде храма Всемилостивого Спаса (заложен в 1225-м) и началом строительства Георгиевского собора в Юрьеве-Польском в 1230 году. Тогда же, вероятно, храм Архангела Михаила был украшен белокаменной резьбой.

Почему первый храм получил имя Архангела Михаила? Филатов, знаток нижегородской архитектуры, полагал: «Конец 1220-х годов отмечен военно-политической активностью Владимиро-Суздальской Руси в Волго-Окском регионе, стремлением укрепиться на порубежье с Булгарией, что привело к столкновению с исконно жившей здесь мордвой. Не случайно, что престол нового белокаменного собора, как и более раннего деревянного, будет освящен в честь покровителя русского воинства – небесного стража».

О быстром развитии Нижнего Новгорода после его основания свидетельствует и возведение каменного Спасского собора в 1225 году. «В 6733 (1225) году заложил князь великий Всеволод Юрьевич церковь каменную святого Спаса в Нижнем Новгороде», – читаем в Лицевом своде. Всеволод Юрьевич еще точно не был великим князем, в отличие от его отца Георгия Всеволодовича. Ошибка переписчика. Сверяемся с Лаврентьевской летописью: «Заложил великий князь Георгий каменную церковь в устье Оки в Новгороде, Спаса Святого. В том же году создана была церковь Святой Богородицы в Суздале и освящена была епископом Симоном в 8 день сентября».

Пудалов высказывает свои соображения по поводу наименования главного храма нового города. «Разумеется, выбор названия главного городского собора не мог быть случайным. В столице и древних городских центрах великого княжества Владимирского в домонгольскую эпоху преобладал культ Богородицы: известны Богородичные церкви и соборы во Владимире-на-Клязьме, Ростове, Суздале. Но при этом летописные источники сообщают о церквах во имя Спаса в Переяславле-Залесском (Спасо-Преображенский собор), а также в трех окраинных, близких к границам городах Северо-Восточной Руси: Твери (Спасо-Преображенский собор; город известен с 1208/9 г. и по времени возникновения недалеко отстоит от Нижнего Новгорода), Угличе (Спасо-Преображенский собор), Ярославле (Спасский собор в главном монастыре, при том, что на княжеском дворе – церковь Успения Богородицы). В этом смысловом ряду примечательно, что во имя Спаса была освящена и церковь у Золотых ворот – парадного въезда в столицу Владимирского великого княжества, на границе стольного города. Поэтому возможным объяснением выбора названия для главного городского храма Нижнего Новгорода становится символика Спаса Преображения: 1) защита, спасение от посягательств на рубежи; 2) духовное преображение для приграничных христианизируемых земель и людей, пересекающих границу с миром. Второе возможное объяснение связано с тем, что во имя Спаса были освящены главные храмы Чернигова (Спасо-Преображенский собор), Рязани (Спасская церковь) и Мурома (“Христова церковь”, то есть наверняка Спасская). Называя главный городской храм Спасским, основатели нового города в устье Оки, возможно, старались подчеркнуть его ожидаемые контакты с теми землями, с которыми он оказался связан Окским водным путем. Наконец, возможно и третье объяснение: как известно, церковный праздник Преображения Господня (второй, или “яблочный” Спас) приходится на летний день 6 августа; к этому времени основатели города могли приурочить окончание первого этапа строительства укреплений и заложить городской собор. В реальной действительности 1220-х гг. на выбор названия главного городского храма наверняка повлияла не одна, а несколько причин, о которых можно лишь догадываться».

Филатов утверждал: «Спасо-Преображенский собор Нижегородского кремля – первый каменный храм города. Он возводился сразу же по завершении ныне сохранившегося Рождественского собора Суздаля (1222–1225) и явно теми же мастерами, что позволяет хотя бы в общих чертах представить облик нижегородского храма. Он был убран в резь по камню по образу и подобию церквей Владимиро-Суздальской Руси того времени». В ходе земляных работ в Нижегородском кремле были найдены фрагменты резного белокаменного убранства собора: в частности, артистически исполненная капитель колончатого пояса, украшенная рельефным растительным орнаментом.

«Известно, что Москва первый свой каменный храм построила столетием позднее нижегородских Архангельского и Спасо-Преображенского соборов, – напоминал протоиерей Соколов. – …Спасская церковь, построенная великим князем, была символом святой православной веры, подобно храмам в Ярославле, Владимире, Твери, центром духовной жизни в новом крае».

Кузнецов утверждает: «Каменный храм в только что основанном городе показывает, что в замыслах Георгия Всеволодовича Новгород был большим, нежели простое укрепление. Уже не суждено узнать, как выглядел Спасский собор, но можно представить величественную картину, определяемую им. Белокаменный крестово-купольный храм возносил небольшой град на высоком берегу над панорамой Волги, Заволжья и Стрелки. Эта высотная доминанта визуально делала град центром власти великого владимирского князя на устье Оки и окрест его». По всей вероятности, этот Спасский собор стал предшественником кафедрального Спасо-Преображенского собора Нижнего Новгорода, который перестраивался в XIV, XVII, XIX веках и был взорван в 1920-е годы.

Сейчас на его месте установлен памятный крест.

Рядом с каждым древнерусским городом всегда возникал монастырь, который играл роль не только центра духовной жизни и молитвенного подвижничества, но и крепости, своего рода дома престарелых, больницы, школы. В монастырях писались летописи.

Около Нижнего Новгорода был построен монастырь, по всей видимости, располагавшийся там, где сейчас стоит Благовещенский монастырь. Кузнецов замечает: «В нескольких верстах от крепости вверх по течению Оки почти одновременно с Нижним Новгородом был основан Благовещенский монастырь, упомянутый в Лаврентьевской летописи под 1229 годом, когда под стены Нижнего пришло мордовское войско во главе с Пургасом. Нижегородцы защитили крепость, однако наступавшие, отходя, “зажгли монастырь святой Богородицы и церковь, поскольку они были вне града”». Пудалов подтверждает: «Точная дата основания монастыря неизвестна; впервые монастырь упомянут в апреле 1229 года… Расположение монастыря на подступах к городу позволяет предполагать его отчасти оборонительную функцию (раннее предупреждение о грозящей опасности и возможность укрыться за монастырскими стенами)».

Вместе с укреплением города усиливалось и освоение земель в Волго-Окском междуречье к востоку от Владимира и к югу от Нижнего Новгорода. Владимиро-Суздальское княжество повело наступление, закрепляя за собой ближние и дальние подступы к городу. И этот стратегический натиск Руси в Поволжье целенаправленно проводил великий князь Владимирский.

В отношении административного подчинения Нижнего Новгорода в первые годы его существования прямые летописные указания отсутствуют. Но и здесь Пудалов удачно заполняет пробел: «Последовательность летописных сообщений в статьях 1220–1221 гг. Московского великокняжеского летописного свода 1479 г. приводит к заключению о том, что “Новгород на усть Окы” осваивался из Городца. Поэтому правомерен вывод о том, что в начальный период своей истории Нижний административно “тянул” к Городцу, входя в регион, упомянутый под 6745 г. как “Городець и все по Волзѣ”. А так как Городец тоже находился под прямым управлением великого князя, то весь Городецкий регион – русское Среднее Поволжье XIII в. (включая Новгород Нижний) – следует считать частью великокняжеского домена. Примечательно, что младшие князья-потомки Всеволода Юрьевича “Большое Гнездо”, державшие некоторые города Владимиро-Суздальской Руси (Ростов, Переяславль, Юрьев), никогда не упоминаются как владельцы “Новагорода на усть Окы”. Это обстоятельство позволяет рассматривать Нижний Новгород как великокняжеский город, которым управлял великий князь владимирский через своих бояр-наместников… В статье Лаврентьевской летописи под 6737 (1229) г. защитники Нижнего Новгорода названы обобщенно “новгородцы” (без указания воевод). Не исключено, что функции наместников великого князя кратковременно могли исполнять его младшие родственники, направленные им в походы: этим князьям могло быть предоставлено право контроля за городским строительством и суда от имени великого князя во время их пребывания в Нижнем. Впрочем, это лишь предположение, которое трудно подтвердить показаниями источников».

Есть и другие свидетельства активного продвижения Георгием восточной и градостроительной повестки дня, пусть и менее документированные.

Влияние Владимирского княжества усиливалось не только ниже устья Оки, но и на Верхней Волге. Георгий Всеволодович основал город Юрьевец-Поволжский. Хотя выбор места закладки Юрьевца и дата его основания – 1225 год – официально приняты, русские летописи не упоминают об этом событии. Основанием служит древнее предание, связанное с великим Владимирским князем.

В Житии князя Георгия Всеволодовича XVII века (так называемом «Костромском») приведена легенда об основании им того Юрьевца, который сейчас стал районным центром Ивановской области. Великий князь плыл «великою рекою Волгою» со своими братьями из Ярославля. Георгий заснул и увидел во сне на противоположном берегу Волги, возле устья Унжи, на высокой горе в середине леса икону Георгия Победоносца с горящей перед ней негасимой свечой. Проснувшись, князь узрел огненный луч, исходящий с другого берега Волги. Направившись в ту сторону, Георгий Всеволодович обнаружил «многолиственный вяз», у корней которого обрел икону святого великомученика Георгия с горящей свечой. На месте чудного видения был поставлен храм во имя Георгия Победоносца и заложен город.

Это был третий град Юрьев на Руси – после Юрьева Ливонского (сегодняшнего Тарту), основанного Ярославом Мудрым, который в крещении тоже был Георгием, и Юрьева-Польского, заложенного Юрием Долгоруким.

Городок-крепость обосновался на стратегически важном месте – на крутом изгибе Волги, напротив устья Унжи, открывающей путь к Великому Устюгу и Белозерью. Во время нашествия Батыя Юрьевец, как и многие другие волжские города, был сожжен, но вновь поднялся и стал известен летописцам с середины XIV века. С 1405 года Юрьевец входил в Городецкое княжество, затем вместе с Городцом – в Нижегородское княжество.

Сегодня любой житель Юрьевца вам твердо скажет, что его город основал великий владимирский князь Георгий Всеволодович.

Кроме Юрьевца, в те времена великий князь построил сторожевой пункт в Пурехе и, возможно, в Пучеже.

Это было то время, когда от Георгия Всеволодовича требовалось действовать одновременно на нескольких фронтах.

Вернадский обращал внимание на комплексный план, который реализовывал с начала 1220-х годов великий князь Владимирский, действуя согласованно со своим братом Ярославом: «Совместными усилиями они пытались осуществить общий план экономической политики, целью которой было обеспечить использование торгового пути от Балтийского моря к Средней Волге. Юрий взял на себя заботу о юго-восточном конце этого пути, пытаясь разрушить барьер, которым являлось государство волжских булгар… Он выстроил важную крепость на месте слияния Волги и Оки и назвал ее Нижний Новгород, что достаточно характерно. Одновременно князь “верхнего” Новгорода Ярослав сосредоточил свое внимание на усилении контроля над Прибалтикой».

Князья Южной Руси призывали его войска для борьбы с невесть откуда появившимися монголами. Эстонцы, новгородцы и Ярослав просили войск против крестоносцев. Пашуто в этой связи писал о Георгии Всеволодовиче: «Защита новгородских политических и торговых интересов в Прибалтике входила в круг его внешнеполитических задач». В итоге, как мы видим, войска были направлены и на Юг – под командованием Василько Константиновича, и на Запад – под начало Ярослава Всеволодовича.

К Георгию Всеволодовичу было экстренно отправлено эстонское посольство. «Между тем старейшины из Саккалы посланы были в Руссию с деньгами и многими дарами попытаться, не удастся ли призвать королей русских на помощь против тевтонов и всех латинян». Генрих Латвийский подтверждал: «И послал король суздальский своего брата, а с ним много войска в помощь новгородцам; и шли с ним новгородцы и король псковский со своими горожанами, а было всего в войске около двадцати тысяч человек».

Карпов указывает: «Из рассказа немецкого хрониста видно, что своим главным противником власти Ордена считали даже не новгородского князя, а “великого короля Суздальского”, то есть великого князя Юрия Всеволодовича (имя которого в “Хронике Ливонии” не названо). Только опираясь на помощь и поддержку Юрия, его брат Ярослав и смог столь активно действовать в Прибалтике».

Случившаяся в мае 1223 года катастрофа на Калке имела прямые последствия для ситуации в Прибалтике. Вскоре после Калки, по информации Генриха Латвийского, в Ригу прибыли послы из русских княжеств, где правили Ростиславичи, чьи собратья в наибольшем количестве полегли под монгольскими мечами и стрелами. «Тогда король Смоленский, король Полоцкий и некоторые другие русские короли отправили послов в Ригу просить о мире. И возобновлен был мир в том же виде, какой заключен был уже задолго до того». Ростиславичи действительно могли опасаться воинственных крестоносцев в столь благоприятных для тех условиях.

Как замечает Кузнецов, «это означало, что общерусская борьба за Прибалтику сократилась до противостояния западным противникам только Новгорода, Пскова и Владимирского княжества. И поскольку Ярослав Всеволодович на свой страх и риск, даже с ресурсами Новгорода, не мог вести большую войну в Прибалтике, очевидно, он действовал по согласованию с Георгием и при его поддержке… Георгий Всеволодович продолжал контролировать Новгород, используя для этого самостоятельную политику в нем Ярослава Всеволодовича».

Но, как мы увидим, в источниках новгородские дела будут больше связываться с именем Ярослава, а не Георгия Всеволодовича. Карпов объясняет причину: «о княжении Ярослава в Новгороде рассказывают как новгородский, так и ростовский летописцы. Ярослав вообще вел себя куда активнее брата, и его кипучая деятельность не могла остаться незамеченной современниками, как русскими, так и немцами. Юрий же редко покидал стольный Владимир. Но он поддерживал брата и оказывал ему при необходимости всемерную помощь. Более того, только опираясь на эту помощь, а иногда и действуя от имени старшего брата (как это было, например, во время похода на Юрьев в 1223 году), Ярослав смог добиться внушительных успехов на “своем”, то есть новгородском направлении, которое Юрий, по всей вероятности, сознательно уступал ему».

В то же время Ярослав Всеволодович был не тем человеком, которого в принципе можно было жестко контролировать. У него всегда была собственная повестка, отличная от повестки брата, тем более когда дело касалось Великого Новгорода. «Еще со времени правления отца Ярослав считал Новгород своим, имел там сторонников, прекрасно ориентировался в расстановке внутриполитических сил, – пишет Кузнецов. – Поэтому Ярослав противился попыткам утверждения в Новгороде Георгия и его сына Всеволода. В дальнейшем произошло своеобразное разделение внешнеполитической деятельности Владимирского княжества: Георгий контролировал восток, а Ярослав боролся за Новгород». Пока же они действовали вместе и согласованно.

Меж тем, получив подкрепления и собрав все наличные силы, рижане с орденскими братьями перешли в контрнаступление на восставших эстов, вошли в Сакалу и осадили Вильянди. Русско-эстонский гарнизон крепости смог выдерживать осаду более двух недель (с 1 по 15 августа 1223 года) и сдался из-за голода. Крестоносцы предложили эстонцам почетный мир: их отпускали на волю под обязательство вновь принять христианство. Эсты согласились, но при этом отреклись от своих русских товарищей по оружию. «Русских же, бывших в замке, пришедших на помощь вероотступникам, после взятия замка всех повесили перед ним на устрашение другим русским», – зафиксировал Генрих Латвийский.

Прибыв с войском, как свидетельствует летописец, Ярослав сперва разобрался с литовцами. «Литва воевала около Торопца, и гнался за ними Ярослав с новгородцами до Усвята, но не догнал их». Карамзин продолжал: «Ярослав, выгнав хищных Литовцев из южных пределов Новогородских и Торопецкой области, хотел отличить себя важнейшим подвигом и быть защитником северных Ливонцев, утесненных тогда новыми пришельцами».

Затем Ярослав вступил в Эстонию, претендуя фактически на права хозяина. Угандийцы в Юрьеве и Оденпе принесли ему клятву верности за себя и своих соплеменников и вместе с большими дарами «передали в руки короля братьев-рыцарей и тевтонов, которых держали в плену».

Оставив небольшие отряды в замке и в Оденпе, князь пошел прямо на Ригу, получая по дороге пополнение из местных ополченцев. Однако на границе Ливонии его остановили эзельцы, традиционные союзники новгородцев в борьбе с крестоносцами. Они считали непродуктивным вторгаться в страну, населенную враждебно настроенными ливами и латгалами, а предложили через эстонские земли атаковать Ревель, центр датского присутствия. Тем более что сама Дания в тот момент осталась без монарха. Еще в мае 1223 года Вальдемар II во время охоты был захвачен в плен своим вассалом Генрихом Шверинским, действовавшим в союзе с Бременским архиепископом. Король останется в заключении до 21 декабря 1225 года. Дания и ее эстонские владения оказались без своего защитника.

На эстонско-ливонской границе Ярославу Всеволодовичу стало известно о падении Вильянди и о фактическом предательстве местными жителями своих русских защитников. Мало того что сакальцы спасли свои жизни ценой выдачи русских, они еще и пустили на ветер плоды недавно одержанных с помощью русских побед над крестоносцами. Ярослав решительно изменил план и, повернув войска на север, прошел по Сакале огнем и мечом. «Он сильно разгневался и, срывая гнев свой на сакальцах, сильно разорил область и перебил всех, кто уцелел от руки тевтонов и от бывшего в стране большого мора, но некоторые спаслись бегством в леса», – записал Генрих Латвийский.

В интерпретации Карамзина события развивались следующим образом: «Князь Новогородский хотел идти к Риге; но убежденный Послами Эзельскими, обратился к Эстонии, чтобы освободить сию землю от ига Датчан. Близ Феллина он к изумлению своему увидел трупы многих Россиян повешенных: Рыцари, предупредив его, снова завладели сею крепостию и бесчеловечно умертвили бывших там Новогородских воинов. Огорченный Ярослав клялся жестоким образом отмстить за такое злодейство, но вместо Рыцарей наказал одних невинных жителей Феллинской области: лил их кровь, жег домы; довершил бедствие сих несчастных, которые искали убежища в диких лесах, стеная от Немцев, Россиян и болезней».

Разорив Сакалу, Ярослав Всеволодович вышел к Гервену, где к нему присоединились новые эстонские ополченцы, после чего объединенное войско осадило Ревель (Колывань). Вновь слово Генриху Латвийскому: «И четыре недели бился с датчанами, но не мог одолеть их, ни взять их замок, потому что в замке было много арбалетчиков, перебивших немало русских и эстов. Поэтому в конце концов король суздальский, смутившись, возвратился со своим войском в Руссию. А было это большое войско, и пытались они взять датский замок тевтонским способом, но сил не хватило».

К концу сентября 1223 года стало очевидным, что русско-эстонские войска не обладали навыком осады и штурма каменных крепостей, потери были высоки, а на носу была зима. Вероятно, среди осаждавших вспыхнул конфликт, новгородцы (да, наверное, и суздальцы), которые обычно не отлучались от дома далеко и надолго, потребовали от князя повернуть назад. Ему пришлось подчиниться. «Новгородская летопись повествует о большом полоне и обилии трофейного золота. Однако город Колывань устоял. Причиной тому стало моральное разложение русского войска. Оно было настроено на легкую добычу, но ввязалось в изнурительные бои, а также боялось подхода тевтонов из Ливонии и их удара в тыл», – полагает Кузнецов.

Летописец скупо зафиксировал результаты всей операции: «В том же году пошел князь Ярослав Всеволодович с новгородцами в Колывань, но повоевали всю землю Чудскую, а город не взяли, но взяли большой выкуп золотом и возвратились в Новгород». Соловьев оценивал поход как во многом безрезультатный. А Пашуто замечал: «Этот наиболее крупный поход, организованный после битвы на Калке, вновь показал, что для успешной борьбы с немецко-датской агрессией требуется объединение значительно больших сил».

По возвращении из похода Ярослав Всеволодович вновь покинул Новгород.

В Новгородской Первой летописи сказано: «Новгородцы же умоляли его:

– Не уходи, княже!

Он же ушел по своей воле». Забрав семью, Ярослав отправился в родной Переяславль-Залесский.

Почему? «Во время своего второго новгородского княжения, рассорившись с горожанами во время осады Ревеля в 1223 году, он отказался от стола, но мстить не стал: просто ушел – разбирайтесь с Эстонией как хотите, – считает Хрусталев. – Лень и пассивность новгородцев в проведении колониальной политики явно не нравились Ярославу, но переубедить их он не мог – обиделся».

Не только это сыграло свою роль. Янин справедливо замечал: «Именно в 1220-х годах отчетливо возникает та форма ограничения княжеской власти, которая сыграла решающую роль в развитии позднейшей республиканской государственности Новгорода. Такой формой является признание суверенитета над Новгородом суздальской княжеской династии, возникновение таких союзнических отношений, при которых существование особого новгородского князя перестает быть обязательным условием государственного устройства. Могло ли иметь другое значение, кроме чисто символического, княжение в Новгороде семилетнего Всеволода Юрьевича в 1221 году или того же князя в 1223 году… Успехи антикняжеской борьбы приводят к резкому умалению авторитета новгородского князя, а сам новгородский стол перестал быть приманкой в глазах князей». Ярослава не устраивал сам его статус.

Однако он не забыл о только что приобретенных эстонских землях, прежде всего Уганди. Сюзереном там выступал Новгород, и поэтому Ярослав назначил туда новую администрацию, удельного князя, становившегося вассалом новгородского. Таким вассалом стал князь Вячеслав (Вячко), определенный осенью 1223 года верховным правителем в Юрьеве. Генрих Латвийский подтверждал: «После этого новгородцы послали короля Вячко, некогда перебившего людей епископа рижского в Кукенойсе, дали ему денег и двести воинов, поручив править в Дорпате и других областях, какие он сумеет подчинить себе». Пашуто установил, что князь Вячко «управлял областями Уганди, Вайга, Вирумаа, Ярвамаа, Саккала, т. е. большей частью земли эстов». Вячко пытался распространить свою власть и на всю Эстонию, но не имел для этого, как видим, ни людей, ни, как мы еще увидим, времени. К тому же он был больше воином, чем политиком.

После ухода Ярослава новгородцы вновь обратились с просьбой о князе к Георгию Всеволодовичу. Тот весной 1224 года вновь направил в Новгород сына Всеволода. «И новгородцы взяли у великого князя Юрия Всеволодовича сына его Всеволода снова к себе в Новгород». Княжичу шел одиннадцатый год. «Надлежало обуздывать Литву, бороться с властолюбивыми Немцами в Ливонии, наблюдать Датчан: а Князь Новогородский был десятилетний отрок!» – сокрушался Карамзин.

Пока юный князь Всеволод Георгиевич утверждался на новгородском престоле, события в Прибалтике приобретали все более тревожный оборот.

Немцы посчитали, что настало время для решительного реванша – после поражения русских на Калке, после бесплодно закончившегося похода Ярослава Всеволодовича на Колывань и после… временного низвержения – к вящей радости немцев – мощного конкурента в лице датского короля Вальдемара II.

В наступлении на Русь запевалой, как и всегда, выступал Рим. Русь выглядела легкой добычей: осколок Восточной Церкви, лишившийся своей столицы – Константинополя, где теперь правили латиняне, раздираемая междоусобицами страна, ослабленная монгольским погромом.

Весной 1224 года епископ Альберт прибыл с новым войском пилигримов. Эстония была поделена на три зоны влияния – между рижским епископом, эстонским епископом и орденом меченосцев. Основанный Ярославом Мудрым Юрьев, под именем Дерпт, был объявлен владением ордена. Но вот только там закрепился Вячко. И он стал теперь основным врагом.

Ранней весной 1224 года крестоносцы осадили Юрьев, но не смогли его взять. Однако на Пасху в Ригу прибыла новая партия крестоносцев. Орден вновь двинул войско на штурм Юрьева. Как писал Соловьев, «наконец решились они собрать все свои силы, чтобы овладеть ненавистным притоном, где, по словам их летописца, собраны были все злодеи, изменники и убийцы, все враги церкви ливонской, под начальством того князя, который исстари был корнем всех зол для Ливонии. Отправились под Юрьев все рыцари Ордена, слуги римской церкви, пришлые крестоносцы, купцы, граждане рижские, крещенные ливы и летты».

Сначала крестоносцы великодушно предложили Вячко просто удалиться восвояси с его небольшим русским отрядом. Он отказался, и тогда огромное немецкое войско начало осаду Юрьева. Немцы спешили, понимая, что на выручку Юрьеву могут подойти новгородские полки.

Генрих Латвийский называл дату начала осады – 15 августа 1224 года и указывал, что она заняла «много дней». Надо полагать, штурм состоялся в сентябре. Рыцари поднялись на вал и ворвались в цитадель через пролом в стене, гоня перед собой эстов. Русские воины в это время собрались в ожидании прямого штурма у городских ворот, в противоположном конце города. Их атаковали с тыла. «Русские, оборонявшиеся дольше всех, были, наконец, побеждены и побежали сверху внутрь укреплений, – радовался Генрих Латвийский. – Их вытащили оттуда и перебили; всего вместе с королем убито было около двухсот человек». Вслед за немцами в город ворвались ливы и латгалы, которые перебили уже и всех мирных жителей, включая женщин и детей.

На помощь Юрьеву спешило новгородское войско, оно уже достигло Пскова. «Новогородцы шли к Юрьеву и стояли близ Пскова: Рыцари не хотели ждать их; над кучами мертвых тел с веселою музыкою отпели благодарный молебен, сожгли крепость и спешили удалиться» (Карамзин). Узнав о падении Юрьева, новгородское войско повернуло назад. Русского города Юрьева больше не было.

В живых немцы оставили лишь одного «вассала великого короля Суздальского» и отпустили в Новгород и во Владимир, чтобы он сообщил о падении Юрьева. Нам точно не известно, как встретил Георгий Всеволодович своего «вассала». «Но известие о падении Юрьева – города, который находился под покровительством святого Георгия, небесного покровителя самого Юрия Всеволодовича, – несомненно, тяжело подействовало на него», – замечает Карпов.

Русские летописи скупы в описании трагедии Юрьева. «В том же году убили князя Вячка немцы в Юрьеве, а город взяли», – читаем в Новгородской летописи. Просто проигранный бой. Для немцев же это был несомненный триумф, апофеоз многолетних усилий по завоеванию Прибалтики. «Двадцать седьмая пошла годовщина епископа Риги. И страна наконец затихла в мирном покое», – умилялся Генрих Латвийский.

Действительно, энергии и напора, свойственных крестоносцам, русские не продемонстрировали. Вместо ответной военной операции новгородцы той же осенью 1224 года отправили в Ригу послов. «Утомленные бесперспективной войной, нередко переходящей и на собственно русские земли, новгородцы с псковичами запросили у Риги мира, – замечает Хрусталев. – Пожертвовав Эстонией, они хотели заполучить мирные и прочные рубежи на западе. И Рижский епископ, столь же утомленный почти тридцатилетними трудами, предоставил им желаемое». Это был бесславный конец многолетней войны за Эстонию. Новгородцы и псковичи добровольно отказались от сюзеренитета над ней, временно сохранив за собой лишь дань с северных латгалов Талавы.

Русским позициям в Прибалтике был нанесен огромный урон, и за этим пойдет еще более активная западная экспансия. Пашуто писал: «Папская курия организовала уже в 1224 году “дерптское епископство”, а новый епископ в том же году поспешил признать себя и вассалом германского императора, который взял под свою “защиту” всех “вновь обращенных” в Ливонии, Эстонии, Самбии, Пруссии, Земгалии… Документы не оставляют сомнений в усиленном нажиме держав-агрессоров на Русь. Формы его были многообразны – использование сепаратизма местной знати, и светской, и духовной, при одновременных декларациях о поддержке крестоносцев, вроде манифеста императора Фридриха II от 1224 года о взятии под немецкую опеку большинства народов Восточной Прибалтики или воззвания папской курии «ко всем королям русским» с угрозами Руси и требованием прислать послов, быть в мире с крестоносцами в Прибалтике. Надо иметь в виду, что в эти же годы союзники папы воевали в Галицко-Волынской Руси, его агенты-доминиканцы шныряли в причерноморской степи, а в столице союзной Руси Византии уже 20 лет хозяйничали латиняне».

Вместе с тем следует отметить один любопытный факт. «Граница между владениями Новгородского государства и ливонских ландесгерров, установленная договором 1224 года, несмотря на неоднократные попытки ее изменения в ту или иную сторону, в конечном итоге закрепила сохраняющийся до настоящего времени западный рубеж России в данном регионе», – зафиксировали современные знатоки вопроса В. И. Матузова и Е. Л. Назарова.

Мы не знаем точно, был ли во время осады Юрьева князь Всеволод Георгиевич в Новгороде. Но очевидно, что трагическая судьба города и его защитников подорвала авторитет князя, который оказался не в состоянии или не успел его спасти.

В конце 1224 года Всеволод вновь тайно бежал с новгородского стола. Но на сей раз – не к отцу во Владимир, а в подведомственный Новгороду Торжок. «В том же году узнал князь Всеволод Юрьевич, что хотят новгородцы его изгнать, и, утаившись от них, со всем двором своим ушел и сел в Торжке».

«Провидение, действительно готовое искусить Россию всеми возможными для Государства бедствиями, еще на несколько лет отложило их; а Россияне как бы спешили воспользоваться сим временем, чтобы свежую рану отечества растравить новыми междоусобиями, – писал Карамзин. – Юный сын Георгиев, исполняя тайное повеление отца, вторично уехал из Новагорода со всем двором своим и занял Торжок, куда скоро прибыл и сам Георгий, брат его Ярослав, племянник Василько и шурин Михаил, Князь Черниговский. Они привели войско с собою, грозя Новугороду: ибо Великий Князь досадовал на многих тамошних чиновников за их своевольство». И, возможно, за замирение с немцами.

Интересную деталь замечает Кузнецов: «Поход 1224/25 года знаменателен еще и тем, что в нем можно усмотреть встречу Георгия Всеволодовича с Александром Ярославичем (будущим Невским). Путь в Торжок пролегал через город Владимирского княжества Переславль-Залесский, где княжил Ярослав Всеволодович. Там и могли увидеться великий князь и его 3-летний племянник».

В летописи конфронтация Георгия Всеволодовича с новгородцами описана весьма красочно и драматично. «И пришел к нему отец его, великий князь Юрий Всеволодович, со всей силой… И послали новгородцы к Юрию в Торжок двух мужей, сказавших ему:

– Князь Юрий Всеволодович! Пришли к нам сына своего, а сам уходи из Торжка, а новгородские волости не опустошай.

Князь же великий Юрий Всеволодович сказал им:

– Выдайте мне Якима Иванкова и Никифора Дурова, и Иванка Тимошкинича, и Гнездилу Савина, и Вятку, и Ивачу, и Рядку; если же их не выдадите, напоил я уже своего коня из Твери, теперь же еще и Волховом напою.

Новгородцы сказали послам князя Юрия:

– Князь! Многие и высокие мысли имеешь.

И начали новгородцы объединяться, построили около города острог, и послали к великому князю Юрию, говоря:

– Князь! С кротостью и смирением живи и крови не проливай, а мы, новгородцы, своих братьев тебе не выдадим, если хочешь воевать и кровь проливать, готовы за Пречистую Богородицу и друг за друга, за братьев своих головы свои положить.

И поставили новгородцы на всех дорогах сторожей, крепости строили, и хотели умереть за Святую Софию и друг за друга».

Конфликт был готов уже закончиться большой кровью. Но здесь Георгий Всеволодович в свойственной ему манере предложил компромисс. Он не стал воевать. Взяв с Новгорода огромный выкуп – в 7 тысяч гривен «новой» дани, – Георгий предложил сделать новгородским князем своего шурина (брата жены и будущего святого) Михаила Всеволодовича Черниговского.

«И великий князь Юрий Всеволодович послал к ним мужа своего Ивана Верха и Романа, тысяцкого князя Михаила Всеволодовича, говоря:

– Примите на княжение в Новгороде моего шурина князя Михаила, сына Всеволода Чермного, внука Святослава, правнука Олега.

Новгородцы же послали за шурином его, князем Михаилом Всеволодовичем Чермным, а князь Юрий Всеволодович с князьями ушел от Торжка восвояси».

Кандидатура Михаила Черниговского устроила почти всех. Не устроила Ярослава, младшего брата Георгия Всеволодовича. Проложив Михаилу Черниговскому в первый раз дорожку в Новгород, Георгий создал очевидную почву для конфликта с Ярославом Всеволодовичем, который к тому времени уже рассматривал Новгород как свою отчину: «ведь когда-то на новгородский стол его направлял отец Всеволод, и этот стол занимал его тесть Мстислав Удатный. Однако Ярослав в силу подобного исторического шлейфа был настроен враждебно по отношению к Михаилу Всеволодовичу Черниговскому. Так сложилась ситуация конфликта из-за Новгорода шурина и брата владимирского князя, при любом развитии событий сохранявшего контроль над Новгородом».

В Новгороде княжение Михаила Черниговского будут вспоминать как время умиротворения и облегчения тягот. «В том же году князь Черниговский Михаил, сын Всеволода Чермного, внук Святослава, правнук Олега, пошел в Новгород; и было легко в городах, и в волостях, и в селах новгородских, и рады были все новгородцы этому, и возлюбили князя Михаила Всеволодовича».

Впрочем, княжил он там недолго. Георгий Всеволодович даже не думал упускать Новгород из-под своей плотной опеки, предпринимая многоходовые комбинации.

Под 1225 годом летописец сообщал о поездке Михаила во Владимир: «В том же году пошел князь Черниговский Михаил, сын Всеволода Чермного, во Владимир к зятю своему, к великому князю Юрию Всеволодовичу, взяв с собою ограбленных гостей новгородских, которых грабил зять его князь великий Юрий Всеволодович в Торжке». Цель визита – вернуть новгородскую «новую дань».

Эта миссия Михаила, казавшаяся невыполнимой, закончилась неожиданным успехом. И его неожиданной отставкой. «И взял у него все награбленное, пошел в Новгород со всем тем богатством. И, придя, встал на Ярославовом дворе и дал им все, что взял у зятя своего, у великого князя Юрия Всеволодовича. Потом же сказал им:

– Мужи и братья! Не гневайтесь на меня в том, что не хочу у вас княжить в Новгороде, ибо иду к Чернигову; всяких же гостей ко мне пускайте, и пусть ходят купцы ваши ко мне невозбранно, так же как и мои к вам; и как земля ваша, так же и моя земля.

Новгородцы же об этом прослезились, поскольку любим был ими, и много уговаривали его, и не могли умолить его; и так проводили его со многой честью в Чернигов, одарив многими дарами».

Почему Михаил столь стремительно покинул Новгород? «Народ любил Князя; но Михаил считал себя пришельцем в северной России, – полагал Карамзин. – Выехав из Чернигова в то время, когда Татары приближались к Днепру, он стремился душою к своей отчизне, где снова царствовали тишина и безопасность». Горский считает, что «добровольный отказ Михаила от новгородского княжения и стремление в Чернигов объясняются, скорее всего, тем, что именно в это время черниговский стол освободился и Михаил по праву должен был его занять».

Но, думаю, была и другая причина. Михаил, как мы только что видели, ездил во Владимир и просил Георгия Всеволодовича вернуть хоть часть от того добра, что он увез с собой, соглашаясь на компромисс в Торжке. И великий князь вернул. Но, безусловно, не просто так. Условием, скорее всего, стало согласие Михаила Черниговского вновь уступить новгородский стол владимиро-суздальским князьям. Кузнецов уверен, что «князь Георгий вынудил шурина покинуть Новгород. Так быстро владимирский князь вернул контроль над северной вольницей».

Вскоре после отъезда черниговского владетеля новгородцы вновь послали за братом великого князя Владимирского Ярославом Всеволодовичем. Летопись не сообщает в 1225 году о неких особых условиях прибытия Ярослава – клятвах или уговорах.

Ярослав был вновь полон замыслов продолжения борьбы за Прибалтику. Однако мир новгородцев с Ригой, подтвержденный в 1225 году, связал руки князю в его планах борьбы с крестоносцами и реванша за Юрьев.

Вместо этого ему пришлось зимой 1225/26 года решать более локальные задачи, связанные с жестоким разорением Новгородской земли литовцами, которые воспользовались отсутствием там князя – Михаил ушел в Чернигов, Ярослав еще не явился. «Той же зимой литовцы воевали около Новгорода, и около Торопца, и около Смоленска, и до Полоцка; была рать их велика, семь тысяч, и купцов побили».

В это время новгородское посольство как раз пришло в Переяславль-Залесский, чтобы позвать Ярослава Всеволодовича на княжение. Он со своей дружиной поспешил к Новгороду, соединившись по пути с войсками Владимира Псковского, его сына Ярослава, и брата – Давыда Торопецкого. Объединенная рать устремилась в погоню за литовцами. Новгородцы было собрались поучаствовать в походе, но, дойдя до Руссы, повернули назад.

Первого марта войска Ярослава настигли противника у Усвята. «Увидав же, литва ополчилась против них на озере, – читаем в Лаврентьевской летописи. – Ярослав же, помолившись Богу, поехал на них. Когда же полки сошлись, побежали поганые. Князь же Ярослав силою четного креста и молитвою Святой Богородицы и архангелов Михаила и Гавриила гнался за ними: одних убил, а иных схватил, и князей их схватил, а полон весь отбил, и была радость великая по всем тем землям, освобожденным им от поганых. Был мир потом на многие годы, а сам князь Ярослав, поехав, сел в Новгороде на столе».

Новгородская летопись добавляла, что в той жестокой битве было убито две тысячи литовцев, остальные смогли убежать, а в русских рядах, не считая простых воинов, погибли торопецкий князь Давыд и меченосец самого Ярослава Всеволодовича. А сам Ярослав, придя в Новгород, «не положил того во гнев, что не пошли с ним».

Георгий Всеволодович тем временем решительно переключился на дела Южной Руси. Не исключено, что Георгий мог предложить своему шурину Михаилу оставить Новгород в обмен на поддержку его притязаний на Черниговскую землю, где вспыхнула усобица. Во всяком случае, великий князь Владимирский счел необходимым вмешаться в нее на стороне Михаила Всеволодовича.

В Лаврентьевской летописи сказано: «В то же лето князь Георгий Всеволодович с племянниками своими Василько и Всеволодом Константиновичами ходил на помощь Михаилу Всеволодовичу на Олега Курского».

Историк Черниговского княжества Алексей Константинович Зайцев разъяснял суть конфликта: «Что же до черниговской усобицы, то она вспыхнула вскоре после побоища на Калке… Тот факт, что усобица не могла разрешиться без вмешательства крупных, посторонних Черниговской земле дружин, говорит о значительной силе Олега Игоревича Курского. Можно предполагать, что спор шел из-за черниговского стола и что Олег Курский занимал либо новгород-северский, либо, скорее всего, черниговский стол. Во всяком случае, из известных в это время Ольговичей он наиболее вероятный претендент на стол, освободившийся после гибели черниговского Мстислава Святославича. В сражении на Калке (Олегу в ту пору было 49 лет) он, несомненно, второй среди черниговских князей».

Вообще-то личность Олега Курского, которого неоднократно упоминают летописцы, в том числе и как мужественного участника битвы на Калке, окутана некой тайной. Происхождение князя остается точно не установленным, даже его отчество под вопросом. Но большинство специалистов называют его сыном новгород-северского князя Игоря Святославича или Святослава Ольговича. Спор о старшинстве по княжескому счету, вероятно, и стал причиной междоусобной брани.

Георгию Всеволодовичу вновь удалось добиться желаемого – обеспечить Михаилу Чернигов и примирить его с Олегом Курским – без применения оружия, прибегнув лишь к демонстрации превосходящей силы. И опираясь на авторитет киевского князя Владимира Рюриковича и церкви в лице митрополита Кирилла.

«И заключил мир между ними, потому что, по усмотрению Божию, случилось тут быть митрополиту Кириллу, присланному Владимиром Рюриковичем. И возвратился великий князь Юрий, заключив мир, взяв с собой блаженного митрополита Кирилла в град Владимир, а племянников распустив каждого в свою волость».

Митрополит задержался во Владимире у Георгия Всеволодовича как минимум до весны следующего, 1227 года, решив вопрос и о преемнике епископа Симона.

«Месяца марта в 4-й день, на память святого преподобного отца Венедикта, в день воскресенья Господны, в преполовении святого поста, когда творят поклонение честному кресту (третье воскресенье Великого поста. – В.Н.), поставлен был епископ Суздалю, и Владимиру, и Переяславлю Митрофан, игумен Святой Богородицы; поставлен был митрополитом Кириллом и четырьмя епископами в богохранимом граде Владимире в чудной церкви Святой Богородице. Были тут благоверный князь Георгий с детьми своими, и братья его Святослав и Иоанн, и все бояре, и множество народа. Случилось и мне тут быть и видеть… преславное. И прославили всемилостивого Бога и великого князя Юрия». Редкий случай, когда ростовский книжник повествовал от первого лица.

Кириллу во Владимире были устроены пышные прием и проводы. «И быв много почествован, пошел из Владимира. Князь же великий Юрий Всеволодович проводил его сам и с детьми своими, и с братьями своими с великой честью». На обратном пути Кирилл объехал Владимиро-Суздальскую Русь. «Он же, побывав и в иных многих городах, пошел в Киев».

А Георгий Всеволодович продолжал укреплять свои позиции на Юге.

В 1227 году он направил племянника Всеволода Константиновича на стол в Переяславль-Русский. Лаврентьевская летопись на этот счет точна: «В том же году послал великий князь Юрий племянника своего Всеволода Константиновича в Русский Переяславль на стол. И вошел Всеволод на свой стол 15 сентября, на память святого мученика Никиты». Некоторые другие летописи уточняли, что пошел Всеволод на «свою отчину». Если вспомнить, что его отец Константин Всеволодович еще в конце XII века княжил в Переяславле-Южном, основания для такого утверждения были.

Укрепление позиций владимиро-суздальских князей в Южной Руси продолжилось зимой 1227/28 года, когда в Чернигове Василько Константинович женился на дочери Михаила Черниговского. «Той же зимой великий князь Юрий, сын Всеволода, женил племянника своего Василька Константиновича и взял за него Михайловну, дочь черниговского князя. И венчан был благородный князь Василько со своей княгинею в церкви Благовещения Святой Богородицы. И вошел христолюбивый князь Василько в свой Ростов со своею княгинею в первую субботу поста, 12 февраля, на память святого Мелетия епископа, и была радость великая в граде Ростове». Георгий Всеволодович сделал свои связи с Черниговом еще более прочными.

Василько – любимец ростовского летописца. В его некрологе, помещенном в Лаврентьевской летописи под 1238 годом, читаем: «Был же Василько лицом красив, очами светел и грозен, храбр паче меры на ловах, и сердцем легок, к боярам ласков: ибо никто из бояр, кто хлеб его ел и чашу пил и дары от него получал, не мог уже иному князю служить, за любовь его; особенно же слуг своих любил; мужество же и ум в нем жили, правда же и истина с ним ходили, во всем был искусен и все гораздо умел; пребывал в доброденствии на столе отцовом и дедовом».

Супруга князя Василька, Мария Михайловна, тоже оставила заметный след в истории. После смерти мужа она будет фактически править в Ростове в малолетство своих сыновей Бориса и Глеба. Именно княгиня Мария будет не только хранить память о своем муже, но и стоять у истоков церковного прославления своего отца, который примет мученическую смерть от татар. По ее воле в Ростове будет возведен первый храм во имя святого Михаила Черниговского и составлены первые редакции его Жития.

А чуть позже в том же 1228 году, скорее всего, в подведомственном ему Переяславле-Южном женился Всеволод Константинович. Его избранницей – безусловно, не без одобрения Георгия Всеволодовича – стала черниговская княжна, дочь князя Олега Курского. Примечательно, что оба племянника великого князя Владимирского – и Василько, и Всеволод – взяли жен из Черниговского дома. Это говорило о целенаправленной династической политике великого князя с опорой на союз с черниговскими князьями.

Княжение Всеволода Константиновича в Переяславле окажется недолгим. Вскоре после свадьбы Всеволод вновь вернулся во Владимиро-Суздальскую землю. В 1229 году мы его видим среди участников организованного Георгием Всеволодовичем похода на мордву, а затем и в родном Ярославле.

Похоже, возвращение Всеволода стало результатом решения Георгия Всеволодовича направить на княжение в Переяславль-Южный своего брата – Святослава Всеволодовича.

Украинский историк Михаил Петрович Кучера зафиксировал: «В 1227 году Юрий Всеволодович назначил в Переяславль своего племянника Всеволода Константиновича, а в 1228 году его сменил Святослав Всеволодович. Сколько лет княжил Святослав в Переяславле, неизвестно: в 1234 году он уже находился на севере. Нет сведений и о последующих князьях Переяславля».

А вот другой брат Георгия – Владимир Всеволодович, ранее княживший в Переяславле-Русском, в 1227 году скончался. «Той же зимой, 6 января, в праздник честного Богоявления Господа нашего Иисуса Христа, в четверг, преставился князь Владимир, нареченный в святом крещении Дмитрий, сын великого князя Всеволода, постригшись в схиму. И положен был в церкви Святой Богородицы», – сообщила Лаврентьевская летопись.

Верных союзников Георгий Всеволодович лишился после ухода из жизни старших муромских князей. Читаем в Лаврентьевской летописи за 1228 год: «Умер сын Давыда Муромского в апреле на Святой неделе. На той же неделе преставился и сам Давыд Муромский в чернецах и в схиме».

Но семейство самого Георгия Всеволодовича не только не таяло, но росло. В 1228 году у него родилась дочь Феодора.

Где-то в это время появилась у Георгия Всеволодовича родня и на Западе Руси – в Галицко-Волынской земле. В Тверской летописи под 1226 годом есть свидетельство: «В том же году великий князь Юрий Всеволодович отдал дочь замуж за Василька Романовича Галицкого».

Да, это тот самый Василько, которому было 2 года, когда погиб его отец Роман Галицкий, и мать его была вынуждена бежать за границу с ним и его четырехлетним братом Даниилом.

«Родство с представителем Галицкого княжеского дома, братом галицкого князя Даниила Романовича, было на руку Юрию, – считает Карпов. – Теперь союзнические отношения связывали его со всеми тремя сильнейшими князьями Южной Руси – Владимиром Рюриковичем Киевским (с которым они оказались заодно при пресечении Черниговской войны и с которым вскоре тоже породнятся), шурином Михаилом Черниговским и ставшим зятем Даниилом Галицким».

Ситуация на Западе Руси сильно поменялась в 1228 году, когда умер ее сильнейший лидер – Мстислав Удатный. «Князь великий Галицкий Мстислав Мстиславич пошел из Галича в Киев, и в пути разболелся, и постригся в иноческий чин и в схиму и скончался», – сообщает летопись.

Незадолго до своей кончины он уступил Галич своему зятю, венгерскому королевичу Андрею, а сам ушел княжить в свой отчий Торческ.

После смерти Мстислава Удатного наиболее крупными и влиятельными политическими фигурами на Руси остались Георгий Всеволодович и его брат Ярослав, киевский князь Владимир Рюрикович (из смоленской ветви), черниговский князь Михаил Всеволодович и волынский князь Даниил Романович. Новая большая пятерка.

Пока был в здравии Мстислав Удатный, глава Ростиславичей, никто на Руси не решался покушаться на их волости. Но вот его не стало. А похоже, еще годом раньше в Пскове преставился младший брат Мстислава Удатного князь Владимир Мстиславич.

Вероятно, еще при жизни Мстислава Удатного его зять Ярослав Всеволодович выступал покровителем его владений на севере, в том числе и Пскова. Хрусталев писал, что Ярослав «при Владимире… был союзником Пскова, при Мстиславе он был опекуном, а после смерти Мстислава должен был стать сюзереном. Весной 1228 года Ярослав отправился во Псков, как в свою волость. Скорее всего, целью визита было не просто вступление в права, но и подготовка нового вторжения в Ливонию – его сопровождали новгородский посадник и тысяцкий».

Однако Ярослав даже не представлял себе, насколько далеко к тому времени уже зашел процесс обособления Пскова, претендовавшего на уникальную роль на русско-ливонском порубежье, на особые отношения с латинянами, и фактически становившегося на путь независимости.

В Новгородской первой летописи читаем: «И услышали псковичи, что идет к ним князь, и затворились в городе, не пустили к себе; князь же, простояв на Дубровне, возвратился в Новгород; во Пскове же толковали, будто везет к ним оковы, хочет заковать лучших мужей». То есть по Пскову пустили слух, что князь хочет расправиться со знатными горожанами. Созвали вече и решили не пускать Ярослава. Тот явно был ошеломлен таким поворотом событий.

Ярослав «возвратился в Новгород» и обратился к новгородцам с «жалобой великой» на псковичей. Утверждал, что вез в сундуках дары – ткани и продовольствие, – а вовсе не кандалы, а его оболгали и обесчестили. «И придя, говорил владыке и новгородцам:

– Пошел было во Псков с миром и с любовью, хотел одарить псковичей, а они меня опозорили, и вот, нынче я опечален и оскорблен ими очень».

О реакции новгородцев летопись умалчивает. Полагаю, Ярослав призвал наказать обидчиков, но получил отказ. Новгородцы не желали воевать с псковичами из-за такой «мелочи», как оскорбление их князя.

Но тут внимание основных сторон конфликта на время отвлекло еще одно уникальное событие – на сей раз первое в истории ответное нападение еми, финнов на земли Руси.

Это был очень неожиданный стратегический вызов. Русских к тому времени, как мы знаем, уже выбили из Эстонии, а Новгородская республика на глазах раскалывалась, фактически теряя псковскую окраину. Шведы все увереннее чувствовали себя в землях еми и теперь устремляли взоры на водские, ижорские и карельские земли.

Финно-угорское племя водь заселяло плодородные низовья реки Нарвы – и до Ижорской земли. Ижора – племенное объединение, родственное карелам, обитавшее в бассейне реки Ижора и на побережье Невы. В русских летописях ижора впервые упоминается как раз в связи с событиями 1228 года. Если годом ранее крестили Карелию, то есть основания полагать, что продвижение православия шло и на более близких к Новгороду водских и ижорских землях. Их утрата могла привести к тому, что Новгород потерял бы выход к морю: стоило шведам закрепиться на Неве, и морской путь к Волхову оказался бы перекрыт.

Итак, незадолго до Спасова дня (6 августа 1228 года) отряд еми из пары тысяч воинов на лодках по Ладожскому озеру напал на водские и олонецкие владения Новгорода. Исследователи полагают руководящее участие в этом мероприятии шведских крестоносцев, а организующее начало приписывают финскому епископу Томасу.

Очевидно, это был ответ еми на прошлогоднее нападение Ярослава. На счастье, князь был в городе. Во главе с ним новгородцы двинулись в насадах (ладьях) навстречу врагу. Но как ни торопились новгородцы, ладожский посадник Володислав, бросившийся в погоню, самостоятельно вступил в сражение, не дождавшись князя. Летопись суммировала: «В том же году приходила емь на новгородские волости ратью в судах; посадник же новгородский и ладожский поспешил на них с ладожанами впереди князя и новгородцев и избил их; приходило же их две тысячи, и немного их убежало в свою землю». Нападавшие финны решили убить всех захваченных пленных, бросить лодки и отступать лесом. При бегстве их перебили карелы и ижоряне.

В разгроме еми новгородцы поучаствовать не успели. Они простояли несколько дней на Неве. Но во время этой недолгой стоянки едва не вспыхнул мятеж: новгородцы собрали вече и хотели убить одного из бояр, некого Судимира (возможно, ему инкриминировали неспособность спасти пленных новгородцев), «и укрыл его князь в насаде у себя».

Эта схватка с емью не поставила точку в противостоянии. Карательная акция не усмирила тавастов, которые еще сильнее склонились к шведскому покровительству. Одновременно с этим карелы, непримиримые противники еми и давние союзники новгородцев, напротив, укрепляли связи с Русью и приняли православие. Курс на сближение с русскими княжествами взяли также водь и ижора. Для них католичество ассоциировалось с грабителями-тавастами и прочими интервентами, а православные русские выступали защитниками. Похожие настроения были и в Эстонии. Так на столетия вперед прочерчивались политические и культурные водоразделы в Прибалтике.

Конец 1220-х годов стал временем заметной активизации восточной политики Георгия Всеволодовича. Собственно, именно для успеха этой политики и строился Нижний Новгород.

Информация об организованном Георгием Всеволодовичем в 1228 году походе на мордву содержится исключительно в Лаврентьевской летописи. «В том же году в сентябре великий князь Юрий послал на мордву Василька Константиновича и своего муже Еремея воеводой с полком; и когда были под Новгородом в пределах мордовских, послал Юрий возвратить их: не дал им воевать, потому что погоды для них не было – дожди были сильные в течение многих дней и ночей».

Фактически походом руководил великокняжеский воевода Еремей Глебович, который будет оборонять Коломну от полчищ Батыя. Отправным пунктом похода назван Нижний Новгород, в непосредственной близости от которого начинались мордовские земли. Хотя, как видим, слово «Нижний» не использовалось.

Из-за непогоды и затяжных дождей великий князь вскоре отозвал полки, и поход закончился, по сути, так и не начавшись. Военную операцию отложили до зимы.

Поздней осенью 1228 года подтянулись из Новгорода Ярослав Всеволодович и его полки, тоже готовые вступить в бой. 14 января 1229 года, когда установились зимние дороги, Георгий Всеволодович лично возглавил большой поход на мордву. Участвовали также брат Ярослав, племянники – ростовский князь Василько и ярославский Всеволод, муромский князь Юрий Давыдович.

Как видим, Георгий привлек гораздо большие силы, чем осенью, включая полки сильнейших князей Северо-Восточной Руси, и сам встал во главе войска, что с ним вообще случалось нечасто. Это был и самый масштабный поход на мордву. Кузнецов делает вывод, что «вторжение было нацелено на слом воли мордвы к сопротивлению».

В отношении дальнейших событий известия Лаврентьевской летописи не уникальны, но архетипичны для всех последующих сводов: «Того же месяца (января) в 14-й день великий князь Юрий и Ярослав, и Константиновичи Василько и Всеволод, и муромский князь Юрий Давыдович пошли на мордву; войдя в Мордовскую землю, в Пургасову волость, жито пожгли, и скот перебили, и полон отослали назад».

Место сбора войск и отправной пункт похода в летописях не указаны. Однако Пудалов делает уверенный вывод о том, что «судя по предыдущим известиям, сбор происходил в “Новгороде на устье Оки”: часть ростовских полков во главе с Васильком дожидалась здесь основных сил; другие во главе с Всеволодом подходили, скорее всего, через Городец. Одновременно удар по мордовским владениям нанес союзник Юрия, муромский князь Юрий Давыдович, но не вполне ясно, действовал ли он самостоятельно, перейдя Оку, либо соединился с основными силами Юрия Всеволодовича».

Ситуацию по ту сторону линии фронта живописно представляет Костомаров: «Управляемая многими князьками Мордва не в силах была устоять против натиска русского племени; тогда как одни мордовские князьки искали помощи болгар против русских, другие, захваченные врасплох, отдавались русским князьям в подручники и назывались “ротниками” (потому что произносили “роту”, то есть присягу). Так, в 1228 году князья двух мордовских племен, Мокши и Эрзи, Пуреша и Пургас отчаянно воевали между собой. Пуреша стал ротником князя Юрия и просил у него помощи против своего соперника, а Пургас приглашал к себе на помощь против Пуреши болгарского князя, но болгарский князь не успел ничего сделать, а русские вошли в землю Пургаса Эрзю (называемая в летописи Русь Пургасова)».

Многие ученые брались определить географическое расположение подвергшейся нападению Георгия Всеволодовича Пургасовой волости и упоминаемой в летописи «Пургасовой Руси». Кучкин был осторожен: «Очевидно, цели январского похода 1229 г. оставались теми же, что и сентябрьского похода 1228 г. Если так, то Пургасову волость, о местоположении которой много спорят, следует искать на восток или на юго-восток от Нижнего Новгорода. В последнем случае будет понятно и приведенное указание об отсылке мордовского полона “назад”, т. е. в Нижний, и летописное известие о нападении в апреле 1229 г. на Нижний Новгород Пургаса. Видимо, рядом с владениями Пургаса, быть может ближе к р. Оке, находились владения Пуреша, которого летопись называет “ротником Юргевым”, т. е. вассалом великого князя Владимирского».

Карпов полагает, что Пургасова волость «располагалась в районе старого Кадома на реке Мокше (в нынешней Рязанской области), где и поныне существует село Пургасово, а еще в XVII веке известно было некое Пургасово городище… Там имелось и какое-то русское население: летопись упоминает некую “Пургасову Русь”, очевидно, подчинявшуюся мордовскому князю».

Нижегородские авторы более конкретны в своих выводах. Макарихин утверждал: «Удар был нанесен в район Темников-Кадом, где находился один из центров мордвы и “Руси Пургасовой”». Селезнев попытался определить границы Пургасовой волости еще более точно: «на востоке современной Рязанщины, на западе нынешней Мордовии и на территории Первомайского, Дивеевского, Ардатовского, а возможно также Кулебакского и Навашинского районов Нижегородской области». Кузнецов по археологическим данным и летописному контексту локализует владения Пуреша (или Пуреши) «в 50–60 км к югу от Нижнего Новгорода, а его соперника Пургаса – еще на 60–70 км южнее (в Тешинско-Мокшанском междуречье)».

Предприятие, учитывая большое военное превосходство владимиро-суздальского войска, до поры развивалось весьма успешно. Уничтожение жилищ, хлеба и скота в зимнее время принуждало мордву к покорности. Однако мордвинов, находившихся на своей земле и в своих лесах, было непросто сломить. Преследуемые конниками, они скрылись в густой чаще, засели в своих «твердях».

А молодые русские дружинники увлеклись погоней за убегавшим противником, за что и поплатились. «А мордва убежала в свои леса, в крепостицы, а кто не убежал, тех перебили Юрьевы младшие, напав в 4-й день января (ошибка, скорее 24-й. – В.Н.). На следующий день, увидев это, младшие Ярославовы, и Васильковы, и Всеволода, утаившись, заехали глубоко в лес, и мордва, дав им путь, сама обошла их лесом и, окружив, перебила их, а иных схватив, бежала в крепостицы свои, и там их убила, и князьям нашим не с кем было воевать».

Тогда же на Пуреша, союзника Георгия Всеволодовича, напал было булгарский князь, но, узнав о близости войска Георгия, предпочел уйти восвояси. «А болгарский князь пошел было на Пуреша, ротника Юрьева, и услышав, что великий князь Юрий с братьями жжет села мордовские, бежал ночью прочь. А Юрий с братией и со всеми полками возвратился восвояси в добром здравии».

«Кампания 1229 г. закончилась для Юрия Всеволодовича успешно, хотя мордва, укрывшаяся в “твердях”, запрятанных в глубоких лесах, сумела окружить часть дружин Ярослава, Василька и Всеволода, а затем перебить или захватить в плен окруженных», – замечал Кучкин. А Кузнецов пишет: «Счастливый финал летописного сообщения о зимнем походе 1229 года плохо скрывал растерянность от кары, обрушившейся на младших дружинников в заснеженных чащобах».

На основании летописных сообщений о походах на мордву Пудалов делал более общий вывод о том, что «Новгород Нижний создавался не для защиты русских поселений на землях в устье Оки, ибо таковых поселений в первые годы после основания города попросту не существовало. Напротив, город создавался для того, чтобы стать опорным пунктом для наступления на земли мордвы – наступления, продолжавшегося десять последующих лет. Только в период между походами, когда полки Владимиро-Суздальской земли возвращались в свои области, мордва могла рассчитывать на успех внезапного нападения на опорную крепость в регионе. Именно такое нападение было предпринято через три месяца после большого зимнего похода: в апреле 1229 г. мордва во главе с Пургасом напала на Новгород (Нижний)».

Действительно, мордва не собиралась сдаваться, готовя реванш за январский поход. Пургас хотел решить вопрос русского присутствия в регионе радикально – уничтожить Нижний Новгород, после возведения которого и начались нападения на мордовскую землю. В феврале-марте Пургас собирал войско и, как только сошел снег и подсохли пути, повел его на Нижний.

Лаврентьевская летопись зафиксировала: «В апреле пришла мордва с Пургасом к Новгороду. И отбились от них новгородцы; подожгли монастырь Святой Богородицы и церковь, которые были вне града. В тот же день и отошли прочь, забрав многих своих убитыми». Неудачный штурм и отступление уложились в один день. Пургас явно недооценил силы противника.

Пудалов, как всегда скрупулезно, выжимает максимум из того, что содержат скупые строки летописи: «Фактически это была попытка захватить город врасплох, “изгоном”. Пургас явно не планировал длительную осаду города, потому что отступил в тот же день, не добившись успеха. Очевидно, что ни сил, ни средств для многодневной осады и даже серьезного штурма мордва не имела. Горожане, среди которых летопись не называет ни князей, ни именитых великокняжеских воевод, отбили нападение, видимо, без серьезных потерь для себя: в известии сообщается только о потерях среди мордовских “больших”. Нападавшим удалось сжечь лишь “манастырь святое Богородици и церковь, иже бѣ внъ града”: видимо, оборона пунктов, находившихся за пределами городских укреплений, оказалась для горожан затруднительной. Из этого известия можно сделать два вывода: 1) к 1229 г. сельская округа “Новгорода на усть Окы” еще не сформировалась (вне города не было русских сел, которые подверглись бы нападению); 2) городские укрепления к этому времени были достаточно мощными, а население многочисленным, что позволяло сохранять обороноспособность даже в отсутствие великокняжеских полков. Характерно, что больше попыток захватить Новгород Нижний мордва не предпринимала, а Пургас в том же году был разбит и “едва вмалъ утече”».

В 1229 году между Георгием и Ярославом Всеволодовичами вспыхнул острый конфликт. «Ярослав же Всеволодович, послушав некую ложь, отлучил от Юрия трех Константиновичей: Василька, Всеволода, Владимира; и замыслили противиться Юрию, брату своему, но не попустил Бог сбыться злу».

Карамзин на основании этого летописного свидетельства замечал о Ярославе: «Сей Князь в то же время поссорился и с братом своим Георгием; тайными внушениями удалил от него племянников, сыновей Константиновых, и замышлял войну междоусобную: но Георгий старался всячески обезоружить его».

Насколько далеко готов был зайти Ярослав в конфронтации со старшим братом, сказать невозможно. Как и то, что стало ее причиной, поскольку летописи об этом прямо не сообщают.

Еще Татищев не без оснований полагал, что Ярослав «злобствовал тайно на брата Юрия» за то, что тот якобы помог вокняжению в Новгороде своего шурина Михаила Черниговского.

Да, как мы помним, впервые дорожку в Новгород Михаилу проложил именно Георгий Всеволодович. Да, великий князь Владимирский крепил родственные связи с черниговскими Ольговичами, к которым принадлежала его жена и с которыми при его содействии породнились все три сына Константина Всеволодовича. Кстати, последнее обстоятельство работает против версии о борьбе за Новгород как причине конфликта Ярослава и Георгия. С чего бы Константиновичам, женатым на черниговских княжнах, выступать вместе с Ярославом против Георгия из-за его якобы прочерниговской политики?

Карпов сомневается, что великий князь в этот раз приложил руку к вокняжению в Новгороде Михаила Черниговского, но «то, что он пытался примирить Михаила и Ярослава, весьма вероятно. И именно это мог поставить ему в вину Ярослав, ждавший от брата безусловной поддержки… А возможно, причины ссоры коренились глубже и объяснялись чрезмерными амбициями Ярослава, потерявшего новгородский стол. Кто знает, может быть, он втайне мечтал о великом княжении и для этого пытался заручиться поддержкой племянников?»

Георгий Всеволодович в очередной раз сумел продемонстрировать свои дипломатические способности и миролюбие. По призыву великого князя все его родичи поехали на «княжий снем» (съезд, совет).

«Дяди и племянники съехались наконец в Суздале, где Великий Князь говорил столь благоразумно, столь убедительно, что Ярослав склонился к искреннему миру, обнял брата и вместе с племянниками назвал его своим отцем и Государем», – замечал Карамзин. Богданов более циничен: «Обильными подарками князьям и их боярам Юрий Всеволодович успокоил начавшуюся было распрю». Как бы то ни было, «прекратили вражду между собою, и поклонились все Юрию, и целовали ему крест обо всей любви, чтобы иметь его как отца себе».

И все закончилось большим совместным торжеством. «И праздновали там Рождество святой Богородицы все вместе у епископа Митрофана в Суздале», – радовался летописец.

Пашуто писал, что «постепенно вновь затихли распри, и на феодальном съезде в Суздале (1229) власть этого великого князя (Юрия) признали многочисленные князья – вассалы “большого гнезда”, а также церковная знать». Макарихин так не думал: «Склонил повинную голову и Ярослав, но лютую обиду, видимо, оставил на сердце, затаил на долгие годы». Этим якобы и будет объясняться уклонение Ярослава от помощи Георгию Всеволодовичу в его битве с монголами Батыя. Может, и так. Однако вряд ли причиной станет обида, как увидим позднее. Но очевидно, что тогда, получив поддержку родни, Ярослав стал готовиться к войне с Михаилом Черниговским и Новгородом.

Год 1232-й беден летописными свидетельствами. Карпов предлагал возможное объяснение: «Статья 1231 года – последняя в Лаврентьевской летописи, принадлежащая летописцу, близкому к ростовскому епископу Кириллу. После нее характер летописи меняется, известия становятся скупее».

Записи за следующие годы, предшествовавшие монгольскому нашествию, очень фрагментарны. Как и сама Русь того времени. Известий за 1232 год всего два, оба касались восточной политики, и есть тенденция связывать их между собой.

Первое сообщение Лаврентьевской летописи: «В том же году пришли татары и зимовали, не доходя до Великого города Болгарского». Что это было? Пашуто коротко пишет: «В 1232 году крупное монгольское войско вышло к булгарской границе, но, видимо, оказалось не в силах продвинуться далее, встретив отпор со стороны булгар». Но откуда там было взяться крупному монгольскому войску и зачем оно шло в Волжскую Булгарию, когда основные силы монголов воевали в Китае?

Скорее всего, речь шла о маневрах части монгольских сил, действовавших на Среднем Востоке. Джелал ад-Дин после поражения на Инде и бегства в Индию вернулся в Иран, как только ушел Чингисхан, и вернул себе трон отца. После чего начал походы на Ближний Восток, восстановив против себя всех соседей – багдадского халифа, грузин, анатолийских сельджуков. Но и монголы не забыли о Джелал ад-Дине. Зимой 1230–1231 года Угэдэй послал армию в Персию. Небольшую – около тридцати тысяч бойцов…

Джелал ад-Дин предпочел уклониться от битвы и, как и его отец, бежать на запад. Монголы настигли его в Диярбакыре и 15 августа 1231 года убили. Теперь монгольским силам не противостоял никто. «Людей объял такой страх, что они даже не собирались бороться, часто отказывались от мысли бежать, шли буквально на самоубийство, позволяя резать себя, как баранов… Отпор дали всего несколько городов», – писал французский историк Жан-Поль Ру.

После резни, устроенной в Иране, отдельные монгольские отряды разбрелись в разные стороны, в основном в целях грабежа и разведки для будущих походов. Один из отрядов разведал Поволжский регион.

Второе сообщение Лаврентьевской летописи под 1232 годом посвящено военной операции, организованной Георгием Всеволодовичем против мордвы: «Той же зимой послал великий князь Георгий сына своего Всеволода на мордву, а с ним Федор Ярославич и рязанские князья и муромские. И пожгли села их, и мордвы избили много».

Это был последний поход русских князей на мордву до монгольского нашествия и при жизни Георгия Всеволодовича. «Великий князь владимирский вновь провел поход на мордву, на сей раз силами совсем юных князей – сына Всеволода и племянника Федора Ярославича, при поддержке рязанских и муромских союзников, – пишет Пудалов. – О сколько-нибудь организованном сопротивлении мордвы или попытках булгар оказать им помощь летопись не упоминает».

Протоиерей Соколов подчеркивал: «В ходе походов на мордву шло не просто завоевание новых земель и угодий. Мордва и часть русских – “Русь Пургасова” были освобождены от болгарского владычества и от дани. Окняжение Нижегородской округи также сопровождалось церковным устроением края. Готовилась канонизация мученика Авраамия Булгарского, призванного стать небесным заступником новопросвещенного населения. Нижний Новгород вошел в состав Владимирского княжества с прилегающими к нему мордовскими землями. Георгий Всеволодович достиг своей цели, обезопасив созданный им в устье Оки город от нападения приволжских народов».

Существует мнение, что Георгий Всеволодович чуть ли не помог монголам, напав на мордву, или использовал вторжение монголов в Булгарию для закрепления своей власти над мордовскими землями. «Поход 1232/33 г. был последним крупным военным предприятием русских князей в Среднем Поволжье в XIII в., – утверждал Кучкин. – Он происходил уже тогда, когда татары зимовали немного “не дошедше Великого града Белгарьскаго”. И Юрий вновь решил воспользоваться затруднительным положением Булгарского государства».

Кузнецов категорически не соглашается: «Связывая зимовку монголов у Великого города и поход на мордву той же зимой, надо исходить из своевременного получения Георгием нужной ему информации и быстрого принятия решения. Этому противоречит молчание источников и большие расстояния. Следовательно, владимирский поход на мордву, который мог быть и грабительской акцией, не увязывается с успехами монголов… Синхронность зимовки монголов и набега на мордву – просто совпадение. Ведь в великокняжеской летописи сообщения об этом соседствуют без указания связи между ними».

Полагаю, между двумя событиями действительно нет прямой связи, кроме того, что они находятся в одной годовой статье летописи.

В связи с любой войной встают вопросы: насколько она была неожиданна, насколько была готова к ней страна, могло ли государство и его лидеры лучше к ней подготовиться и мог ли исход быть иным? Наиболее остро эти вопросы звучат, когда эта война была жестоко проиграна и ее результатом стало многовековое иноземное иго. Особенно когда эта страна – твоя Родина. А наиболее влиятельным ее лидером в тот момент являлся основатель Нижнего Новгорода Георгий Всеволодович.

О приближении войны невозможно было не знать. Каргалов писал: «Русские князья, по крайней мере, рязанские и владимирские, вероятно, знали о предстоящем нашествии. Сведения о первом (после битвы при реке Калке) появлении завоевателей на границах Восточной Европы могли дойти до Руси через Волжскую Булгарию. О нем в 1229 году было записано во всех русских летописях. Знали на Руси и о военных действиях в Булгарии в 1232 году, когда монголы “зимовали, не дойдя до великого града Болгарского”. Затем все русские летописцы отметили разгром этой страны в 1236 году. Великий владимирский князь Юрий Всеволодович должен был знать о готовящемся нашествии больше других. Именно в его владения массами приходили беженцы из разгромленного монголо-татарами Поволжья».

У Татищева читаем под 1236 годом: «Того же году от пленения татарского многие болгары, избегши, пришли в Русь и просили, чтоб им дать место. Князь же великий Юрий вельми рад сему был и повелел их развести по городам около Волги и в другие. Тогда многие сетовали ему, чтобы городы крепить и со всеми князи согласиться к сопротивлению, ежели оные нечестивые татара придут на земли его, но он, надеяся на силу свою, яко и прежде, оное презрил». Откуда Татищев взял эти сведения и кто советовал Георгию Всеволодовичу крепить города и согласие с другими князьями для отпора агрессии, наука не установила. Карпов полагает, что «нет оснований считать, что эти известия извлечены Татищевым из какой-то древней, не дошедшей до нас рукописи. Скорее, здесь, как и в других случаях, перед нами реконструкция событий, основанная на собственных представлениях историка XVIII века о том, как должен был бы поступать князь в тех или иных обстоятельствах».

О степени информированности Георгия Всеволодовича нам кое-что добавляет венгерский монах Юлиан. Осенью 1237 года, дойдя до Владимиро-Суздальского княжества, он узнал о разгроме Волжской Булгарии. Идти дальше стало и опасно, да и некуда, решили задержаться на Руси. Но что для нас особенно ценно, Юлиан лично встречался тогда с Георгием Всеволодовичем и беседовал с ним, в том числе на темы, связанные с монголо-татарской угрозой.

Из отчета, который Юлиан составил по итогам своего визита на Русь, становится ясно, что великий князь Владимирский был осведомлен о характере угроз, применявшейся монголами тактике, дислокации вражеских войск, их планах на будущее.

Другое дело, что представления Георгия Всеволодовича не во всем были точными и порой не учитывали всегда применявшуюся монголами широкую дезинформацию.

Так, в своем отчете Юлиан со слов великого князя писал о монгольской осадной тактике: «на укрепленные замки они не нападают, а сначала опустошают страну, грабят народ и, собрав народ той страны, гонят на битву осаждать его же замок». Здесь было что-то от опыта собственных междоусобиц и войн с половцами, когда укрепленные города если и штурмовали, то «изгоном», то есть преследуя пытающегося спастись за его стенами противника. В истории города Владимира домонгольского периода вообще не было ни одной даже попытки его штурма кочевниками. Но, очевидно, было и знание монгольской практики – бросать на стены штурмуемых городов для минимизации собственных потерь местное же население из разоренных окрестностей. При этом, похоже, Георгию не были известны детали среднеазиатской кампании Чингизидов, где монголы и без посторонней помощи резво брали города один за другим.

Юлиан знал, что «все войско, идущее в страны запада, разделено на 4 части». «Одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества. Третья часть остановилась против реки Дон, близ замка Овчеруч». Принято считать, что речь шла о Воронеже, но не похоже, что такой «замок» в то время существовал. «Они, как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары, бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки, болота с наступлением ближайшей зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разграбить всю Русь». Кроме того, Юлиан указывал и на четвертое татарское войско, которое «осаждает всю Русь».

Очевидно, что в тот момент Георгий Всеволодович был знаком с оперативной обстановкой на потенциальных фронтах ничуть не хуже, чем путешествующий венгерский монах, для которого великий князь мог и быть основным источником информации.

Георгий лично просил Юлиана предупредить венгерского короля Белу о нависшей и над его владениями угрозой: «Многие передают за верное, и князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днем и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего. Потому хан отправил послов к королю венгерскому».

Послов этих Георгий Всеволодович задержал, послание, с которым они ехали к венгерскому королю, отобрал. «Однако в Северо-Восточной Руси не смогли (!) найти переводчика, чтобы ознакомиться с татарским письмом. Его передали доминиканцам, которые оказались более расторопными и позднее смогли прочитать дерзкий текст, обращенный к “венгерскому корольку”. Им помог некий язычник, которого они встретили, “проезжая через Куманию”, – пишет Хрусталев, отстаивающий версию о полной неинформированности и некомпетентности Георгия Всеволодовича.

Что не смогли найти переводчика, известно только со слов Юлиана. С большей вероятностью допускаю, что Георгий только сделал вид, что не смог прочесть письмо из-за отсутствия перевода. Мол, чужие письма не читаем. И стал бы великий князь Владимирский переправлять венгерскому королю такое письмо, содержание которого ему было неизвестно?! Нет, конечно.

Безусловно, скромная Русь не была многонациональной глобальной державой, как Монгольская империя, и в ней было явно меньше переводчиков с меньшего количества языков, чем во владениях Чингизидов, простиравшихся от Тихого океана. И не было системы разведки в евразийских масштабах. Но переводчиков с основных употребляемых языков хватало.

Венгры действительно были под угрозой, особенно после того, как Бела принял у себя половцев во главе с одним из главных врагов монголов – ханом Котяном. В этой связи Карпов пытался объяснить логику действий Георгия: «Наверное, монголы умело разыгрывали “половецкую карту” – в том числе и перед князем Юрием, не исключено, что они заверяли его в своей готовности выступить вслед за бежавшим от них Котяном – и суздальскому князю так хотелось им верить! Возможно… то, что он задержал послов у себя, но письмо все-таки направил венгерскому королю – объяснялось его желанием поскорее направить татар против венгров, не допустить какое-либо соглашение между ними».

В переданном Георгием Всеволодовичем письме Беле от монголов говорилось: «Я, Хан, посол царя небесного, которому он дал власть над землей возвышать покоряющихся мне и подавлять противящихся, дивлюсь тебе, королек венгерский, хотя в тридцатый раз отправил к тебе послов, почему ты ни одного из них не отсылаешь ко мне обратно, да и своих ни послов, ни писем мне не шлешь? Знаю, что ты король богатый и могущественный и много под тобой воинов, и один ты правишь великим королевством. Оттого-то тебе трудно по доброй воле мне покориться. А это было бы лучше и полезнее для тебя, если бы ты мне покорился добровольно. Узнал я сверх того, что рабов моих куманов ты держишь под своим покровительством; почему приказываю тебе впредь не держать их у себя, чтобы из-за них я не стал против тебя. Куманам ведь легче бежать, чем тебе, так как они, кочуя без домов в шатрах, может быть, и в состоянии убежать: ты же, живя в домах, имеешь замки и города: как же тебе избежать руки моей?»

Получал ли сам Георгий Всеволодович подобного рода предложения о добровольной капитуляции? Посланий от монголов не сохранилось. Все огромные владимиро-суздальские архивы и все огромные библиотеки монголы же вскоре и сожгут.

Но от того же Юлиана известно, что монголо-татарские послы неоднократно «проезжали через землю Суздальскую» и были захвачены суздальским князем как раз накануне нашествия, в 1237 году.

В Лаврентьевской летописи, в посмертной похвале Георгию Всеволодовичу, можно прочесть о его переговорах с татарскими послами, когда он «безбожных татар отпустил, одарив их; ибо прежде посылали злые те кровопийцы послов своих, говоря:

– Мирись с нами!

Он же того не захотел, по словам пророка: “брань славна лучше постыдного мира”, ибо сии безбожные, лживый мир предлагая, великую пакость земле причиняют».

Как видим, Георгий не только вел переговоры, но и одаривал послов – в тщетной надежде избежать нашествия. Однако так же очевидно, что он не принимал условий безоговорочной капитуляции, которая только и могла устроить монголов, притом не обязательно. Как нам известно, решение о нападении на Русь было уже твердо принято, дальше вопрос с монгольской стороны стоял исключительно о дезинформации и о нюансах. На границах Руси стояло войско, способное решить любые боевые задачи.

Вопрос о численности этого войска, которому предстояло противостоять Георгию Всеволодовичу, изначально оставался спорным. В источниках нет заслуживающих безусловного доверия сведений.

Современники и почти современники событий называли колоссальные цифры. Юлиан указывал точную численность монгольского войска: 135 тысяч «отборнейших воинов их закона», то есть монголов, плюс 240 тысяч «рабов не их закона», то есть мобилизованных из других завоеванных частей Евразии. Такими цифрами, можно думать, располагал и Георгий Всеволодович – иначе откуда еще венгерский монах, не посещавший монгольской ставки, мог их взять.

Плано Карпини определял численность войска Батыя, осаждавшего Киев в 1240 году, в 600 тысяч человек. Венгерский летописец того времени Симон утверждал, что в Венгрию вторглось 500 тысяч вооруженных монголо-татарских воинов. Не скупились на количественные оценки и восточные авторы XIII–XIV веков, многие из которых обслуживали монгольских ханов и всячески превозносили их могущество.

Русские летописи были менее определенными, ограничиваясь констатацией того, что монголы наступали «в силе тяжкой», «бесчисленное множество, как саранча, траву поедавшая». В общем, современники сходились на том, что монголы располагали полумиллионным войском.

Вопрос не сильно прояснился и с возникновением исторической науки. У Татищева монголов было 200 тысяч. Карамзин называл цифру в 300 тысяч человек. Он писал: «Довершив завоевание северных областей Китайских и разрушив Империю Ниучей, Октай (Угэдэй. – В.Н.) жил в глубине Татарии в великолепном дворце, украшенном Китайскими художниками; но, пылая славолюбием и ревностию исполнить волю отца – коего прах, недалеко от сего места, лежал под сению высочайшего дерева, – новый Хан дал 300 000 воинов Батыю, своему племяннику, и велел ему покорить северные берега моря Каспийского с дальнейшими странами. Сие предприятие решило судьбу нашего отечества». Ту же цифру называл и Соловьев: «В 1236 году 300 000 татар под начальством Батыя вошли в землю Болгарскую, сожгли славный город Великий, истребили всех жителей, опустошили всю землю: толпы болгар, избежавших истребления и плена, явились в пределах русских и просили князя Юрия дать им здесь место для поселения; Юрий обрадовался и указал развести их по городам поволжским и другим».

Вернадский говорил о меньшем количестве: «Монгольское ядро армий Бату, вероятно, равнялось пятидесяти тысячам воинов. С вновь сформированными тюркскими соединениями и различными вспомогательными войсками общее количество могло составлять 120 000 и даже более того, но вследствие огромных территорий, подлежащих контролю и гарнизонному обеспечению, в ходе вторжения сила полевой армии Бату в его основной кампании едва ли была более пятидесяти тысяч в каждой фазе операций».

Рыбаков называл цифру в 300–500 тысяч, в которые включал войска как монголов, так и их сателлитов. Позднее это количество считалось завышенным. Большинству современных исследователей наиболее правдоподобными кажутся цифры, названные еще в 1960-е годы Каргаловым: 120–140 тысяч человек, в том числе 40–50 тысяч собственно монголов. Каргалов приводил такие аргументы: «Зная, какие ханы участвовали в походе Батыя, можно примерно определить и общее число бывших с ним в походе монгольских воинов; их было 40–50 тысяч человек… Кроме них, в армии монгольских ханов было множество воинов из покоренных стран. По сообщению итальянца Плано Карпини, у Батыя воины из покоренных народов составляли примерно ¾ войска. Таким образом, общая численность монголо-татарского войска, приготовившегося к походу на русские княжества, можно примерно определить в 120–140 тысяч человек…

Обычно в походах ханы – потомки Чингисхана – командовали “туменом”, то есть отрядом в 10 тысяч всадников. В походе Батыя на Русь, по свидетельствам восточных историков, принимали участие 12–14 ханов-“чингизидов”, которые могли вести за собой 12–14 “туменов” (то есть 120–140 тысяч человек)… В условиях XIII столетия, когда войско в несколько тысяч человек представляло уже значительную силу, более чем стотысячная армия монгольских ханов обеспечивала победителям подавляющее превосходство над противником… Войска рыцарей-крестоносцев, объединявшие, по существу говоря, значительную часть военных сил всех феодальных государств Европы, никогда не превышали 100 тысяч человек».

Чуть меньшей определяет численность войска в своих расчетах Храпачевский – около 100 тысяч воинов. Хрусталев, соглашаясь с оценками Каргалова, замечал: «Однако и в таком составе войско практически никогда не пребывало. Отдельные отряды постоянно находились в движении, не застаиваясь на одном месте и совершая одиночные рейды в тыл врага. Под рукой у руководителя “западного” похода постоянно оставалось не более 50–60 тысяч всадников». Пудалов также утверждает, что «общая численность войска, напавшего на Рязанскую и Владимиро-Суздальскую земли, превышала 50 тысяч всадников, абсолютное большинство из которых обладало всеми необходимыми воинскими навыками».

Лагерь «минималистов» возглавил Гумилев, который считал: «Силы монголов, стянутые для западного похода, оказались невелики. Из имевшихся у них 130 тысяч воинов 60 тысяч приходилось направлять на постоянную службу в Китай, еще 40 тысяч ушли в Персию для подавления мусульман, а 10 тысяч воинов постоянно находились при ставке. Таким образом, для похода оставался двадцатитысячный корпус. Понимая его недостаточность, монголы провели экстренную мобилизацию. Из каждой семьи взяли на службу старшего сына. Однако общая численность войска, пошедшего на запад, вряд ли превышала 30–40 тысяч человек».

Что же касается количественных параметров русских армий, с которыми столкнулись силы Батыя или могли бы столкнуться при маловероятном и нереализованном сценарии объединения сил всех русских княжеств, то здесь приходится еще больше гадать или рассчитывать.

Летописи нигде не называли совокупной численности войск княжеств, но отрывочные свидетельства все-таки в них присутствовали. Так, Андрей Боголюбский собирал с Северной Руси – Новгородская, Ростовская, Муромская, Рязанская земли – до 50 тысяч воинов. Примерно столько же, полагал Каргалов, могла выставить и Южная Русь. Но единое войско Руси в период раздробленности никогда не собиралось. Более того, отдельные княжества враждовали между собой чаще, чем сотрудничали.

«Дружины князей и городские ополчения были разбросаны по огромной территории, не связаны между собой, а сосредоточение сколько-нибудь значительных сил встречало почти непреодолимые трудности», – писал Каргалов. Доля собственно профессиональных воинов, тем более лошадных, в русских войсках была относительно невелика, тогда как в монгольских непрофессионалов не было и все были верхом. «Русские княжеские дружины были по тому времени превосходным войском… Однако, при всех своих превосходных боевых качествах, княжеские дружины были сравнительно малочисленными и редко превышали несколько сот человек. Кроме того, княжеские дружины… являлись малопригодными к действию большими массами, под единым командованием, по единому плану… Основную массу вооруженных сил русских феодальных княжеств составляли городские и сельские ополчения, которые набирались в момент опасности». Вооруженные топорами, рогатинами или даже копьями, ополченцы не сильно могли помочь на поле боя против монгольских профи.

«Но в любом случае силы монголов значительно превосходили те силы, которыми располагали в то время русские князья – даже в случае их объединения», – замечает Алексей Карпов.

Могли ли русские города выдержать монгольское нашествие? К тому моменту у Чингизидов был огромный опыт взятия больших каменных крепостей, защищавших города с населением в сотни тысяч человек в Китае, Хорезме, Персии и далее по списку. Тихомиров, а за ним Каргалов приводили такие количественно-качественные расчеты. «Не могли быть непреодолимым препятствием для монголо-татарских завоевателей и укрепления русских городов. Прежде всего русские города XIII столетия имели сравнительно немногочисленное население. Только наиболее крупные из них (Новгород, Чернигов, Владимир, Галич, Киев, Полоцк, Смоленск) насчитывали 20–30 тысяч жителей и могли выставить в случае опасности 3–5 тысяч воинов. Ростов, Суздаль, Рязань, Переяславль-Русский были еще меньше, а население остальных городов редко превышало одну тысячу человек. Если учесть, что каждый город сопротивлялся в одиночку и немногочисленным защитникам его противостояли десятки тысяч хорошо вооруженных монголо-татар, то исход борьбы был в значительной степени предопределен».

Но почему русские князья не объединили свои силы, чтобы отразить агрессию, даже не предприняли такой попытки?

Попытки были, и, похоже, исключительно со стороны рязанских князей и Георгия Всеволодовича. О чьих-либо еще усилиях по консолидации сил ничего не известно. Георгий Всеволодович пытался собрать и собирал силы Владимиро-Суздальского княжества. Но даже войск своего брата Ярослава он не дождался.

Следует помнить, что на Юге Руси шла междоусобная война, в которую были втянуты все сильнейшие князья вместе с их дружинами и ополчениями. Если сильно критикуемый Георгий Всеволодович собирал войска и потом дрался с монголами, то никто другой из лидеров тогдашней Руси этого не делал: ни Михаил Черниговский, ни Даниил Романович, ни Владимир Рюрикович. Ни даже Ярослав Всеволодович, родной брат Георгия, уж его-то он точно звал присоединиться для боя. «А если приписать владимирскому князю беспечность относительно появления страшных врагов, то ею в равной степени надо наделить других правителей русских земель – Рязанской, Черниговской», – замечал Кузнецов.

Раздробленность Руси, называй ее феодальной или как-то еще, не была фигурой речи. Георгий Всеволодович не был «верховным правителем Руси», ни формально, ни де-факто. Он был одним из самых влиятельных князей, может быть, даже самым влиятельным. Но он не был даже «первым среди равных». А сама Владимиро-Суздальская Русь была расколота на семь княжеств, каждое из которых имело собственное представление о способах обеспечения своей безопасности.

Характер угрозы со стороны монголов был не до конца ясен лидерам Руси. Полагаю, существовало их восприятие как еще одного степного племени – на смену половцам, которых уже не слишком боялись. Недооценка противника была налицо. Или, напротив, могла существовать адекватная оценка силы противника – особенно с учетом опыта Калки – и понимание принципиальной неспособности ей противостоять с надеждой на спасение с помощью дипломатии и заступничества Господа.

Непосредственные планы монгольского командования были не известны никому, кроме самого этого командования. При той географии развертывания монгольских сил к осени 1237 года, которая была известна Георгию Всеволодовичу и, полагаю, могла быть известна другим князьям, основного удара можно было ждать как на северо-западе – в сторону Рязани, Владимира и Новгорода, так и на юго-западе – в сторону Чернигова, Киева, Галича и Венгрии.

В этих условиях не было даже понятно, где собирать единое общерусское войско, если бы этот вопрос встал в практическую плоскость – на севере или на юге. Да и кто бы мог назвать это место и возглавить объединенное командование?

Пудалов справедливо замечал по поводу возможности успешно противостоять монголам: «Противопоставить этой силе Русь мало что могла: быстро передвигавшейся коннице противостояли лишь конные дружины князей да наспех собранные пешие рати, явно уступавшие монголам в боевой подготовке. Единый план обороны в условиях первой трети XIII века был невозможен, а военные силы русских княжеств заранее обрекались на распыление: не зная, куда направят свой удар татары, приходилось заботиться о прикрытии всех земель».

Георгий Всеволодович в принципе предпочитал дипломатические способы разрешения проблем и, очевидно, не исключал возможности договориться с монголами на приемлемых для себя условиях.

Вероятно, монголы до последнего давали ему понять, что мирный исход возможен. Дезинформация противника (помимо запугивания) для них была одной из главных целей переговоров. В распоряжении монгольских военачальников теперь уже были опытные китайские, уйгурские и хорезмийские дипломаты, разведчики и мастера психологической войны.

Хрусталев предполагает и такие возможные стратегические расчеты Георгия Всеволодовича: «Он считал, что кочевники не пойдут севернее Оки, к чему были основания из прежнего опыта. Если не вступать с ними в открытый конфликт, они не решатся углубляться в лесистую местность, а предпочтут южнорусские земли. К Рязани еще можно подойти, минуя лесные массивы, но к Владимиру Залесскому – никак… На Калке русские вступили в бой с монголами в открытом поле, что закончилось поражением. Следовательно, теперь нужно действовать совершенно иначе: наступательных действий не предпринимать, затягивать кочевников в укрепленную крепостями и окруженную лесами местность, изматывать мелкими стычками на ограниченном пространстве».

Похоже на правду. С учетом такой тактики готовились к отражению нападения в том числе и на восточных рубежах Руси. «Надо было крепить границы в Запьяньи и на Оке, усиливать крепости, затаскивать камни на крепостные стены, ковать оружие, – писал Макарихин. – В Городце на Волге стали насыпать новый, окольный вал с юга. В Нижнем Новгороде углублялись рвы вокруг детинца. На границу были высланы дополнительные сторожи. Укреплялся стольный град Владимир».

Генерал Мороз, который поможет в войнах с Наполеоном и Гитлером, в случае с монголами продемонстрировать свою силу не мог: сейчас Улан-Батор соревнуется с Москвой за звание самой холодной столицы на планете. А скованные льдом реки оказались идеальными дорогами, ведущими к русским городам.

Была ли Русь готова к войне?

Как выяснилось, никто не был готов к войне с монголами, а уж тем более с империей Чингизидов.

У Руси был лишь один крохотный и гипотетический шанс выдержать удар хотя бы на время: если бы она в тот момент была единым централизованным государством с самодержавной властью, способной мобилизовывать все материальные и человеческие ресурсы и обеспечивать централизованное командование единой вооруженной силой, хорошо обученной и мотивированной. Как это было у монголов. Но на Руси ничего похожего и близко не было. А даже если бы и было, монголы вместе с воинами из других захваченных ими земель Евразии все равно имели бы подавляющее превосходство.

Кузнецов прав, констатируя, что «у Георгия Всеволодовича не было сил, чтобы реально противостоять той мощи, которая обрушилась на его земли».

Почему первый удар был нацелен на Северо-Восточную Русь? Как замечал Вернадский, монгольское командование было в курсе, что Георгий Всеволодович «был сильнейшим из русских правителей. Поскольку Субэдэй намеревался продолжить поход далеко на запад, в киевские земли и затем в Венгрию, он должен был обеспечить безопасность своего северного фланга для будущих операций. Это делало уничтожение власти северорусских князей предпосылкой дальнейшей западной экспансии».

Джон Феннел хорошо характеризует летописные свидетельства о Батыевом нашествии: «Тон историй, содержащихся в Лаврентьевской летописи, сухой, он явно указывает на их современное событиям происхождение. Второй источник – это описание в Новгородской Первой летописи. Оно составлено из двух различных источников: не дошедшей до нас летописи рязанского происхождения и записи новгородца… Политические оценки, в частности, критика великого князя Владимирского за то, что он не послал военную помощь сражавшейся Рязани, не имеют ничего общего с позицией летописца Юрия…

Третья летопись, описывающая первый этап похода Батыя, Ипатьевская, последовательно отражает один из южнорусских источников. Ей недостает подробностей, местами она туманна и неточна… С идеологической точки зрения эта летопись представляет интерес лишь постольку, поскольку явно пытается очернить князей Суздальской земли, по отношению к которым летописец-южанин вряд ли мог питать какие-либо добрые чувства… Только несколько мелких подробностей добавляет к основному описанию в Новгородской Первой летописи автор компилятивной “Повести о разорении Рязани Батыем”, но в целом этот рассказ совпадает с версией новгородского летописца и восходит к несохранившейся рязанской летописи».

Лаврентьевская летопись лаконична. «В то же лето, на зиму, пришли с восточной стороны на Рязанскую землю, лесом, безбожные татары, и начали разорять Рязанскую землю и захватили ее до Пронска; захвалили и Рязань весь и пожгли его, и князя их убили, кого же взяли, одних распинали, других расстреливали стрелами, иным же завязывали руки назад; и много святых церквей предали огню, и монастыри и села пожгли, имущества немало отовсюду взяли; после этого пошли на Коломну».

Здесь ничего не говорилось о позиции Георгия Всеволодовича в начале Батыева нашествия. Зато куда больше деталей, для великого князя крайне неблагоприятных, добавляют другие источники, прежде всего, имеющие рязанское происхождение – через Новгородскую Первую летопись к написанной на основе ее сведений, а также легенд и фольклора в XVI веке «Повести о разорении Рязани Батыем».

Итак, в начале зимы 1237/38 года татары расположились станом на реке Онузе, одном из притоков реки Суры. Отсюда Батый направил к рязанским князьям послов с требованием десятой части их имения в людях и конях. Повесть сообщает: «пришел на Русскую землю безбожный царь Батый со множеством воинов татарских и стал на реке на Воронеже близ земли Рязанской. И прислал послов непутевых на Рязань к великому князю Юрию Ингваревичу (Игоревичу. – В.Н.) Рязанскому, требуя у него десятой доли во всем: во князьях, во всяких людях и в остальном».

Великий князь рязанский Юрий Игоревич поспешил созвать совет – брата Олега Красного, своего сына Федора и пятерых племянников: Романа, Ингваря, Глеба, Давида и Олега Ингваричей. На совете было решено: надо защищаться. Князья дали ответ послам: «Когда мы не останемся в живых, то все ваше будет».

«Юрий Игоревич послал за помощью к Юрию Всеволодовичу во Владимир и к Михаилу Всеволодовичу в Чернигов. Но ни тот, ни другой не помогли рязанцам».

Роль Георгия Всеволодовича выглядит крайне неприглядно. Он отказал в помощи. Новгородский летописец предельно критичен: «Послали же рязанские князья к Юрию Владимирскому, прося помощи или чтоб сам пошел. Юрий же сам не пошел, не послышал мольбы рязанских князей, но сам хотел, отдельно биться. Но уже гневу Божию нельзя было противиться. Как сказано было в древности Иисусу Навину Богом; когда вел их в землю обетованную, тогда сказал:

– Я пошлю сначала на них недомыслие, и грозу, и страх, и трепет.

Так же и у нас отнял Господь сначала силу, а недомыслие, и грозу, и страх, и трепет вложил в нас за грехи наши».

Новгородский летописец, в принципе враждебно настроенный в отношении Георгия Всеволодовича, задал тон всем последующим авторам. В том числе и «Повести», где сказано: «И услышал великий князь Юрий Ингваревич Рязанский о нашествии безбожного царя Батыя и тотчас послал в город Владимир к благоверному великому князю Георгию Всеволодовичу Владимирскому, прося у него помощи против безбожного царя Батыя или чтобы сам на него пошел. Князь великий Георгий Всеволодович Владимирский и сам не пошел, и помощи не послал, задумав один сразиться с Батыем».

Карамзин на основании этого был беспощаден к Георгию Всеволодовичу: «Князья Рязанские, дав ему знать, что пришло время крепко стать за отечество и Веру, просили от него помощи. Но Великий Князь, надменный своим могуществом, хотел один управиться с Татарами и, с благородною гордостию отвергнув их требование, предал им Рязань в жертву. Провидение, готовое наказать людей, ослепляет их разум». Соловьев согласен: «Между тем они послали во Владимир к князю Юрию объявить о беде и просить помощи, но Юрий не исполнил их просьбы и хотел один оборониться».

Макарихин рассуждал: «Что здесь сказалось; осторожность, хитрость или оскорбленное чувство правителя, подданные которого творят свою волю? Наверное, то, и другое, и третье… Известно, что рязанцы посылали за помощью и призывали на съезд новгород-северских и черниговских князей. Но они не поднялись. Сказывался, видимо, кондовый феодальный принцип: стой насмерть за свое, а не чужое. Да и сами рязанские князья в былые времена поступали коварно, и усобицы творили, и половцев приводили на соседние русские княжества». Дегтярев даже утверждает: «Юрий Владимирский ответил молчанием – хотел, видно, защищать только свои владения, а может, надеялся, что минует его злая судьба. Ослабление Рязани он считал для себя делом выгодным».

Итак, общее мнение: Георгий Всеволодович отказал в помощи Рязани. Но так ли это?

В том-то и дело, что не так. Великий князь отправил помощь. И она пришла, чтобы дать отпор врагу. И дала, причем именно на Рязанской земле – под стенами Коломны.

Не вовремя? Но дело в том, что нам не известно ни точной даты, когда Орда впервые вступила на Рязанскую землю, ни когда во Владимире узнали о нашествии Батыя на Рязанское княжество.

Монголы пройдут от Рязани до Владимира – правда, с боями – больше месяца. Сколько времени могло потребоваться от момента отправки гонца во Владимир из Рязани до прихода владимиро-суздальского войска (которое еще надо было собрать в зимних условиях) в Рязань? Полагаю, тоже вряд ли меньше месяца.

Соколов справедливо замечал на критику Георгия Всеволодовича: «Даже на быстрые сборы дружины и ополчения нужна была хотя бы неделя – это самое обширное русское княжество, раскинувшееся на сотни верст во все концы, не могло сосредоточить достаточную военную силу в день-два, а осенью путь от Владимира до Рязани… нельзя преодолеть по прямой через непроходимые леса и болота. Он извилисто шел тогда через Москву и Коломну, а это около четырехсот километров…»

Помощь из Владимира (в отличие от Новгород-Северского или Чернигова) вышла, хотя и не так быстро, как хотелось бы рязанцам. Феннел справедливо замечал, что «помощь из суздальской земли запоздала». А Кузнецов доказал, что «отношения Георгия с рязанскими родственниками после 1217 года были равноправными и бесконфликтными». Рязанские князья были союзниками Георгия Всеволодовича, у него не было заинтересованности в ослаблении Рязани.

Но вернемся к «Повести», автор которой придерживался иного взгляда: «И услышал великий князь Рязанский, что нет ему помощи от великого князя Георгия Всеволодовича Владимирского, и тотчас послал за братьями своими: за князем Давыдом Ингваревичем Муромским, и за князем Глебом Ингваревичем Коломенским, и за князем Олегом Красным, и за Всеволодом Пронским, и за другими князьями. И стали совет держать – как утолить нечестивца дарами». Крайне сомнительно, чтобы сбор князей был назначен после получения известия об отказе Георгия Всеволодовича в помощи. Если зимний путь от Рязани до Владимира и обратно тогда составлял порядка 800 км, то не думаю, что все то время, что гонцы были в пути, рязанский князь Юрий пребывал в пассивном ожидании ответа от великого князя.

Далее в «Повести о разорении Рязани» содержится трагическая история того, как Юрий Рязанский отправил своего сына Федора на переговоры с Батыем «с дарами и мольбами великими, чтобы не ходил войной на Рязанскую землю. И пришел князь Федор Юрьевич на реку на Воронеж к царю Батыю, и принес ему дары, и молил царя, чтобы не воевал Рязанской земли. Безбожный же, лживый и немилосердный царь Батый дары принял и во лжи своей притворно обещал не ходить войной на Рязанскую землю, но только похвалялся и грозился повоевать всю Русскую землю. И стал у князей рязанских дочерей и сестер к себе на ложе просить. И некто из вельмож рязанских по зависти донес безбожному царю Батыю, что имеет князь Федор Юрьевич Рязанский княгиню из царского рода и что всех прекраснее она телом своим. Царь Батый лукав был и немилостив, в неверии своем распалился в похоти своей и сказал князю Федору Юрьевичу:

– Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей.

Благоверный же князь Федор Юрьевич Рязанский посмеялся и ответил царю:

– Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд. Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь.

Безбожный царь Батый оскорбился и разъярился и тотчас повелел убить благоверного князя Федора Юрьевича, а тело его велел бросить на растерзание зверям и птицам, и других князей и воинов лучших поубивал».

Вдова Федора не пережила этого горя. «Благоверная же княгиня Евпраксия стояла в то время в превысоком тереме своем и держала любимое чадо свое – князя Ивана Федоровича, и как услышала она смертоносные слова, исполненные горести, бросилась она из превысокого терема своего с сыном своим князем Иваном прямо на землю и разбилась до смерти»..

Оплакав смерть сына, его супруги и внука, Юрий Рязанский собрал войска на бой и обратился к ним с призывом:

– О государи мои и братия! Если из рук господних благое приняли, то и злое не потерпим ли? Лучше нам смертью славу вечную добыть, нежели во власти поганых быть.

В «Повести» рязанцы приняли первый бой в поле, на реке Воронеж. «И пошел против нечестивого царя Батыя, и встретили его около границ рязанских, и напали на него, и стали биться с ним крепко и мужественно, и была сеча зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. И увидел царь Батый, что сила рязанская бьется крепко и мужественно, и испугался. Но против гнева божия кто постоит! Батыевы же силы велики были и непреоборимы; один рязанец бился с тысячей, а два – с десятью тысячами… И едва одолели их сильные полки татарские. Убит был благоверный великий князь Юрий Ингваревич, брат его князь Давыд Ингваревич Муромский, брат его князь Глеб Ингваревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский и многие князья местные и воеводы крепкие и воинство: удальцы и резвецы рязанские».

Далее Батый двинул войска на Рязань, в осаде которой участвовали семеро Чингизидов – Бату, Орду, Гуюк, Мункэ, Кадан, Кулькан и Бури.

И вот здесь и выяснилось роковое обстоятельство. Русские города оказались совершенно не приспособлены к тому, чтобы выдерживать осады профессиональных армий, имевших опыт взятия крепостей. «Ни один из них не был приспособлен для обороны от мощной осадной техники и даже от серьезного штурма, – подчеркивает Богданов. – До той поры споры за город решались битвами в поле, в лучшем случае перед главными воротами. Только они и строились из камня, играя роль триумфальной арки для победителя. Метательные машины можно было подводить к стенам чуть ли не вплотную, стрелковые галереи легко разрушались, рвы засыпались и даже клети деревянных стен часто не забивались камнем и глиной, а использовались как кладовые».

Рязань первая испытала на себе передовые осадные технологии, с которыми вскоре столкнутся и другие русские города. Вот как описал их Каргалов: «Тысячи пленных из рязанских городов и сел, подгоняемые плетьми монгольских всадников, валили лес, тесали бревна и волокли их к стенам – строили “острог” вокруг Рязани, чтобы предупредить попытки осажденных прорваться или получить подкрепление.

Отряды монголо-татарских лучников, прикрываясь обшитыми бычьей шкурой щитами, подбирались под самые стены, поражали защитников длинными стрелами. Непрерывно работали огромные камнеметы – “пороки”. Тяжелые камни долбили ворота и стены, расшатывали бревна частокола, сбивали верхушки башен.

После обстрела начался штурм города… Монгольские военачальники применили тактику, уже не раз испытанную при осадах китайских и среднеазиатских городов, – штурмовать, сменяя “тумены”, день и ночь, беспрерывно, неослабно, чтобы до решительного штурма измотать осажденных. Так продолжалось пять дней».

Судьба Рязани была трагичной. Ее не стало, как и живших в ней русских людей. «И осадил град, и бились пять дней неотступно. Батыево войско переменялось, а горожане бессменно бились. И многих горожан убили, а иных ранили, а иные от великих трудов и ран изнемогли. А в шестой день спозаранку пошли поганые на город – одни с огнями, другие со стенобитными орудиями, а третьи с бесчисленными лестницами – и взяли град Рязань месяца декабря в 21 день. И пришли в церковь соборную пресвятой Богородицы, и великую княгиню Агриппину, мать великого князя, со снохами, и прочими княгинями посекли мечами, а епископа и священников огню предали – во святой церкви пожгли, а иные многие от оружия пали. И во граде многих людей, и жен, и детей мечами посекли, а других в реке потопили, а священников и иноков без остатка посекли, и весь град пожгли, и всю красоту прославленную, и богатство рязанское, и сродников рязанских князей – князей киевских и черниговских – захватили. А храмы Божии разорили и во святых алтарях много крови пролили. И не осталось во граде ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего – ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые».

Карамзин: «Веселяся отчаянием и муками людей, варвары Батыевы распинали пленников или, связав им руки, стреляли в них, как в цель для забавы; оскверняли святыню храмов насилием юных Монахинь, знаменитых жен и девиц в присутствии издыхающих супругов и матерей; жгли Иереев или кровию их обагряли олтари. Весь город с окрестными монастырями обратился в пепел. Несколько дней продолжались убийства. Наконец исчез вопль отчаяния: ибо уже некому было стенать и плакать».

Живым захватили только князя Олега Ингваревича, но и его Батый повелел «ножами рассечь на части», когда хану не удалось его «к своей вере склонить». «А князя Олега Ингваревича захватили еле живого. Царь же, увидев многие свои полки побитыми, стал сильно скорбеть и ужасаться, видя множество убитых из своих войск татарских. И стал воевать Рязанскую землю, веля убивать, рубить и жечь без милости. И град Пронск, и град Бел, и Ижеславец разорил до основания и всех людей побил без милосердия. И текла кровь христианская, как река сильная, грех ради наших…

Был город Рязань, и земля была Рязанская, и исчезло богатство ее, и отошла слава ее, и нельзя было увидеть в ней никаких благ ее – только дым, земля и пепел. А церкви все погорели, и великая церковь внутри изгорела и почернела. И не только этот град пленен был, но и иные многие. Не стало во граде ни пения, ни звона; вместо радости – плач непрестанный».

Археологические раскопки подтвердили написанную летописцами трагическую картину гибели цветущего города и тотального уничтожения его населения. Опустошительный пожар не пощадил ни одного строения – ни боярских усадеб, ни церквей, ни изб, ни крепостных стен. Старая Рязань так и не оправилась от этого погрома. Город будет отстроен на новом месте – там, где и находится современная Рязань.

Разорено было и все Рязанское княжество. «Вслед за ними татарские полчища нахлынули в Рязанскую землю и, по своему обыкновению, охватив ее широкой облавой, принялись разорять и жечь селения, пленять, грабить и избивать жителей, – писал Любавский. – Укрепления не спасали жителей, ибо татары привезли с собой стенобитные машины и другие приспособления для взятия городов. По словам летописи, они всю землю избили, не пощадили даже грудных младенцев. Многие города и селения Рязанской земли были совершенно стерты с лица земли, и память о них сохранилась только по их именам, переданным летописью». Белгород, Ижеславец, Борисов-Глебов так и не были никогда восстановлены.

С дальнейшим походом Батыя из Рязанской земли связана знаменитая легенда о Евпатии Коловрате, который с отрядом ударил в тыл монгольскому войску. «И собрал небольшую дружину – тысячу семьсот человек, которых бог соблюл вне города. И погнались вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись, и брал он мечи татарские и сек ими. Почудилось татарам, что мертвые восстали». Тогда Батый «послал шурича своего Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Хостоврул же похвалился перед царем, обещал привести к царю Евпатия живого. И обступили Евпатия сильные полки татарские, стремясь его взять живым. И съехался Хостоврул с Евпатием. Евпатий же был исполин силою и рассек Хостоврула на-полы до седла. И стал сечь силу татарскую, и многих тут знаменитых богатырей Батыевых побил, одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. И возбоялись татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий для метания камней, и стали бить по нему из бесчисленных камнеметов, и едва убили его…

И сказал Батый, глядя на тело Евпатьево:

– О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня, – держал бы его у самого сердца своего».

Единственным уцелевшим после нашествия из князей рязанских оказался Ингварь Ингваревич, который, похоже, был послан в Чернигов с тщетной надеждой получить помощь от Михаила Всеволодовича. «Князь Ингварь Ингваревич был в то время в Чернигове у брата своего князя Михаила Всеволодовича Черниговского, сохранен Богом от злого того отступника и врага христианского, – читаем в «Повести». – И пришел из Чернигова в землю Рязанскую, в свою отчину, и увидел ее пусту, и услышал, что братья его все убиты нечестивым, законопреступным царем Батыем, и пришел во град Рязань, и увидел город разорен, а мать свою, и снох своих, и сродников своих, и многое множество людей лежащих мертвыми, и церкви пожжены, и все узорочье из казны черниговской и рязанской взято. Увидел князь Ингварь Ингваревич великую последнюю погибель за грехи наши и жалостно воскричал, как труба, созывающая на рать, как орган звучащий. И от великого того кричания и вопля страшного пал на землю, как мертвый. И едва отлили его и отходили на ветру, и с трудом ожила душа его в нем».

С Ингварем было связано постепенное возрождение рязанской земли. «Благоверный князь Ингварь Ингваревич, названный во святом крещении Козьмой, сел на столе отца своего великого князя Ингваря Святославича. И обновил землю Рязанскую, и церкви поставил, и монастыри построил, и пришельцев утешил, и людей собрал. И была радость христианам, которых избавил бог рукою своею крепкою от безбожного и зловерного царя Батыя. А господина Михаила Всеволодовича Пронского посадил на отца его отчине».

Весть о взятии Рязани, согласно Ипатьевской летописи, принес во Владимир князь Кир-Михайлович, не названный по имени сын Кир-Михаила Всеволодовича Пронского, убитого в Исадах в 1217 году: «Кир-Михайлович же утек со своими людьми до Суздаля и поведал великому князю Юрию о пришествии безбожных агарян; то слышав, великий князь Юрий послал сына своего Всеволода со всеми людьми и с ним Кир-Михайловича. Батый же устремился на землю Суздальскую, и встретил его Всеволод на Коломне».

Каргалов подтверждал: «Быстрое продвижение монголо-татар было неожиданностью для великого князя и не оставило времени для подготовки войска в помощь Рязани. Юрий Всеволодович после получения первых же известий о нашествии начал собирать силы для отпора. Сопротивление рязанских князей должно было выиграть время для сосредоточения великокняжеского войска на рубежах Владимирского княжества… С целью предупредить объединение владимирских и рязанских полков хан Батый направил во Владимир специальное посольство, которое предложило “мир” владимирскому князю. Если князь Юрий Всеволодович и не поверил монголо-татарским предложениям о “мире”, то он, несомненно, постарался использовать переговоры для отсрочки нападения на свое княжество, что было крайне необходимо для собирания военных сил… Великий князь Юрий Всеволодович неплохо использовал время, которое прошло от вторжения монголо-татарских завоевателей в Рязанское княжество до их появления на владимирских рубежах (немногим больше месяца). Он сумел сосредоточить на предполагаемом пути хана Батыя довольно значительное войско».

Местом сбора владимиро-суздальских полков стала Коломна, входившая в земли Рязанского княжества. Прямого пути от Владимира до Рязани не существовало. Единственный проходимый маршрут лежал по льду Клязьмы, а затем Москвы-реки. Этот путь запирала Коломна.

«Георгий Всеволодович, вняв рязанской просьбе о помощи, направил дружину во главе с сыном Всеволодом и воеводой Еремеем Глебовичем в Рязанское княжество, – пишет Кузнецов. – С ними пошел и рязанский князь Кир Михайлович, принесший во Владимир весть о начале Батыева нашествия на Рязань. Помощь рязанцам была оказана в размере, как это позволяли сделать время и обстоятельства. Цель отправки отряда из Владимира была двоякой: послать помощь и провести разведку. Путь из Владимира к Коломне пролегал через Москву, где с дружиной был оставлен еще один сын Георгия Всеволодовича – Владимир».

Войско, направленное Георгием Всеволодовичем, вступило в Рязанскую землю, когда ее столица пала. У Коломны были собраны значительные силы. Здесь были владимирские полки во главе со старшим сыном великого князя Всеволодом Георгиевичем и старшим воеводой Еремеем Глебовичем. Кроме того, подошли рязанские полки с князем Романом Ингваревичем. Он тогда владел Коломной и, очевидно, выставил свою дружину, ополчение и остатки рязанского воинства. Собрались также дружины Пронска, Москвы и некоторых других городов.

Лаврентьевская летопись кратко информирует о битве под Коломной: «Той же зимой пошел Всеволод, сын Юрия, внук Всеволода против татар, и сошлись у Коломны, и была жаркая сеча, и убили у Всеволода воеводу Еремея Глебовича и иных многих мужей убили; и прибежал Всеволод во Владимир с малой дружиной». Софийская Первая летопись предлагала немного более развернутое описание: «Той же зимой пошел Всеволод, сын Юрьев, внук Всеволода, и князь Роман Ингваревич со своими воями из Владимира против татар. Князь же Юрий Владимирский послал тогда Еремея Глебовича в сторожех воеводою. И соединились со Всеволодом и с Романом. И обступили их татары у Коломны, и бились крепко, и была сечь велика, и прогнали их к надолбам (городским укреплениям. – В.Н.). И тут убили князя Романа, а у Всеволода воеводу его Еремея, и иных много мужей побили, а Всеволод в малой дружине прибежал во Владимир».

Битву у Коломны Хрусталев датирует 2–4 января 1238 года. Летописцы говорят о крупных масштабах сражения: «была сечь великая», «бились крепко». Это подтверждают и восточные источники. К Коломне подошли войска всех монгольских ханов, осаждавших Рязань. «Со стороны монголов в сражении также принимали участие основные силы армии Бату, та же примерно 70-тысячная орда, которая осаждала Рязань… С русской стороны в битве на р. Оке должны были принимать участие никак не более 20 тысяч человек, из которых, однако, не было и трети знакомых с воинским делом».

«По количеству войск и упорству сражения бой под Коломной можно считать одним из самых значительных событий нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь, – полагал Каргалов. – Это была попытка объединенной великокняжеской рати сдержать завоевателей на границах Владимирского княжества».

Рашид ад-Дин сообщал, что в бою под Коломной одному из ханов-чингизидов – Кулькану – «была нанесена рана, и он умер». Кулькан – вообще единственный монгольский хан, погибший за все время монголо-татарского нашествия на Восточную Европу.

Почекаев пишет, что фактом участия в битве владимиро-суздальского войска «монголы получили законное основание для вторжения во Владимиро-Суздальскую Русь. Кроме того, в битве под Коломной (или при штурме города) погиб Кулькан, младший сын Чингисхана, и война с Владимирской Русью приобрела для его родственников еще и характер мести». Разумеется, никаких «законных оснований», кроме понятий Ясы Чингисхана, существовать не могло, а Владимиро-Суздальская Русь задолго до этого уже была намечена целью агрессии монголов.

Первым городом Владимиро-Суздальского княжества, на который обрушилась Батыева рать, стала Москва, куда агрессоры направились по льду Москвы-реки. Это по-прежнему был небольшой городок с деревянной крепостью, не имевший даже постоянного князя. Как замечал Ключевский, «в продолжение большей части XIII века в Москве не заметно постоянного княжения: князья появлялись в Москве лишь на короткое время, и все это были младшие сыновья своих отцов. Сначала сидел здесь некоторое время один из младших Всеволодовичей Владимир, потом видим здесь другого Владимира, одного из младших сыновей великого князя Юрия Всеволодовича».

Именно князь Владимир Георгиевич руководил тогда обороной Москвы вместе с воеводой Филипом Нянкой. В Лаврентьевской летописи сказано: «а татары пошли к Москве. Той же зимой взяли Москву татары, и воеводу Филиппа Нянка убили за православную христианскую веру, а князя Владимира, сына Юрия, захватили, людей же перебили от старца до сущего младенца, а город и церкви святые огню предали, и все монастыри и села пожгли и, захватив много имущества, отошли».

Сведения о взятии Москвы сохранились и у Рашид ад-Дина, который сообщал, что осада города продолжалась пять дней. Не так уж и мало, если учесть, что крошечная Москва была куда меньше Рязани и в штурме участвовало все монгольское войско.

Падение Москвы датировалось Татищевым 20 января. Почекаев подтверждает: «Город был взят благодаря энергичным действиям Шибана, брата Бату, 20 января 1238 года».

Теперь от Москвы по Яузе и Клязьме путь захватчиков лежал во Владимир. Взятого в плен князя Владимира Георгиевича они везли с собой.

Узнав от вернувшегося из-под стен Коломны сына Всеволода Георгиевича о печальном исходе самого крупного полевого сражения с монголами и о судьбе Москвы, великий князь Владимирский оказался перед необходимостью принимать важнейшие стратегические решения в отношении дальнейших действий.

Несколько дней княжеский совет во Владимире обсуждал, как отразить нападение. Единого мнения не было. Одни советовали вывести княжескую семью и казну в глухие лесные места, а воинам, укрепившись в городе, обороняться. Другие предлагали оставить в городе войско во главе с сыновьями великого князя, а самому великому князю «стать неподалеку от города в крепком месте, чтобы татары, ведая войско вблизи, на смели города добывать».

В результате великий князь принял решение, которое зафиксировала Лаврентьевская летопись: «Той же зимой выехал Юрий из Владимира с небольшой дружиной, назначив вместо себя своих сыновей Всеволода и Мстислава, и поехал на Волгу с племянниками своими, с Васильком, Всеволодом и Владимиром, и стал станом на Сити, ожидая к себе брата своего Ярослава с полками, и Святослава со своей дружиной; и начал Юрий князь великий собирать воинов против татар, а Жирославу Михайловичу поручил воеводство в своей дружине».

Это решение с тех времен и до настоящего времени вызывало и вызывает много недоуменных вопросов и жесткой критики. Новгородская летопись, по сути, обвиняла Георгия Всеволодовича в трусливом бегстве: «выступил из Владимира и бежал на Ярославль».

Хорошей иллюстрацией современной критики решения Георгия Всеволодовича и его дальнейших действий может служить позиция Гумилева, который писал: «Что мог сделать Юрий зимой 1237–1238 гг., когда, взяв Рязань и рассеяв наспех собравшихся на реке Коломне русских, Батый двинул войска на Владимир? Князю оставалось или попытаться договориться с монголами, или, оставив владимирские города и земли, отойти на север и укрепиться в труднопроходимых лесах.

Юрий выбрал третий вариант – самый неудачный. Он приказал оборонять Владимир, не обеспечив его гарнизоном, причем оставил в городе свою собственную семью. Сам же князь под предлогом собирания войска ушел на берега Мологи и остановился на месте впадения в нее маленькой речки Сити. Разумеется, Владимир был монголами взят. Но так как город в соответствии с приказом Юрия не сдался сразу, то пострадал он довольно сильно. Сам Юрий на Сити был случайно застигнут отрядом монгольского тысячника Бурундая. Монголы наткнулись на незащищенный и неохраняемый стан русских, поскольку князь не выставил дозора и не выслал разъезды. Как видим, Юрий не сделал ничего из того, что должен был сделать полководец, ведущий войну с умелым и сильным врагом. Конечно же, весь отряд, захваченный врасплох, погиб вместе со своим князем».

Однако, возражают многие авторитетные авторы, далеко не все так однозначно. Даже столь же критично настроенный Карамзин не ставил это Георгию Всеволодовичу в вину: «Великий Князь содрогнулся: увидел, сколь опасны сии неприятели, и выехал из столицы, поручив ее защиту двум сыновьям, Всеволоду и Мстиславу. Георгий удалился в область Ярославскую с тремя племянниками, детьми Константина, и с малою дружиною; расположился станом на берегах Сити, впадающей в Мологу; начал собирать войско и с нетерпением ждал прибытия своих братьев, особенно бодрого, умного Ярослава».

Каргалов же был уверен: «В этих условиях Юрий Всеволодович принял, по-видимому, самое правильное решение: оставить часть войск для обороны Владимира, рассчитывая, что они сумеют отсидеться за крепкими городскими стенами, а самому отправиться дальше на север и продолжать собирать ратную силу». Почему было выбрано такое место для сбора войск?

Каргалов объяснял логику: «Дремучие леса прикрывали лагерь от наступления монголо-татарской конницы и делали его сравнительно безопасным: пройти зимой по лесным дорогам большим конным массам было трудно… Важнейшей задачей был сбор войск из городов и княжеств, еще не разгромленных монголо-татарскими ратями. Для решения этой задачи лучшего места, чем окрестности реки Сити, найти было трудно.

Подкрепления ожидались в первую очередь из богатого и многолюдного Новгорода, где правил… Ярослав Всеволодович. Именно туда вела от Сити сухопутная дорога, прикрытая лесами от монгольских авангардов. Кроме того, по льду Мологи и Сити проходили проторенные санные пути: с юга – от Волги – и с севера – от Белоозера. Эти пути были важны в военном отношении, так как обеспечивали прибытие подкреплений и продовольствия из богатых приволжских и северных городов, а в случае необходимости открывали великокняжескому войску дорогу для отступления в отдаленные, малонаселенные области».

Феннел тоже видел резон в действиях великого князя: «Призвав своих братьев Ярослава и Святослава, Юрий, очевидно, собирался занять оборонительные позиции с участием всех имевшихся дружин Суздальской земли, использовав реки Волгу и Мологу как естественные оборонительные линии с востока и с севера».

Довольно дружно защищают стратегический выбор Георгия Всеволодовича нижегородские историки (кроме Филатова, который солидаризировался с мнением Гумилева). Макарихин утверждал: «Юрий Всеволодович стремился выиграть время и успеть собрать новое войско для битвы с татарами. Видимо была еще надежда с набранным войском не допустить взятия стольного града Владимира. Перейдя Волгу под Костромой, князь стал станом у реки Сити. Здесь стал поджидать полки братьев Ярослава и Святослава, новгородцев и переяславцев. Гонцы к ним уже были отправлены».

Считает стратегический расчет Георгия Всеволодовича оправданным и Кузнецов. Уйдя на север, «владимирский князь мог собрать и опереться на силы племянников Всеволода и Василька, брата Святослава, ждать Ярослава (надо сказать сразу, тот при всем желании не мог так скоро прийти из Южной Руси) и его сына Александра, который княжил в Новгороде. Георгий Всеволодович выехал из Владимира с небольшой дружиной. Не располагая сведениями о передвижениях и успехах монголов, князь все же не ожидал, что они смогут взять хорошо укрепленный Владимир (тоже надо напомнить, что в истории Владимира домонгольского времени не было ни одной попытки его штурма кочевниками). Уверенный в неприступности стен Владимира, князь оставил в городе всю семью, включая снох и внуков, и владыку Митрофана. В случае осады города возглавить его оборону должны были два сына князя – Всеволод и Мстислав. В помощь им должна была быть оставлена значительная часть княжеской дружины».

Селезнев защищает выбор Георгия Всеволодовича как единственно верный: «Где собрать рати из разных русских земель? К Владимиру до прихода Батыя они бы уже не успели. Удобнее всего соединить общие силы на Волге. Но не падут ли духом жители Владимира, если князь покинет столицу? Как дать им понять, что князь обязательно вернется? И Юрий оставляет в городе самое дорогое – семью. Оборону же столицы возлагает на сыновей и воеводу Петра Ослядюковича.

С небольшим числом воинов Юрий Всеволодович уехал на Волгу. Если бы Владимир продержался несколько недель, князь успел бы вернуться с войском. Это был единственный шанс на победу».

Даже питерец Хрусталев, настроенный в отношении Георгия Всеволодовича весьма негативно, признавал, что в данном случае его уход на Сить был стратегически оправдан. «Юрий решил применить самую известную впоследствии русскую тактику затягивания противников в глубь страны… Теперь империя опять стояла перед угрозой зарождения нового очага долговременного сопротивления в заволжских лесах. В ханской ставке должны были полностью осознавать важность происходящего и неотложность принимаемых мер… Речь шла о выигрыше во времени. В случае, если к нему успеет подойти новгородское войско, ход войны можно будет изменить. В этом отношении место для военного лагеря было выбрано идеальное. Здесь можно было сохранять такие коммуникации с Новгородом, которые монголам практически невозможно было прервать…»

Было, уверен, и еще одно соображение. Георгий Всеволодович прекрасно понимал, что идет не только захват его земель, но и ведется охота за ним лично как главой государства. Не уничтожив его, монголы не могли считать свою победу окончательной.

Именно великий князь Владимирский был изначально обозначен как главный противник. Как написано в биографии полководца Субэдэя, включенной в китайскую хронику «Юань-ши», хан Угэдэй «отдал повеление чжуванам – Бату и прочим, пойти карательным походом на владетеля народа русских Юрий-бана».

Георгий явно не хотел делать себя приманкой к собственной столице, к собственной семье, к Владимиру. Он пытался увести монголов за собой или, по крайней мере, попытался заставить их осаждать Владимир с оглядкой на войско самого великого князя, который оставался за его стенами.

И, конечно, Георгий Всеволодович надеялся на то, что Владимир выдержит натиск. Неприступные стены и валы Владимирской крепости за их 130-летнюю историю никто не брал.

Город располагался на возвышенном – до 50 метров – участке в междуречье Клязьмы и Лыбеди, ее небольшого притока с обрывистыми берегами. Это был по средневековым меркам мегаполис, превышавший по площади Киев и Новгород. Валы Владимира имели у основания ширину около 24 метров, а в высоту достигали 9 метров, протянувшись на 7 километров. На их гребне по всему периметру вознеслись высокие деревянные стены, которые с внешней стороны обрамлял еще и ров шириной 22 и глубиной 8 метров. Две проездные башни – Золотые и Серебряные ворота – были каменными, как и прилегающие к ним участки стен.

Владимир состоял как бы из трех хорошо защищенных крепостей, отделенных друг от друга стенами и дополнительными укреплениями. Древнейший был Печерний (Мономахов) город, в центре которого при Всеволоде Большое Гнездо был возведен обширный каменный детинец с Успенским, Дмитриевским соборами и княжеским дворцом. На запад от него раскинулся Новый город, обращенный в напольную сторону Золотыми воротами. «Защищенный самой природой, этот городской центр обороняли лучшие на Руси инженерные сооружения», – констатирует Хрусталев.

Войска восьми Чингизидов соединились под стенами Владимира.

Судьба столицы великого княжества была страшной. Как и судьба семьи Георгия Всеволодовича, которая вступила на путь героической борьбы и мученичества.

Дадим слово Лаврентьевской летописи: «Той же зимой подошли татары к Владимиру, 3 февраля, на память святого Симеона, во вторник, за неделю до мясопуста. Владимирцы затворились в городе, где были Всеволод и Мстислав и воевода Петр Ослядюкович».

Люди с ужасом видели со стен бескрайнее море воинов, желавших им смерти. «Толпы татарские, бесчисленные, как саранча», – слова Соловьева. У монголов в руках был сильный козырь, который они сразу же начали разыгрывать – князь Владимир Георгиевич. «Владимирцы затворились, а татары подъехали к Золотым воротам, ведя с собой Владимира Юрьевича, брата Всеволода и Мстислава, и начали спрашивать, в городе ли князь Юрий. Владимирцы пустили по стреле по татарам, и татары также пустили по стреле по Золотым воротам; и потом сказали татары:

– Не стреляйте.

Они же замолчали.

И татары подъехали к воротам и стали говорить:

– Узнаете ли княжича вашего, Владимира?

Был он печален, Всеволод же и Мстислав, стоя на Золотых воротах, узнали брата своего Владимира. О горестное и слез достойное зрелище! Всеволод и Мстислав с их дружиной и все горожане плакали, видя Владимира».

Карамзин продолжал драматичную историю: «Владимира действительно трудно было узнать: столь он переменился в несчастии, терзаемый бедствием России и собственным! Братья его и граждане не могли удержаться от слез; однако ж не хотели показывать слабости и слушать предложений врага надменного… Пылая мужеством, Всеволод и Мстислав желали битвы… Опытный Воевода Петр удержал их, надеясь, что Георгий, собрав войско, успеет спасти отечество и столицу». Владимир Георгиевич был обречен. Похоже, в тот же день его и убили. Великий князь потерял первого сына.

«А татары отошли от Золотых ворот, объехали вокруг города и стали станом перед Золотыми воротами, как видеть глазу, множество воинов бесчисленное вокруг всего города, – рассказывал летописец. – Всеволод же и Мстислав, жалея брата своего Владимира, сказали дружине своей и Петру-воеводе:

– Братья! Лучше нам умереть перед Золотыми воротами за святую Богородицу и за правоверную веру христианскую.

И воспротивился этому Петр Ослядюкович. И сказали оба князя:

– Это все навел на нас Бог по грехам нашим.

Как сказал пророк: не дано человеку ни мужества, ни мудрости, ни мысли против Господа; ибо как Господу угодно, так и есть, будет же имя Господне благословенно в веках. Великое зло случилось в Суздальской земле, и не было от крещения такого зла, как ныне. Но оставим это».

Расположившись у стен Владимира и приступив к уже известным нам осадным работам, монголы позволили себе одновременно – 5 февраля – выпад на Суздаль, который был личным уделом великого князя. Кузнецов уверен, что «стремительный бросок монголов к Суздалю был вызван поиском князя Георгия Всеволодовича».

Суздаль, который некому было защищать, в тот же день был захвачен и уничтожен.

В Лаврентьевской летописи читаем: «Татары разбили свои станы у города Владимира, а сами пошли и взяли Суздаль и святую Богородицу разграбили, и княжеский двор огнем пожгли, и монастырь святого Дмитрия пожгли, а прочии разграбили; а черниц старых, и попов, и слепых, и хромых, и горбатых, и больных, и людей всех иссекли, а юных чернецов и черниц, и попов и попадей, и дьяконов и жен их, и дочерей и сыновей их, всех увели в станы свои, а сами пошли назад к Владимиру». Пленные были нужны в первую очередь для осадных работ и штурма городов собственных правителей.

Продолжает Лаврентьевская летопись: «В субботу мясопустную начали татары устанавливать леса и камнеметные орудия ставить до вечера, а на ночь воздвигли тын вокруг всего города Владимира. В воскресенье мясопустное, после заутрени, 7 февраля, на память святого мученика Феодора Стратилата, приступили к городу. И стоял плач великий в городе, а не радость, за грехи наши и неправды; за умножение беззаконий наших наслал Бог поганых».

Штурм был стремительным, Владимир пал. 7 февраля монголы до середины дня взяли новый город и запалили его, защитники города и все жители бросились в старый, или Печерный город. «И взяли город до обеда; от Золотых ворот у святого Спаса вошли по примету через городскую стену, а с севера от Лыбеди подошли к Ирининым воротам и Медным, а от Клязьмы к Волжским воротам, и так вскоре взяли Новый город. Всеволод и Мстислав и все люди бежали в Печерний город».

Это не была капитуляция. Битва была ожесточенной. Судя по сообщению Рашид ад-Дина, штурм Владимира был для монголов самым сложным предприятием за все время их похода. Во-первых, отмечено, что русские «ожесточенно дрались», а во‑вторых, сам хан Менгу «лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их». Жестокий бой потребовал всех сил монгольской армии.

В Новгородской Первой летописи сообщается, что Всеволод Георгиевич вместе с матерью, дочерями, снохами великого князя и с владыкой Митрофаном после начала штурма укрылся в Успенском соборе, где они все постриглись и приняли схиму. «Беззаконные же измаильтяне приблизились к городу, и обступили град силою, и окружили весь тыном. И наутро увидели князь Всеволод и владыка Митрофан, что уже быть городу взятым, вошли в церковь Святой Богородицы и приняли все пострижение в иноческий образ и так же в схиму от владыки Митрофана – князь, и княгиня, и дочери, и снохи, и добрые мужи и жены».

Карамзин дал волю чувствам: «Князья и Бояре ожидали гибели: еще могли бы просить мира; но зная, что Батый милует только рабов или данников и любя честь более жизни, решились умереть великодушно. Открылось зрелище достопамятное, незабвенное: Всеволод, супруга его, Вельможи и многие чиновники собрались в храме Богоматери и требовали, чтобы Епископ Митрофан облек их в Схиму, или в великий Образ Ангельский. Священный обряд совершился в тишине торжественной: знаменитые Россияне простились с миром, с жизнью, но, стоя на праге смерти, еще молили Небо о спасении России, да не погибнет навеки ее любезное имя и слава!»

В тот страшный день два оставшихся сына Георгия Всеволодовича – Всеволод и Мстислав – погибли. В обстоятельствах летописные свидетельства расходятся.

В Ипатьевской летописи сообщается о гибели одного Всеволода, когда он вышел к Батыю просить пощады. «Татары же били по городу из пороков, стреляли бесчисленными стрелами. Князь Всеволод, видя, что крепче становится натиск, убоялся, ибо и сам был молод, вышел сам из города с небольшой дружиной, неся с собой дары многие, надеясь от него жизнь принять. Он же, словно свирепый зверь, не пощадил юности его, велел перед собою зарезать, а град весь избил». Монголы в принципе не щадили тех, кто выпустит по ним хоть одну стрелу.

Карамзину было известно: «Князья Всеволод и Мстислав, не видя никакой возможности отразить неприятелей, хотели пробиться сквозь их толпы и положили свои головы вне города». Кузнецов полагает, что «Всеволод и Мстислав либо пали с оружием в руках, либо были захвачены в плен и потом казнены в лагере монголов».

В Лаврентьевской летописи о Всеволоде и Мстиславе говорится лишь, что они бежали в Печерний город, где, надо думать, и приняли смерть. Далее источники расходятся только в малых деталях трагедии. В Новгородской Первой летописи сообщается о гибели князей вместе со всей родней при поджоге монголами Успенского храма. «И увидели князь, и владыка, и княгини, что зажжен город, а люди уже от огня смерть принимают, а иные от меча, вбежали в Святую Богородицу и затворились в палате. Поганые же, выбив двери, зажгли церковь, натаскав бревен, и задохлись все; так и скончались, предав души свои Господу». Свидетельство Лаврентьевской летописи схожее: «а епископ Митрофан, а княгиня Юрьева с дочерью и со снохами и с внучатами, и другие княгини с детьми, и многое множество бояр и иные люди затворились в церкви святой Богородицы, и их без милости запалили огнем». В Лицевом своде сказано: «Татары же выбили двери церковные, и тех, которые были в церкви и сопротивлялись, убили. И начали пытать их о князях и о княгинях, и узнали, что они на палатях. И начали льстиво говорить к ним, пусть сойдут все с палат. Они же не послушали их. Татары же много деревьев наволокли в церковь и вокруг церкви, и зажгли; они же с молитвою и с благодарением души свои предали Господу, сгорев в огне, и к лику мученическому причтены были».

А после этого началось разграбление святынь. «Татары же силой отворили двери церковные и увидели, что одни в огне скончались, другие от оружия смерть приняли. И разграбили святую Богородицу, ободрали чудную икону, украшенную золотом, серебром, и драгоценными камнями. И монастыри все и иконы разграбили, а иные порубили, другие же взяли себе, и кресты честные и сосуды священные и книги ободрали, и одежды блаженных прежних князей, которые они повесили в церквах святых на память о себе, взяли себе в полон».

В адском огне, пожиравшем собор, погибла супруга Георгия Всеволодовича – великая княгиня Агафья Всеволодовна. Погибла дочь Георгия Всеволодовича 11-летняя Феодора Георгиевна. И, как пишет иеромонах Соколов, трое крошечных внуков – дети Всеволода – Дмитрий, Евдокия, Авраамий.

Не пощадили вообще никого. «И убит был Пахомий, архимандрит монастыря Рождества святой Богородицы, игумен Успенский, Феодосий Спасский, и прочие игумены и чернецы и черницы, и попы и дьяконы, от юного и до старца и сущего младенца; и тех всех иссекли, одних убивая, других же ведя босых и без покрывал в станы свои, умирающих от мороза. И видны были страх и трепет, так как на христианский род страх и колебание и беда распространились», – сочились кровью строки Лаврентьевской летописи.

Владимирцев либо вырезали, либо уводили в полон. Разорение прослеживается на археологическом материале, который подтверждает и гибель множества людей, и последующее запустение целых районов прежде многолюдного мегаполиса.

Всех троих сыновей Георгия Всеволодовича похоронят в Успенском соборе Владимира, на левом, западном косяке арочного проема.

Владимир – последний город Северо-Восточной Руси, который брали объединенные силы Батыя. Затем они разделились на три крупные группировки, рассыпавшиеся в трех направлениях: на восток – к Средней Волге, на северо-запад – в сторону Новгорода, и, конечно, на север – к Ростову и далее за Волгу, где в лагере на Сити Георгий Всеволодович собирал войско. Лаврентьевская летопись сообщала: «Татары, захватив Владимир, пошли, окаянные эти кровопийцы на великого князя Юрия, и одни пошли к Ростову, а иные к Ярославлю, а иные на Волгу на Городец, и те пленили все по Волге вплоть до Галича Мерьского; а иные пошли на Переяславль и взяли его и оттуда попленили всю страну и многие города до Торжка. И нет ни одного места, ни веси, и села редко, где бы не воевали татары на Суздальской земле. И взяли 14 городов, помимо слобод и погостов, за один месяц февраль на исходе 45-го лета».

Монголо-татарское войско, двинувшееся на восток, прошло по льду Клязьмы до Стародуба. В том городе ценной добычи завоевателям не досталось. Князь Иван Стародубский, младший сын Всеволода Большое Гнездо и брат Георгия, заблаговременно отправил за Волгу, в леса, свою семью и все имущество, оставив в городе только войско для защиты стен. Каргалов установил: «От Стародуба монголо-татары напрямик, через леса, вышли к Городцу, стоявшему на левом берегу Волги. Город Гороховец, расположенный на Клязьме ниже Стародуба, не пострадал во время этого похода… От Городца монголо-татарское войско двинулось вверх по Волге, разрушая приволжские города… Отдельные отряды монголо-татарской конницы заходили далеко на север и северо-восток. Летописцы сообщают о походах монголо-татарских отрядов на Галич-Мерьский и даже на Вологду».

Разорение Городца монголо-татарами никаких сомнений не вызывает, это подтверждают и летописи, и данные археологии. Макарихин писал, что отряд монголов «взял штурмом в феврале месяце Городец Радилов. На многие века остались в земле следы великого пожарища и братские могилы защитников города. Но не досталась тогда врагу чудотворная икона Федоровской Божьей матери. Она чудесным образом исчезла из монастыря и по прошествии времени объявилась в лесу под Костромой». Другое дело, что многие историки ставят под сомнение сам факт наличия в то время монастыря в Городце.

Но подвергся ли тогда разорению среди других поволжских городов и Нижний Новгород, коль скоро монголы «пленили все по Волге»? Филатов считал, что да: «После захвата Владимира монголо-татарские войска Батыя разошлись по трем направлениям в еще не завоеванные русские земли, в том числе на Городец. Общую участь других крупных городов Руси тогда разделил, можно полагать, и Нижний Новгород». Однако каких-либо свидетельств разрушения Нижнего Новгорода в феврале 1238 года не обнаружено.

«Судьба Нижнего Новгорода во время Батыева нашествия неизвестна, – пишет Кузнецов. – Вопреки распространенному мнению, вряд ли он разделил судьбу разоренных монголами Ярославля и Городца зимой-весной 1238 года, Мурома, Гороховца и земель по Клязьме зимой 1239 года. За первые 17 лет своей истории Нижний Новгород не успел обрести необходимые размеры, мощь и ценности, чтобы привлечь взоры безжалостных завоевателей».

Селезнев считает: «Все больше аргументов в пользу того, что Нижний тогда уцелел… Нижний Новгород, имевший каменный храм, был значимым городом, известным на Руси, и сведения о его гибели обязательно попали бы в летопись».

Похоже, час его трагедии тогда еще не настал. Он придет позднее.

Для Батыева войска, которое двинулось от Владимира на северо-запад, первым был Переяславль-Залесский, стоявший на кратчайшем речном пути из бассейна Клязьмы к Великому Новгороду. Здесь монголо-татары встретили серьезное сопротивление, пять дней переяславцы отбивали ожесточенные приступы. Только после того как город был зажжен с нескольких сторон и огонь стал пожирать одно строение за другим, захватчики ворвались в Переяславль. Все его защитники были убиты, на его месте осталось огромное пожарище. Никаких сведений об участии Ярослава Всеволодовича в обороне его отчины нет.

От Переяславля одни монголо-татарские отряды пошли на север по льду Плещеева озера, в районе Кснятина они вышли на Волгу и двинулись вверх по реке. Другие повернули к Юрьеву и, разгромив его, пошли дальше на запад. «Города многие попленили: Юрьев, Дмитров, Волок, Тверь».

Но основные силы Батыя шли по направлению к Ростову для разгрома великого князя Георгия Всеволодовича.

Точного места его дислокации монголо-татары, по всей видимости, не знали, но об общем направлении отхода Георгия могли получить сведения от многочисленных пленных. Монголо-татарское войско по льду Нерли и озера Неро подступило к Ростову. Там проблем не возникло. Князя не было – Василько Константинович находился с Георгием Всеволодовичем на Сити, а бояре не стали защищать город, распахнув ворота перед завоевателями и избежав тотального разорения.

От Ростова монгольские отряды под предводительством полководца Бурундая пошли дальше на север, к Угличу, который, по всем признакам, тоже сдался монголо-татарам без боя. То обстоятельство, что и Ростов, и Углич, которые лежали на пути от Владимира до реки Сить, даже не попробовали сопротивляться и задержать врага, было крайне неприятным и неожиданным для Георгия Всеволодовича.

Другой монголо-татарский отряд шел от Ростова к Ярославлю и Костроме, громя волжские города и лишая великого князя возможности для отступления к Волге.

Монгольское нашествие широкой сетью захватило Северо-Восточную Русь. Список 14 захваченных после Владимира в феврале 1238 года городов, упомянутых в летописи, по версии Каргалова, выглядел так: Ростов, Ярославль, Городец, Галич-Мерьский, Переяславль-Залесский, Торжок, Юрьев, Дмитров, Волок Ламский, Тверь, Кострома, Углич, Кашин, Кснятин.

Это были не просто захват, грабеж и убийства. Это были и поиски великого князя Георгия Всеволодовича. «Тактически монголы могли считать себя победителями, – замечал Хрусталев. – Но формально великий князь Юрий еще оставался у власти и продолжал военные действия. И монголы должны были как можно быстрее найти его и уничтожить, пока не восстановил свои силы».

Без этого не могло быть победы. «В традициях степной войны победа достигалась не взятием ключевых пунктов противника (их у кочевников не было), но захватом или уничтожением лидера врага».

Со времени отъезда Георгия Всеволодовича из Владимира до его встречи с монголо-татарами прошел месяц. За это время можно было ожидать прихода к нему серьезных подкреплений. Но этого не произошло.

Помните то возмущение, которое высказывают историки по поводу опоздания войск Владимиро-Суздальского княжества к битве на Калке? А есть ли хоть один признак хоть какого-то желания хоть кого-то из князей Юга Руси хоть как-то помочь Северо-Востоку? И где возмущенные голоса историков? Странно… Георгия Всеволодовича жестко упрекают за нежелание помочь южнорусским князьям против небольшого монгольского отряда в 1223 году (хотя он отправил войска на подмогу). И ни слова упреков южнорусским князьям, не пожелавшим помочь Рязанскому или Владимиро-Суздальскому княжеству против огромного воинства Батыя в 1237–1238 годах! Это к вопросу о двойных стандартах.

Еще более удивительно, что не так много упреков и в адрес князей Владимиро-Суздальской Руси, поддержка которых ожидалась в первую очередь. Братья самого Георгия Всеволодовича не сильно торопились на помощь своему «брату старейшему». Каргалов пишет: «Дружины многих городов и княжеств, вынужденные из-за быстрого продвижения монголо-татарских отрядов пробираться к великокняжескому стану окольными путями, через леса, не успели к началу битвы. Так было, например, с дружиной стародубского князя Ивана, который шел на помощь великому князю заволжскими лесами, но опоздал». Может быть, и шел. Но констатируем тот факт, что брата Иван Всеволодович не стал защищать и в битве на Сити не участвовал.

Судя по летописям, брат Святослав Всеволодович, князь Юрьевский, привел свои полки на Сить. «Настроение воинов было несколько поднято появлением нового русского отряда, – пишет Дегтярев. – Брат Юрия Святослав привел свои дружины из Юрьева-Польского. Только здесь узнал Святослав, что и его родной город взят и разорен завоевателями». А по некоторым свидетельствам, Святослав даже погиб на Сити. Но вот согласно Татищеву, Святослав не оказал помощи. Он вывез все свое имение вместе с княгиней и детьми за Волгу, в леса, оставив в городах войска с воеводами. Сам же лесами хотел прийти на помощь Георгию Всеволодовичу, но не успел. Об участии Святослава в битве на Сити летописи упоминают лишь мимоходом, а сообщения о гибели в том сражении следует признать недоразумением. Он скончается в 1254 году и похоронен будет в Юрьеве-Польском, в построенном им вместе с Георгием Всеволодовичем Георгиевском соборе.

Однако самым большим разочарованием и фатальным обстоятельством для Георгия Всеволодовича стало отсутствие хоть какой-либо помощи от сильнейшего из братьев и одного из самых могущественных князей Руси – Ярослава Всеволодовича. Ведь именно надежда на помощь новгородских полков явилась одной из главных побудительных причин для Георгия Всеволодовича отправиться на реку Сить, собрать новое войско для битвы с захватчиками.

Ярослав Всеволодович как родоначальник династии русских царей, отец Александра Невского, как следующий великий князь Владимирский, которому привелось начать восстановление Руси после Батыева нашествия и трагически погибнуть в ханской ставке, на протяжении многих веков был выше критики. Его имя не склоняли в связи со слабым отпором монгольской агрессии. В отличие от Георгия Всеволодовича, за которого некому было заступиться.

Мы даже не знаем точно, где Ярослав Всеволодович в тот момент находился – в Киеве или Новгороде – и почему не пришел на помощь брату. Карпов замечал: «Ярослав избежал ужасов Батыева погрома Руси. Он не оказал помощи брату и не участвовал в битве на Сити, хотя Юрий и ждал его. Где пребывал князь в то время, в точности неизвестно – скорее всего, в Новгороде, где княжил его сын Александр, хотя Новгородская летопись, рассказывая о событиях 1237/38 года, не упоминает его имя».

Версий отсутствия Ярослава на Сити много. По одной из них, Ярослава Всеволодовича задержал на пути из Киева в Новгород один из татарских отрядов, предусмотрительно посланный Батыем, чтобы блокировать помощь великому князю из Южной Руси. Дегтярев винил новгородскую элиту: «Не смог князь Ярослав убедить новгородских бояр в необходимости похода. Отсидеться за болотами и лесами решили отцы города. Печальную строку впишет в летопись безызвестный монах: “И ждя брата своего Ярослава, и не было его”».

А вот Николай Борисов весьма жестко оценивает мотивы Ярослава Всеволодовича: «Сам он, судя по всему, изначально был сторонником подчинения татарам. Его не тронули отчаянные призывы о помощи изрубленных степняками рязанских князей. Он не бился с татарами во время нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь зимой 1237/38 года. Не участвовал он ни в обороне Владимира, ни в битве с татарами на реке Сить.

Более того. Отсутствие Ярослава в наградных списках героев и жертв зимней кампании 1237/38 года вызывает неприятный, но неизбежный вопрос: а не он ли привел татар по неведомым им русским проселкам, через заваленные снегом заволжские леса к лагерю Юрия? Во всяком случае, Ярослав был одним из немногих, кто знал местонахождение Юрия. Беглый владимирский князь в этой лесной берлоге ждал подхода войск братьев – Ярослава, Святослава Юрьевского и Ивана Стародубского. Разумеется, Юрий сообщил им место сбора. Но вместо русских дружин на его лагерь внезапно обрушились татары… Кто же обеспечил им внезапность нападения?»

Со смертью Георгия Всеволодовича престол Владимиро-Суздальской Руси опустел. В отношении преемника сомнений быть не могло: и по старшинству, и по могуществу наследовал Ярослав Всеволодович.

Он по-прежнему никак себя не проявлял, даже когда монголы вторглись в его, Новгородские земли, осадив Торжок. «А затем пришли беззаконные и обступили Торжок на Собор Чистой недели (21 февраля), и окружили весь тыном, так же, как и другие города брали, – говорит Новгородская первая летопись. – И били окаянные из пороков в течение двух недель, и занемогли люди в городе, а из Новгорода им уже не было помощи, но были все там в недоумении и страхе».

Карамзин писал: «Но в сие несчастное время всякий думал только о себе; ужас, недоумение царствовали в России; народ, Бояре говорили, что отечество гибнет, и не употребляли никаких общих способов для его спасения». Действительно, Торжок не получил помощи ни от Ярослава Всеволодовича, ни от княжившего в Новгороде Александра Ярославича, ни от новгородского боярства.

Торжок один держался против новейшей осадной техники в течение двух недель. «И так взяли поганые город, и перебили всех, от мужеского пола и до женского, священнический чин весь и монашеский; а все изобнажено и поругано, горькою и бедною смертью предали души свои Господу месяца марта в 5-й день…»

От Торжка монголы двинулись на Новгород, но неожиданно остановились, не дойдя до города 100 километров. Новгородский летописец приписывал чудесное спасение заступничеству Небесных сил. «Тогда же гнались окаянные безбожники от Торжка Селигерским путем, даже до Игнач-креста, и секли людей всех, словно траву, не дойдя 100 верст до Новгорода. Новгород же сохранил Бог и святая великая и соборная апостольская церковь святой Софии, и святой Кирилл, и молитва святых благоверных архиепископов, и благоверных князей, и преподобных черноризцев иерейского собора».

Историки обращали внимание и на другие возможные объяснения отхода монголов. Соловьев считал, что татары повернули, «боясь, по некоторым известиям, приближения весеннего времени, разлива рек, таяния болот, и пошли к юго-востоку, на степь». Это – наиболее популярная версия. «После внимательного анализа предводитель монголов решил повернуть назад, испугавшись наступления весенней оттепели, которая могла сделать дороги непроходимыми», – считал и Вернадский.

Андрей Богданов предлагает приземленное объяснение: «Возможно, страх был не столь велик, чтобы не отправить в Орду приличествующие случаю дары. Ведь именно богатейшие торговые города Новгород и Смоленск были оставлены в целости прошедшими рядом татарами… Мысль, что у татар, расправлявшихся с большими городами отдельными туменами, “не хватило времени” на грабеж Новгорода и Смоленска, следует оставить. Со всеми, кто не приносил им покорности, они бились до конца».

У Почекаева гипотеза другая: «На наш взгляд, истинной причиной отхода Бату от Новгорода стало невмешательство новгородского князя Ярослава Всеволодовича в конфликт монголов с Рязанью и Суздалем (кстати, впоследствии именно Ярослав Новгородский первым из русских князей признал зависимость от монголов)».

Существует и еще одно объяснение чудесного спасения Новгорода, которое предлагает Кузнецов: «Тезис о Георгии Всеволодовиче как об основной цели Батыя подтверждается тем, что откат монголов в степи начался после гибели владимирского князя. Отряд монголов, взявший 5 марта Торжок и устремившийся было к Новгороду, тоже вскоре начал отход. В Новгороде это отступление расценили как результат вмешательства Бога, святой Софии и молитв. На самом деле это было прекращением наступления кочевников по приказу Батыя, узнавшего о гибели на Сити великого владимирского князя Георгия Всеволодовича 4 марта 1238 года».

Монголы веером устремились на юг. Рашид ад-Дин подтверждал, что они решили «идти туменами облавой, и всякий город, крепость и область, которые встретятся на пути, брать и разорять». Каргалов писал: «Если в феврале завоеватели прошли несколькими большими ратями по речным и торговым путям, разрушая города, то теперь они двинулись широким фронтом мелких отрядов, подвергая страну сплошному опустошению. Основной удар был направлен в этот раз на сельские местности, на беззащитные села и деревни. Из края в край Руси, от Костромы до Торжка, поднялось дымное зарево, медленно продвигаясь на юг вслед за монголо-татарами. Как от лесного пожара, бежали дикие звери. Монголо-татарские разъезды рыскали по дорогам, убивали, жгли, грабили. Вся страна дымилась, захлестнутая татаро-монгольской волной. На дорогах и тропах лежали трупы – порубленные саблями, пронзенные стрелами, растоптанные копытами коней. Следом за монголо-татарским войском, разбухая от новой добычи, тянулись бесконечные обозы. Шли на юг под конвоем конных воинов тысячные толпы пленных. Позади завоевателей оставалась облитая кровью и окутанная дымом пожаров пустыня. Такого страшного разгрома еще не знала Русская земля».

И только один город мужественно встал на пути врага в южные степи. «На этой дороге Батый был задержан семь недель у города Козельска, где княжил один из Ольговичей, молодой Василий, – описывал Соловьев. – Жители Козельска решились не сдаваться татарам.

– Хотя князь наш и молод, – сказали они, – но положим живот свой за него; и здесь славу, и там небесные венцы от Христа Бога получим.

Татары разбили наконец городские стены и взошли на вал, но и тут встретили упорное сопротивление: горожане резались с ними ножами, а другие вышли из города, напали на татарские полки и убили 4000 неприятелей, пока сами все не были истреблены; остальные жители, жены и младенцы подверглись той же участи; что случилось с князем Василием, неизвестно; одни говорят, что он утонул в крови, потому что был еще молод. С тех пор, прибавляет летописец, татары не смели называть Козельск настоящим его именем, а называли злым городом».

Только когда на помощь Батыю подошли войска Чингизидов Кадана и Бури, Козельск был захвачен.

Взятие Козельска стало завершающим актом кампании 1237–1238 годов, после чего наступил перерыв. Бату занимался устройством своего нового улуса и пополнял потрепанные ряды. Потрепанные почти исключительно в Северо-Западной Руси – войсками великого князя Георгия Всеволодовича.

Если под Коломной, по оценкам Хрусталева, погибло до 10 тысяч, то в Рязанской земле, при осаде Владимира и других городов, вероятно, еще столько же. Имелось и много раненых. Осада Козельска прибавила к ним еще как минимум 4 тысячи только убитыми. В общей сложности боеспособные части Чингизидов уменьшились примерно на 40 тысяч всадников, из которых погибших было до 25 тысяч. От немедленного продолжения военных действий пришлось отказаться. Последовала передышка, когда производились лишь локальные набеги на небольшие – 250–300 км – расстояния.