Ровно полночь, а это значит, что начинается День матери. Я ночую у мамы, в доме на Саттон-плейс, где прошло мое детство. Сейчас она в своей комнате, и мы обе не спим. В этот праздник мы дежурим у телефона, вот уже десять лет подряд, с тех пор, как мой брат, Чарльз Маккензи-младший, Мак, вышел из квартиры, которую снимал с такими же, как он, старшекурсниками Колумбийского университета. Больше его не видели. Но каждый год в этот день он звонит и заверяет маму, что с ним все в порядке. «За меня не беспокойся, — говорит он. — Однажды я поверну ключ в замке и окажусь дома». После чего вешает трубку.

Мы никогда не знаем, в какой час из двадцати четырех он позвонит. В прошлом году звонок раздался спустя несколько минут после полуночи, и наше бдение закончилось, едва начавшись. Два года назад он выждал почти до последней секунды и только тогда позвонил, а мама чуть с ума не сошла, что оборвалась последняя ниточка и больше она его не услышит.

Мак, конечно, узнал о гибели отца в сентябрьской трагедии, когда обрушились башни-близнецы. И я была уверена, что в тот ужасный день он вернется домой вопреки всему. Но этого не случилось. Во время очередного телефонного разговора в День матери он начал плакать, причитая: «Мне так жаль папу. Очень-очень жаль», — и повесил трубку.

Меня зовут Каролин. Когда исчез Мак, мне исполнилось шестнадцать. Пойдя по его стопам, я тоже поступила в Колумбийский университет. Однако в отличие от него я затем продолжила обучение в Юридической школе Университета Дьюка. Мака туда приняли как раз накануне его исчезновения. В прошлом году, после стажировки в адвокатуре, я работала секретарем в гражданском суде на Сентер-стрит, в Манхэттене. Судья Пол Хьюот недавно вышел в отставку, так что сейчас я без работы. Надеюсь поступить на место помощника окружного прокурора Манхэттена, но не сразу, немного погодя.

Сначала я должна отыскать брата. Что же все-таки с ним случилось? Почему он исчез? О преступлении не могло быть и речи. Его кредитными карточками никто не воспользовался. Машина по-прежнему стояла в гараже возле дома, где он снимал квартиру. Никто, похожий на него по описанию, не был зарегистрирован в морге, хотя поначалу моих родителей пару раз вызывали на опознание тела очередного юноши, выловленного из реки или погибшего в автокатастрофе.

В детстве Мак был моим лучшим другом, задушевным приятелем. Половина моих подружек были в него влюблены. Он был идеальным сыном, идеальным братом. Красивый, добрый, веселый, блестящий студент. Как я сейчас к нему отношусь? Сама не знаю. Помню, что сильно его любила, но вся эта любовь почти полностью превратилась в злость и презрение. Наверное, было бы даже лучше сомневаться, что он до сих пор жив, и считать, что кто-то жестоко над нами подшучивает, но насчет этого у меня не осталось никаких сомнений. Еще много лет назад мы записали один из его телефонных звонков, а затем в лаборатории сравнили этот голос с тем, что звучал на домашнем видео. Голоса оказались одинаковыми.

Все это означает, что мы с мамой обе мучимся неизвестностью, а до того как отец погиб в том горящем аду, он тоже составлял нам компанию. За все эти годы ни разу не было, чтобы я, оказавшись в театре или ресторане, не начала невольно разглядывать окружающих — вдруг случайно на него наткнусь? Любой мелькнувший в толпе похожий профиль или рыжеватая шевелюра тут же привлекали мое внимание. Не однажды я едва не сбивала с ног людей в погоне за тем, кто неизменно оказывался посторонним человеком.

Вот о чем я думала, когда ставила громкость телефонного звонка на максимум, ложилась в постель и пыталась заснуть. Наверное, я все же забылась беспокойным сном, потому что от резкого звонка вскочила как ужаленная. Часы с подсвеченным циферблатом показывали без пяти минут три. Одной рукой я включила настольную лампу, а второй схватила трубку. Мама первая успела ответить на звонок, и я услышала ее взволнованный сдавленный голос:

— Здравствуй, Мак.

— Здравствуй, мама. С праздником. Я тебя люблю.

Мак говорил громко и уверенно. Похоже, ему плевать на все на свете, подумала я с горечью.

Как всегда, его голос надломил маму. Она начала плакать.

— Мак, я люблю тебя. Я хочу тебя видеть, — взмолилась она. — Какая бы беда с тобой ни случилась, какие бы трудности у тебя ни возникли, я тебе помогу. Мак, ради бога, прошло десять лет. Не терзай меня больше. Умоляю… умоляю…

Он никогда не разговаривал больше минуты. Наверняка знал, что мы попытаемся проследить звонок. Появились новые технологии, и теперь он всегда звонит по мобильному телефону, пользуясь карточкой с предварительно оплаченным временем.

Я давно продумала, что сказать брату, и теперь поспешила все выложить, пока он не повесил трубку.

— Мак, я тебя найду, — выпалила я. — Копы не смогли, как ни пытались. Частный сыщик — тоже. Но я не отступлюсь. Клянусь тебе. — Я говорила спокойно и твердо, как и собиралась, но, услышав мамин плач, потеряла самообладание. — Я выслежу тебя, гад! — раздался мой пронзительный визг. — И только попробуй не объяснить, почему ты нас так мучаешь.

Я услышала щелчок и поняла, что он отключился. Я была готова откусить себе язык за то, что так его обозвала, но, разумеется, сказанного не воротишь.

Понимая, что́ мне сейчас предстоит и как рассердится мама за мою выволочку брату, я набросила халат и пошла в апартаменты, в которых когда-то располагались родители.

Саттон-плейс — элитный район Манхэттена на берегу пролива Ист-Ривер. Отец в свое время приобрел эту собственность ценой невероятных усилий: вечером посещал школу права при Фордемском университете, а днем работал в корпоративной юридической фирме, где, в конце концов, дослужился до партнера. Наше привилегированное детство досталось нам благодаря его уму и трудолюбию, привитому с детства матерью-вдовой, в жилах которой текла шотландская и ирландская кровь. Он никогда не допускал, чтобы хотя бы медяк из денег, унаследованных моей матерью, как-то повлиял на наши жизни.

Я постучала в дверь и вошла в комнату. Мама стояла у окна, из которого открывался панорамный вид на Ист-Ривер. Она не обернулась, хотя и слышала, как я вошла. Ночь была безоблачная, и я разглядела огни на мосту Куинсборо. Даже в столь поздний час машины ехали нескончаемым потоком в обе стороны. Мне вдруг пришла мысль, что после своего ежегодного звонка Мак, быть может, сидит в одной из этих машин и держит путь неизвестно куда.

Мак всегда любил путешествовать, это было у него в крови. Отец моей мамы, Лайам О'Коннелл, родился в Дублине, учился в Тринити-колледже и приехал в Соединенные Штаты хорошо образованным, хорошо соображающим и без гроша в кармане. Уже через пять лет он скупал картофельные поля на Лонг-Айленде, превратившиеся в конечном итоге в район Хэмптонс, дома в Палм-Бич, дома на Третьей авеню, когда она была еще грязной, темной улицей в тени подвесной железной дороги. Вот тогда он послал за своей невестой, моей бабушкой, англичанкой, с которой познакомился еще в колледже.

Моя мать, Оливия, настоящая английская красавица — высокая, по-прежнему стройная как тростинка в свои шестьдесят два года, с серебристыми волосами, серо-голубыми глазами и классическими чертами лица. Внешне Мак был практически ее клоном.

Я унаследовала от отца рыжевато-каштановые волосы, карие глаза и решительный подбородок. Когда мама надевала каблуки, она становилась чуть выше отца. Я такого же, как он, роста — среднего. Пересекая комнату, я вдруг остро осознала, как мне не хватает папы.

Я обняла маму, и она обернулась, лицо ее пылало от гнева.

— Каролин, как ты только могла так говорить с Маком? — обрушилась она на меня, крепко сцепив руки на груди. — Неужели тебе не понятно, что должна быть какая-то очень серьезная причина, которая не пускает его к нам? Неужели тебе не понятно, что он, вероятно, напуган и беспомощен и что этот его звонок на самом деле мольба о понимании?

До того как погиб отец, между родителями часто происходили подобные словесные баталии. Мама всегда защищала Мака, отец был на грани того, чтобы умыть руки и перестать волноваться.

— Ради бога, Лив, — говорил он раздраженно, — судя по голосу, с ним все в порядке. Возможно, он связался с какой-то женщиной и не хочет знакомить ее с нами. Возможно, он пытается стать актером. Помнишь, он еще ребенком хотел играть в театре? А может, я был с ним слишком крут, когда заставлял работать в летние каникулы. Кто знает?

Все заканчивалось взаимными извинениями, а отец раскаивался и злился на себя за то, что расстроил маму.

Я не собиралась совершать вторую ошибку, пытаясь оправдаться. Вместо этого я сказала:

— Мам, послушай, раз мы до сих пор не нашли Мака, моя угроза его вовсе не волнует. Посмотри на все это с другой стороны. Ты получила от него весточку. Ты знаешь, что он жив. Держится он бодрячком. Я знаю, ты терпеть не можешь снотворное, но я также знаю, что твой доктор прописал тебе таблетки. Лучше прими сейчас одну и отдохни немного.

Я не стала дожидаться ответа, понимая, что задерживаться здесь не стоит — ни к чему хорошему это не привело бы, потому что я тоже злилась. Злилась на маму за то, что она ополчилась на меня, злилась на Мака, злилась на то, что эта двухэтажная квартира в десять комнат слишком велика для мамы, чтобы жить здесь одной. Чересчур много воспоминаний в этих стенах. Она ни за что не продаст эту квартиру из опасения, что ежегодный звонок Мака не будет переведен на новый номер, к тому же время от времени она напоминает мне, как он сказал, что однажды повернет ключ в замке и окажется дома… Дома. Здесь.

Я вернулась к себе в постель, но до сна еще было далеко. Я принялась обдумывать, с чего начать поиски Мака. Сначала решила обратиться к Лукасу Ривзу, частному детективу, которого нанимал когда-то папа, но потом передумала. Я поняла, что нужно представить дело так, будто Мак исчез только вчера. Первое, что сделал отец, когда мы забили тревогу, обратился в полицию и сообщил об исчезновении. Я тоже начну с самого начала.

Я знакома кое с кем в суде, в здании которого также располагается офис окружного прокурора. Решено, поиск начнется там.

Наконец я задремала, и мне приснился сон, будто я преследую какую-то темную фигуру, пересекающую мост. Как я ни пыталась не терять его из виду, человек шел слишком быстро, и, когда мы оба оказались на земле, я не знала, в какую сторону повернуть. Но потом я услышала его голос — скорбный и взволнованный: «Каролин, остановись, ни шагу дальше».

— Не могу, Мак, — вслух произнесла я, просыпаясь. — Не могу.

Монсеньор Девон Маккензи не без горечи сообщал прихожанам, что его любимая церковь Святого Франциска Сальского так близко расположена к епископальному собору Святого Иоанна Богослова, что ее почти не видно.

Лет десять назад Девон со дня на день ждал известия, что церковь Святого Франциска закрывается, и, если честно, он не смог бы опротестовать решение. Как-никак ее построили в девятнадцатом веке, и она нуждалась в серьезном ремонте. Но потом, по мере того как вокруг появлялось все больше новых домов, а старые многоэтажки без лифта перестраивались, Девон, к своему удовольствию, стал замечать много незнакомых лиц на воскресных мессах.

Растущее число прихожан дало ему возможность осуществить в течение последних пяти лет кое-какие ремонтные работы. Почистили витражи, с фресок удалили вековую грязь, заново ошкурили и отполировали деревянные скамьи, подставки под колени обили новой мягкой тканью.

Затем, когда Папа Бенедикт издал указ, разрешавший пасторам по своему усмотрению проводить Тридентскую мессу, Девон, знаток латыни, объявил, что отныне одиннадцатичасовая воскресная месса будет совершаться на древнем языке церкви.

Ответная реакция повергла его в изумление. Теперь во время мессы в церкви происходило столпотворение: не только пожилые прихожане и люди среднего возраста, но и зеленая молодежь почтительно произносили «Deo gratias» вместо «Благодарение Богу» и молились «Pater noster» вместо «Отче наш».

Девон, которому исполнилось шестьдесят восемь, был на два года моложе своего брата, погибшего 11 сентября, он приходился дядей и крестным отцом исчезнувшему Маку. Во время мессы, когда он предлагал прихожанам молча обратиться к Богу, каждому со своей просьбой, его собственная первая молитва всегда была о Маке и о том, чтобы однажды тот вернулся домой.

В День матери эта молитва звучала особенно горячо. Сегодня, когда он возвратился со службы, на автоответчике его ждало сообщение от Каролин. «Дядя Дев, он позвонил ночью, без пяти три. Голос бодрый. Почти сразу повесил трубку. Увидимся вечером».

Монсеньор Девон уловил в голосе племянницы напряжение. К чувству облегчения, что племянник позвонил, примешался гнев. «Будь ты проклят, Мак, — подумал он. — Неужели ты не понимаешь, что с нами делаешь?» Стаскивая пасторский воротничок, Девон потянулся к трубке, чтобы перезвонить Каролин. Но не успел он набрать номер, как позвонили в дверь.

Пришел его друг детства, Фрэнк Леннон, программист на пенсии, выполнявший по воскресеньям обязанности главного привратника, а еще пересчитывал, вносил в реестр и отвозил в банк воскресные пожертвования.

Девон давно научился читать по лицам людей и мгновенно понимал, когда дело неладно. Именно это он сейчас и прочел на обветренном лице Леннона.

— Что случилось, Фрэнк? — спросил он.

— На утренней мессе был Мак, — бесстрастно ответил Леннон. — Он оставил в корзинке записку для тебя. Она была завернута в двадцатидолларовую купюру.

Монсеньор Девон Маккензи схватил клочок бумаги и прочитал несколько слов, написанных печатными буквами, потом, не веря своим глазам, прочитал их снова.

Каждый год последние девять лет Эрон Клайн совершал длинную поездку из Манхэттена до кладбища в Бриджгемптоне, чтобы положить камень на могилу своей матери Эстер Клайн. Этой энергичной разведенной женщине было всего пятьдесят четыре, когда она погибла от руки грабителя, совершая ранним утром обычную пробежку вокруг собора Святого Иоанна Богослова.

Эрону тогда было двадцать восемь, он недавно женился, имел прочное положение в компании «Инвестиционные банкиры Уоллас и Мэдисон» и хорошие карьерные перспективы. Теперь он отец двоих сыновей, Илая и Габриеля, и маленькой дочери Даньелл, до боли похожей на свою покойную бабушку. Всякий раз, посещая кладбище, Эрон заново испытывал злость и отчаяние оттого, что убийца матери все еще на свободе, бродит где-то по улицам.

Она получила удар по затылку тяжелым предметом. Рядом с ней на земле валялся ее сотовый телефон. Быть может, почувствовав опасность, она вынула его из кармана и попыталась набрать 911? Это было единственное разумное объяснение.

Наверняка она намеревалась куда-то позвонить. Данные, полученные полицией, свидетельствовали, что в ту минуту она ни с кем не говорила по телефону.

Копы решили, что это был случайный грабеж. Они не нашли ее часы, единственную ценную вещь, которую она при себе имела в это время дня, и ключ от дома. «Зачем забирать ключ, если тот, кто ее убил, не знал, кто она такая и где живет?» — спрашивал он у копов. Но ответа так и не дождался.

Квартира, где она жила, имела отдельный выход на улицу, за углом от главного входа с камерой наблюдения, но, как указали детективы, занимавшиеся расследованием, из дома ничего не пропало. Бумажник с несколькими сотнями долларов лежал в сумочке. В открытой шкатулке на трюмо остались нетронутыми немногочисленные дорогие безделушки.

Снова зарядил дождик, стоило Эрону преклонить колени и дотронуться до травы на могиле матери. Колени погрузились в вязкую почву, когда он положил камень и прошептал:

— Мама, как жаль, что ты не увидела внуков. Мальчишки подросли, старший уже закончил первый класс, младший пока в садике, но скоро тоже пойдет в школу. Даньелл уже сейчас маленькая актриса. Так и вижу, как лет через десять она пробуется на роль в какой-нибудь пьесе университетского театра в твоей постановке.

Он улыбнулся, представляя, что ответила бы ему мать. «Эрон, ты мечтатель. Посчитай, как следует. К тому времени, как Даньелл поступит в колледж, мне бы исполнилось семьдесят пять».

— Но ты по-прежнему продолжала бы учить и заниматься режиссурой, и в тебе все еще было бы полно огня, — вслух произнес он.

В понедельник утром, прихватив записку, которую Мак опустил в корзинку для пожертвований, я отправилась в офис окружного прокурора. Погода стояла чудесная, было солнечно и тепло, дул благоуханный ветерок, что пришлось бы как раз кстати на День матери, а то промозглый холод на праздник помешал людям выехать за город и устроить пикник.

Воскресным вечером мы с мамой и дядей Девом ужинали в ресторане. Как и следовало ожидать, записка Мака повергла нас обеих в шок. В первую минуту мама несказанно обрадовалась, что Мак где-то близко. Она всегда почему-то была убеждена, что он скрывается в Колорадо или Калифорнии. Потом она испугалась, что моя угроза отыскать брата навлекла на него какую-то опасность.

Поначалу я не знала, что думать, но затем во мне зародилось растущее подозрение, что Мак попал в беду и пытается защитить нас от нее.

Вестибюль в доме номер 1 на Хоган-плейс был забит до отказа, но мимо охраны и мышь не проскочила бы. У меня с собой были все нужные документы, однако я предварительно не договорилась о встрече, и потому меня не пропустили. Очередь, собравшаяся за моей спиной, начала волноваться, пока я пыталась объяснить, что у меня пропал брат и что, наконец, появилась зацепка, указывающая, где можно начать поиск.

— Мадам, вам придется связаться по телефону с отделом пропавших без вести и договориться о встрече, — уперся охранник. — А теперь, прошу вас, не мешайте другим людям проходить на свои рабочие места.

Расстроенная, я вышла из здания и достала сотовый телефон. Судья Хьюот занимался гражданскими делами, поэтому я почти не контактировала с помощниками окружного прокурора, но одного знала, Мэтта Уилсона. Я позвонила в офис прокурора, и меня соединили с Мэттом. На месте его, разумеется, не оказалось, пришлось выслушать инструкцию автоответчика: «Оставьте свое имя, номер телефона и краткое сообщение. Я с вами свяжусь».

— Говорит Каролин Маккензи, — начала я. — Мы виделись несколько раз. Я служила секретарем у судьи Хьюота. Десять лет назад у меня пропал брат. А вчера он оставил для меня записку в церкви на Амстердам-авеню. Мне нужна помощь. Сейчас его можно найти по горячим следам. — Под конец я сообщила номер своего мобильника.

Я стояла на ступенях. Мимо проходил широкоплечий мужчина лет пятидесяти пяти с коротко стриженными седыми волосами и решительной походкой. Я сразу поняла, что он все слышал. К моему смятению, он остановился и обернулся. Секунду мы смотрели друг другу в глаза, после чего он отрывисто произнес:

— Я детектив Барротт. Идемте, я проведу вас наверх.

Пять минут спустя я уже сидела в обшарпанном кабинетике, где стояли стол, пара стульев и стеллажи с папками.

— Мы можем поговорить здесь, — сказал он. — В общей приемной слишком шумно.

Он ни разу не отвел взгляд в сторону, пока я рассказывала ему о Маке, перебивал редко, задавая вопросы.

— Звонит только в День матери?

— Совершенно верно.

— Никогда не просит денег?

— Никогда. — Записку я принесла в прозрачном пластиковом мешочке для бутербродов. — Не знаю, сохранились ли на ней его отпечатки, — пояснила я. — Хотя, конечно, с его стороны было бы логичнее попросить кого-то опустить записку в корзинку, чтобы не рисковать самому. Ведь дядя Дев мог легко его заметить.

— Не обязательно. Возможно, он покрасил волосы, прибавил в весе, надел черные очки. В толпе затеряться не трудно, особенно в дождливый день, когда все в плащах.

Он взглянул на клочок бумаги. Слова четко просматривались сквозь пластик.

— В деле есть отпечатки вашего брата?

— Не уверена. К тому времени, как мы подали заявление о его исчезновении, наша прислуга успела сделать уборку в доме. Он снимал жилье с другими студентами, и, как случается в таких местах, в его комнате в течение дня бывала куча народу. И машину успели помыть и вычистить, после того как он пользовался ею в последний раз.

Барротт вернул мне записку.

— Мы можем исследовать эту бумагу на отпечатки, но я уже сейчас готов утверждать, что результатов никаких не получим. Ее держали в руках вы и ваша мама. А еще ваш дядя монсеньор. Как и привратник, принесший ее вашему дяде. Готов поспорить, что, по крайней мере, еще один церковный служка мог подсчитывать пожертвования.

Мне казалось, я должна добавить еще кое-что.

— Кроме меня, у Мака нет ни братьев, ни сестер. Вместе с родителями я ходила регистрироваться в банк ДНК. Но никаких известий из лаборатории мы так и не получили, поэтому, полагаю, там не нашли ни одного даже частично совпадающего образца.

— Мисс Маккензи, судя по тому, что вы рассказываете, у вашего брата не было ни малейшей причины добровольно исчезнуть. Но если он так поступил, значит, была и остается какая-то причина. Вероятно, вы иногда смотрите по телевизору криминальную хронику и знаете, что когда люди исчезают, их на это толкают либо любовные проблемы, либо денежные затруднения. Отвергнутый поклонник, ревнивый или неугодный супруг, наркоман, готовый на все ради дозы. Вам нужно пересмотреть свое предвзятое мнение о брате. Ему был двадцать один год. Вы говорите, он пользовался успехом у девушек. Была ли среди них одна особенная?

— Ни о какой такой девушке его друзья нам не рассказывали. И ни одна из них не проявилась после.

— В таком возрасте многие юнцы чересчур увлекаются азартными играми. Еще больше экспериментируют с наркотиками и становятся наркоманами. Предположим, у него были долги. Как бы к этому отнеслись ваши родители?

Мне почему-то не захотелось отвечать. Потом я напомнила себе, что родителям, несомненно, задавали те же самые вопросы десять лет назад. Не знаю, насколько откровенны они тогда были.

— Отец пришел бы в ярость, — призналась я. — Он терпеть не мог типов, швырявших деньгами. Мама получает доход от унаследованного капитала. Если бы Маку понадобились деньги, он мог бы взять их у нее, и она сохранила бы это в секрете от папы.

— Хорошо. Мисс Маккензи, буду с вами предельно откровенен. По-моему, ни о каком преступлении здесь речи не идет, поэтому мы не можем расследовать исчезновение вашего брата. Вы даже не представляете, сколько людей каждый день уходят в никуда. Они это делают в состоянии стресса, с которым не в силах справиться, и, хуже того, они не хотят с ним справляться. Ваш брат регулярно вам звонит…

— Раз в год, — перебила я.

— Все равно это регулярно. Вы говорите ему, что собираетесь его выследить, и он моментально реагирует. «Оставь меня в покое» — вот что он вам говорит. Быть может, это прозвучит грубо, но мой вам совет — постарайтесь понять: Мак там, где он хочет быть, и другого общения с вами и вашей матерью, кроме как раз в год на праздник, ему не нужно. Сделайте одолжение для всех троих. Уважайте его желание.

Он поднялся. Наша беседа подошла к концу. Ясно, что мне больше не следовало попусту занимать время полицейского департамента. Я взяла со стола записку и на ходу еще раз ее перечитала.

— Спасибо за… честность, детектив Барротт, — сказала я, подменив слово «помощь» «честностью». Я не считала, что он мне хоть чем-то помог. — Обещаю, что больше не стану вам досаждать.

Двадцать лет, как Гас и Лил Крамер, разменявшие восьмой десяток, работали смотрителями четырехэтажного дома по Уэст-Энд-авеню, переделанного его владельцем, Дереком Олсеном, под жилье для студентов. Нанимая их, Олсен разъяснял: «Видите ли, все студенты, как умные, так и тупые, в большинстве своем неряхи. На кухне у них горы коробок из-под пиццы, а пустых пивных банок столько, что линкор выплавить можно. И они имеют обыкновение расшвыривать по полу грязную одежду и мокрые полотенца. Но нам наплевать. Они все съедут, как только закончат учиться. Моя выгода в том, — продолжал он, — что я могу поднимать арендную плату столько, сколько захочу, но только если внешне дом будет выглядеть безукоризненно. Вы должны поддерживать в вестибюле и коридорах порядок, как в дорогих квартирах на Пятой авеню. Отопление и кондиционеры должны всегда находиться в рабочем состоянии, любые проблемы с водопроводом следует тут же устранять и ежедневно подметать тротуар перед домом. Если освобождается какая-то квартира, ее надлежит тут же слегка подкрасить. Когда прибывают новые жильцы со своими родителями, желающими проверить, где будут жить их отпрыски, я хочу, чтобы у всех у них оставалось хорошее впечатление».

Все двадцать лет Крамеры прилежно исполняли распоряжения Олсена, и здание, где они работали, считалось первоклассным студенческим жильем. Всем студентам, селившимся здесь, повезло иметь родителей с толстыми кошельками. Кое-кто из этих родителей договаривался с Крамерами, чтобы те регулярно убирали в квартирах их чад.

День матери Крамеры отметили в ресторане вместе с дочерью Уинифред и ее мужем Перри. К сожалению, разговор за столом почти сразу превратился в монолог Уинифред, призывавшей родителей уйти с работы и жить на покое в собственном домике в Пенсильвании. Этот монолог они слышали и раньше, всякий раз он заканчивался одним и тем же припевом:

— Мам, пап, мне невыносимо думать, что вы моете, убираете и пылесосите за этими детьми.

Лил Крамер давно научилась отвечать:

— Наверное, ты права, дорогая. Я подумаю об этом.

За разноцветным мороженым Гас Крамер высказался прямо, без обиняков:

— Когда мы будем готовы бросить работу, мы так и сделаем, не раньше. Если я уйду сейчас, чем мне заниматься целый день?

В понедельник вечером, когда Лил вязала свитер для первенца одной из бывших студенток, она обдумывала совет Уинифред, сделанный из лучших побуждений и тем не менее несносный. «И как только Уинифред не поймет, что мне нравится жить среди этих ребятишек? — горячилась Лил. — Для нас это все равно что присматривать за собственными внуками, которых, кстати, мы до сих пор не дождались».

Звонок телефона ее перепугал. В последнее время Гас стал туговат на ухо, а потому прибавил громкость звонка, но, как ей казалось, перестарался. Такой звон и мертвого разбудит! Лил поспешила снять трубку.

Она надеялась, что это не Уинифред, пожелавшая продолжить свой спич о выходе в отставку. Но через секунду она уже жалела, что это не дочь.

— Здравствуйте, это Каролин Маккензи. Я говорю с миссис Крамер?

— Да.

Лил почувствовала, как пересохло во рту.

— Мой брат Мак жил у вас в доме, перед тем как исчез десять лет назад.

— Да, жил.

— Миссис Крамер, на днях мы получили от Мака весточку. Он отказывается сообщить, где сейчас находится. Вы можете понять, что чувствуем мы с матерью. Я собираюсь отыскать его. У нас есть основание полагать, что он живет где-то поблизости. Можно мне зайти и поговорить с вами?

«Нет, — подумала Лил. — Нет!» Но вслух произнесла единственно возможную фразу:

— Конечно, пожалуйста. Я… мы… очень любили Мака. Когда вы хотите к нам заглянуть?

— Как насчет завтрашнего утра?

«Слишком скоро, — подумала Лил. — Мне нужно больше времени».

— Завтра у нас очень много дел.

— Тогда в среду утром, около одиннадцати?

— Да, пожалуй, так будет удобнее.

Когда она опускала трубку, вошел Гас.

— Кто звонил? — поинтересовался он.

— Каролин Маккензи. Она начинает собственное расследование. В среду утром она придет, чтобы поговорить с нами.

Лил увидела, как широкая физиономия мужа покраснела и глаза за стеклами очков сузились. Он пересек комнату в два шага и остановился перед ней — маленький и коренастый.

— В прошлый раз, общаясь с копами, ты нервничала, Лил, и они это заметили. Не вздумай вести себя точно так же с сестрой. Слышишь меня? На этот раз все должно быть по-другому!

В понедельник дежурство детектива Роя Барротта заканчивалось в четыре часа. День прошел относительно спокойно, и уже к трем он понял, что заняться практически нечем. Но что-то его беспокоило. Он попытался мысленно нащупать источник беспокойства, как нащупывают языком больной зуб.

И он его нашел, как только вспомнил разговор с Каролин Маккензи. Разочарование и презрение, которые он прочел в ее взгляде при прощании, заставили его теперь устыдиться. Она отчаянно переживала из-за брата и надеялась, что записка, оставленная им в церковной корзинке для пожертвований, возможно, явится первым шагом в новом расследовании. И хотя она этого не сказала, но явно считала, что брат в беде.

«Я отфутболил ее, — подумал Барротт. — Уходя, она сказала, что больше не станет мне досаждать. Именно так и выразилась — "досаждать"».

Сейчас, откинувшись на спинку казенного кресла в переполненной приемной, Барротт отключился от шума и трезвонящих вокруг телефонов. Немного погодя он пожал плечами. «Не рассыплюсь, если взгляну на дело одним глазком», — решил он. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что речь идет всего лишь о парне, пожелавшем от всех скрыться, но однажды он передумает и воссоединится с матерью и сестрой в каком-нибудь слезливом телевизионном шоу.

Морщась от боли в колене — проклятый артрит снова напоминал о себе, — Барротт поднялся, наведался в архив, выписал дело Маккензи, принес его за свой стол и открыл. Помимо стопки официальных рапортов и заявлений от родственников и друзей Чарльза Маккензи-младшего в папке находился стандартный конверт с фотографиями. Барротт достал их и разложил на столе.

Один снимок сразу привлек его внимание. Это была рождественская открытка с семейством Маккензи перед наряженной елкой. Она напомнила Барротту, как они с Бет и двумя детьми, Мелиссой и Риком, тоже фотографировались в декабре на фоне рождественской елки. Открытка до сих пор лежит где-то в его столе.

«А Маккензи специально принарядились для такого случая, не то, что мы», — подумал Барротт. Отец и сын были в смокингах, мать и дочь — в вечерних платьях. Но общее впечатление такое же. Улыбающееся, счастливое семейство поздравляет своих друзей с Рождеством и Новым годом. Должно быть, это последняя открытка, которую они разослали перед тем, как их сын исчез.

И вот уже десять лет, как Чарльз Маккензи-младший неизвестно где, а Чарльза Маккензи-старшего нет в живых с 11 сентября.

Барротт порылся среди личных бумаг в ящике и достал семейную открытку. Опершись локтями на стол, он держал две рождественские открытки и сравнивал. «Мне повезло, — подумал он. — Рик закончил на отлично первый курс Фордемского университета, а Мелисса, еще одна отличница, заканчивает десятый, и как раз сегодня у нее выпускной бал. Нам с Бет больше чем повезло. Нас благословил сам Господь».

И тут у него промелькнула мысль: «Предположим, что-то случилось со мной на работе, а Рик ушел из общаги и не вернулся. Что, если меня не оказалось бы поблизости, чтобы найти его?»

Рик никогда не поступит так со своей матерью и сестрой, хоть пройдет сто тысяч лет, сказал он себе.

Но, по сути, в том же самом пыталась убедить его Каролин Маккензи, говоря о своем брате.

Барротт медленно сложил папку с делом Чарльза Маккензи-младшего и сунул в верхний ящик стола. «Взгляну еще раз утром, — решил он, — и, может, заскочу к кому-нибудь из тех, кто тогда давал показания. Не помешает задать несколько вопросов и посмотреть, не освежилась ли у них память за это время».

Четыре часа. Пора уходить. Ему хотелось вернуться домой вовремя и сфотографировать Мелиссу в бальном платье с ее кавалером Джейсоном Келли. Приятный парень, размышлял Барротт, но такой худющий, того и гляди — переломится пополам. К тому же не мешает перемолвиться парой слов с водителем лимузина, который приедет за детьми. Просто взглянуть на его права и дать понять, чтобы он даже не думал превысить скорость хотя бы на милю. Барротт поднялся и надел пиджак.

Стараешься все предусмотреть, лишь бы защитить своих детей, думал Барротт, прощаясь с сослуживцами. Но иногда, что бы ты ни делал, где-то наступает сбой и твой ребенок попадает в переделку или становится жертвой грязной игры.

«Прошу тебя, Господи, — молился он, вызывая лифт, — пусть с нами этого никогда не случится».

Дядя Дев рассказал Эллиотту Уолласу о записке Мака, оставленной в корзинке для пожертвований, и в понедельник вечером Эллиотт встретился с нами за ужином. Сквозь его привычную невозмутимость пробивалась лишь искорка тревоги. Эллиотт — исполнительный директор и председатель инвестиционной компании «Уоллас и Мэдисон» с Уолл-стрит, занимающейся финансами нашей семьи. Он был одним из лучших друзей отца, и мы с Маком всегда считали его вторым дядей. Эллиотт давно разведен и, кажется, любит мою мать. А еще я думаю, что она ни разу с тех пор, как умер отец, не проявила к нему интереса, и это еще одно последствие исчезновения Мака.

Как только мы расселись за нашим любимым столиком в «Le Cirque», я передала Эллиотту записку брата со словами, что именно она заставила меня решительнее, чем прежде, пуститься на его поиски.

Я серьезно надеялась, что Эллиотт поддержит мое стремление отыскать Мака, но он меня разочаровал.

— Каролин, — медленно произнес он, прочитав записку два раза, — мне кажется, ты не совсем справедлива по отношению к Маку. Он звонит каждый год, сообщает, что с ним все в порядке. Ты сама мне рассказывала, что голос у него уверенный, даже счастливый. И сейчас он немедленно отреагировал на твое обещание — или угрозу — отыскать его. Самым недвусмысленным образом он приказывает тебе оставить его в покое. Почему бы тебе не послушаться брата и, что еще важнее, почему бы тебе не перестать считать Мака центром своей вселенной?

Я никак не ожидала от Эллиотта подобного вопроса, и я видела, с каким трудом он его задал. Наморщив лоб, он перевел тревожный взгляд на маму, по лицу которой вообще ничего нельзя было понять. Я была рада, что мы сидели в углу, где за ней никто не мог наблюдать. Я опасалась, как бы она не разозлилась на Эллиотта, как разозлилась на меня после телефонного разговора с Маком в День матери, или, что было бы хуже, разрыдалась.

Но она продолжала молчать, и Эллиотт не выдержал первым:

— Оливия, предоставь Маку свободу, как он того желает. Довольствуйся тем, что он жив, и утешайся тем фактом, что он, очевидно, рядом. Я уверен, если бы Чарли был сейчас с нами, он сказал бы тебе то же самое.

Моя мама всегда меня удивляет. Взяв в руку вилку, она принялась что-то рассеянно вычерчивать на скатерти. Я была уверена, что это имя Мака.

Как только она заговорила, я поняла, что неверно истолковала ее реакцию на записку Мака.

— С той минуты, как Дев показал нам послание Мака, я думала примерно то же самое, Эллиотт, — сказала она с болью, но без слез. — Вчера я набросилась на Каролин за то, что она разозлилась на брата. Это было несправедливо с моей стороны. Я знаю, Каролин все время волнуется из-за меня. Мак дал нам свой ответ, правда, не тот, на который я надеялась, но тем не менее.

Тут мама через силу улыбнулась.

— Я постараюсь считать его в самовольной отлучке. Возможно, он действительно живет где-то поблизости. Как ты говоришь, он сразу отреагировал, и если он не желает видеть нас, нам с Каролин ничего не остается, как уважать его желание. — Она помолчала и твердо добавила: — И на этом поставим точку.

— Оливия, очень надеюсь, что ты не откажешься от этого решения, — с жаром произнес Эллиотт.

— Во всяком случае, я постараюсь. Я уже готова сделать первый шаг. Мои друзья Кларенсы отправляются в круиз на собственной яхте, в эту пятницу они стартуют от греческих островов. Они давно уговаривают меня присоединиться к ним. Так вот, я соглашусь. — И она отложила в сторону вилку, словно поставила точку.

Я откинулась на спинку стула, размышляя над таким неожиданным поворотом событий. Собираясь на ужин, я заранее планировала, как расскажу Эллиотту о предстоящей встрече со смотрителями здания, где жил Мак. Теперь, конечно, ничего говорить нельзя. По иронии судьбы, мама, наконец, смирилась с ситуацией, о чем я ее умоляла уже много лет, и теперь, когда это случилось, я не чувствовала радости. С каждым часом я все больше и больше убеждалась, что Мак попал в серьезную беду и вынужден справляться с ней в одиночку. Я совсем было собралась об этом заговорить, но потом передумала. Пока мама будет в отъезде, я смогу разыскивать Мака и не скрывать при этом, чем занимаюсь, и, что самое главное, не лгать.

— Как долго продлится круиз, мама? — спросила я.

— По меньшей мере, недели три.

— По-моему, это отличная идея, — сказала я, ничуть не кривя душой.

— Я тоже так думаю, — согласился Эллиотт. — Ну а как у тебя дела, Каролин? Все еще хочешь стать помощником окружного прокурора?

— Хочу, — ответила я. — Но я подожду еще месяц-другой, прежде чем подать заявление. Если мне повезет получить работу, то отпуска придется ждать долго.

Вечер проходил славно. Мама прелестно выглядела в голубой шелковой блузке и подходящих по цвету брюках. Она оживилась и улыбалась — такой я не видела ее уже много лет. Казалось, она обрела покой, смирившись с ситуацией.

Эллиотт, наблюдая за ней, тоже приободрился. В детстве, помню, я частенько задавалась вопросом, не ложится ли он спать в рубашке и галстуке. Он всегда держится ужасно официально, но стоит маме включить обаяние, и он просто тает. Он на несколько лет старше мамы, что заставляет меня сомневаться в натуральном цвете его каштановой шевелюры, хотя все может быть. Выправка у него прямо как у кадрового военного. Выражение лица — обычно сдержанное, даже надменное, пока он не улыбнется или не засмеется, тогда он весь преображается, и даже можно заметить, как сквозь неприступную чопорность проступает непосредственность.

На свой счет он шутит так: «Моего отца, Франклина Делано Уолласа, назвали в честь дальнего родственника, президента Франклина Делано Рузвельта, который всю жизнь оставался отцовским кумиром. Почему, как вы думаете, меня назвали Эллиоттом? Это имя президент выбрал для одного из своих сыновей. Он многое сделал для обычных людей, но не забывайте, что Рузвельт в первую очередь был аристократ. А мой отец, боюсь, был не только аристократ, но и самый настоящий сноб. Поэтому когда я становлюсь чересчур напыщенным, в том повинен тот, кто меня воспитал».

К тому времени, когда мы допили кофе, я решила, что даже не намекну Эллиотту о своих планах приступить к активным поискам Мака. Я сказала, что могла бы пожить в маминой квартире, пока она будет отсутствовать, и очень ее этим обрадовала. Она не слишком высокого мнения о той студии в Гринвич-Виллидж, которую я сняла в прошлом сентябре, начав работать у судьи. Разумеется, она не знала истинной причины моего решения переехать на время в Саттон-плейс: если Мак узнает, что я продолжаю разыскивать его, возможно, он попытается связаться со мной там.

Выйдя из ресторана, я поймала такси. Эллиотт с мамой предпочли пройтись до Саттон-плейс пешком. Такси отъехало от обочины, а я смотрела со смешанным чувством, как Эллиотт взял маму за руку и они пошли по улице, касаясь друг друга плечами.

Доктор Дэвид Эндрюс, шестидесятисемилетний хирург на пенсии, не знал, почему у него неспокойно на душе, после того как он посадил на поезд до Манхэттена свою дочь, заканчивавшую третий курс Нью-Йоркского университета.

Лизи и ее старший брат Грегг приезжали к нему в Гринвич на День матери, трудный день для всех них — всего лишь второй раз они отмечали его без Хелен. Все трое навестили ее могилу на кладбище Святой Марии, затем отправились поужинать пораньше в клуб.

Лизи сначала собиралась вернуться в город вместе с Греггом, но в последнюю минуту решила остаться на ночь и поехать утром.

— Первая пара начинается в одиннадцать, — объяснила она, — а мне хочется побыть с тобой подольше, папочка.

Воскресный вечер они провели, рассматривая альбомы с фотографиями и вспоминая Хелен.

— Мне очень ее не хватает, — прошептала Лизи.

— Мне тоже, дорогая, — признался он.

Однако в понедельник утром, когда он подвез ее к вокзалу, Лизи была привычно оживлена, именно поэтому Дэвид Эндрюс и не мог понять, откуда взялось гнетущее чувство, испортившее ему игру в гольф на ближайшие два дня.

Во вторник вечером он включил шестичасовые новости и задремал перед телевизором, когда зазвонил телефон. Это была Кейт Карлайл, лучшая подруга Лизи, вдвоем они снимали квартиру в Гринвич-Виллидж. Ее вопрос, а также тревога в голосе заставили его выпрямиться в кресле.

— Доктор Эндрюс, Лизи у вас?

— Нет, Кейт, не у меня. А почему она должна быть здесь?

При этом он оглядел комнату. Хотя после смерти Хелен он продал большой дом, и она никогда не была в этой квартире, когда звонил телефон, он машинально оглядывался, не протянет ли она руку к трубке.

Ответа не последовало, и тогда он строго спросил:

— Кейт, почему ты ищешь Лизи?

— Не знаю, я просто надеялась…

Голос ее сорвался, и она не договорила.

— Кейт, рассказывай, что случилось.

— Вчера вечером она пошла с друзьями в «Вудшед», новое заведение, в котором мы давно хотели побывать.

— Где это?

— На границе Виллидж и Сохо. Лизи оставалась там дольше всех. Играла отличная группа, а вы знаете, как она любит танцевать.

— А в котором часу ушли остальные?

— Около двух, доктор Эндрюс.

— Лизи пила?

— Совсем немного. С ней было все в порядке, когда они уходили, но утром я проснулась, а ее дома нет, и никто не видел Лизи целый день. Я пыталась дозвониться ей на мобильный, но она не отвечает. Я обзвонила всех, кто мог ее видеть, но безрезультатно.

— Ты звонила в то заведение, где она была вчера вечером?

— Я разговаривала с барменом. Он сказал, что Лизи оставалась там до самого закрытия, до трех часов, а потом ушла одна. Он поклялся, что она совершенно не была пьяна, ничего такого. Просто оставалась там до конца.

Эндрюс прикрыл глаза, в отчаянии пытаясь понять, какие сейчас нужно предпринять шаги. Господи, пусть с ней все будет хорошо, взмолился он. Лизи родилась, когда Хелен было сорок пять, и они давно перестали ждать второго ребенка.

Он нетерпеливо пнул скамеечку для ног, поднялся с кресла, откинул со лба густые седые волосы и сглотнул, чувствуя внезапную сухость во рту.

Транспорт сейчас не ходит, подумал он. На машине до Гринвич-Виллидж не больше часа езды.

— Из Гринвича, штат Коннектикут, в Гринвич-Виллидж, — весело объявила Лизи три года назад, когда решила поступить в Нью-Йоркский университет.

— Кейт, я выезжаю немедленно, — сказал Эндрюс. — Позвоню брату Лизи. Встретимся у вас на квартире. Далеко этот бар от вашего дома?

— Около мили.

— Она могла бы взять такси?

— Вечер был такой тихий. Вероятно, ей захотелось прогуляться.

Одна на темных улицах, поздней ночью, подумал Эндрюс. Стараясь говорить ровным голосом, он сказал:

— Буду через час. Продолжай обзванивать всех, кто мог бы, по-твоему, знать, где она.

В среду утром, по мере того как стрелки приближались к одиннадцати, Лил Крамер все больше и больше охватывало беспокойство. После телефонного разговора с Каролин Маккензи в понедельник, Гас не уставая твердил ей, чтобы она рассказала только то, что знает об исчезновении Мака, случившемся десять лет назад.

— А это значит — ничего, — все время напоминал он, — абсолютно ничего! Повторяй то, что обычно говорится в таких случаях, мол, какой это был прекрасный юноша — и все. И не смей нервно поглядывать в мою сторону, словно ждешь подсказки.

В квартире, как всегда, было безукоризненно чисто, но солнце сегодня светило особенно ярко и, словно увеличительное стекло, выставляло напоказ потертые подлокотники дивана и трещину в углу кофейного столика со стеклянным верхом.

«Я с самого начала не хотела брать этот столик, — подумала Лил, радуясь, что нашлась причина, на которую можно свалить свое недовольство. — Слишком он большой. И совершенно не подходит к остальной старомодной мебели. Когда Уинифред заново обставляла свою квартиру, то всучила мне этот стол и заставила избавиться от старого, обитого кожей, который тетушка Джесси подарила мне на свадьбу. Эта стеклянная штуковина слишком громоздкая, я вечно ударяюсь о нее коленками, да и с остальными приставными столиками она плохо смотрится, в отличие от выброшенного».

Ее заняла другая мысль, не дававшая покоя. Лил надеялась, что, когда появится та девушка, Маккензи, Альтман уже уберется.

Говард Альтман, управляющий девятью многоквартирными домами, которыми владел мистер Олсен, заявился час назад с очередной незапланированной проверкой. Гас прозвал его «гестапо Олсена». В обязанности Альтмана входило следить за тем, чтобы смотрители каждого дома поддерживали безукоризненный порядок.

«До сих пор у него не было повода хоть в чем-то нас упрекнуть, — подумала Лил. — Меня другое пугает: всякий раз он не преминет заметить, какая это потеря денег, что двое смотрителей занимают огромную угловую пятикомнатную квартиру. Если он думает, что я когда-нибудь соглашусь переехать в однокомнатную клетку, то пусть не надеется», — возмущенно размышляла она, поправляя листья искусственного растения на подоконнике. Услышав голоса в коридоре, она замерла и поняла, что Гас ведет сюда Альтмана.

Хотя погода стояла теплая, Говард Альтман, как всегда, был в пиджаке и рубашке с галстуком. Стоило Лил увидеть его, как она сразу вспоминала презрительную характеристику, которую дала ему Уинифред. «Он из тех, кто изо всех сил карабкается наверх, мамуля. Думает, если разодеться франтом для простой инспекции зданий, то его примут за важную шишку. А ведь он был таким же смотрителем, как вы с папой, до того как начал лизать пятки старику Олсену. Не позволяй ему досаждать тебе».

«Но он все равно досаждает, — подумала Лил. — Мне неприятно, как он оглядывает все вокруг, переступая порог нашей квартиры. Я знаю, однажды он все-таки попытается заставить нас переехать отсюда, чтобы только доложить мистеру Олсену — вот, мол, нашел еще один способ заработать для вас побольше денег. Он досаждает мне, потому что с возрастом мистер Олсен практически передал все бразды правления Альтману».

Открылась дверь, вошли Гас и Альтман.

— Здравствуйте, Лил, — дружелюбно произнес Говард Альтман, пересекая гостиную широким шагом и протягивая руку для приветствия.

Сегодня он вырядился в светло-бежевый пиджак, коричневые брюки, белую рубашку и полосатый зелено-коричневый галстук, а еще нацепил модные черные очки. Его светлые, как солома, волосы были слишком коротки, по мнению Лил, да и таким загорелым ходить в начале сезона не пристало. Уинифред не сомневалась, что половину свободного времени он проводит в соляриях. Но при всем при том, неохотно признавала она, внешность у него приятная: правильные черты лица, темно-карие глаза, атлетическое сложение, теплая улыбка. Если не знать, каким мелочным он бывает, можно легко попасться ему на крючок, подумала она. Альтман крепко пожал ей руку. По его словам, ему нет еще и сорока. А ей кажется, все сорок пять, никак не меньше, подумала Лил, натянуто улыбаясь.

— Даже не знаю, зачем я вообще сюда прихожу, — весело произнес Говард. — Если бы вы двое обслуживали все наши здания, мы бы заработали целое состояние.

— Да, мы стараемся, чтобы все было хорошо, — откликнулся Гас своим заискивающим голосом, доводившим Лил до бешенства.

— Вы не просто стараетесь. Вы добиваетесь успеха.

— Как хорошо, что вы зашли, — сказала Лил, бросив взгляд на каминные часы.

Стрелки показывали без пяти одиннадцать.

— Не мог пройти мимо, не заскочив, чтобы поздороваться. Я сейчас же двигаю дальше.

Просигналил домофон, и Лил не сомневалась, что пришла Каролин Маккензи. Они с Гасом переглянулись, и он подошел к трубке на стене.

— Да, конечно, входите. Мы вас ждем…

Только не называй ее имени, мысленно взмолилась Лил. Только не называй ее имени. Если Говард столкнется с ней в вестибюле, то, вероятно, подумает, что она пришла узнать насчет свободной квартиры.

— …мисс Маккензи, — договорил Гас. — Квартира один «Б». Справа от входа.

Лил смотрела, как исчезает прощальная улыбка Говарда Альтмана.

— Маккензи. Не так ли звали парня, исчезнувшего накануне того, как я приступил к работе у мистера Олсена?

Другого ответа быть не могло, кроме одного:

— Да, Говард.

— Мистер Олсен рассказал мне, какая неприятная шумиха поднялась в прессе. Репутации этого дома был нанесен серьезный урон. Так зачем она хочет вас видеть?

Направляясь к двери, Гас бесстрастно ответил:

— Она хочет поговорить о своем брате.

— Я бы не прочь с ней увидеться, — тихо произнес Говард Альтман. — Если вы не возражаете, я задержусь.

Сама толком не знаю, чего я ожидала, когда входила в тот дом на Уэст-Энд-авеню. Помню, как Мак показывал мне свою квартиру после переезда из общежития. В то время он начал учебу на третьем курсе, значит, мне едва исполнилось пятнадцать.

Он жил в городе, поэтому ни родителям, ни мне не нужно было никуда ехать, чтобы повидать его. Время от времени он сам забегал домой, или мы встречались в ресторане. Я знаю, что после исчезновения Мака родители беседовали с его соседями по квартире и другими студентами, жившими в доме, но меня на эти встречи они с собой не брали. В то первое лето они заставили меня вернуться в лагерь, хотя единственное, чего мне хотелось, — помочь в поисках брата.

Так получилось, что я даже была рада встретиться с Крамерами именно сейчас, а не раньше. Вчера пришлось целый день ходить с мамой по магазинам, где она делала последние покупки перед круизом. А потом в одиннадцатичасовых новостях прозвучало сообщение о нью-йоркской студентке, пропавшей накануне поздно ночью, по дороге домой из бара в Сохо. Показали фотографию ее отца и брата, выходящих из высотного дома в Виллидж, где она жила, и я, вздрогнув, поняла, что это от меня по соседству. Сердце сжалось от боли за них.

Никакие деньги не способны убедить мою маму, что жить в Виллидж ничуть не опаснее, чем на Саттон-плейс. Для нее квартира на Саттон-плейс — настоящее убежище, дом, который они с отцом были счастливы приобрести, когда она вынашивала меня. Поначалу это была просторная шестикомнатная квартира на одном этаже, но впоследствии, когда отец добился большего успеха, он удвоил площадь, купив квартиру над нами и сделав жилье двухуровневым.

Сейчас эта квартира кажется мне тюрьмой, где мама до сих пор прислушивается в надежде, что в двери повернется ключ, войдет Мак и крикнет: «Я дома!» Для меня вера в его возвращение превратилась в неизбывную печаль. И я чувствую себя жуткой эгоисткой. Я любила Мака, моего старшего брата, моего приятеля. Но я не желаю дольше оставаться на крючке. Даже решение подождать, прежде чем добиваться места в конторе окружного прокурора, не имеет никакого отношения к будущему проблематичному отпуску. Просто я пытаюсь найти Мака, и если все-таки не найду, то пообещаю себе, что отныне наконец заживу собственной жизнью. Пока мама в отъезде, я проведу почти все три недели на Саттон-плейс, но вовсе не из соображений безопасности — просто на тот случай, если Мак каким-то образом узнает, что я расспрашиваю всех, кто был когда-то к нему близок, и попытается связаться со мной по телефону.

Здание, в котором раньше жил Мак, — старое, фасад отделан серым камнем, очень популярным в Нью-Йорке в начале двадцатого века. Но тротуар и ступени чистые, дверная ручка на входе отполирована до блеска. Первая дверь не запиралась, а вела в узкий коридорчик, откуда можно было позвонить по домофону в любую квартиру или воспользоваться ключом, чтобы попасть в вестибюль.

В первый раз я разговаривала с миссис Крамер и теперь, сама не знаю почему, ожидала услышать в трубке домофона именно ее голос. Вместо нее ответил мужчина и рассказал, как пройти в их квартиру на первом этаже.

Когда я вошла в дом, дверь квартиры 1-Б была уже распахнута, и меня ждал человек, представившийся Гасом Крамером, смотрителем. Просматривая утром документы, я вспомнила, как мой отец отзывался о нем: «Этого типа больше волнует, как бы его самого не обвинили в исчезновении Мака, чем то, что случилось с нашим мальчиком. Его жена — еще хуже. Она имела нахальство заявить, что мистер Олсен будет очень расстроен. Как будто нам есть дело до хозяина доходного дома!»

Странно, но, собираясь на эту встречу, я никак не могла решить, что же надеть. Сначала достала из шкафа легкий брючный костюм (примерно в таком я ходила на службу к судье), но он отчего-то показался мне чересчур деловым. Мне хотелось, чтобы Крамеры чувствовали себя в моем обществе уютно. Мне хотелось, чтобы они видели во мне младшую сестру Мака, мне хотелось понравиться им. Тогда, возможно, они мне помогут. Я решила надеть хлопковый свитер с длинными рукавами, джинсы и босоножки. На удачу надела цепочку, подарок Мака на мое шестнадцатилетие, с двумя золотыми подвесками — один в виде коньков, а другой — футбольного мяча, в честь двух моих любимых видов спорта.

После того как Гас Крамер представился и пригласил меня в квартиру, я словно оказалась в прошлом. Несмотря на успехи папы, он так и не смог уговорить мою бабушку переехать из ее квартиры на Джексон-Хейтс в Куинсе. Здесь я увидела такую же мебель, обтянутую велюром, персидский ковер машинной вязки и приставные столики с кожаным верхом, как у нее. Единственное, что не вязалось с общей обстановкой, — стеклянный кофейный столик.

Глядя на Крамеров, невольно веришь, что некоторые супруги с возрастом действительно становятся похожими друг на друга. Его седая шевелюра была точно такого же стального оттенка, как у нее. Оба ниже среднего роста, оба коренастые. И светло-голубые глаза у обоих смотрели настороженно, а на лицах была одинаковая натянутая улыбка.

Роль хозяина взял на себя третий, кто находился в комнате.

— Мисс Маккензи, рад познакомиться. Я Говард Альтман, управляющий недвижимостью Олсена. Меня здесь не было, когда исчез ваш брат, но я знаю, как мистер Олсен волновался… да и продолжает волноваться… по этому поводу. Давайте все присядем, и вы нам расскажете, в чем мы в силах вам помочь.

Я чувствовала, что Крамеры недовольны самоуправством Альтмана, но так мне было легче произнести запланированную речь. Я опустилась на край ближайшего стула и обратилась к нему:

— Как вы, очевидно, уже знаете, мой брат Мак исчез десять лет назад. С тех пор не найдено ни одного его следа. Но каждый год в День матери он звонит нам, вот и десять дней назад он тоже позвонил. Я подключилась к его разговору с мамой и поклялась отыскать его. Позже в тот день он побывал в церкви Святого Франциска, где пастором служит мой дядя, и оставил записку, требуя от меня, чтобы я отказалась от поисков. Я очень боюсь, что Мак мог попасть в беду и ему стыдно попросить о помощи.

— Оставил записку! — Меня прервало восклицание Лил Крамер. К своему изумлению, я увидела, как побагровели ее щеки, а сама она бессознательно потянулась к мужу и схватила его за руку. — Вы хотите сказать, что он побывал в церкви Святого Франциска и оставил для вас записку? — уточнила она.

— Да, во время утренней мессы. А почему вас это так удивляет, миссис Крамер? Все эти годы, насколько я знаю, появлялись статьи об исчезновении моего брата, где рассказывалось, что он поддерживает с нами связь.

Вместо Лил ответил Гас Крамер:

— Мисс Маккензи, моя жена всегда очень переживала из-за вашего брата. Он был одним из самых милых и вежливых ребят, какие только здесь жили.

— И мистер Олсен такого же мнения, — сообщил мне Говард Альтман и улыбнулся. — Мисс Маккензи, позвольте объяснить. Мистер Олсен прекрасно сознает, как не просто в наши дни молодым людям, даже интеллектуально одаренным, избежать ошибок. Он всегда лично знакомится с новыми студентами. Сейчас он уже в преклонных годах, но он рассказывал мне, какое прекрасное впечатление произвели на него ваши родители и ваш брат. И можете мне поверить, Крамеры всегда строго следят, чтобы здесь не было никакого пьянства или, того хуже, наркотиков. Если у вашего брата и возникла какая-то проблема, то не под этой крышей.

И это говорил человек, который даже не знал Мака, а только слышал о нем. Намек был ясен. Не ищите здесь проблем вашего брата.

— Я вовсе не предполагаю, что исчезновение Мака как-то связано с его пребыванием в этом доме. Но вы, наверное, понимаете, что для меня логично начать поиски там, где его видели в последний раз. Тот брат, которого я знала, никогда бы добровольно не причинил столько горя моим родителям и мне.

Я почувствовала, что слезы подступили к горлу, и поспешила исправиться:

— Теперь уже только маме и мне. Наверное, вам известно, что мой отец стал жертвой одиннадцатого сентября.

— Да, действительно, на вашего брата не похоже, чтобы он мог взять и просто так исчезнуть без серьезной причины, — согласился Гас Крамер.

Говорил он искренне, но от меня не ускользнул взгляд, который он бросил на свою жену, и то, что она нервно покусывала губы.

— А вы никогда не рассматривали возможность, что у вашего брата могло случиться мозговое кровоизлияние или какой-то другой недуг, вызвавший приступ амнезии или даже частичной амнезии? — спросил Говард Альтман.

— Я рассматриваю все версии, — ответила я и, потянувшись к сумке на плече, вынула блокнот и ручку. — Мистер и миссис Крамер, я знаю, прошло десять лет, но не могли бы вы мне рассказать обо всем, что помните, — что Мак говорил, что делал? Это может оказаться важным. Иногда так бывает, что мы вспоминаем то, о чем не подумали в первую минуту. Возможно, как сейчас предположил мистер Альтман, у Мака случилось что-то вроде приступа амнезии. Он не казался вам обеспокоенным, взволнованным или, быть может, нездоровым?

Задавая эти вопросы, я думала о том, что после того, как полиция отказалась от поисков, отец нанял частного детектива, Лукаса Ривза, чтобы тот их продолжил. Последние несколько дней я перечитывала каждое слово в его отчетах. Все, что говорили ему Крамеры, было у меня в блокноте.

Я слушала, как миссис Крамер сначала неуверенно, а потом оживленно принялась рассказывать о том, каким вежливым юношей был Мак: всегда придерживал для нее дверь, складывал постельное белье на стирку в свою корзину, убирал за собой.

— Он никогда не выглядел обеспокоенным, — сказала она. В последний раз она его видела, когда прибирала в квартире, которую он снимал с двумя другими выпускниками. — Оба его товарища ушли, а он работал на компьютере у себя в спальне и сказал мне, что пылесос ему не помешает. Он всегда был такой. Не конфликтный. Милый. Вежливый.

— В котором часу это было? — спросила я.

Она надула губы.

— Около десяти утра, я бы сказала.

— Верно, — быстро подтвердил Крамер.

— И больше вы его никогда не видели?

— Я видела, как он уходил из дома около трех. Я как раз вернулась от дантиста и вставляла ключ в замок. Гас услышал меня и поспешил открыть дверь. Мы оба видели, как Мак спускается по лестнице. Проходя через вестибюль, он нам помахал.

Я увидела, как она посмотрела на мужа, словно ожидая его одобрения.

— Как был одет Мак, миссис Крамер?

— Точно так же, как утром. Футболка, джинсы, кроссовки и…

— Лил, опять ты все перепутала. Когда Мак уходил, на нем был пиджак, брюки и спортивная рубашка с открытым воротом, — резко перебил жену Гас Крамер.

— Это я и хотела сказать, — поспешно произнесла она. — Я просто все время представляю его в футболке и джинсах, в которых он был, когда мы с ним немножко поболтали тем утром. — Лицо ее скривилось. — Мы с Гасом не имеем никакого отношения к его исчезновению, — воскликнула она. — Зачем вы нас мучаете?

Глядя на нее, я вспоминала, что написал в своем отчете Лукас Ривз, частный детектив. По его мнению, Крамеры нервничали, боясь потерять работу из-за исчезновения Мака. Сейчас, спустя десять лет, я была с ним не согласна.

Они явно о чем-то умалчивали, поэтому и нервничали. И теперь пытались выгородить себя. Десять лет назад миссис Крамер сказала Ривзу, что она увидела Мака, когда он выходил из дома, а ее муж тем временем находился в вестибюле.

В эту секунду я бы голову дала на отсечение, что ни он, ни она не видели, как Мак покинул это здание. Или, быть может, он и не покидал его? Вопрос промелькнул в голове, но я сразу отвергла такую возможность.

— Я понимаю, прошло много времени, — сказала я, — но нельзя ли взглянуть на квартиру, где жил мой брат?

Я увидела, что моя просьба перепугала их. На этот раз оба Крамера посмотрели на Говарда Альтмана, словно спрашивая позволения.

— Разумеется, квартира сдана, — сказал он, — но так как сейчас конец семестра, многие студенты уже разъехались. Как обстоят дела с четыре «Д», Лил?

— Те, что снимают спальню побольше, уехали. Комната Мака досталась Уолтеру Каннону, он уезжает сегодня.

— Тогда не могли бы вы позвонить и спросить, можно ли мисс Маккензи к нему подняться? — распорядился Альтман.

Через минуту мы поднимались по лестнице на четвертый этаж.

— Студентам все равно, что здесь нет лифта, — сообщил мне Альтман. — А я, признаться, рад, что мне не приходится каждый день преодолевать эти ступени.

Уолтер Каннон оказался высоченным двадцатидвухлетним парнем. Он сразу отмахнулся от моих извинений.

— Хорошо, что вы не заглянули сюда час назад, — сказал он. — У меня по всей комнате были раскиданы вещи.

Он объяснил, что уезжает на летние каникулы домой, в Нью-Гемпшир, а осенью начинает учебу в юридической школе.

Совсем как Мак накануне исчезновения, с грустью подумала я.

Мое смутное воспоминание о квартире оказалось верным. Небольшая прихожая, заваленная сейчас багажом Каннона, кухня напротив входной двери, коридор направо, откуда можно попасть в гостиную и спальню, дверь в ванную в самом конце. Налево от прихожей вторая ванная, а за ней комната, где когда-то жил Мак. Не слушая рассуждения Альтмана о том, как хорошо содержатся все квартиры, я прошла в спальню Мака.

Стены и потолок кремовые. На кровати скомканное светлое покрывало в цветочек. Шторы с таким же рисунком закрывали два окна. Комод с зеркалом, письменный стол и кресло завершали обстановку. Пол был застелен серо-голубым ковром.

— Сразу после того, как эту квартиру освободят, ее покрасят, как и все остальные, — сообщил Альтман. — Ковер, покрывала и шторы отдадут в чистку. Гас Крамер позаботится, чтобы на кухне и в ванной не осталось ни пятнышка. Мы гордимся нашими квартирами.

Мак прожил здесь два года, подумала я. Наверное, он относился к ней точно так же, как отношусь я к своей квартире. Это было его личное пространство. Он мог встать рано или поздно, читать или не читать, отвечать на телефонные звонки или не отвечать. Дверь в кладовку была открыта. Разумеется, внутри оказалось пусто.

Я подумала о заявлении Крамеров, что Мак в тот день вышел из дома в пиджаке, брюках и рубашке с открытым воротом.

Какая тогда была погода? Промозглый майский день, как в прошлое воскресенье? А если было очень тепло, и Мак действительно ушел в три, то не становится ли пиджак важной деталью? Возможно, у него было запланировано свидание? Поездка с девушкой в Коннектикут или Лонг-Айленд?

Странно, но в этой самой комнате спустя десять лет я почувствовала его присутствие. Мак всегда был непрошибаемым. В отце жил дух соревнования, он быстро оценивал ситуацию и принимал молниеносное решение. Я знаю, я такая же. Мак больше пошел в маму. Он никогда ни на кого не давил. Если он вдруг понимал, что его нагло используют, то, как и она, никогда не вступая в конфронтацию, а просто отходил в сторону. То же самое, я думаю, делает сейчас мама: для нее записка Мака, найденная в церковной корзинке, все равно, что пощечина.

Я подошла к окну, стараясь увидеть то, что когда-то видел он. Зная, как Мак любил стоять у окон квартиры на Саттон-плейс и любоваться панорамой Ист-Ривер с лодками и баржами, огнями на мостах, самолетами, пролетающими в сторону аэропорта Ла Гуардиа, я не сомневалась, что и здесь он частенько простаивал у этих окон, выходящих на Уэст-Энд-авеню, где по тротуару течет нескончаемый поток пешеходов, а на проезжей части улицы вечная пробка из машин.

В памяти всплыл тот сон, что приснился мне в предрассветный час после его звонка в День матери. И снова я шла по темной тропе, отчаянно пытаясь найти Мака.

И снова он приказывал мне оставить его в покое.

Доктор Дэвид Эндрюс говорил усталым голосом:

— Детектив Барротт, Лизи ушла из того бара в понедельник, в три часа ночи. Сегодня среда. Час пополудни. Она отсутствует уже тридцать четыре часа. Не следует ли вновь проверить больницы? Если кто и знает, как загружены порой приемные покои, то, бог свидетель, это я.

Отец Лизи сидел за маленьким кухонным столом в студенческой квартирке его дочери, сложив руки и опустив голову. Всю ночь он не сомкнул глаз, совершенно пал духом и отчаялся, но упорно отвергал все просьбы сына отправиться к нему и подождать известий там. Проведя здесь всю ночь, Грегг один съездил домой принять душ и переодеться, перед тем как навестить в больнице своих послеоперационных больных.

Рой Барротт сидел за тем же столом напротив отца Лизи. «В ту ночь, когда моя дочь поехала на выпускной бал, его дочь отправилась в то заведение, а потом исчезла», — подумал Рой, и ему вдруг стало неловко за свое везение.

— Доктор Эндрюс, — сказал он, — вы должны надеяться, что с Лизи, возможно, все в порядке. Как-никак она взрослый человек и имеет право на личную жизнь.

Барротт увидел, как окаменело лицо доктора, и прочел на нем гнев и презрение. «Я выразился так, словно предполагаю, что она из тех девиц, кого легко снять», — подумал он и поспешил добавить:

— Только не думайте, пожалуйста, будто я считаю, что в данном случае дело обстоит именно так. Мы относимся к исчезновению Лизи очень серьезно.

Начальник Барротта, капитан Ларри Ахерн, успел внушить своим подчиненным мысль о важности этого дела.

— Какие шаги вы предпринимаете для ее поиска?

Гнев отпустил Дэвида Эндрюса, его голос звучал тихо и неуверенно.

«Да его вот-вот удар хватит!» — подумал Барротт.

— Мы просмотрели записи с камер слежения, установленных в баре «Вудшед». Она действительно ушла одна. В баре оставались только музыканты, бармен и охранник. Все они клянутся, что никто из них не покинул бар раньше чем через двадцать минут после ухода Лизи, поэтому мы полагаем, никто из них ее не преследовал. До сих пор эти парни ни в чем предосудительном замечены не были. Как раз сейчас наши люди по кадрам изучают пленку, записанную в понедельник вечером, на предмет подозрительных личностей среди посетителей.

— А вдруг кто-то ушел раньше и ждал ее снаружи?

Дэвид Эндрюс слышал, что говорит монотонно, но ничего не мог поделать. «А вдруг этот детектив просто пытается меня успокоить?» — подумал он. Потом уже в тысячный раз пришла та же мысль: «Я знаю, с Лизи случилось что-то ужасное!»

Он поднялся из-за стола.

— Я предложу вознаграждение в двадцать пять тысяч долларов любому, кто поможет нам найти ее, — объявил он. — Я выпущу листовку с ее фотографией и описанием, во что она была одета. Вы уже познакомились с подругой моей дочери, Кейт. Она договорится с друзьями Лизи, и они расклеят листовки по всем улицам между баром и этим домом. Обязательно найдется человек, который хоть что-то видел.

«На его месте я как отец поступил бы точно так же», — подумал Рой Барротт, тоже вставая из-за стола.

— Доктор Эндрюс, это отличная идея. Передайте нам снимок из вашего бумажника и сообщите ее рост, вес и цвет волос. Мы сами напечатаем листовки. Хорошо бы их расклеить до того, как народ повалит из бара сегодня вечером. Я могу вам обещать, что наши люди под прикрытием заполнят сегодня все подобные заведения в округе, поговорят с посетителями. Если повезет, мы найдем свидетеля, который видел, что кто-то, быть может, проявлял к ней повышенное внимание. Но я бы предложил вам, сэр, отправиться к вашему сыну и немного отдохнуть. Я прикажу кому-нибудь из офицеров вас отвезти.

«Я всем только мешаю, — уныло подумал Дэвид Эндрюс. — Но он прав — мне действительно нужно поспать». Не сказав ни слова, доктор кивнул.

Открылась дверь в спальню. Кейт Карлайл после бессонной ночи вздремнула немного и теперь вышла в коридор, где Барротт крепкой рукой вел доктора под локоть.

— Доктор Эндрюс, с вами все в порядке? — встревоженно спросила она.

— Доктор Эндрюс едет к своему сыну, — пояснил Барротт. — Я буду здесь наездами, Кейт. Кстати, у вас не найдется более поздней фотографии Лизи? Та, что в бумажнике доктора Эндрюса, была сделана больше года назад.

— Да, найдется, причем очень хорошая. Всего недельной давности. По Сохо прогуливались со своими детьми Анджелина Джоли и Брэд Питт, вокруг них кружили папарацци. Я предложила, чтобы Лизи прикинулась кинозвездой, а я ее сфотографировала своим мобильником. Одна фотография получилась потрясающе. Она даже хотела вставить ее в рамку для вас, доктор Эндрюс.

Голос девушки дрогнул; расстроенная, она побежала в спальню, достала из ящика тумбочки снимок и поспешила вернуться в прихожую.

На фотографии Лизи изображала фотомодель: она повернулась, улыбаясь, вполоборота к камере, ее длинные волосы развевались на ветру, стройное тело слегка изогнулось, руки были спрятаны в карманы джинсовой куртки.

Взгляд Барротта переместился с прелестной девушки в центре на прохожих за ее спиной. Ни одно из лиц нельзя было разглядеть. А не мог кто-то из них приметить Лизи? Что, если как раз тогда по этой улице рыскал маньяк в поисках жертвы?

«Нужно будет отдать снимок на увеличение», — подумал он, забирая его у Кейт.

— Фотография Лизи очень четкая, — сказал он. — Но мне хотелось бы получить и второе фото, которое вы тогда сделали. Насколько я понял, в тот вечер, когда она пошла в клуб, на ней была джинсовая куртка. Как на этой фотографии.

— Это одна и та же куртка, — сказала Кейт.

— Она купила ее два года назад, незадолго до смерти матери, — сказал Дэвид Эндрюс. — Это был комплект — юбка и куртка. Ее мать еще посмеивалась над нитками, висевшими с подола, а Лизи уверяла, что это такой стиль. Тогда мать сказала ей, что если это называется стилем, то пора возвращаться к кринолинам.

«Я становлюсь по-стариковски болтлив, — подумал Дэвид Эндрюс. — Только отвлекаю детективов от поисков. Пора уходить, а то я им мешаю».

— Кейт, это хороший снимок Лизи. По нему ее легко можно узнать в случае чего. Большое тебе спасибо.

Не дожидаясь ответа, он направился к двери, испытывая благодарность, что его поддерживает сильная рука. Молча преодолел три пролета лестницы. Когда пересекал тротуар, чтобы с помощью детектива сесть в машину, то едва обратил внимание на вспышку камеры и обрушившиеся на него вопросы. Однако он не забыл спросить у детектива Барротта, что еще тот намерен предпринять для поисков Лизи. Барротт захлопнул дверцу машины и нагнулся к окошку.

— Доктор Эндрюс, мы уже опросили всех жителей этого дома. Мы знаем благодаря камере слежения, что к этим дверям Лизи не подходила. Но здесь все дома похожи друг на друга, и она могла их перепутать. Мы собираемся обойти все здания по соседству. Ее фотография нам поможет.

— С какой стати ей путать дома? Вы же сами мне говорили, что она выпила очень мало. Бармен и все те люди из «Вудшеда» клянутся, что она была в порядке, когда уходила оттуда, — сердито напомнил ему Дэвид Эндрюс.

С языка Барротта уже готов был слететь ответ, что, если не доказано обратное, девяносто девять процентов барменов всегда клянутся, что пропавший клиент уходил из бара трезвым. Но вместо этого он сказал:

— Доктор, мы сделаем все возможное. Это я вам обещаю.

Единственный телерепортер, дежуривший у дома, сунул ему под нос микрофон, когда Барротт отошел от патрульной машины.

— Послушайте, — нетерпеливо сказал детектив, — в пять часов капитан Ахерн проводит пресс-конференцию. Он уполномочен сделать заявление. Я — нет.

Он вернулся в вестибюль дома, подождал, пока репортер и оператор погрузятся в свой фургон и уедут, после чего снова вышел на улицу и направился к соседнему дому. Как у большинства домов в этом квартале, первая дверь здесь не запиралась и войти внутрь можно было, либо переговорив по домофону с кем-то из жильцов, либо с помощью ключа ко второй двери.

Взгляд Барротта скользил вверх-вниз по списку жильцов, и тут глаза его слегка расширились, когда он заметил знакомое имя: Каролин Маккензи. Совпадение? Возможно.

Рой Барротт на секунду замер, а потом провел указательным пальцем по имени Каролин Маккензи.

Безошибочный инстинкт, сделавший его таким превосходным детективом, теперь говорил ему, что между этими двумя делами существует какая-то связь.

Покинув дом, где когда-то снимал квартиру Мак, я вернулась на Саттон-плейс. Полтора дня назад мама приняла решение отправиться в круиз и с тех пор была полна энергии, словно старалась возместить упущенное за то время, что жила в неизвестности. Она сказала, что собирается навести порядок в кладовках и отдать лишнюю одежду, после чего вечером отправится с Эллиоттом и другими друзьями поужинать.

Меня удивило, зачем заниматься чисткой кладовок накануне отъезда, но потом все стало очевидно. Утром, наскоро перекусив бутербродом и выпив чашку чая, она сообщила мне, что дала распоряжение агенту насчет этой квартиры, а как только вернется из путешествия, начнет присматривать себе что-нибудь поменьше.

— Ты никогда сюда не вернешься, — сказала она, — я знаю. Звонки будут переведены на тот случай, если Мак решит дать о себе знать в следующий День матери, а, с другой стороны, если я пропущу его звонок, значит, так тому и быть. Я просто не могу сидеть здесь как прикованная и ждать, когда он позвонит.

Я с изумлением посмотрела на нее. Когда она говорила насчет уборки в кладовках, я решила, что она имеет в виду свои собственные. Теперь же, даже не задавая вопросов, я была уверена, что речь шла о кладовках в комнате Мака, именно их она собиралась опустошить.

— Что ты собираешься делать с вещами Мака? — поинтересовалась я, стараясь говорить, как ни в чем не бывало.

— Я попрошу Дева прислать кого-нибудь забрать вещи и отвезти туда, где ими хорошо распорядятся. — Мама взглянула на меня, словно надеялась получить одобрение, но, видимо, не увидела того, что хотела, и потому поспешила добавить: — Каролин, ты ведь сама все время твердишь, что нужно жить дальше. Дело в том, что даже если бы Мак вошел сегодня в эти двери, и даже если бы эта одежда все еще подходила ему по размеру, то, скорее всего, она была бы уже немодной.

— Пойми меня правильно, — сказала я. — Я считаю это отличной идеей, но также считаю, что тебе не следует этим заниматься за два дня до вылета в Грецию. Слушай, мам, пожалей себя. Позволь мне заняться одеждой Мака и все рассортировать.

Я еще не договорила, как меня осенило, что десять лет назад, вполне возможно, никто не удосужился внимательно осмотреть карманы в брюках и пиджаках Мака, которые он оставил в этой квартире. Лукас Ривз указал в своих отчетах, что в одежде Мака из его студенческой квартиры не было найдено ничего важного.

Без особых колебаний, даже с облегчением, мама согласилась.

— Право, не знаю, что бы я без тебя делала, Каролин, — сказала она. — Ты была и остаешься моей опорой и поддержкой во всем этом. Но я тебя знаю. Ты перестала работать всего две недели назад, а я уже чувствую, что ты не находишь себе места. Чем ты займешься, пока я буду в отъезде?

Она сама невольно подсказала мне ответ, который был, хотя бы частично, правдив.

— Мы знаем, что эта квартира уйдет в мгновение ока, — сказала я. — А я никогда не намеревалась надолго задерживаться в студии. Хочу подыскать себе жилье просторнее. Ты ведь позволишь мне выбрать кое-что из мебели, которую не возьмешь с собой?

— Ну конечно. Свяжись с Эллиоттом. Приличная квартира с одной спальней — это те расходы, которые он определенно одобрит. — Эллиотт был моим опекуном, отвечал за деньги, оставленные мне дедушкой.

Мама сделала последний глоток чая и поднялась.

— Пора бежать. С Хелен случится удар, если я опоздаю на укладку. За те деньги, что она берет, могла бы относиться к клиенткам человечнее. — Она торопливо чмокнула меня в щеку и добавила: — Если найдешь квартиру, которая тебе понравится, удостоверься, что внизу сидит консьерж. Мне всегда неспокойно оттого, что ты живешь в доме, где некому тебе открыть дверь. Я прослушала сегодняшние новости. Пропавшая девушка, что жила по соседству от тебя, до сих пор не найдена. Да поможет Господь ее родным.

Я была рада, что мама торопилась в салон. Теперь, когда я решительно настроилась отыскать Мака, мне казалось, что нельзя терять ни минуты. Географически он оказался совсем рядом, когда в воскресенье оставил записку. Разговор с Крамерами вызвал в душе отчаяние и тревогу. Я понимаю, воспоминания стираются, но в разговоре они противоречили друг другу, описывая, во что был одет Мак и где они его видели в последний раз. А еще, Лил Крамер была совершенно потрясена, когда я сказала, что Мак посетил мессу. Почему? Неужели Мак представлял для них угрозу? Что они знали такого? Что могло их напугать?

Я вынула из ящика отцовского стола отчет детектива Ривза. Теперь мне понадобились адреса бывших соседей Мака по квартире — Брюса Гэлбрейта и Николаса Демарко. Вначале Ник поддерживал связь с отцом. Естественно, со временем он все реже и реже давал о себе знать. В последний раз я его видела, когда он пришел на поминальную мессу по отцу, но тот день сохранился в моей памяти как одно сплошное размытое пятно.

Кабинет отца невелик, но, как любил он повторять, вмещал все, что было ему нужно. В убранстве отделанной деревом комнаты доминировал большой письменный стол. К ужасу моей мамы, на полу лежал выцветший ковер девять на двенадцать, который некогда украшал гостиную его матери. «Он напоминает мне, откуда я родом, Лив», — бывало говорил отец, когда она время от времени пыталась избавиться от ковра. Его любимым местом с утра было потертое кожаное кресло с приставной скамеечкой для ног. Он всегда вставал очень рано, сам готовил себе кофе и усаживался в это кресло с утренними газетами, прежде чем принять душ, одеться и уехать в офис.

Вдоль стены напротив окон выстроились книжные шкафы. На них стояли в произвольном порядке фотографии в рамках, запечатлевшие те счастливые дни, когда мы все четверо были вместе. Отец выделялся даже на этих обычных снимках: решительный подбородок, смягченный широкой улыбкой, пронзительный умный взгляд. Он сделал все возможное, чтобы найти Мака, и, если бы не погиб, до сих пор не оставил бы своих попыток. Я в этом уверена.

Открыв верхний ящик стола, я вынула его телефонную книгу. На листок бумаги выписала номер Брюса Гэлбрейта. Я помнила, что он занялся семейным риелторским бизнесом в Манхэттене. Я выписала оба номера — и домашний, и рабочий.

Ник Демарко, сын эмигрантов, владельцев маленького ресторанчика в Куинсе, получал в Колумбийском университете стипендию. Помню, что, получив степень магистра в Гарварде, он занялся ресторанным бизнесом и, насколько я понимаю, очень успешно. Оба его телефонных номера, и домашний, и рабочий, как и адреса, были манхэттенскими.

Сидя за отцовским столом, я сняла телефонную трубку. Решила, что сначала позвоню Брюсу. На то была причина. В шестнадцать лет я по уши втрескалась в Ника. Мак особенно близко сдружился с ним и регулярно приглашал к нам домой на ужин. Я жила ради этих встреч. Но однажды вечером они привели с собой девушку. Барбара Хановер тоже училась на старшем курсе Колумбийского университета и снимала квартиру в том же самом доме. С первого взгляда мне стало ясно, что Ник от нее без ума.

Хотя я была абсолютно раздавлена, но сумела сохранить, как мне кажется, хорошую мину в тот вечер. Однако провести брата мне не удалось. Перед уходом он отвел меня в сторону и сказал: «Каролин, я знаю, ты запала на Ника. Забудь о нем. У него каждую неделю новая подружка. Держись своих сверстников».

Я принялась со злостью все отрицать, но Мак лишь улыбнулся. «Ничего, переживешь», — сказал он мне на прощание в тот вечер. Это случилось за полгода до его исчезновения. Больше я не оставалась дома, если должен был прийти Ник. Я испытывала неловкость, потому избегала его компании. Если Мак разглядел, что я влюбилась в его друга, то, наверное, это было очевидно и для других. К счастью, родители и словом не обмолвились по этому поводу.

Трубку сняла секретарша Брюса в компании «Гэлбрейт реал истейт». Она сообщила, что он в командировке до понедельника, и спросила, не хочу ли я что-нибудь передать. Я сообщила ей свое имя и телефонный номер и, поколебавшись, добавила:

— Это насчет Мака. Мы только что получили от него известие.

Потом я позвонила Нику. Его офис располагался в доме 400 по Парк-авеню. Это примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Саттон-плейс, подумала я, набирая номер. Когда я попросила соединить меня с Ником, трубку сняла его секретарша и сухо сообщила, что если я представитель СМИ, то мне следует дождаться заявления от адвоката мистера Демарко.

— Я не из СМИ, — сказала я. — Ник дружил с моим братом в Колумбийском университете. Простите, я не знала, что у него неприятности.

Возможно, сочувствие в моем голосе и то, что я назвала его по имени, подействовали на секретаршу, и она разоткровенничалась.

— Мистер Демарко — владелец «Вудшеда», заведения, где в последний раз видели ту молодую женщину, которая недавно пропала, — пояснила она. — Если вы оставите свой номер, я попрошу мистера Демарко вам перезвонить.

Эрон Клайн работал в компании «Уоллас и Мэдисон» четырнадцать лет. Начинал сразу после получения диплома магистра. В то время во главе частной инвестиционной компании стоял Джошуа Мэдисон, но когда он внезапно умер через два года, его пост председателя и директора занял партнер, Эллиотт Уоллас.

Легкий в общении Эрон любил грубоватого Джошуа Мэдисона, а вот официальный и чопорный Уоллас поначалу наводил на него страх. Но позже, по мере того как Эрон размеренно поднимался по карьерной лестнице и его клиентура с каждым разом становилась все более важной, Эллиотт начал приглашать его на ланч в столовую для начальства в своем офисе на Уолл-стрит — верный признак того, что Клайну предстояло попасть в верхи.

Десять лет назад в их отношениях произошел гигантский скачок, когда Эллиотт в порыве откровенности признался Эрону в том, сколько горя и боли доставило ему исчезновение Чарльза Маккензи-младшего. Уоллас много лет занимался финансами семейства Маккензи, а после того как 11 сентября Чарльз-старший погиб, Эллиотт взял на себя роль ярого защитника Оливии Маккензи и ее детей. Судя по тому, как он отзывался о пропавшем юноше, Эрон понял, что Мак для него был все равно, что родной сын. А то, что мать Эрона, Эстер, преподавала Маку актерское мастерство на курсах при Колумбийском университете, лишь усилило связь между ним и его боссом.

Через год, когда мать Эрона погибла от руки случайного грабителя (к такому выводу пришло следствие), эта связь укрепилась еще больше. Теперь в компании никто не сомневался, что Эллиотт Уоллас выбрал Эрона Клайна своим преемником.

Понедельник и вторник Эрон провел в Чикаго, навещая клиентов. В среду, ближе к полудню, ему позвонил босс:

— Эрон, есть планы на ланч?

— Ничего такого, что я не смог бы изменить, — не задумываясь, ответил Эрон.

— В таком случае встретимся в половине первого в столовой.

Интересно, что случилось, подумал Эрон, кладя трубку. Обычно Эллиотт приглашает на ланч заблаговременно, а не в последнюю минуту. В двенадцать пятнадцать он поднялся из-за письменного стола, провел расческой по редеющим волосам и поправил галстук. «Ты мне, зеркальце, ответь, кто на свете всех лысее? — мысленно съязвил он на свой счет. — Тридцать семь лет, в хорошей форме, не урод, но лысею с такой скоростью, что к пятидесяти, если повезет, на голове останется не больше шести волосинок». Он вздохнул и убрал расческу.

«Дженни уверяет, что я так преуспел отчасти благодаря своей лысине, — напомнил он себе. — По ее словам, я выгляжу на десять лет старше, чем на самом деле. Спасибо, милая».

Несмотря на их дружбу, Эрон всегда сознавал, что аристократа начальника не могло не разочаровывать эмигрантское происхождение избранного им преемника. Именно об этом он размышлял, направляясь в столовую. Выходец из Стейтен-Айленда идет на встречу с привилегированным потомком одного из первых поселенцев Нового Амстердама, думал он. И неважно, что внук эмигрантов закончил Йельский университет, вошел в десять процентов лучших по успеваемости на своем курсе, а затем получил диплом магистра в Уортонской школе бизнеса, все равно это не одно и то же, если за твоей спиной предки-аристократы. Интересно, услышу ли я сегодня в очередной раз анекдот о «кузене Франклине».

Эрон признался, что слышать уже не может надоевшую ему историю о том, как Франклин Д. Рузвельт однажды, в отсутствие жены Элеоноры, пригласил одну даму из партии республиканцев исполнить роль хозяйки на приеме в его родовом поместье в Гайд-парке. Когда председатель демократической партии высказал ему недовольство, удивленный Рузвельт ответил: «Разумеется, я попросил ее исполнить роль хозяйки на сегодняшний вечер. Она единственная женщина в Гайд-парке, кто стоит со мной на одной социальной ступени».

— Это была любимая история отца о кузене Франклине, — всякий раз, посмеиваясь, добавлял Эллиотт.

Подойдя к столику, где услужливый официант уже выдвинул для него стул, Эрон немедленно почувствовал, что сегодня Эллиотт не настроен рассказывать анекдоты о своих досточтимых родственниках. Вид у него был задумчивый и озабоченный, он был весь погружен в свои мысли.

— Эрон, рад вас видеть. Давайте быстро сделаем заказ. Мне еще предстоит пара встреч. Полагаю, вы возьмете, как обычно?

— Салат Кобба, без заправки, и чай со льдом, мистер Клайн? — спросил с улыбкой официант.

— Все верно.

Эрон не возражал, чтобы его босс считал этот неизменный салат признаком самодисциплины. А на самом деле его жена Дженни любила готовить, и ее даже самый простенький обед не шел ни в какое сравнение со стерильным меню, которое здесь подавали.

Эллиотт сделал заказ и, дождавшись, когда официант отойдет подальше, сразу приступил к сути:

— В воскресенье мы получили известие от Мака.

— Обычный звонок в День матери? — спросил Эрон. — А я тут думал, не изменит ли он своей привычке в этом году.

— Не изменил, и даже больше.

Эрон не сводил взгляда с лица Эллиотта Уолласа, пока тот рассказывал о записке, полученной от Мака.

— Я посоветовал Оливии пойти навстречу желанию Мака, — сказал Эллиотт. — Но, как ни странно, она, видимо, самостоятельно пришла к такому же решению. Мак для нее «находится в самовольной отлучке», как она выразилась. Оливия собирается присоединиться к нашим общим друзьям и совершить круиз вокруг греческих островов. Меня тоже пригласили. Возможно, я съезжу туда под конец круиза дней на десять.

— Обязательно поезжайте, — не замедлил посоветовать Эрон. — Вы всегда очень много работаете, не даете себе передышки.

— В следующий день рождения мне исполнится шестьдесят пять. В большинстве компаний меня давно бы уже сместили с поста. Я хозяин этой компании, и единственное преимущество, которым я пользуюсь, — давным-давно никуда не езжу. — Он помолчал, словно готовясь к чему-то, после чего сказал: — Но я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать планы на отдых.

Эрон Клайн с удивлением заметил, что взгляд Уолласа затуманила тревога.

— Эрон, вы пережили ужасное горе, когда погибла ваша мать. Но если бы дело обстояло по-другому, если бы она исчезла, а потом позвонила вам, вы бы уважали ее волю или все-таки чувствовали себя обязанным продолжать поиски? Лично я ни в чем не уверен, и это меня беспокоит. Правильный ли совет я дал Оливии? Может, мне следовало сказать ей, чтобы она удвоила усилия в попытке найти Мака?

«Положим, мама исчезла десять лет назад, — мысленно сказал себе Эрон. — Положим, она звонила раз в год, а потом, узнав о моем твердом намерении выследить ее, прислала мне записку, велев оставить ее в покое, как бы я тогда поступил?»

Ответ лежал на поверхности.

— Если бы моя мать поступила со мной так, как поступил со своей семьей и вами Мак, я бы сказал: «Раз ты того хочешь, мама, значит, так тому и быть. А мне есть чем заняться».

Эллиотт Уоллас улыбнулся.

— «Есть чем заняться»? Любопытное выражение. Но все равно спасибо, Эрон. Мне нужно было удостовериться, что я не подвожу ни Мака, ни Оливию… — Он помолчал, а потом поспешно добавил: — Я хотел сказать, его мать и сестру, разумеется.

— Вы их не подводите, — уверенно произнес Эрон Клайн.

В тот вечер, потягивая бокал вина перед ужином, Эрон сказал жене:

— Сегодня я понял, Дженни, что даже самые чопорные снобы превращаются в школьников, когда влюбляются. Стоит Эллиотту произнести имя Оливии Маккензи, как у него начинают сиять глаза.

Николас Демарко, хозяин модного заведения «Вудшед», а также шикарного ресторана в Палм-Бич, узнал об исчезновении нью-йоркской студентки Лизи Эндрюс во вторник вечером в Южной Каролине, куда приехал поиграть в гольф.

В среду утром он вылетел домой и к трем часам дня уже следовал за секретарем по длинному коридору на девятом этаже дома номер один по Хоган-плейс, в отдел, где работали детективы, приписанные к окружному прокурору Манхэттена. Ему предстояла встреча с капитаном Ларри Ахерном, старшим офицером отделения.

Высокий, стройный, атлетически сложенный, Ник шел размашистой походкой, в тревоге морща лоб. Он рассеянно запустил пятерню в короткие волосы, которые, несмотря на все его усилия, начинали виться, когда становились влажными.

Надо было все-таки задержаться дома подольше и переодеться, выговаривал он себе. А то спортивная рубашка в бело-голубую клетку с открытым воротом придавала ему чересчур небрежный вид, несмотря на светло-синий пиджак и синие брюки.

— Это комната детективов, — сообщила секретарь, когда они вошли в просторное помещение со столами, расставленными наобум. Только за половиной из них сидели люди, хотя горы бумаг и трезвонящие телефоны свидетельствовали, что работа кипит везде.

Пятеро мужчин и одна женщина подняли головы, пока он пересекал комнату, пробираясь вслед за секретарем между плотно стоявшими столами. Он сразу понял, что стал объектом пристального внимания. «Десять к одному, они все знают, кто я такой и почему оказался здесь, и все точат на меня зуб. Уже успели навесить ярлык хозяина одного из тех паршивых баров, в которых позволяют напиваться даже несовершеннолетним», — подумал он.

Секретарь постучала в дверь кабинета слева от общей приемной и, не дожидаясь ответа, открыла ее.

Капитан Ларри Ахерн пребывал в одиночестве. Поднявшись из-за стола, он протянул Демарко руку.

— Спасибо, что сразу приехали, — отрывисто произнес он. — Присядьте, пожалуйста. — Он повернулся к секретарю. — Попросите детектива Гейлора присоединиться к нам.

Демарко занял стул, стоявший ближе всех к столу Ахерна.

— Простите, что не смог прийти вчера. Я был в Южной Каролине, летал туда повидаться с друзьями.

— Насколько я понял из разговора с вашим секретарем, вы совершили полет на личном самолете из аэропорта Тетерборо, — сказал Ахерн.

— Все верно. Обратно прилетел сегодня утром. Вылететь пораньше не получилось из-за погоды. В Чарльстоне были сильные бури.

— Когда ваши служащие сообщили вам, что Лизи Эндрюс, молодая женщина, покинувшая ваш клуб перед закрытием в ночь с понедельника на вторник, исчезла?

— Звонок поступил на мой сотовый телефон вчера вечером примерно в девять часов. Я как раз ужинал с друзьями и телефона с собой не захватил. Если честно, как ресторатор, я совершенно не выношу людей, которые пользуются телефонами во время еды. Вернувшись в гостиницу около двенадцати, я проверил сообщения. А что, есть новости о мисс Эндрюс? Она звонила своим родным?

— Нет, — коротко ответил Ахерн и посмотрел за плечо Демарко. — Входи, Боб.

Николас Демарко даже не слышал, как открылась дверь. Он поднялся и обернулся к симпатичному седеющему мужчине лет под шестьдесят, который быстро пересек кабинет и, коротко улыбнувшись, протянул ему руку.

— Детектив Гейлор, — представился он и, выдвинув стул, повернул его так, чтобы сидеть лицом к Нику под прямым углом к столу капитана.

— Мистер Демарко, — начал Ахерн, — мы очень обеспокоены, что Лизи Эндрюс могла стать жертвой преступления. Ваши служащие рассказали нам, что вы посетили «Вудшед» в понедельник около десяти вечера и разговаривали с ней.

— Все верно, — сразу подтвердил Ник. — Из-за отъезда в Южную Каролину я задержался у себя в офисе на Парк-авеню допоздна. Затем заехал домой переодеться и отправился в «Вудшед».

— Вы часто наведываетесь в свой клуб?

— Я бы сказал, забегаю часто. Я больше не занимаюсь и не хочу заниматься практическим менеджментом. Все дела клуба ведет вместо меня Том Ферраццано. И могу добавить, он прекрасно справляется. За десять месяцев, что прошли после открытия, у нас ни разу не подали спиртное малолетке или подгулявшему клиенту. При приеме на работу мы тщательно отбираем персонал, как и группы, которые приглашаем для выступления.

— Репутация у «Вудшеда» хорошая, — согласился детектив Гейлор. — Но ваши собственные служащие сообщили нам, что вы довольно долго беседовали с Лизи Эндрюс.

— Я видел, как она танцует, — мгновенно отреагировал Ник. — Она красивая девушка и действительно превосходная танцовщица. Даже не скажешь, что она не профессионал. А еще она выглядит очень молодо. Я знаю, у нее проверили документы, но я бы мог поклясться, что она несовершеннолетняя. Поэтому я попросил одного из официантов подвести девушку к моему столику и сам проверил ее удостоверение личности. Оказалось, ей только-только исполнился двадцать один год.

— Она села за ваш столик, — бесстрастно произнес Гейлор, — вы купили ей выпить.

— Она выпила со мной бокал белого вина, а потом вернулась к своим друзьям.

— И о чем вы говорили все то время, что она потягивала вино, мистер Демарко? — поинтересовался капитан Ахерн.

— Обычный, ничего не значащий разговор. Она рассказала, что в следующем году заканчивает университет, но еще не решила, чем хочет заниматься. Ее отец и брат врачи, но медицина не для нее. Она сказала, что все больше и больше склоняется к тому, чтобы получить магистра в социальной сфере, но пока не уверена. Она собиралась сделать перерыв на год после колледжа, чтобы обдумать свой следующий шаг.

— Вам не показалось, что она чересчур разоткровенничалась с незнакомцем, мистер Демарко?

Николас Демарко пожал плечами.

— Я так не думаю. Потом она поблагодарила меня за выпивку и вернулась к друзьям. За моим столиком она провела меньше пятнадцати минут.

— Что вы делали потом? — спросил Ахерн.

— Я закончил ужин и пошел домой.

— Где вы живете?

— У меня квартира на пересечении Парк-авеню и Семьдесят восьмой улицы. Однако недавно я приобрел здание в Трибеке и на последнем этаже устроил себе квартиру. Там я и провел ночь с понедельника на вторник.

Ник сначала сомневался, стоит ли сообщать полицейским эту информацию, но потом решил выложить карты на стол.

— У вас квартира в Трибеке? Никто из ваших служащих об этом даже не упомянул.

— Я не делюсь с ними новостями о своих личных приобретениях.

— А привратник в вашем здании в Трибеке есть?

Он покачал головой.

— Как я уже сказал, квартира расположена на последнем этаже. Всего их в доме пять. Я приобрел его целиком, выкупив аренды у жильцов. Остальные этажи сейчас пустые.

— Как далеко дом от вашего бара?

— Примерно в семи кварталах, — Николас Демарко замялся, потом добавил: — Уверен, вы должны знать все детали. «Вудшед» я покинул незадолго до одиннадцати. Прошелся пешком до Трибеки и сразу лег спать. Будильник прозвенел в пять утра. Я принял душ, оделся и поехал в аэропорт Тетерборо. Вылетел в шесть сорок пять и приземлился в Чарльстоне. В двенадцать я уже сделал первый удар на поле для гольфа.

— Вы не приглашали мисс Эндрюс зайти к вам выпить по рюмочке перед сном?

— Нет, не приглашал, — Николас Демарко обвел взглядом обоих детективов. — Возвращаясь из аэропорта, я услышал в новостях по радио, что отец Лизи предложил награду в двадцать пять тысяч долларов за любую информацию о ее местонахождении. Я намерен предложить такую же сумму. Больше всего я хочу, чтобы Лизи Эндрюс нашли живой и здоровой, в первую очередь потому, что было бы ужасно, если бы с ней что-то случилось…

— В первую очередь? — изумленно переспросил Ахерн. — По какой еще причине вы хотите, чтобы ее нашли?

— Моя вторая причина весьма эгоистична. На приобретение участка, где расположен «Вудшед», ремонт, обстановку и наем служащих потрачена огромная сумма денег. Я хотел создать безопасное, интересное заведение для молодежи и людей постарше, где они могли бы хорошо проводить время. Если исчезновение Лизи окажется как-то связано с моим клубом, пресса спустит на нас всех собак и через полгода двери клуба закроются. Я хочу, чтобы вы проверили моих служащих, посетителей и меня. Но могу уже сейчас утверждать, что вы зря теряете время, если думаете, будто я имею какое-то отношение к исчезновению девушки.

— Мистер Демарко, вы один из многих, кого мы проверяем и будем проверять, — спокойно отреагировал Ахерн. — Вы зарегистрировали полет в Тетерборо?

— Разумеется. Если вы проверите записи, время в пути вчера утром было отличное. Сегодня, из-за близких бурь, показатели несколько хуже.

— Еще один, последний вопрос, мистер Демарко. На чем вы добирались в аэропорт, туда и обратно?

— На машине, я сам был за рулем.

— Какая у вас машина?

— Обычно я езжу на «мерседесе»-кабриолете, если только по какой-то причине не везу с собой много багажа. Вообще-то клюшки для гольфа всегда хранятся у меня в багажнике джипа, поэтому я воспользовался им для поездки в аэропорт вчера и сегодня.

Николас Демарко заметил, как переглянулись детективы, и сразу понял, что стал основной фигурой, представляющей интерес в деле исчезновения Лизи Эндрюс. Хотя и без всяких взглядов ему было все понятно. «Я разговаривал с ней за несколько часов до того, как она исчезла, — подумал он. — Никто не сможет подтвердить, что мы не встретились позже у меня дома. Рано утром я улетел на частном самолете. Я не имею права обвинять их в подозрительности — это их работа».

Коротко улыбнувшись, он обменялся рукопожатиями с обоими и сказал, что немедленно сделает публичное заявление об увеличении награды за любую информацию о Лизи еще на двадцать пять тысяч.

— А я могу заверить вас, что мы будем работать сутки напролет, без выходных, чтобы отыскать ее, и если с ней все-таки что-то случилось, мы найдем того, кто это сделал, — сказал Ахерн тоном, который Николас Демарко правильно воспринял как предупреждение.

Когда я выходила из квартиры на Саттон-плейс, просигналил мобильник. Пришлось ответить. Звонивший представился детективом Барроттом, и хотя пульс у меня участился, я разговаривала подчеркнуто холодно. В понедельник он меня отшил, так с чего вдруг ему понадобилось звонить мне теперь?

— Мисс Маккензи, как вы, быть может, знаете, исчезнувшая прошлой ночью молодая женщина, Лизи Эндрюс, живет по соседству с вами, на Томпсон-стрит. Я как раз сейчас опрашиваю соседей в квартале. Увидел ваше имя в списке жильцов на дверях подъезда. Я был бы очень благодарен за возможность поговорить с вами снова. Мы можем увидеться в ближайшее время?

Прижимая трубку к уху, я подала сигнал швейцару, чтобы он поймал мне такси. У дома стояла машина, из которой выгружался пассажир. Я ждала, пока пожилая дама выберется из машины, а сама продолжала разговор с детективом, которому сообщила, что уже в дороге и, в зависимости от пробок, буду дома минут через двадцать.

— Я вас подожду, — сказал он, не давая мне возможности выбрать другое, более удобное время.

Иногда поездка от Саттон-плейс до Томпсон-стрит занимает пятнадцать минут. Иногда машина из-за пробок не едет, а просто ползет. Это был один из тех «ползучих» дней. Хотя, конечно, я не спешила повидаться с детективом Барроттом — просто если я куда-то еду, то мне не терпится туда добраться, еще одна черта характера, унаследованная от отца.

Я невольно вспомнила, как волновался мой отец, когда исчез Мак. Каково, должно быть, сейчас отцу Лизи Эндрюс. Во вчерашних вечерних новостях доктор Эндрюс, с трудом сдерживая слезы, показывал фотографию дочери и просил о помощи. Мне казалось, я способна понять, что он сейчас испытывает, но потом засомневалась, так ли это. Как ни тяжело нам было, Мак все-таки ушел в никуда среди бела дня. Другое дело — Лизи Эндрюс. Хрупкая девушка, одна на ночных улицах, разве она сможет справиться с безжалостным громилой?

Все это крутилось у меня в голове, пока такси медленно ползло к Томпсон-стрит.

Барротт сидел на ступенях кирпичного особняка — нелепое зрелище, подумала я, расплачиваясь с водителем. Днем снова потеплело, и он расстегнул пиджак, ослабил узел галстука. Заметив меня, он быстро поднялся, затянул галстук и застегнул пуговицу на пиджаке.

Мы сдержанно поздоровались, и я пригласила его войти. Поворачивая ключ во входной двери, я заметила пару фургонов с надписью «Телевидение», припаркованных перед соседним домом, где живет Лизи Эндрюс — или жила.

Моя студия расположена в задней части дома на первом этаже, где других квартир нет. Я сняла ее на год в прошлом сентябре, когда начала работать у судьи Хьюота. За прошедшие девять месяцев она стала для меня прибежищем покоя — не то, что Саттон-плейс, где меня никогда не покидают чувства потери и тревоги.

Мама пришла в ужас от размеров этого жилища. «Каролин, да тебе тут не повернуться», — сокрушалась она. Но я была в восторге от тесноты, которую воспринимала как уютный кокон, значительно способствующий, как мне кажется, моему решительному настрою перейти от состояния хронической печали и тревоги к острому желанию, даже потребности покончить с этим, жить дальше. Благодаря хорошему вкусу мамы я выросла в доме среди красивого убранства, но все равно мне доставляло определенную радость ходить по дешевым распродажам, чтобы обставить свою студию.

В моей просторной спальне на Саттон-плейс нашлось место и для кресел с диванами. На Томпсон-стрит поместился лишь раздвижной диван, снабженный, к счастью, очень удобным матрасом. Пока детектив Барротт проходил за мной в квартиру, я заметила, как он оглядывает комнату с ее черными эмалевыми приставными столиками и ярко-красными современными светильниками, маленьким черным эмалевым кофейным столиком и двумя стульями, обитыми такой же белоснежной тканью, как и диван. Он охватил взглядом и белые стены, и ковер с черно-бело-красным узором.

Узкий кусок жилой комнаты отгорожен под кухню. Простой столик, словно перекочевавший из кафе-мороженого, и два кованых стула с мягкими сиденьями под окном — вот и вся ее обстановка. Но окно широкое, впускает много света, а цветы герани и зеленые растения на подоконнике создают иллюзию палисадника.

Барротт все внимательно осмотрел, потом вежливо отказался от моего предложения выпить воды или кофе и уселся напротив меня. Я удивилась, услышав, что он начал с извинений.

— Мисс Маккензи, — сказал он, — я не сомневаюсь, что вы подумали, будто я не воспринял всерьез вашу тревогу, когда мы с вами разговаривали в понедельник.

Я не стала возражать, промолчала.

— Вчера я начал просматривать дело вашего брата и, признаюсь, не слишком продвинулся. Поступил звонок насчет Лизи Эндрюс, поменявший, разумеется, приоритеты, но потом я понял, что теперь у меня появился еще один шанс поговорить с вами. Как я уже сообщал, мы опрашиваем всех соседей. Вы знакомы с Лизи Эндрюс?

Вопрос меня удивил. Возможно, и не следовало удивляться, но я подумала про себя, что, когда он позвонил мне и попросил о встрече, я бы сразу призналась, что знаю Лизи, если бы так оно и было.

— Нет, я ее не знаю, — сказала я.

— Вы видели ее фотографию по телевизору?

— Да, вчера вечером.

— И у вас не появилось чувство, что лицо знакомое? — настаивал он, словно пытался подловить меня на лжи.

— Нет, хотя, конечно, живя по соседству, я, вероятно, проходила мимо нее на улице. В том доме живет много молодых студенток.

Я понимала, что говорю с раздражением. Я действительно была возмущена. Неужели Барротт предполагает, что я могу быть как-то связана с исчезновением девушки только потому, что у меня пропал брат?

Барротт поджал губы.

— Мисс Маккензи, надеюсь, вы понимаете, что я задаю вам те же самые вопросы, которые мои коллеги задают всем в округе. Но мы уже с вами знакомы, и вы, больше чем кто-либо, понимаете, какую муку сейчас испытывают ее отец и брат, поэтому я надеюсь, что вы каким-то образом можете нам помочь. Вы чрезвычайно привлекательная молодая женщина, а как юрист, вы обучены наблюдательности. — Он слегка наклонился вперед, сцепив руки. — Вам когда-нибудь приходится прогуливаться пешком по этому району ночью, скажем, после ужина, или кино, или, быть может, вы возвращались откуда-то домой перед самым рассветом?

— Иногда. — Я невольно смягчила тон. — Обычно я совершаю пробежку в шесть утра, а если встречаюсь с друзьями вечером, часто возвращаюсь домой одна.

— У вас никогда не бывает чувства, что за вами следят, что кто-то вас преследует?

— Нет, не бывает. С другой стороны, должна сказать, я редко возвращаюсь после полуночи, а в Виллидж это самое оживленное время.

— Понимаю. Но я был бы вам очень благодарен, если бы вы согласились внимательнее присмотреться к окружающим и сообщить нам, если что заметите. Маньяки, как и поджигатели, иногда любят понаблюдать за волнением, которое сами создают. Но это не все. Вы можете помочь нам еще кое в чем. Ваша соседка на втором этаже, миссис Картер, очень вас любит.

— Я ее тоже люблю. У нее сильный артрит, и она боится выходить из дома в плохую погоду, — пояснила я. — Пару раз она падала и сильно ушибалась. Я забегаю к ней, иногда делаю покупки в бакалейном магазине, если ей что-то нужно. — Я откинулась на спинку стула, не понимая, к чему клонит Барротт.

Детектив кивнул.

— Она мне об этом рассказывала. Если честно, пела вам дифирамбы. Но вы знаете, как это случается со стариками. Они боятся навлечь на себя неприятности, если поговорят с полицейским. Моя собственная тетушка такая же. Ни за что не признается, если увидит, как сосед стукнет машину другого соседа. «Это не мое дело», как она выражается. — Барротт задумчиво помолчал. — Я сразу почувствовал, что миссис Картер нервничает в разговоре со мной, — продолжил он. — Но она проговорилась, что любит сидеть у окна. Утверждает, будто не признала Лизи на фотографии, но мне все-таки кажется, что она лукавит. Быть может, дело только в том, что она обратила внимание на Лизи, когда та проходила мимо, и теперь миссис Картер не хочет быть связанной со следствием. Хотя, наверное, если бы вы попили с ней чайку, она рассказала бы вам больше, чем мне.

— Хорошо, я так и сделаю, — охотно согласилась я.

Миссис Картер, возможно, и стара, но от нее ничего не ускользнет, к тому же она действительно любит посидеть у окна, подумала я. И про своих соседей на трех этажах выше ее она знает всю подноготную. Какая ирония, что мы с Барроттом поменялись ролями, и теперь я буду проводить для него расследование, а не наоборот.

Барротт поднялся, собираясь уходить.

— Спасибо, что позволили зайти к вам, мисс Маккензи. Как вы сами понимаете, сейчас мы круглые сутки работаем над этим делом, но, когда мы его закончим, я сразу намерен вернуться к делу вашего брата и выяснить, не найдутся ли там какие-то новые зацепки.

В понедельник он уже давал мне свою визитку, но, вероятно, подумал, что я тогда же ее порвала (кстати, так и было). Протягивая мне вторую карточку, которую я приняла, он пообещал поддерживать со мной связь. Я проводила его, заперла за ним дверь и только тогда почувствовала слабость в коленях. Что-то в его манере дало мне повод заподозрить, что детектив Рой Барротт был со мной неискренен. Для него я была не просто соседка пропавшей молодой женщины. Он старался найти повод не прерывать со мной контакт. Но почему? Я терялась в догадках.

Лил Крамер нервничала с той минуты, как Каролин Маккензи позвонила в понедельник и попросила о встрече, но в среду, вскоре после ухода девушки, Лил направилась в спальню, легла, закрыла глаза и начала беззвучно плакать.

Она слышала, как Гас попрощался с Говардом, потом прошел в спальню и остановился над ней, нетерпеливо поинтересовавшись, что стряслось. Она моментально открыла глаза.

— Что стряслось? Я отвечу тебе, Гас! В прошлое воскресенье я была на латинской мессе в церкви Святого Франциска Сальского. Я все время хотела пойти, с тех пор как в прошлом году там снова начали проводить утреннюю мессу на латыни. Не забывай, мой отец был католик и время от времени водил меня в церковь, а тогда все мессы служили на латыни.

— Ты не говорила, что была в церкви в воскресенье, — сказал, как отрезал, Гас.

— А с какой стати мне было тебе рассказывать? Ты считаешь бесполезной любую религию, а я не хотела выслушивать твои громогласные обвинения, что все священнослужители — мошенники.

Гас Крамер сменил тон.

— Ладно, ладно. Ты побывала в церкви. Надеюсь, помолилась за меня. Ну и что?

— Там было полно народа. Ты бы глазам своим не поверил. Люди стояли в проходах. Ты слышал, о чем только что рассказывала Каролин Маккензи. Там был Мак! Я знаю, ты бы меня слушать не стал, но во время мессы мне показалось на какую-то секунду, что в толпе мелькнул кто-то знакомый. Хотя, сам знаешь, я слепа как крот, если не захвачу с собой очки, а в тот день я поменяла сумочку и оставила их дома.

— Повторюсь, ну и что?

— Гас, разве ты не понимаешь, о чем я тебе толкую? Там был Мак! Что, если он решит вернуться? Сам знаешь, — закончила она шепотом, — сам знаешь.

Как она и ожидала, Гас мгновенно разозлился.

— Проклятье, Лил, у того парня наверняка были свои причины, чтобы исчезнуть. Мне осточертело видеть, как ты страдаешь из-за него. Брось. Прекрати. Ты сказала его сестре вполне достаточно, чтобы она осталась довольна. А теперь помалкивай. Посмотри на меня. — Он наклонился над кроватью, грубо схватил ее за подбородок и повернул голову так, чтобы она не смогла отвести взгляд. — Да ты почти слепа без своих очков для дали. И ты еще пытаешься строить какие-то умозаключения из-за бумажки, которую Мак якобы оставил среди пожертвований. Ты его там не видела. Поэтому забудь об этой истории раз и навсегда.

Лил сама не знала, откуда у нее взялась смелость спросить у мужа, почему он так уверен.

— Откуда ты знаешь, что Мака там не было? — напряженным шепотом поинтересовалась она.

— Просто поверь мне на слово, — ответил Гас с потемневшим от гнева лицом.

Точно так он разгневался десять лет назад, когда она рассказала ему, что́ обнаружила при уборке в комнате Мака. С тех пор все эти годы она в отчаянии задавалась вопросом, не повинен ли Гас в исчезновении Мака.

Неловким жестом Гас ласково провел мозолистой ладонью по лбу Лил, а потом, тяжело вздохнув, сказал:

— Знаешь, Лил, я начинаю подумывать, что нам, наверное, все-таки стоит уйти на покой и перебраться в Пенсильванию. Если эта сестрица Мака зачастит сюда, рано или поздно она тебя так расстроит, что ты проговоришься.

Лил, которая обожала Нью-Йорк и с ужасом думала о праздной жизни на покое, проскулила:

— Я хочу уехать немедленно, Гас. Я очень за нас боюсь.

В конце рабочего дня Брюс Гэлбрейт всегда связывался с секретаршей. В отличие от большинства его знакомых он не носил с собой коммуникатор «Блэкберри» и часто отключал мобильник. «Чтоб не отвлекали, — пояснял он. — А то получается как у жонглера, у которого в руках летает слишком много шариков».

Брюс, тридцати двух лет, среднего роста, светловолосый, в очках, подшучивал на свой счет, мол, он такой неприметный, что его никогда не замечает даже камера наблюдения. С другой стороны, он не был настолько скромен, чтобы не сознавать, чего он на самом деле стоит. Он превосходно заключал сделки, а его коллеги считали, что он обладает почти физической способностью предвидеть направления развития рынка недвижимости.

В результате Брюс Гэлбрейт умножил стоимость семейного бизнеса до такой цифры, что его шестидесятилетний отец просто передал ему все бразды правления. На обеде по случаю своего выхода на пенсию отец произнес:

— Брюс, снимаю перед тобою шляпу. Ты примерный сын и гораздо лучший бизнесмен, чем я, а ведь я был хорош. Продолжай в том же духе, делай для нас деньги, а я постараюсь улучшить свои показатели в гольфе.

В среду, когда Брюс, по обыкновению, позвонил секретарше в конце рабочего дня, он находился в Аризоне. Секретарь сообщила, что был звонок от некой Каролин Маккензи, которая сказала, что Мак снова связался с семьей, и попросила Брюса перезвонить ей.

Каролин Маккензи? Младшая сестра Мака? Он не обрадовался, услышав знакомые имена. Лучше бы вообще их не слышать.

Брюс только что вернулся в люкс собственной гостиницы в Скоттсдейле. Покачав головой, он подошел к мини-бару и потянулся за холодным пивом. Было всего четыре часа, но он почти весь день провел на жаре и заслужил глоточек, успокоил он себя.

Он устроился в большом кресле, лицом к окну от пола до потолка с видом на пустыню. В любое другое время он полюбовался бы своим любимым видом, но только не сейчас, когда перед глазами стояла студенческая квартира, которую они снимали на паях с Маком Маккензи и Ником Демарко. Он вновь переживал то, что тогда произошло.

«Не хочу я видеться с сестрой Мака, — мысленно твердил он. — Прошло целых десять лет, но уже тогда родители Мака знали, что мы никогда не были с ним близки. Он даже ни разу не пригласил меня поужинать на Саттон-плейс, хотя вечно таскал с собой Ника. Ему и в голову не пришло, что мне, быть может, тоже хочется пойти. Для него я был всего лишь незаметным типом, который, так уж случилось, снимал с ним квартиру.

Ник — известный сердцеед; Мак — всеобщий любимец, отличный парень. Он был настолько мил, что даже извинился, когда обошел меня на несколько десятых при подсчете баллов десяти лучших выпускников курса. Никогда не забуду, как изменился в лице отец, узнав, что мне не удалось попасть в их список. Четыре поколения окончили Колумбийский университет, и я был первым, кто не оказался в десятке лучших. Да еще Барбара… В то время я просто с ума по ней сходил. Боготворил ее… А она даже не смотрела в мою сторону», — вспоминал Брюс.

Он запрокинул голову и допил пиво. «Все-таки придется позвонить Каролин, — решил он. — Но я скажу ей то же, что когда-то говорил ее родителям. Мы с Маком жили в одной квартире, но держались порознь. Я даже не видел его в день, когда он пропал. Ушел до того, как он и Ник проснулись. Поэтому оставь меня в покое, сестричка».

Он поднялся с кресла. «Забудь, — нетерпеливо велел он себе. — Просто выкинь из головы». И вновь припомнил цитату, которая часто всплывала в памяти, стоило ему только подумать о Маке. Он знал, что цитата далеко не точна, но для него она была хороша и так: «Но то случилось в другом краю, да и король умер давно».

Он подошел к телефону, снял трубку и набрал номер. На звонок ответила жена, и он сразу оживился, услышав ее голос.

— Привет, Барб, — сказал он. — Как дела, милая? Как малыши?

Эллиотт Уоллас вернулся к себе в офис после ланча с Эроном Клайном и невольно вспомнил о Чарльзе Маккензи-старшем и дружбе, которая завязалась у них во Вьетнаме. Когда они познакомились, Чарльз был новоиспеченным офицером, лейтенантом, после курсов подготовки офицерского резерва. Эллиотт рассказал Чарли, что родился в Англии, в американской семье и почти все детство провел в Лондоне. Когда ему исполнилось девятнадцать, они с матерью вернулись в Нью-Йорк. Его забрали в армию, где через четыре года он заработал себе офицерское звание и сражался бок о бок с Чарли в некоторых самых жестоких битвах той войны.

«Мы сразу прониклись друг к другу симпатией, — вспоминал Эллиотт. — Чарли был самым пробивным и самым амбициозным из всех людей, кого я знал. Он собирался поступить в юридическую школу сразу после демобилизации и поклялся, что станет весьма преуспевающим юристом и миллионером. Он даже гордился тем, что вырос в семье, с трудом сводившей концы с концами. И частенько подтрунивал надо мной из-за моего происхождения. "А как звали вашего дворецкого, Элл? — обычно спрашивал он. — Берти, а может быть, Чонси или Дживз?"»

Откинувшись в кожаном кресле, Эллиотт улыбался воспоминаниям.

«Я рассказал Чарли, что дворецкого звали Уильям, но к тому времени, как мне исполнилось тринадцать, в доме его уже не было. Я рассказал ему, что мой отец, упокой, Всевышний, его душу, был самым образованным человеком и худшим бизнесменом в истории цивилизованного мира. Вот почему моя мать, в конце концов, сдалась и увезла меня домой из Англии.

Чарли мне тогда не поверил, но я поклялся ему, что у меня тоже есть амбиции. Он стремился к богатству, которого никогда не знал. Я же был когда-то богачом, а потом стал нищим, поэтому хотел все вернуть. Пока Чарли учился на юриста, я окончил колледж и получил своего магистра делового администрирования.

Мы оба преуспели в финансовом плане, но наши личные жизни сложились по-разному. Чарли встретил Оливию, и союз их был безупречным. Боже, каким аутсайдером я себя чувствовал, когда видел, как они смотрят друг на друга! Они прожили двадцать три прекрасных года, но потом исчез Мак, и после того у них не было ни одного дня, не наполненного тревогой за сына. Затем наступил день 11 сентября, и Чарли не стало. Мой брак с Нормой никогда не был счастливым для нее. Как там сказала принцесса Диана в одном из интервью — что в браке с принцем Уэльским их было трое? Да, именно так сложилось и у меня с Нормой, только менее гламурно».

Поморщившись от воспоминания, Эллиотт взял ручку и начал чертить каракули в блокноте. «Норма этого не знала, разумеется, но между нами всегда стояло то, что я чувствовал к Оливии. Теперь, спустя столько лет, когда мой брак превратился лишь в далекое воспоминание, мы с Оливией, возможно, сумеем спланировать наше совместное будущее. Она сама признает, что больше не в силах строить свою жизнь вокруг Мака, и я вижу, что ее чувства ко мне переменились. В ее глазах я уже не просто лучший друг Чарли и доверенный консультант по финансам, а нечто большее. Я сразу это понял, когда поцеловал ее перед сном. Я сразу это понял, когда она призналась, что Каролин нужна свобода, чтобы дочь перестала о ней беспокоиться. Но больше всего меня убедило ее неожиданное решение продать квартиру на Саттон-плейс».

Эллиотт поднялся, подошел к той секции книжного шкафа из красного дерева, где размещался холодильник, и открыл дверцу. Доставая бутылку воды, он спрашивал себя, не будет ли слишком рано предложить Оливии пентхаус на Пятой авеню, в квартале от музея Метрополитен, где было бы так чудесно поселиться.

«Мой пентхаус, — с улыбкой подумал он. — Еще двадцать пять лет назад, приобретая его после развода с Нормой, я мечтал, что здесь будет жить Оливия».

Зазвонил телефон, затем в переговорном устройстве сухо прозвучал голос секретарши, говорившей с британским акцентом:

— Звонит миссис Маккензи, сэр.

Эллиотт бросился к столу и снял трубку.

— Эллиотт, это Лив. Я собиралась поужинать с Джун Крабтри, но в последнюю минуту оказалось, что она не может пойти. А Каролин, как я знаю, встречается сегодня со своей подружкой Джеки. Ты, случайно, не хотел бы поужинать с дамой в ресторане?

— С удовольствием. Как насчет того, чтобы выпить у меня около семи, а потом отправиться в «Le Cirque»?

— Превосходно. Увидимся.

Положив трубку, Эллиотт почувствовал, что на лбу выступила легкая испарина. «Я в жизни ничего так сильно не желал, — подумал он. — Ничто не должно нам помешать, и все же я не могу избавиться от страха и неуверенности». Затем он расслабился и громко рассмеялся, представив реакцию отца на такие мрачные мысли.

«Как говорил дорогой кузен Франклин, — подумал он, — единственное, чего нам следует бояться, — это самого страха».

В среду весь вечер и до глубокой ночи притихшие студенты Нью-Йоркского университета клеили листовки в Гринвич-Виллидж и Сохо на всех телефонных столбах, деревьях и витринах в надежде, что кто-то, быть может, узнает Лизи Эндрюс и сообщит хоть какие-то сведения, которые смогут помочь в ее поисках.

На листовке была напечатана фотография улыбающейся Лизи, которую ее соседка по квартире сделала всего за несколько дней до исчезновения девушки, а еще ее рост и вес, адрес бара «Вудшед», время, когда она оттуда ушла, домашний адрес и сообщение о награде в пятьдесят тысяч долларов, предложенной ее отцом и Николасом Демарко.

— Обычно указывают меньше информации, но сейчас мы выкладываемся на все сто, — сказал капитан Ларри Ахерн брату Лизи в девять часов вечера. — Буду с тобой откровенен, Грегг. Если Лизи похитили, наши шансы найти ее живой и здоровой уменьшаются с каждым часом.

— Понимаю.

Грегг Эндрюс пришел в штаб после того, как дал отцу сильное успокоительное и заставил прилечь в гостевой в своей квартире.

— Ларри, я чувствую себя чертовски бесполезным. Чем я могу помочь? — Он обмяк, сидя на стуле.

Капитан Ахерн перегнулся через стол к Греггу, вид у него был мрачный.

— Ты можешь быть опорой отцу. Заботься о своих пациентах в больнице. Остальное предоставь нам, Грегг.

Грегг постарался выглядеть успокоенным.

— Пытаюсь. — Он медленно поднялся, словно каждое движение давалось ему с трудом, и направился к двери, но тут же обернулся. — Ларри, ты сказал: «Если Лизи похитили». Прошу тебя, не трать попусту время, думая, что она намеренно подвергает нас такому испытанию.

Грегг распахнул дверь и оказался лицом к лицу с Роем Барроттом, который как раз собирался постучаться к своему начальнику. Барротт услышал последнее замечание Эндрюса и понял, что оно созвучно заявлению Каролин Маккензи, сделанному в этом же самом кабинете два дня назад. Отмахнувшись от подобного сравнения, он поздоровался с Эндрюсом и шагнул через порог.

— С пленками покончено, — сообщил он. — Хочешь взглянуть на них сейчас, Ларри?

— Хочу, — ответил Ахерн, глядя вслед удаляющемуся Греггу. — Как ты думаешь, будет какая-то польза, если на них взглянет и ее брат?

Барротт быстро обернулся, проследив за взглядом Ахерна.

— Возможно, будет. Я поймаю его, пока он не сел в лифт.

Барротт перехватил Грегга, как раз когда тот нажимал кнопку вызова, и спросил, не может ли он спуститься с ними вниз, в техотдел, пояснив при этом:

— Доктор Эндрюс, мы увеличили кадр за кадром пленки, снятые камерами наблюдения в баре «Вудшед», и теперь пытаемся выяснить, кто держался поближе к Лизи на танцплощадке и кто последним покинул клуб.

Не говоря ни слова, Грегг кивнул и последовал за Барроттом и Ахерном в техотдел.

Во время показа Барротт, успевший дважды внимательно просмотреть пленку, вводил Грегга и капитана Ахерна в курс дела.

— Весь вечер она общалась только с друзьями, на пленках не зафиксировано ничего значительного. Все друзья в один голос твердят, что Лизи была с ними, если не считать тех пятнадцати минут, что она провела за столиком с Демарко, или когда танцевала. Ее компания ушла в два часа пополуночи, после чего она только танцевала и за столик присела, лишь когда музыканты начали собирать инструменты. Публика к тому времени почти вся разошлась, поэтому у нас есть несколько очень четких ее снимков до ухода.

— Нельзя ли перекрутить к тому кадру, где она сидит за столиком? — попросил Грегг, заметно погрустневший при виде сестры на экране.

— Конечно, — Барротт перемотал пленку на видеомагнитофоне. — Ничего не замечаете, доктор, что мы могли пропустить? — спросил он, стараясь говорить ровным тоном.

— Посмотрите, как изменилась в лице Лизи. Она все время улыбалась, когда танцевала. А вот что теперь. Смотрит печально и задумчиво. — Он помолчал. — Два года назад умерла наша мама, Лизи очень тяжело переживала это горе.

— Грегг, а ты не думаешь, что ее душевное состояние могло вызвать временную амнезию или приступ тревоги, заставивший бежать куда глаза глядят? — Вопрос Ахерна требовал прямого ответа. — Разве это не вариант?

Грегг Эндрюс сжал виски пальцами, словно пытаясь подстегнуть мысли.

— Не знаю, — наконец произнес он. — Просто не знаю. — Он в нерешительности запнулся, потом продолжил: — Но если бы мне пришлось поставить на кон свою жизнь и жизнь Лизи, я бы сказал, что этого не может быть.

Барротт быстро перекрутил пленку вперед.

— Ладно. В последний час, когда бы она ни попадала в поле зрения камеры, у нее ни разу не было рюмки в руке, что подтверждает показания официанта и бармена: за всю ночь она выпила только пару рюмок вина и не была пьяна, когда уходила. — Он выключил видеомагнитофон. — Ничего, — с досадой изрек он.

Грегг Эндрюс, собравшись уходить, с напряжением сказал:

— Пожалуй, я пойду домой. Утром мне предстоит оперировать, так что нужно хотя бы немного поспать.

Барротт подождал, пока тот ушел, затем поднялся и потянулся.

— Я бы сам не прочь немного поспать, но пойду в «Вудшед».

— Думаешь, Демарко появится там сегодня вечером? — спросил Ахерн.

— Полагаю, что да. Он знает, что в баре будет полно наших людей. И он достаточно сообразителен, чтобы предвидеть большой наплыв публики. Многие придут просто из любопытства, и, разумеется, туда слетятся так называемые знаменитости второго сорта, чтобы лишний раз засветиться перед телекамерами. Можешь мне поверить. Там будет полно чудиков.

— Согласен. — Ахерн поднялся. — Не знаю, ты в курсе последних сведений или нет, но мы отслеживаем мобильник Лизи. Так вот, тот, у кого он в руках, весь день передвигался по Манхэттену. Демарко вернулся из Южной Каролины сегодня утром, ближе к полудню, так что если это сделал он, то у него в Нью-Йорке есть сообщник.

— Было бы славно, если бы оказалось, что девушка просто на что-то рассердилась и теперь бегает по Манхэттену, — прокомментировал Барротт, потянувшись за пиджаком. — Но думаю, все не так безобидно. Тот, кто ее похитил, успел избавиться от тела. Он достаточно умен, чтобы догадаться, где мы начнем поиски, если телефон включен.

— И он достаточно умен, чтобы понимать, что, передвигаясь по городу с ее телефоном, он создает видимость, будто она все еще жива. — Ахерн задумался. — Мы проверили Демарко так тщательно, что теперь знаем даже, когда он потерял молочные зубы. Ничего в его прошлом не указывает на то, что он способен совершить такое.

— Наши парни отыскали что-нибудь в делах трех других исчезнувших девушек?

— Ничего такого, что мы не исследовали бы до конца. Сейчас мы проверяем чеки кредиток, которыми пользовались в понедельник вечером, чтобы выяснить, не будет ли совпадений с именами людей, которые фигурируют как завсегдатаи баров в тех делах.

— Угу. Ладно, увидимся позже, Ларри.

Ахерн внимательнее присмотрелся к Барротту.

— Признайся, Рой, ты взял на заметку еще кого-то кроме Демарко?

— Пока не уверен. Нужно сначала подумать, — туманно ответил Барротт, но Ахерн видел, что не ошибся.

Джеки Рейнолдс стала моей ближайшей подругой еще в первом классе школы, когда нам было по шесть лет. Таких умных, как она, я редко встречала. А еще она отличная спортсменка, ее удару в гольфе может позавидовать любой профессионал. В сентябре, после окончания Колумбийского университета, мы вместе перевелись в Дьюк. Пока я изучала юриспруденцию, она работала над докторской диссертацией по психологии.

В ней с первого взгляда безошибочно угадывается спортсменка: высокая, с тренированным телом, с длинными каштановыми волосами, которые чаще всего она перехватывает на затылке резиночкой. Самая ее яркая черта — удивительные карие глаза. Они буквально источают тепло и сочувствие, мгновенно вызывая в людях желание исповедаться. Я всегда ей говорю, что она должна делать скидки своим пациентам.

— Тебе не приходится вытаскивать из них признания, Джеки. Стоит им переступить порог твоего кабинета, как они тут же выкладывают все, что у них на душе.

Мы с ней много болтаем по телефону и встречаемся не реже раза в месяц. Раньше встречались чаще, но теперь Джеки завязала довольно серьезные отношения с парнем, к которому бегает на свидания последний год. Тед Сойер — лейтенант пожарного департамента и вообще птица высокого полета. Он намерен стать в будущем руководителем пожарной службы Нью-Йорка, а затем баллотироваться в мэры, и я готова побиться об заклад на последний доллар, что ему удастся и то и другое.

Джеки всегда волновало, насколько маленький интерес я проявляю к свиданиям. Она правильно объяснила недостаток моего интереса тем фактом, что я эмоционально опустошена. Сегодня вечером, если об этом зайдет разговор, я намеревалась успокоить ее, что отныне начну активно избавляться от своей инертности.

Мы встретились в нашем любимом ресторанчике «Il Mulino», где подают спагетти. За тарелкой лапши с соусом из моллюсков и бокалом белого вина я рассказала Джеки о звонке Мака и записке, оставленной в корзинке для пожертвований.

— «Дядя Девон, скажи Каролин, чтобы не искала меня», — повторила Джеки. — Прости, Каролин, но, если Мак действительно написал эту записку, мне кажется, он попал в беду, — тихо произнесла она. — Если бы он не испытывал стресса и просто хотел, чтобы его оставили в покое, то, на мой взгляд, он выразился бы по-другому: «Пожалуйста, не ищите меня» или просто: «Каролин, оставь меня в покое».

— Именно этого я и боюсь. Чем больше я смотрю на записку и думаю о ней, тем больше чувствую отчаяние.

Я рассказала Джеки о своем походе к детективу Барротту.

— Он разве что не указал мне на дверь, — сказала я. — И записка его не заинтересовала. Он дал мне понять, что если Мак хочет остаться один, то мне следует уважать его желания. Поэтому я начала собственное расследование и встретилась со смотрителями дома, в котором Мак снимал квартиру.

Она выслушала мой рассказ о встрече с Крамерами, перебив только раз, чтобы поинтересоваться насчет миссис Крамер.

— Так говоришь, тебе показалось, будто она нервничала во время разговора с тобой?

— Не показалось, она действительно нервничала, и все время поглядывала на мужа, словно ждала его одобрения. Ей как будто хотелось удостовериться, что она дает правильные ответы. А потом, они оба противоречили друг другу, рассказывая, когда в последний раз видели Мака и во что он был одет.

— Память, как известно, вещь ненадежная, особенно если речь идет о событиях десятилетней давности, — медленно проговорила Джеки. — На твоем месте я бы попыталась повидаться с миссис Крамер в отсутствие ее мужа.

Я взяла это себе на заметку, после чего рассказала о второй встрече с детективом Барроттом у меня в студии. Джеки даже не подозревала, что я живу по соседству с Лизи Эндрюс. Я не скрывала подозрений, вызванных его желанием поддерживать со мной контакт.

Взгляд у Джеки изменился, я прочла в нем серьезную озабоченность.

— Уверена, детектив Барротт уже пожалел, что не взял у тебя записку, — с жаром сказала она. — Вот увидишь, совсем скоро он снова объявится, чтобы забрать ее.

— К чему ты клонишь? — спросила я.

— Каролин, ты не забыла, что незадолго до исчезновения Мака в новостях рассказывали о пропавших людях? И что целая группа студентов, включая Мака, была в том самом баре в Сохо, в котором проводила время первая из исчезнувших девушек? И случилось это всего за несколько недель до того, как Мак тоже исчез.

— Я как-то об этом не подумала, — призналась я. — Но почему вдруг это стало важным сейчас?

— Потому что ты указала детективу на возможного подозреваемого. Мак не хочет, чтобы ты искала его, а это значит, как я только что предположила, что он попал в беду. Или это может означать, что он сам причина этой беды. Он позвонил вашей маме в воскресенье, а позже оставил в церкви записку. Предположим, Мак решил проверить, где ты теперь живешь, чтобы снова предостеречь. Адрес твоей студии занесен в телефонную книгу. Предположим, он проходил мимо твоего дома ранним утром во вторник и заметил Лизи Эндрюс, возвращавшуюся к себе. Бьюсь об заклад, именно так детектив Барротт и рассуждает.

— Ты с ума сошла, Джеки! — возмутилась я, но замолкла, не договорив.

Я отчаянно боялась, что она правильно проанализировала мыслительный процесс Барротта. Из-за меня мой пропавший брат мог стать подозреваемым в деле исчезновения Лизи Эндрюс и, возможно, в деле той молодой женщины, которая исчезла десять лет назад, всего за несколько недель до его ухода из дома.

Потом, придя в полное смятение, я вспомнила, что за эти десять лет, до того как Лизи Эндрюс не вернулась домой, исчезла не одна, а три молодые женщины.

Неужели Барротт смел думать, что Мак превратился в серийного убийцу?

Иногда самым лучшим в том мгновении, когда он забирал чужую жизнь, был запах страха, достигавший его ноздрей. Они все знали, что умрут, и в последнюю минуту успевали пролепетать несколько слов.

В одном случае это был вопрос: «Почему?»

В другом — молитва, произнесенная шепотом: «Господь, прими… меня…»

В третий раз была попытка вырваться, за которой последовали плевок и оскорбление.

Та, что была моложе всех, взмолилась: «Не надо, пожалуйста, не надо».

Ему очень хотелось вернуться в «Вудшед» сегодня вечером и послушать все, что там будут говорить. Его забавляло наблюдать за работой детективов в штатском. Он видел их за километр. Прикроют веки, а сами так и зыркают вокруг маленькими глазками.

Час назад в Бруклине он позвонил на номер, указанный в листовке, воспользовавшись незарегистрированным мобильником и телефонной картой с предоплатой, и взволнованно произнес:

— Я только что был в ресторане Питера Люггера и видел там ту девушку, Лизи Эндрюс. Она ужинала с каким-то парнем.

После чего отключил оба мобильника, и свой, и Лизи, и поспешил в метро.

Он с удовольствием представлял, как копы кинулись к ресторану со всех сторон, ворвались толпой, побеспокоив посетителей, и принялись допрашивать официантов… К этому времени они, вероятно, уже пришли к выводу, что это очередной звонок какого-то ненормального.

«Интересно, сколько шизиков уже позвонили и сообщили, что якобы видели Лизи? — думал он. — Но только один человек ее видел. Я! Но родственники все равно будут сомневаться — а вдруг это правда? Родственники надеются до последнего, пока не увидят тело. Не рассчитывайте на это, родственнички. Если не верите мне, поговорите с семьями других девушек».

Он включил телевизор, чтобы посмотреть одиннадцатичасовые новости. Как он и ожидал, главный репортаж передавался с места событий, напротив клуба «Вудшед». Перед клубом выстроились толпы желающих в него попасть. Репортер произнес:

— Полученный полицией звонок о том, что Лизи Эндрюс замечена в одном из ресторанов Бруклина, оказался ложным.

Его разочаровало, что полиция ничего не сообщила о ее мобильнике, отслеженном в Бруклине. «Но позже я отнесу телефон Лизи на Томпсон-стрит и включу ненадолго, — подумал он. — Вот тогда они по-настоящему сойдут с ума от мысли, что ее прячут где-то так близко от родного дома». Он едва не расхохотался.

Ник Демарко дал о себе знать только в пятницу. Как назло, мобильник зазвонил, когда я стояла в коридоре нашей квартиры на Саттон-плейс и прощалась с мамой.

Эллиотт заехал, чтобы отвезти ее в аэропорт Тетерборо, где ей предстояло присоединиться к Кларенсам и лететь на их частном самолете на Корфу, а там их уже ждала яхта.

Шофер Эллиотта успел вынести из квартиры багаж и теперь нажимал кнопку лифта. Секунд через тридцать все уехали бы, но я машинально ответила на звонок, сказав: «Привет, Ник», после чего мне захотелось откусить себе язык. Мама и Эллиотт мгновенно насторожились, а значит, правильно догадались, кто звонит. Заявление, которое он сделал на пресс-конференции, выразив свое глубочайшее сожаление, что Лизи Эндрюс, возможно, познакомилась с преступником в его клубе, транслировалось по всем каналам вот уже двое суток.

— Прости, Каролин, что не перезвонил раньше, — сказал Ник. — Последние несколько дней были такими суматошными, сама понимаешь. Как у тебя со временем? Мы могли бы встретиться сегодня вечером или, скажем, завтра?

Я чуть отвернулась, сделав шаг в гостиную.

— Я свободна сегодня, — поспешила ответить, чувствуя пристальные взгляды Эллиотта и мамы.

Оба напомнили мне игру в «статуи», в которую мы часто играли, когда мне было лет десять. Ведущий раскручивал игроков за руку, а потом отпускал, и нужно было замереть в том положении, в котором оказался, прекратив вращение. Побеждал тот, кто умудрялся дольше всех продержаться неподвижно.

Мама напряженно замерла, держась за дверную ручку, а Эллиотт застыл с маминой сумкой в вестибюле. Я хотела сказать Нику, что перезвоню ему позже, но побоялась упустить свой шанс и подтвердила встречу.

— Куда за тобой заехать?

— В квартиру на Саттон-плейс, — ответила я.

— Я буду в семь. Согласна?

— Прекрасно.

Мы оба дали отбой.

Мама в тревоге нахмурилась.

— Это был Ник Демарко? С какой стати он тебе звонит, Каролин?

— Я первая ему позвонила в среду.

— Зачем тебе это понадобилось? — поинтересовался изумленный Эллиотт. — Вы ведь, кажется, не общались после похорон отца?

Я наскребла парочку правдивых фактов и состряпала вранье.

— В прошлом я была серьезно в него влюблена. Может, и сейчас остались кое-какие чувства. Когда я увидела его по телевизору, то подумала, хорошо бы позвонить ему и выразить сочувствие по поводу случившегося с Лизи Эндрюс. В результате — он позвонил!

По маминому лицу я поняла, что у нее отлегло от сердца, хотя она старалась не подавать виду.

— Мне всегда нравился Ник, когда Мак приводил его на ужин. И я знаю о его блестящей карьере.

— Да, за последние десять лет он, безусловно, преуспел, — согласился Эллиотт. — Насколько я помню, его родители держали какой-то ресторан. Но, должен сказать, я не завидую известности, которую он получил сейчас. — Он дотронулся до руки мамы. — Оливия, нам пора. Мы и так попадем в пробку, а туннель Линкольна вообще превратится в кошмар.

Мама всегда выходит в последнюю минуту, надеясь только на зеленые светофоры. Я сейчас невольно сравнивала мягкую обходительность Эллиотта с отцовской реакцией на ситуацию, будь он здесь.

«Лив, ради бога, нас бесплатно везут в Грецию. Так давай хотя бы не опоздаем!» — примерно так он стал бы ее поторапливать.

Последовали прощальные поцелуи и наставления, мама вошла в лифт с Эллиоттом, и ее последние слова: «В случае чего, обязательно позвони, Каролин» — прозвучали приглушенно из-за закрытых дверей.

Должна признаться, меня взволновало предстоящее свидание с Ником, если эту встречу можно назвать свиданием. Я заново накрасилась, расчесала волосы, решила оставить их распущенными, затем, в последнюю минуту, надела новый костюм от «Эскада», который мне купила мама, несмотря на мое сопротивление. И пиджак, и брюки были бледно-салатного оттенка, подчеркивавшего, как я знала, рыжинку в моей каштановой шевелюре.

Зачем было так утруждаться? А затем, что спустя десять лет меня по-прежнему смущало откровенное признание Мака насчет очевидности моих чувств к Нику. И вовсе я не для него наряжаюсь, твердила я себе, просто хочу убедиться, что не выгляжу как застенчивая фанатка, падающая в обморок при встрече с кумиром. Но когда снизу позвонил консьерж и сообщил, что приехал мистер Демарко, должна признаться, что на какую-то долю секунды я действительно превратилась в шестнадцатилетнюю девчонку, не умеющую скрывать чувства.

Когда я открыла ему дверь, то поразилась, что от того с виду беззаботного мальчишки, каким я его помнила, ничего не осталось.

Когда я увидела Ника по телевизору, я сразу отметила, что лицо у него стало более жестким и что в свои тридцать два он уже начал слегка седеть. Но сейчас, оказавшись лицом к лицу, я заметила больше. В его темно-карих глазах всегда сквозила игривость и насмешка, но сейчас они смотрели серьезно. Однако, взяв мою руку, он улыбнулся той прежней улыбкой и, казалось, был искренне рад меня видеть. Он вежливо клюнул меня в щеку, но избавил от банальностей типа «малышка Каролин, как ты выросла».

Вместо этого он произнес:

— Каролин Маккензи дипломированный юрист! Я где-то слышал, что ты прошла адвокатуру, а потом работала у судьи. Хотел позвонить и поздравить, но все было некогда. Прости.

— Дорога в ад вымощена благими намерениями, — деловито ответила я. — Или так, по крайней мере, утверждала сестра Патриция, когда я училась в пятом классе.

— А брат Мерфи, когда я учился в седьмом, говорил нам: «Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

Я рассмеялась.

— И они оба были правы, — сказала я. — Но ты, как видно, его не слушал. — Мы заулыбались. Примерно такими же репликами мы обменивались в прошлом за ужином. Я взяла в руки сумочку. — Можно идти.

— Отлично. Машина внизу. — Он огляделся. С того места, где он стоял, он мог разглядеть кусочек столовой. — У меня остались такие хорошие воспоминания от этого дома, — признался он. — Когда я иногда забегал к родителям по выходным, моя мама всегда расспрашивала все до мельчайших подробностей: что мы ели, какими были скатерть и салфетки, какие цветы стояли в центре стола.

— Уверяю тебя, мы так ужинали не каждый вечер, — сказала я, вытаскивая из сумочки ключ. — Маме нравилось подсуетиться, если к ужину она ждала вас с Маком.

— Мак любил показывать друзьям свой дом, — сказал Ник. — Но я тоже не оставался в долгу, тебе это известно? Я водил его в наш ресторан, где подавали лучшую пиццу и пасту во всей вселенной.

Я так и не поняла, почудилась ли мне напряженная нотка в голосе Ника Демарко, словно ему до сих пор было неприятно это сравнение. В лифте по дороге вниз он заметил на пальце у лифтера Мануэля кольцо выпускника колледжа и поинтересовался им. Мануэль с гордостью ответил, что совсем недавно закончил колледж Джона Джея и теперь намерен поступить в полицейскую академию.

— Жду не дождусь, когда стану полицейским, — сказал он.

Я, конечно, не жила на Саттон-плейс с тех пор, как поступила в юридическую школу Университета Дьюка, но все равно мы с Мануэлем частенько обменивались любезностями. Он работал в нашем доме, по крайней мере, три года, а Ник за несколько секунд узнал о нем больше, чем знала я. Видимо, у Ника была способность мгновенно располагать к себе людей, именно поэтому он и добился таких успехов в ресторанном бизнесе.

Перед домом стоял черный «мерседес-бенц». Я удивилась, увидев, что из машины выскочил шофер и открыл нам заднюю дверцу. Сама не знаю почему, но образ Ника не вязался у меня с человеком, которого возит персональный водитель. Это был высокий здоровяк лет пятидесяти пяти с лицом профессионального боксера в отставке. Его широкий нос, видимо, остался почти без хрящей, а скулу пересекал шрам.

Ник нас представил.

— Бенни проработал на отца двадцать лет. Потом, когда отец ушел на покой пять лет назад, Бенни перешел ко мне по наследству. Мне очень крупно повезло. Бенни, это Каролин Маккензи.

Несмотря на улыбку и вежливую фразу «приятно познакомиться, мисс Маккензи», мне все-таки показалось, что Бенни просверлил меня насквозь оценивающим взглядом. Он явно знал, куда мы направляемся, потому что тронулся в путь, не дожидаясь инструкций.

Когда мы отъехали от тротуара, Ник повернулся ко мне:

— Каролин, я предполагаю и надеюсь, что ты согласишься со мной поужинать.

«А я предполагала и надеялась, что ты пригласишь меня поужинать», — пронеслось у меня в голове.

— С удовольствием, — ответила я.

— В нескольких милях от моста Таппан Зи есть одно хорошее место. Там тихо и еда превосходная. Сейчас такая ситуация, что я предпочитаю держаться подальше от людных мест, где полно журналистов.

Он оперся затылком о кожаный подголовник.

По дороге на федеральное шоссе Ник рассказал мне, что вчера днем его снова попросили заехать в офис окружного прокурора и ответить на дополнительные вопросы о его беседе с Лизи Эндрюс.

— К несчастью, я ту ночь провел в своей новой квартире, — откровенно признался он. — Есть только мое слово, что я не приглашал ее зайти ко мне по дороге домой, а так как других подозреваемых нет, то я оказался в центре внимания.

Не ты один, подумала я, но решила не делиться с ним своей уверенностью, что благодаря мне детектив Барротт также подозревает и Мака. Я заметила, что Ник ни разу не упомянул в машине имя моего брата, и мне стало любопытно. В разговоре с его секретаршей я пояснила, что хочу с ним повидаться, так как от Мака снова пришло известие, — значит, он знал, что речь пойдет о брате. Возможно, он не хотел, чтобы Бенни услышал нашу беседу. Я заподозрила, что у шофера очень острый слух.

Ресторан «La Provence» не обманул моих ожиданий. Когда-то это был частный дом, и в нем сохранилась атмосфера домашнего уюта. Столики стояли далеко друг от друга. Каждый из них украшала композиция из цветущих бутонов и свечи, причем цветы не повторялись. На стенах, обшитых деревянными панелями, висели картины с французскими, как мне показалось, пейзажами. По тому, как метрдотель тепло поприветствовал Ника, стало ясно, что он здесь завсегдатай. Мы проследовали к угловому столику перед окном, смотрящим на Гудзон. Вечер был ясный, и мы могли насладиться чудесным видом перекинутого через реку моста Таппан Зи.

Мне вспомнился сон, когда я бежала по мосту, пытаясь догнать Мака, но я тут же от него отмахнулась.

За бокалом вина я рассказала Нику об очередном звонке Мака в День матери и о записке, которую он оставил в корзинке для пожертвований.

— То, что он написал в записке, заставляет меня думать, будто в его жизни случилась беда, — призналась я. — Очень боюсь, что Маку нужна помощь.

— Я бы не стал это утверждать, Каролин, — тихо произнес Ник. — Я сам был свидетелем того, насколько близок он был и к тебе, и к твоим родителям. Он знал, что, если бы у него возникли трудности с финансами, твоя мама сразу бы ему помогла. Если бы он заболел, то наверняка захотел бы повидать тебя и маму. Ни разу не видел, чтобы Мак употреблял наркотики, но, быть может, когда-то он их попробовал и понимал, что твой отец не выдержит, если узнает об этом. Не думай, будто я не пытался все эти годы понять, что же заставило его исчезнуть.

Полагаю, именно это я и ожидала услышать, но все равно мне показалось, что все двери, которые я пыталась открыть, с треском захлопнулись у меня перед носом. Я сидела и молчала, а Ник подождал минуту и заговорил снова:

— Каролин, ты сама отметила, что Мак говорил довольно резко, когда позвонил в День матери. Почему бы тебе не расценивать эту записку не как мольбу о помощи, а как твердую просьбу или даже приказ? То, что он написал, можно, безусловно, и так трактовать. «Скажи Каролин, чтобы не искала меня!»

Он был прав. Я это знала. Но в то же время он ошибался. Об этом кричала моя интуиция.

— Оставь это дело, Каролин, — сказал Ник. Теперь его голос звучал очень мягко. — Если Мак когда-нибудь решит объявиться, я дам ему хорошего пинка за то, что он так обошелся с тобой и твоей мамой. А теперь расскажи мне о себе. Кажется, срок твоей службы у судьи скоро истекает. Так у вас заведено?

— Я обязательно расскажу тебе об этом, но сначала еще несколько слов о Маке. В среду утром я ходила поговорить с Крамерами.

— Ты имеешь в виду смотрителей дома, где мы с Маком снимали квартиру?

— Да. И ты можешь мне не верить, Ник, но миссис Крамер нервничала. Она все время поглядывала на мужа, словно хотела удостовериться, что говорит все правильно. Клянусь тебе, она боялась сделать ошибку. Что ты о них думал, когда там жил?

— Если честно, я вообще о них не думал. Миссис Крамер убирала нашу квартиру благодаря щедрости твоей мамы и раз в неделю стирала нам белье. Иначе мы, вероятно, развели бы свинарник. Она хорошо справлялась, но была чрезвычайно любопытна. Я знаю, что Брюс Гэлбрейт имел на нее зуб. Как-то раз он вернулся домой и застукал ее на месте преступления: она читала письма, что лежали у него на столе. Если она просматривала его почту, то, полагаю, и мою тоже.

— И ты призвал ее к ответу?

Он улыбнулся.

— Нет. Я поступил по-дурацки. Напечатал письмо, подписался ее именем и сунул в пачку с другими моими письмами, где она могла бы его найти. Там было написано что-то в таком роде: «Дорогой, какое удовольствие для меня стирать твои вещи и застилать твою постель. Когда я смотрю на тебя, то превращаюсь в молоденькую девчонку. Может, сходим как-нибудь потанцуем? С любовью, Лил Крамер».

— Не может быть! — воскликнула я.

На секунду в глазах Ника сверкнула веселая искорка, как у мальчишки.

— Подумав хорошенько, я выбросил письмо прежде, чем она до него добралась. Иногда я об этом жалею.

— Так, может, Мак тоже застал ее за чтением своей почты, отсюда и проблема?

— Он ничего такого не говорил, но, как мне кажется, он тоже был ею не очень доволен. Причины он мне так и не объяснил, а потом исчез.

— Ты хочешь сказать, это было незадолго до его исчезновения?

Ник изменился в лице.

— Каролин, неужели ты считаешь, что Крамеры имеют к исчезновению Мака какое-то отношение?

— Ник, вот мы сейчас с тобой поговорили, и сразу всплыли новые факты, о которых никто не подозревал во время расследования. Во-первых, Брюс поймал ее, когда она вынюхивала неизвестно что. Во-вторых, Мак, скорее всего, тоже был ею недоволен. Дай мне свою оценку Гаса Крамера.

— Хороший смотритель. Отвратительный характер. Пару раз я слышал, как он орал на миссис Крамер.

— Отвратительный характер? — переспросила я, подняв брови. — Можешь не отвечать, просто подумай. Предположим, они с Маком что-то не поделили.

Тут подошел официант, чтобы принять заказ, и Ник не ответил на мой вопрос. После мы говорили только о том, как прошли последние десять лет. Я рассказала, что собираюсь добиваться места в офисе окружного прокурора.

— Только собираешься? — Теперь пришла очередь Ника вскинуть брови. — Как говорил брат Мерфи: «Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня». Почему выжидаешь? На то есть особая причина?

Я ответила пространно, что-то насчет поиска квартиры. После ужина Ник, не привлекая внимания, открыл свой «Блэкберри» и проверил почту. Я попросила его посмотреть, есть ли новости о Лизи Эндрюс.

— Хорошая мысль. — Он нажал кнопку, пробежал глазами краткие сообщения и выключил коммуникатор. — «Угасает надежда, что она жива», — мрачно процитировал он. — Не удивлюсь, если меня вновь попросят заехать завтра в офис прокурора.

А меня, вероятно, ожидает звонок от Барротта, подумала я. Мы допили кофе, и Ник подал знак официанту, чтобы тот принес счет.

Только прощаясь у дверей Саттон-плейс, он вновь заговорил о Маке.

— Я понял тебя, Каролин. Ты собираешься и дальше продолжить поиски Мака, так?

— Так.

— С кем еще ты хочешь поговорить?

— Я созванивалась с Брюсом Гэлбрейтом. Оставила ему сообщение.

— От него ты не дождешься ни помощи, ни сочувствия, — кисло заметил Ник.

— Отчего же?

— Помнишь Барбару Хановер, девушку, которая как-то раз приходила со мной и Маком в ваш дом?

Еще бы не помнить, подумала я.

— Да, помню, — сказала я и, не удержавшись, добавила: — Я также помню, что ты был по уши в нее влюблен.

Ник пожал плечами.

— Десять лет назад я влюблялся в кого-нибудь каждую неделю. Как бы там ни было, ничего хорошего мне с ней не светило. Если ей кто и нравился, то, по-моему, это был Мак.

— Мак?

Неужели я так сосредоточилась на Нике, что не заметила этого?

— А ты разве не догадалась? Впрочем, Барбаре нужен был пропуск в медицинскую школу. Ее мать серьезно заболела, и на лечение уходили все деньги, отложенные на учебу Барбары. Вот почему она вышла за Брюса Гэлбрейта. Они поженились тем же летом, помнишь?

— Вот еще один факт, оставшийся неизвестным для следствия, — медленно произнесла я. — Брюс ревновал к Маку?

Ник пожал плечами.

— Этого Брюса трудно было понять. Хотя какая теперь разница? Ты разговаривала с Маком меньше недели назад. Ты ведь не думаешь, что он из-за Брюса где-то прячется?

Я почувствовала себя глупо.

— Разумеется, нет, — сказала я. — Да я о нем ничего толком и не знаю. Брюс ни разу не приходил к нам домой с тобой и Маком.

— Он нелюдим. В последний год учебы, когда мы гуляли по ночным клубам в Виллидж и Сохо, если он и присоединялся к нашей компании, то все равно держался особняком. Мы так его и прозвали — Одинокий Странник.

Я вглядывалась в лицо Ника, надеясь услышать еще какую-нибудь подробность.

— После исчезновения Мака, когда началось следствие, полиция допрашивала Брюса? В деле я нашла лишь его показания о том, когда он в последний раз видел Мака в квартире.

— Думаю, его подробно не допрашивали. Да и зачем? Они с Маком никогда не поддерживали никаких отношений.

— Недавно старая подруга напомнила мне, что за неделю или около того до своего исчезновения Мак с другими студентами побывал в одном клубе. В тот же вечер пропала первая девушка, которая оказалась в том же клубе. Ты не помнишь, Брюс тогда был с ними?

Ник задумался.

— Да, был. Я помню потому, что клуб недавно открылся, и мы решили туда сходить. Но сейчас мне кажется, что он ушел рано. Он ведь никогда не был душой компании. Становится поздно, Каролин. Спасибо за приятный вечер.

Он наскоро чмокнул меня в щеку и открыл дверь в вестибюль. О том, чтобы как-то встретиться вновь, даже речи не зашло. Я пересекла вестибюль, направившись к лифту, затем обернулась.

Ник уже сидел в машине, а Бенни стоял на тротуаре, прижимая к уху мобильник. По его лицу нельзя было ничего понять. Дав отбой, он почему-то зловеще улыбнулся, сел в машину и уехал.

Каждое воскресенье Говард Альтман приглашал своего босса Дерека Олсена на завтрак. Встречались они ровно в десять часов в ресторанчике «Лэмнлайтер», возле одного из домов, которым владел Олсен на Амстердам-авеню.

За десять лет, что Альтман проработал на брюзгу Олсена, он очень сблизился со старым вдовцом, тщательно выстраивая их отношения. В последнее время Олсен, которому стукнуло восемьдесят три, не скрывал, что все больше и больше недоволен своим племянником — единственным близким родственником.

— Знаешь, сынок, Стиву наплевать, жив я или мертв, — заявил он, подбирая с тарелки остатки яичного желтка кусочком тоста. — Ему бы следовало почаще меня навещать.

— Уверен, Дерек, что Стиву далеко не наплевать, — беспечно ответил Говард. — Во всяком случае, мне точно не наплевать, однако все же я не могу вас убедить, что не стоит заказывать два жареных яйца с беконом и сосисками, когда мы встречаемся по воскресеньям.

Взгляд Олсена подобрел.

— Ты хороший друг, Говард. Мне повезло в тот день, когда ты пришел ко мне наниматься на работу. Ты симпатичный парень. Хорошо одеваешься. Умеешь себя вести. И я могу играть в бридж или гольф с друзьями и быть спокоен, что ты за всем присмотришь. Так как там дела с нашими домами? Полный порядок?

— Считайте, что так. Пара ребят из восемьсот двадцать пятого немного задержали оплату, но я уже заходил к ним и напомнил, что в вашем списке благотворительных организаций их имена не значатся.

Олсен хмыкнул.

— Я бы выразился покруче. Приглядывай за ними. — Он постучал чашкой о блюдце, сигналя официантке, что хочет вторую порцию кофе. — Что-нибудь еще?

— Есть одно дело, по-настоящему меня удивившее. Вчера позвонил Гас Крамер и сообщил, что уходит через две недели.

— Что? — Лицо Дерека Олсена сразу перестало быть благодушным. — Я не хочу, чтобы он уходил, — сухо произнес босс. — Он лучший из всех смотрителей, которые у меня когда-либо служили, а Лил печется о студентах, как наседка. И родителям она тоже нравится. Она производит на них хорошее впечатление. Так почему они хотят уйти?

— Гас сказал, что им пора на покой.

— В прошлом месяце, когда я к ним заходил, они даже не помышляли о покое. Знаешь, сынок, я должен тебе кое-что сказать. В своем стремлении сэкономить ты иногда теряешь здравый смысл. Думаешь, что делаешь мне одолжение, пытаясь выставить их из большой квартиры, чтобы сдать ее за хорошие деньги. Я все про это знаю, но, учитывая, сколько я им плачу, мне выгоднее позволить им жить просторнее. Временами ты превышаешь свои права. Сейчас как раз такой случай. Уладь все с ними. Подними им жалованье, лишь бы они остались! И раз уж мы об этом заговорили, помни, что, когда имеешь дело с ними или другими смотрителями, ты в первую очередь представляешь меня. Но ты — это не я. Ясно? Абсолютно ясно?

— Разумеется. — Говард Альтман собирался было добавить «Дерек», но вместо этого почтительно произнес: — Предельно ясно, мистер Олсен.

— Рад слышать. Что-нибудь еще?

Говард намеревался рассказать боссу, что в среду к Крамерам заходила Каролин Маккензи и расспрашивала о своем пропавшем брате, но потом понял, что это будет ошибкой. В своем теперешнем настроении Олсен мог рассердиться, что ему сразу не сообщили, и обвинить Говарда в том, что тот якобы не способен отделить важное от пустяков. Кроме того, все последние десять лет, стоило Олсену заговорить об исчезновении Маккензи, он всякий раз свирепел — лицо становилось красным, он переходил на крик. «Парень исчезает в мае, — обычно грохотал босс, — к тому времени все квартиры были сданы до следующего сентября. Мы лишились сразу половины арендаторов. Последний раз Маккензи видели в моем доме, вот родители и решили, что где-то на лестнице мог затаиться упырь…»

Говард поймал на себе изучающий взгляд босса.

— Похоже, тебя еще что-то гложет, сынок. Я прав?

— Ровным счетом ничего, мистер Олсен, — решительно заявил Говард.

— Отлично. Читал о пропавшей девушке? Как там ее зовут, Лизи Эндрюс?

— Да, читал. Очень прискорбно. Как раз перед выходом из дома я посмотрел новости. Похоже, не остается надежды отыскать ее живой.

— Девушкам следует держаться подальше от этих клубов. В мое время они сидели по домам под материнским присмотром.

Говард потянулся за счетом, когда официантка положила его перед Олсеном. Подобный ритуал повторялся каждую неделю. В девяноста случаях из ста Олсен позволял ему оплатить счет. Когда был раздражен — платил сам.

Сегодня босс схватил счет.

— Я не хочу, чтобы Крамеры ушли, понял, сынок? Помнишь, как в прошлом году ты насолил смотрителю с Девяносто восьмой улицы? Тот, что пришел ему на замену, никуда не годится. Если Крамеры уйдут, то тебе, наверное, придется подыскать другую работу. Я слышал, мой племянничек снова болтается без дела. А ведь он не дурак, чертовски сметлив. Быть может, если он получит твое тепленькое местечко с бесплатной квартирой и высокой зарплатой, он станет уделять мне больше внимания.

— Я вас понял, мистер Олсен.

Говард Альтман был в ярости на своего работодателя, но еще больше он был в ярости на самого себя. Он все сделал неправильно. Крамеры нервничали, когда к ним явилась Каролин Маккензи. От чего? Ему бы следовало быть умнее и сразу выяснить, что их так расстроило. Альтман дал себе клятву вытрясти из них правду, пока не поздно.

«Мне нужна эта работа, — подумал он. — Нужна. И никакие Крамеры и Каролин Маккензи не заставят меня ее потерять!»

«Угасает надежда, что Лизи Эндрюс найдут живой», — прочитал доктор Дэвид Эндрюс бегущую строку новостей внизу телевизионного экрана. Он сидел на кожаном диване в кабинете сына, в квартире на Парк-авеню. Не в силах заснуть, он забрел в кабинет где-то перед рассветом и, должно быть, все-таки задремал, потому что вскоре после того, как стукнула входная дверь (это Грегг ушел в больницу делать обход), он вдруг понял, что укрыт одеялом, и оно аккуратно подоткнуто.

Теперь, три часа спустя, он по-прежнему находился в кабинете — то дремал, то смотрел телевизор. Надо бы принять душ и одеться, думал он, но от слабости даже не мог шевельнуться. Часы на каминной полке показывали без четверти десять. «Я все еще в пижаме, — думал он, — это никуда не годится». Он посмотрел на телевизионный экран. Что там недавно показывали? Должно быть, он это прочитал, потому что громкость была убрана.

Он нащупал пульт, который, как он помнил, положил на подушку, чтобы в любую секунду иметь возможность прибавить звук, если речь пойдет о Лизи.

«Сегодня воскресенье, — подумал он. — Прошло больше пяти дней. Что я чувствую в эту самую минуту? Ничего. Ни страха, ни горя, ни убийственной ярости на того, кто это с ней сделал. Сейчас, в эту минуту, я чувствую лишь опустошение.

Но так долго не протянется.

Угасает надежда. Не это ли я только что прочитал в строке новостей на экране? Или я все придумал? Почему фраза кажется такой знакомой?»

Из глубин памяти ворвалось воспоминание: его мать играет на пианино во время семейного праздника и все поют хором. В семье любили старые водевильные песенки. Одна из них начиналась словами: «Дорогой, я старею».

А Лизи никогда не постареет. Он закрыл глаза от нахлынувшей боли. Душевное опустошение прошло.

«Дорогой, я старею… Серебряные нити в золотистых прядях… Жизнь быстро угасает…»

«Угасает надежда…» Именно эти слова навеяли воспоминания о песне.

— Папа, что с тобой?

Дэвид Эндрюс поднял взгляд и увидел озабоченное лицо сына.

— Я не слышал, как ты вошел, Грегг. — Он потер глаза. — Ты знал, что жизнь быстро угасает? Жизнь Лизи. — Он замолчал, потом начал заново: — Нет, я ошибся. Это угасает надежда, что ее найдут живой.

Грегг Эндрюс пересек комнату, сел рядом с отцом и обнял его за плечи.

— Моя надежда не угасает, папа.

— Разве? Значит, ты веришь в чудеса. С другой стороны, почему бы и нет? Я в них тоже когда-то верил.

— Продолжай верить, папа.

— Помнишь, как твоя мама, казалось, пошла на поправку, а потом картина изменилась за одну ночь и мы ее потеряли? Вот когда я перестал верить в чудеса.

Дэвид затряс головой, стараясь привести в порядок мысли, и похлопал сына по коленке.

— Ты лучше за собой следи, ради меня. Ты все, что у меня есть. — Он поднялся с дивана. — Такое ощущение, будто я говорю во сне. Со мной будет все в порядке, Грегг. Я сейчас приму душ, оденусь и уйду домой. Здесь от меня абсолютно никакого толку. При твоем расписании в больнице тебе хотя бы дома нужно отдыхать, да и мне будет проще взять себя в руки в более привычной обстановке. Я попробую снова заняться делом, пока мы ждем новостей.

Грегг Эндрюс посмотрел на отца как профессионал, отметив черные круги под глазами, угнетенный взгляд, появившуюся за последние четыре дня невероятную худобу всегда стройного и подтянутого доктора. Он не съел ни крошки после того, как узнал про Лизи, подумал Грегг. С одной стороны, ему хотелось возразить против ухода отца, а с другой — он понимал, что отцу будет лучше в Гринвиче, где он три дня в неделю работал на добровольных началах в центре оказания срочной помощи и где он находился среди близких друзей.

— Я понимаю, пап, — произнес он. — И возможно, тебе кажется, что ты отказался от надежды, но я тебе не верю.

— А ты поверь, — просто сказал отец.

Через сорок минут, приняв душ и одевшись, он собрался уходить. В дверях квартиры двое мужчин обнялись.

— Папа, ты сам знаешь, у тебя найдется с десяток приятелей, которые захотят с тобой поужинать. Сходи с ними в какой-нибудь клуб сегодня вечером, — посоветовал Грегг.

— Если не сегодня, то, во всяком случае, очень скоро.

После ухода отца в квартире стало пусто. «Мы старались держаться ради друг друга, — подумал Грегг. — Пожалуй, последую-ка я собственному совету и загружу себя делами. Сначала — длинная пробежка в Центральном парке, а потом попытаюсь заснуть». Ночью он собирался совершить прогулку между «Вудшедом» и квартирой Лизи, где-то около трех, в то же время, когда она вышла из бара. Возможно, ему удастся отыскать кого-нибудь пропущенного полицией, с кем можно будет поговорить, думал он. Рой Барротт утверждал, что детективы в штатском каждую ночь обследуют территорию, но потребность помочь в поисках достигла у Грегга крайней степени.

«Пока отец был здесь, я бы не смог выйти из дома, — думал он. — Наверняка он увязался бы за мной».

День с утра выдался пасмурный, но когда Грегг появился на улице в одиннадцать, сквозь облака уже пробилось солнце, и Грегг слегка приободрился. Не могла его сестренка, смешливая, хорошенькая Лизи, погибнуть в такое прекрасное весеннее утро. Но если она жива, то где же она? Пусть это будет эмоциональный срыв или приступ амнезии, взмолился Грегг, преодолевая широкими шагами три квартала до парка. Оказавшись в парке, он решил направиться на север и вернуться, обогнув лодочную станцию.

Правой, левой, правой, левой. «Мы… найдем… ее… Мы… найдем… ее…» — твердил он в ритме бега.

Через час, усталый, но уже не такой напряженный, он возвращался к себе, когда зазвонил мобильный телефон. Со смешанным чувством надежды и страха он выхватил трубку из кармана и, раскрыв, увидел, что звонок от отца.

Он собирался сказать: «Привет, пап», но в трубке послышалось безудержное всхлипывание. «О боже, — в отчаянии подумал он, — нашли тело».

— Лизи, — удалось выдавить Дэвиду Эндрюсу. — Грегг, это Лизи. Она позвонила!

— Что?

— Она оставила сообщение на автоответчике минут десять назад. А я только что вошел. Самому не верится, что пропустил ее звонок.

Грегг Эндрюс вновь услышал, как отец зашелся рыданиями.

— Пап, что она сказала? Где она?

Рыдания внезапно затихли.

— Она сказала… что… любит меня, но должна побыть одна. Она просила у меня прощения. И сказала… сказала… что позвонит снова в День матери.

Субботнее утро я провела в комнате Мака на Саттон-плейс. Не самое приятное занятие, зато я точно знаю, что его присутствие здесь больше не ощущалось. Через несколько дней после исчезновения Мака отец перерыл его стол в надежде отыскать хоть какую-то подсказку, куда он мог уйти, но нашел обычные для студента вещи — конспекты, открытки, именную почтовую бумагу. В одной из папок лежала копия заявления Мака для поступления в юридическую школу Дьюка и письмо, в котором сообщалось, что он принят. Сверху его восторженной рукой было выведено: «ДА!»

Но отец не нашел того, что искал, — ежедневника Мака, где могли быть указаны встречи, запланированные накануне исчезновения. Много лет назад мама попросила нашу экономку убрать со стен развешанные Маком плакаты и пробковую доску с прикрепленными к ней фотографиями Мака среди своих друзей. Каждый, кто был на этих снимках, побеседовал с полицейскими, а позже — с частным сыщиком.

Бежево-коричневое покрывало с подходящими по цвету подушками, контрастные шторы на окнах были теми же самыми, как и шоколадного цвета ковер.

На комоде по-прежнему стояла фотография, запечатлевшая всех нас вчетвером. Я невольно принялась ее разглядывать, задаваясь вопросом, каков сейчас Мак — наверное, с седыми висками. Трудно было это представить. Десять лет назад он выглядел совсем по-мальчишески. Теперь же он давно не студент, мало того, он подозреваемый в нескольких делах о похищениях или даже убийствах.

В комнате было два стенных шкафа. Я распахнула дверцы обоих, и мне в нос ударил тот затхлый запашок, который появляется, когда в небольшом замкнутом пространстве отсутствует циркуляция свежего воздуха.

Из первого шкафа я вынула охапку пиджаков и брюк, разложила все на кровати. Одежда хранилась в пластиковых мешках, в каких ее забирают из химчистки. Я вспомнила, что спустя год после исчезновения Мака все его вещи по распоряжению мамы были вычищены и спрятаны в шкафу. Помню, отец еще тогда сказал: «Лизи, давай раздадим вещи. Если Мак вернется, я сам поведу его по магазинам. Пусть другие люди пользуются всем этим добром».

Предложение отца было отвергнуто.

Что-нибудь найти среди этих стерильных вещей не представлялось возможным. Но мне не хотелось просто свалить все в помойку. Я знала, что следует отнести их в благотворительный центр, но было бы жаль, если бы что-нибудь помялось. Потом я вспомнила, что в кладовке за кухней хранится пара больших чемоданов Мака, тех самых, что он брал с собой во время нашего последнего семейного путешествия.

Я нашла их там, притащила в его комнату и подняла на кровать. Открыла первый чемодан и в силу привычки прошлась по кармашкам, не завалялось ли там что-нибудь. Нет, не завалялось. Я заполнила чемодан аккуратно сложенными костюмами, пиджаками и брюками, помедлив немного со смокингом, который был на Маке в наше последнее семейное Рождество.

Второй чемодан был немного поменьше. И снова я залезла рукой во все внутренние кармашки. На этот раз я нащупала что-то и решила, что это фотокамера, но когда я вынула предмет, то с удивлением увидела, что это диктофон. Ни разу не видела, чтобы Мак им пользовался. Он был заряжен пленкой, и я нажала кнопку воспроизведения.

«Что скажете, мисс Клайн? Меня можно назвать вторым Лоренсом Оливье или Томом Хэнксом? Учтите, я вас записываю, поэтому будьте снисходительнее».

Я услышала женский смех.

«Ты не похож ни на того, ни на другого, но ты сам по себе хорош, Мак».

Я так испугалась, что нажала кнопку «стоп». Глаза наполнились слезами. Мак. Он словно был в этой комнате, болтал со мной, весело и оживленно.

Ежегодные звонки в День матери и моя реакция на них — растущее год от года возмущение — заставили меня позабыть, каким веселым и энергичным был раньше Мак.

Я снова нажала «воспроизведение».

«Итак, начинаю, мисс Клайн, — говорил Мак. — Вы велели выбрать отрывок из Шекспира? Как насчет такого?» Он прокашлялся и принялся декламировать:

Его тон сразу изменился, он заговорил серьезным резким голосом:

Вот и вся запись. Я перемотала пленку и проиграла еще раз. Что все это значило? Был ли его выбор случаен, или эти строки действительно отражали тогдашнее настроение Мака? Когда была сделана запись? Сколько времени прошло после нее, прежде чем он исчез?

Имя Эстер Клайн было в списке людей, с которыми побеседовала полиция, но, очевидно, она не рассказала ничего значимого. Я смутно помнила, что родители удивились, узнав об уроках актерского мастерства, которые Мак брал на стороне. Я могу понять, почему он ничего им не рассказывал. Отец всегда опасался, как бы Мак не проявил чрезмерного интереса к своему театральному факультативу.

А потом Эстер Клайн подверглась роковому нападению возле своего дома на Амстердам-авеню спустя почти год после исчезновения Мака. Мне пришло в голову, что могут быть и другие записи, которые он делал во время занятий. Если я права, то что с ними произошло после ее смерти?

Я стояла в комнате Мака, держа в руках диктофон, и размышляла, насколько легко это будет выяснить.

Сын Эстер Клайн, Эрон, был ближайшим коллегой дяди Эллиотта. Обязательно ему позвоню.

Я спрятала диктофон в свою сумочку и начала упаковывать вещи Мака. Когда дело было закончено, ящики комода опустели, как и стенные шкафы. Однажды, одной особенно холодной зимой, мама позволила отцу отдать теплые куртки Мака: все благотворительные организации буквально умоляли о подобных пожертвованиях.

Закрывая второй чемодан, я на секунду замешкалась, а потом вынула строгий черный галстук, который повязала Маку накануне фотосъемки на рождественскую открытку в тот последний год. Я держала галстук в руках и вспоминала, как велела брату наклониться, так как не дотягивалась до его шеи.

Заворачивая галстук в бумагу и убирая в сумочку, чтобы забрать с собой на Томпсон-стрит, я вспомнила, как Мак со смехом сказал: «Постарайся как следует, Каролин, не напортачь».

Интересно, подумал он, прослушал ли ее отец сообщение или пока не успел. Можно себе представить его реакцию. Дочурка жива, но не хочет его видеть! Она сказала, что перезвонит на День матери! Ждать осталось всего пятьдесят одну неделю!

Папочка, должно быть, места себе не находит.

К этому времени копы наверняка поставили телефон доктора Эндрюса в Гринвиче на прослушку. Нетрудно представить, в какое бешенство они пришли. А вдруг они поднимут лапки кверху и решат, что Лизи имеет право на личную жизнь и поэтому можно прекратить поиски? Вполне возможно. Обычно так и поступали.

Ему же будет лучше, если они так сделают.

А журналистам они расскажут о ее звонке?

«Люблю читать заголовки, — думал он. — Особенно заголовки о Лизи Эндрюс». О ее исчезновении стало известно во вторник. Последние три дня все заголовки были только о ней. Но сегодня — какая досада! — эта новость оказалась похороненной на четвертой странице.

Та же самая история происходила с тремя предыдущими девушками: две недели — и все, история умирала.

Как и девушки.

«Я еще подумаю, как мне быть, чтобы имя Лизи подольше сохранилось в людских умах, а пока я позабавлюсь, перенося ее мобильник с места на место. Это должно сводить их с ума». Он зашептал:

— Гуси, гуси! — Га-га-га. — Есть хотите? — Да-да-да. — Ну бегите! — Нам нельзя. — Почему? — Серый волк под горой не пускает нас домой. — Ну, бегите, как хотите!

Он рассмеялся и подумал: «Вот и я побегу, куда захочу».

— Доктор, вы уверены, что на автоответчике звучит голос вашей сестры?

— Абсолютно уверен!

Грегг неосознанно разминал лоб большим и указательным пальцами. У него никогда не болела голова, и совершенно ни к чему, чтобы сейчас она заболела. Через три часа после отцовского звонка он уже сидел в общей приемной, где работали детективы из офиса окружного прокурора. Сообщение, оставленное Лизи на автоответчике отцовского телефона в Гринвиче, Коннектикут, было переписано с подслушивающего устройства и обработано усилителем. Детектив Барротт успел проиграть запись в техническом отделе несколько раз для него и Ларри Ахерна.

— Я согласен с Греггом, — сказал Ахерн Барротту. — Я знаю Лизи с детства и готов присягнуть, что это ее голос. Похоже, она нервничает, взволнована, но, разумеется, у нее мог быть какой-то срыв или… — Он метнул взгляд на Грегга. — Или ее заставили произнести эти слова.

— Ты имеешь в виду того, кто ее похитил?

— Да, Грегг, именно его.

— Вы получили подтверждение, что звонок был с ее мобильного? — спросил Грегг, стараясь не выдать волнения голосом.

— Да, получили, — ответил Ахерн. — Телефон засекли на башне, что на углу Мэдисон и Пятнадцатой. Поэтому, вероятно, ее удерживают в том районе. С другой стороны, если она действительно предпочла исчезнуть, я не понимаю, как она вообще может хотя бы выйти за продуктами в том районе, не опасаясь быть узнанной. Ее фотография во всех газетах, в Интернете, на всех телеканалах.

— Если только у нее нет какой-нибудь маскировки типа паранджи, которая скрывает все, кроме глаз, — заметил Барротт. — Но даже это привлекло бы к ней внимание в Манхэттене. — Он начал перематывать запись с сообщением Лизи. — Наши ребята из техотдела работают сейчас над фоновыми шумами. Давайте прослушаем еще раз повнимательнее.

Ларри Ахерн перехватил взгляд Грегга, полный печали.

— Думаю, в этом нет необходимости, Рой.

— Что теперь будет? — спросил Грегг. — Если вы решите, что Лизи все-таки скрывается добровольно, то откажетесь от поисков?

— Нет. — Ахерн сделал ударение на этом слове. — Ни на одну минуту. Я отлично знаю Лизи и понимаю, что, если даже она исчезла по доброй воле, все равно произошло что-то ужасное. Мы продолжим круглосуточные поиски без выходных до тех пор, пока не отыщем ее.

— Слава богу…

«Я должен узнать у них еще об одном, — подумал Грегг. — А, вспомнил».

— Как насчет журналистов? Вы собираетесь рассказать, что мы получили от нее известие?

— Мы не хотим, чтобы кто-нибудь об этом узнал, — ответил Ларри, покачав головой. — Это первое, что я сказал вашему отцу, когда мы с ним беседовали.

— Ты говорил мне то же самое, но я подумал, ты просто хотел убедиться, что это не звонил какой-то псих, имитируя голос Лизи.

— Грегг, мы не хотим, чтобы в прессу просочился даже намек о звонке, — заверил его Ларри Ахерн. — Как бы ужасно это ни звучало, мы хотя бы знаем, что несколько часов назад Лизи была жива.

— Пожалуй, соглашусь. Но где же она, если до сих пор жива? Что с ней происходит? Других молодых женщин, исчезнувших после посещения одного из клубов в Сохо, так и не нашли.

— Но ни одна из них не звонила своим родственникам, Грегг, — напомнил Ахерн.

— Доктор Эндрюс, мы должны уточнить еще кое-что… — начал Барротт.

— Зовите меня Грегг, прошу вас. — На губах Грегга Эндрюса промелькнула слабая улыбка. — После того как я получил диплом, если мне звонили домой и спрашивали доктора Эндрюса, Лизи машинально передавала трубку отцу. Несколько месяцев не могла отвыкнуть от своей привычки.

Барротт коротко улыбнулся.

— У меня дома то же самое. Стоит сыну получить отличную отметку или добиться какой-то награды за учебу, как его сестра считает это ошибкой. Ладно, Грегг, — продолжил он, — в последний раз вы видели сестру неделю назад, в День матери. Ничего необычного тогда не заметили?

— Есть одно обстоятельство, которое до сих пор приводит меня в замешательство, — признался Грегг. — Мама умерла всего два года назад, поэтому, естественно, для нас это довольно печальный день. Мы сходили в церковь все втроем, навестили ее могилу, потом поужинали в клубе. Лизи собиралась вернуться в город на машине вместе со мной, но в последнюю минуту решила остаться на ночь у отца и утром поехать поездом.

— До смерти вашей матери был ли этот праздник особенным для всех вас, имел ли он какое-либо символическое значение?

— Ничего подобного. Мы отмечали его вместе, но не придавали ему особого значения. Когда были живы дедушка с бабушкой, они присоединялись к нам. Нет, не было в нем ничего необычного, — Грегг заметил, как переглянулись оба детектива, и Ларри Ахерн кивнул Рою Барротту. — Вы мне чего-то недоговариваете, — сказал он. — Что случилось?

— Грегг, ты знаешь Каролин Маккензи? — спросил Ахерн.

Теперь у него начало стучать в висках. Грегг порылся в памяти, потом покачал головой.

— Кажется, нет. Кто она?

— Юрист, — ответил Ахерн. — Ей двадцать шесть лет. Живет в студии на Томпсон-стрит, рядом с домом твоей сестры.

— Она знакома с Лизи? — быстро спросил Грегг. — Быть может, она знает, где сейчас Лизи?

— Нет. Они не знакомы, но ты, случайно, не помнишь дело десятилетней давности, когда студент колледжа вышел из съемной квартиры и больше нигде не появился? Его имя Чарльз Маккензи-младший. Все звали его Мак.

— Да, помню то дело. Юношу так и не нашли, верно?

— Верно, — сказал Ахерн. — Но он звонит родным каждый год в День матери.

— В День матери! — Грегг вскочил. — Он пропал десять лет назад и до сих пор дает о себе знать в День матери. Не хочешь ли ты предположить, что Лизи собирается последовать его безумному примеру?

— Грегг, мы ничего не предполагаем, — ответил Ахерн, стараясь успокоить друга. — Лизи было одиннадцать, когда исчез Мак Маккензи, поэтому нет причины думать, будто она его знала. Но мы предположили, что, быть может, ты или твой отец знакомы с семейством. Полагаю, вы вращаетесь в одних и тех же кругах.

— Не знаю, что ты имеешь в виду. — Вид у него был изумленный. — А что, этот Мак Маккензи звонил своей матери в прошлое воскресенье?

— Да, звонил, — Ахерн решил пока не раскрывать тот факт, что Мак оставил записку в корзинке для пожертвований. — Мы не знаем, что сейчас делает этот парень, как и почему ему пришлось уйти в подполье. И конечно, это не общеизвестно, что он до сих пор звонит своим родственникам один раз в году. Вот мы и думаем, что Лизи, быть может, познакомилась с ним в одном из клубов Сохо и тоже решила исчезнуть, как он, и таким же образом давать о себе знать родственникам.

— Что тебе известно о Маккензи, Ларри? Если он исчез добровольно, то, наверное, попал в беду?

Грегг сверлил Ларри глазами в ожидании ответов.

— Мы пока не смогли отыскать ничего, что выстраивалось бы в логическую схему. В жизни этого парня все складывалось самым лучшим образом, а он взял и исчез.

— То же самое можно сказать о Лизи, — огрызнулся Грегг. — Неужели ты думаешь, что если она познакомилась с этим парнем, то в следующий раз мы получим от нее весточку только в День матери? — Он переводил взгляд с одного детектива на другого. — Погодите минутку, уж не считаете ли вы, что этот парень, Мак, может оказаться извращенцем, и что именно он виноват в исчезновении Лизи?

Ларри взглянул через стол на своего друга по колледжу. «Не только отец Грегга постарел за эту неделю, — подумал он, — Грегг тоже выглядит на десять лет старше, если сравнить с прошлым месяцем, когда мы с ним в последний раз играли в гольф».

— Грегг, мы прорабатываем все возможные версии, лишь бы получить какую-нибудь зацепку. Большинство из них ведут в тупик. А теперь окажи мне услугу, последуй моему совету. Ступай домой, хорошенько поужинай и ложись спать пораньше. Постарайся утешиться тем, что теперь мы знаем — Лизи была жива сегодня утром. У тебя много пациентов, чья жизнь зависит от твоего мастерства. Ты не можешь их подвести, а это непременно случится, если не будешь, как следует есть и спать.

«Почти как тот совет, что я дал отцу, — подумал Грегг. — Я пойду домой. Посплю пару часов и поем немного. Но сегодня же вечером я буду прогуливаться между клубом в Сохо и Томпсон-стрит. Лизи была жива сегодня утром. Но это вовсе не означает, что ей ничего не грозит, если рядом с ней какой-то сумасшедший».

Он отодвинул стул и поднялся.

— Ты абсолютно прав, Ларри, — сказал он.

Грегг решительно направился к двери, но резко обернулся, когда у Ахерна зазвонил мобильник. Детектив выхватил трубку из кармана и поднес к уху.

— Что там?

Грегг увидел, как гневно нахмурился Ларри, прежде чем выругаться себе под нос. Вот уже второй раз за день он в отчаянии решил, что найдено тело Лизи.

Ахерн взглянул на него.

— Несколько минут назад кто-то позвонил в «Нью-Йорк пост» и сказал, что Лизи Эндрюс оставила сообщение своему отцу, пообещав позвонить снова в День матери. Газета требует подтверждения. — Брызгая слюной, он прокричал в трубку: — Никаких комментариев! — И швырнул ее на стол.

— Это Лизи звонила в газету? — спросил Грегг.

— Журналист, принявший звонок, ни в чем не уверен. Он сказал, что говорили приглушенным шепотом. Определить номер звонившего не удалось.

— Это означает, что звонок был сделан не с телефона Лизи, — сказал Грегг. — У нее не стоит блокиратор определителя.

— Это именно то, что я имел в виду, Грегг. Буду с тобой безжалостно откровенен. У Лизи либо случился какой-то срыв, и теперь она хочет привлечь к себе всеобщее внимание, либо она в руках опасного безумца, затеявшего игру.

— Который звонит домой только в День матери, — тихо произнес Рой Барротт.

— Или живет в роскошной мансарде возле клуба «Вудшед» и ему прислуживает шофер, готовый на все ради хозяина, — с горечью добавил Ахерн.

Говард Альтман тщательно продумывал, с какой стороны ему подкатить к Крамерам, чтобы те остались на службе. Олсен прав, был вынужден признать он. Тот тип, которого Олсен по его настоянию уволил в прошлом году, экономил кучу денег. А он просто этого не понял. Теперь Олсен не желает нести расходы по серьезному ремонту в доме на Девяносто восьмой улице. Соседнее здание выставлено на продажу, и когда его купят, Олсен, безусловно, тоже получит выгодное предложение за свой дом. Тот прежний смотритель поддерживал видимость порядка — в доме все держалось, хоть и на соплях. Новый служащий выставил целый список необходимых работ и все время капает Олсену на мозги, что к ремонту нужно приступить немедленно, иначе проволочки можно расценить как преступную халатность.

«Мне бы держать язык за зубами, — думал Альтман, — но я никогда не понимал, зачем Крамерам такая огромная квартира с тремя спальнями — ведь двумя из них они никогда не пользуются».

Время от времени, когда Говард наведывался к Крамерам, он просил позволения воспользоваться ванной комнатой. Это давало ему возможность заглянуть в свободные спальни. Ни разу за десять лет, что он работал на Дерека Олсена, он не заметил ни одного изменения в спальнях, где на подушках сидели плюшевые мишки. Действительно, Крамеры никогда не пользовались этими комнатами, но он корил себя за то, что не понял примитивной гордости Лил Крамер, как хозяйки большой квартиры.

«Уж мне ли не знать все о чванливых недоумках! — уныло думал он. — Когда папаша приобрел свой первый новенький автомобиль, самый дешевый из всех имевшихся, то можно было подумать, будто он выиграл в лотерею. Нам пришлось демонстрировать его всем родственникам только потому, что папаша хотел увидеть, как они позеленеют от зависти. Пожалуй, следует завести блог и описать там мою непутевую семейку, — решил Говард. — Нельзя допустить, чтобы Крамеры ушли на покой. Может, Олсен и переживет их уход, если я быстро найду им хорошую замену. С другой стороны, с него станется уволить меня и отдать мое место своему чокнутому племянничку. Через месяц Олсен, скорее всего, приползет ко мне на коленях и будет умолять вернуться, но я не могу так рисковать. Все-таки как же мне подкатить к Крамерам?»

Все выходные Говард Альтман прикидывал возможные варианты. Наконец в понедельник утром, в четверть одиннадцатого, он вошел в дом на Уэст-Энд-авеню, где жили и работали Крамеры. У него был заготовлен неплохой план. Он твердо решил, что все уговоры остаться, предложение прибавки к зарплате и заверения, что огромная квартира всегда будет в их распоряжении, — это неверный путь. Если Гас Крамер только почует, что из-за его ухода Гарольда могут уволить с работы, он тут же уйдет, даже если ему этого совсем не хочется.

Повернув ключ во входной двери и войдя в вестибюль, он увидел Гаса Крамера за работой: тот начищал и без того блестящие почтовые ящики.

— Пожалуй, недолго мне осталось этим заниматься, — сказал Гас, подняв глаза. — Надеюсь, тот, кого вы найдете мне на смену, будет прилагать хотя бы половину усилий, какие прилагал я почти двадцать лет.

— Гас, Лил далеко? — поинтересовался Говард почти шепотом. — Мне нужно поговорить с вами обоими. Я очень из-за вас волнуюсь.

Заметив на лице Крамера неподдельный страх, он понял, что движется в правильном направлении.

— Она у себя, разбирает вещи, — ответил Гас.

Даже не удосужившись стереть с ящика последнее облачко чистящего порошка, он повернулся и зашагал к своей квартире. Отпер замок, распахнул дверь и вошел, предоставив Говарду ловить створку, чтобы она не ударила его по физиономии.

— Я позову Лил, — коротко бросил Гас.

Говарду стало ясно, что Крамер хочет переговорить с женой и, возможно, предостеречь ее перед встречей с ним. Она в одной из двух незанятых спален, решил он. Разбирает вещи. Наконец она нашла применение лишним комнатам.

Прошло почти пять минут, прежде чем Крамеры присоединились к нему в гостиной. Лил Крамер явно нервничала. Все время поджимала губы, а когда Говард протянул ей руку для приветствия, то она сначала вытерла ладошку о юбку, а потом с неохотой подала.

Как он и ожидал, ладонь оказалась мокрой.

Осталось нанести два решительных удара, подумал Говард, и дело сделано. Они в нокауте.

— Скажу без обиняков, — начал он. — Меня здесь не было, когда исчез парнишка Маккензи, зато я присутствовал, когда на днях сюда заявилась его сестра. Лил, вы и тогда были не в своей тарелке, и сейчас тоже. Мне как постороннему наблюдателю стало ясно, что вы боитесь говорить с девушкой. Это значит, вам что-то известно о том, как и почему мальчишка исчез, или, быть может, вы сами имели к этому отношение.

Лил Крамер бросила затравленный взгляд на мужа. Скулы Гаса Крамера уродливо побагровели.

«Я прав, — подумал Альтман. — Они напуганы до смерти». Осмелев, он добавил:

— Эта сестренка еще не разделалась с вами. В следующий раз она приведет частного сыщика или копов. Если вы думаете, что вам удастся от нее избавиться, сбежав в Пенсильванию, то вы оба не в своем уме. Если вас здесь не будет, когда она вернется, она начнет задавать вопросы и выяснит, что вы уволились в спешном порядке. Лил, как часто вы повторяли во всеуслышание в течение многих лет, что не намерены покидать Нью-Йорк до тех пор, пока вам не исполнится, по меньшей мере, девяносто?

Теперь Лил Крамер еле сдерживала слезы.

Говард смягчил тон.

— Лил, Гас, подумайте хорошенько. Уедете сейчас — и Каролин Маккензи вместе с копами решат, что у вас есть что скрывать. Я не знаю вашего секрета, но вы мои друзья, и я хочу вам помочь. Позвольте мне сказать мистеру Олсену, что вы передумали и не хотите уезжать. В следующий раз, когда Каролин Маккензи позвонит, чтобы договориться о встрече, дайте мне знать, и я приеду. Я скажу ей без всяких экивоков, что администрация не приветствует, когда кто-то досаждает служащим. Более того, я напомню ей, что существуют строгие меры наказания за преследование.

Он прочел на лицах облегчение и понял, что убедил Крамеров остаться. И даже не пришлось прибавлять им жалованье или обещать, что квартира останется за ними, торжествующе подумал он.

Он выслушивал раболепную благодарность Лил и сухое «спасибо» Гаса, а сам до смерти хотел узнать, почему они так боялись и что им было известно о причинах исчезновения Мака Маккензи десять лет тому назад.

В воскресенье утром я отправилась на мессу в церковь Святого Франциска Сальского. Пришла пораньше, скользнула на последний ряд, а после внимательно вглядывалась в лица прибывающих прихожан.

Само собой, никого не увидела, даже отдаленно похожего на Мака. Дядя Дев всегда читает хорошо продуманную проповедь, часто сдобренную ирландскими шутками. Сегодня я не услышала ни одной.

По окончании мессы я зашла к дяде домой выпить наскоро чашку кофе. Улыбаясь и провожая меня в свой кабинет, Девон сказал, что договорился встретиться с друзьями в Уэстчестере и сыграть партию в гольф, но друзья могут и подождать. Он разлил кофе в две толстые белые кружки, вручил мне одну, и мы присели.

Я до сих пор не рассказывала ему о своем разговоре с Крамерами, а когда рассказала, то с удивлением услышала, что он прекрасно их помнит.

— Когда стало известно, что Мак исчез, мы с твоим отцом побывали в той квартире в Уэст-Энде, — сказал он. — Помню, супруга смотрителя была очень расстроена мыслью, что с Маком случилась беда.

— А ты не помнишь, как реагировал Гас Крамер? — спросила я.

Когда дядя Дев задумчиво хмурится, его сходство с отцом становится поразительным. Иногда это приносит мне утешение. В других случаях — вызывает боль. Сегодня по какой-то причине был как раз такой случай.

— Знаешь, Каролин, — сказал он, — этот самый Крамер — странный тип. Мне показалось, он больше расстроен вниманием журналистов, чем исчезновением студента.

Прошло десять лет, а у меня сложилось о Крамере точно такое же впечатление. Однако, зная, что Девону нужно скоро уйти, я не стала тратить время на обсуждение с ним своих подозрений. Вместо этого я вынула диктофон, обнаруженный в чемодане Мака, и объяснила, откуда он взялся. Затем я проиграла запись. Дядя печально улыбнулся, услышав речь Мака, обращенную к преподавателю, а затем изумленно нахмурился, когда Мак начал декламировать:

Я выключила диктофон, и дядя хрипло сказал:

— Хорошо, что твоей матери рядом не было, когда ты наткнулась на эту запись, Каролин. Я бы вообще не стал проигрывать ее при Оливии.

— Я и не хочу, чтобы она ее слышала. Но, Девон, я пытаюсь определить, насколько важна эта запись, если, конечно, она имеет какое-то значение.

— Мак когда-нибудь говорил с тобой о частных уроках актерского мастерства с преподавателем университета?

— Помнится, упомянул как-то вскользь. Знаешь, когда Маку было около тринадцати, и у него менялся голос, то был какой-то период, когда он все время давал петуха. В школе его за это немилосердно дразнили.

— Не помню, чтобы Мак срывался на высокие ноты, — запротестовала я, порывшись в памяти; когда Маку было тринадцать — мне исполнилось всего восемь.

— Естественно, его голос огрубел, но Мак был гораздо более чувствительным парнишкой, чем многие думали. Он ничем не выказывал своей обиды, но много лет спустя признался мне, как был несчастен тогда. — Дядя Дев постучал по краю кружки, вспоминая. — Возможно, остатки той боли и заставили его брать уроки декламации. А с другой стороны, Мак хотел стать судебным адвокатом, причем хорошим. Он говорил мне, что хороший судебный адвокат должен быть и хорошим актером. Может, это как-то объяснит и сами уроки, и отрывок, который он читает на этой пленке.

Мы явно не могли прийти ни к какому выводу. Оставалось только гадать, то ли Мак выбрал этот мрачный отрывок из-за своего настроения, то ли просто декламировал подготовленный текст. Мы также не знали, почему он неожиданно прервал декламацию или стер остальную часть урока с преподавателем.

В двенадцать тридцать дядя Девон тепло обнял меня и отправился играть в гольф. Я вернулась на Саттон-плейс, причем с удовольствием: я больше не чувствовала себя как дома в своей квартире в Уэст-Виллидж. Меня ужасно беспокоил тот факт, что я жила по соседству от Лизи Эндрюс. Если бы не это, детектив Барротт ни за что бы не стал связывать дело Мака с ее исчезновением.

Мне хотелось поговорить с Эроном Клайном, сыном преподавательницы актерского мастерства, у которой занимался Мак. Навести с ним контакт, оказалось довольно просто. Эрон проработал в компании «Уоллас и Мэдисон» почти двадцать лет и теперь стал избранным преемником дяди Эллиотта. Я вспомнила, что через год после исчезновения Мака мать Эрона стала жертвой уличного ограбления и погибла. Родители вместе с дядей Эллиоттом навещали Эрона во время траура.

Проблема заключалась в том, что мне не хотелось подключать дядю Эллиотта к предстоящей встрече. Эллиотт верил, что мы с мамой готовы выполнить просьбу Мака «оставить его в покое». Если бы Эллиотт узнал, что я собираюсь поговорить с Эроном Клайном о Маке, он наверняка счел бы своим долгом обсудить это с мамой.

Мне предстояло договориться о встрече с Клайном вне офиса и попросить его сохранить наш разговор в тайне, после чего надеяться, что он не проболтается Эллиотту.

Я прошла в отцовский кабинет, включила свет и вновь просмотрела папку с делом Мака. Я знала, что Лукас Ривз, частный детектив, беседовал с преподавателем актерского мастерства, а также другими работниками факультета Колумбийского университета. Я только на днях ознакомилась с его комментариями и знала, что ничего интересного они не содержали, но сейчас я искала, что он написал об Эстер Клайн.

Запись оказалась очень короткой. «Мисс Клайн была огорчена и потрясена исчезновением Мака. Она не знала ни о каких проблемах, которые, возможно, у него были».

Бесцветное заявление, подумала я, вспомнив, какое определение слову «бесцветный» приводится в словаре: «бледный, скучный, невыразительный, неспособный вызвать интерес».

Те несколько слов, которыми она обменялась с Маком на пленке, позволяли предположить, что у них были теплые отношения. Не была ли Эстер Клайн намеренно уклончивой в разговоре с Ривзом? И если так, то почему?

Этот вопрос не давал мне заснуть, и я проворочалась всю ночь. Все никак не могла дождаться, когда же наступит утро. Я предполагала, что Эрон Клайн принадлежит к тому типу начальников, которые рано приходят на работу, и в двадцать минут десятого позвонила в компанию «Уоллас и Мэдисон».

Секретарь Клайна отреагировала предсказуемо: «По какому вопросу?» — и, видимо, обиделась, когда я ответила, что по личному, но стоило ей назвать Эрону Клайну мое имя, как он сразу велел соединить нас.

Я как можно короче объяснила ему, что мне не хочется расстраивать Эллиотта или собственную мать поисками брата, но недавно я наткнулась на пленку, где записаны голоса Мака и матери Эрона, и хотела бы дать ему послушать запись, но только не в офисе.

Он отнесся к моей просьбе с теплотой и пониманием.

— Эллиотт рассказывал, что ваш брат звонил на прошлой неделе в День матери и оставил записку, в которой велел вам больше его не искать.

— Все верно, — сказала я. — Именно поэтому я хочу, чтобы наша встреча осталась между нами. Но пленка, которую я нашла, дает основания полагать, что у Мака были какие-то затруднения. Не знаю, говорила ли ваша мама о моем брате.

— Она очень любила Мака, — тут же заверил меня Клайн. — Я могу понять, почему вы не хотите посвящать в расследование других родственников. Мне всегда было жаль вашего брата. Послушайте, сегодня я уйду с работы пораньше. Мои сыновья играют в школьной постановке, и я не намерен пропустить спектакль, застряв в какой-нибудь пробке. Записи, которые делала мама во время частных уроков со студентами, хранятся в коробке на чердаке. Уверен, что и пленки с голосом вашего брата там же. Вы не могли бы подъехать к моему дому около пяти часов? Я отдам вам все записи.

Разумеется, я сразу согласилась. Потом позвонила в гараж и сказала смотрителю, что возьму машину мамы. Я понимала, как тяжело мне будет вновь услышать голос Мака, но, по крайней мере, если я удостоверюсь, что пленка, найденная в чемодане, не единственная в своем роде, что таких много, это поможет мне избавиться от страха, что он исчез из-за какой-то серьезной проблемы, которой не мог поделиться с нами.

Убедив себя в правильности предпринятых шагов, я заварила свежий кофе и включила утренние новости, после чего выслушала с упавшим сердцем последний отчет о деле Лизи Эндрюс. Кто-то сообщил журналисту из «Пост», что она позвонила отцу в субботу и пообещала позвонить в следующий раз в День матери.

В ДЕНЬ МАТЕРИ!

Зазвонил мобильник. Интуиция подсказывала, что это детектив Барротт. Я не стала отвечать, а минутой позже проверила сообщения и услышала его голос. «Мисс Маккензи, я бы хотел увидеть вас как можно скорее. Мой номер…»

Я разъединила связь, сердце бешено колотилось. Я знала его номер и не собиралась ему перезванивать до тех пор, пока не повидаюсь с Эроном Клайном.

В пять часов вечера, когда я прибыла к дому Клайна в Дарьене, меня ждала буря. На мой звонок вышла миловидная женщина за тридцать, которая представилась женой Эрона, Дженни. Напряженное выражение ее лица подсказало мне, что случилось ужасное.

Она привела меня в кабинет. Эрон Клайн стоял на коленях на ковре, окруженный перевернутыми коробками. Пленки были разложены по отдельным стопкам. Их там насчитывалось не меньше трех сотен.

Эрон был бледен как смерть. При моем появлении он медленно поднялся и, глядя мимо меня на жену, сказал:

— Дженни, их здесь нет, ни одной.

— Не может быть, Эрон, — запротестовала она. — Зачем кому-то…

Он прервал ее и враждебно посмотрел на меня.

— Я никогда по-настоящему не верил, что моя мать стала жертвой случайного преступления, — сказал он бесстрастно. — В то время все решили, будто из ее квартиры ничего не пропало, но это оказалось не так. Здесь нет ни одной записи ее уроков с вашим братом, но я знаю, что пленок было, по меньшей мере, двадцать и они хранились вместе с остальными после его исчезновения. Единственный, кому они могли понадобиться, — ваш брат.

— Я не понимаю, — пробормотала я, опускаясь на ближайший стул.

— Теперь я верю, что моя мать была убита потому, что кому-то понадобилось взять кое-что в ее квартире. Убийца забрал себе ключи. В то время я не обнаружил никакой пропажи. Но одна вещь все-таки пропала — коробка, где лежали все пленки, записанные на уроках с вашим братом.

— Но на Эстер Клайн напали спустя год после исчезновения Мака, — сказала я. — Зачем эти пленки могли ему понадобиться? Какой от них толк? — Меня внезапно охватила ярость. — К чему вы клоните?

— Я ни к чему не клоню, — отрезал Клайн. — Я прямо заявляю, что уверен в одном: ваш пропавший брат повинен в смерти моей матери! А те пленки, возможно, содержали разоблачение. — Он указал за окно. — В Гринвиче уже целую неделю ищут какую-то девушку. Я ее не знаю, но если в новостях, что я услышал в машине по дороге домой, ничего не наврали, то она звонила своему отцу и пообещала позвонить снова в День матери. Разве не в этот день предпочитает звонить домой ваш брат? Неудивительно, что он предостерег вас от попыток отыскать его.

Я поднялась со стула.

— Мой брат не убийца. И не маньяк. Когда выяснится правда, вы поймете, что Мак не виноват в том, что случилось с вашей матерью и Лизи Эндрюс.

Я ушла, села в машину и поехала домой. Наверное, я находилась в состоянии шока, потому что не помню, как ехала, — видимо, на автопилоте. Очнулась я, только когда затормозила перед нашим домом на Саттон-плейс и увидела детектива Барротта, поджидавшего меня в вестибюле.

— Да брось, папаша. На самом деле ты на меня не сердишься. Сам знаешь, как я тебя люблю, — стараясь ублажить своего престарелого дядю Дерека Олсена, говорил Стив Хокни, сидя напротив него за столиком в ресторане. Племянник заехал за дядей на такси и привез поужинать на Шестьдесят пятую улицу в «Шан Ли Уэст». — Здесь подают лучшую китайскую еду во всем Нью-Йорке. Ну да, мы отмечаем твой день рождения с опозданием на несколько недель. Так может, будем праздновать весь год.

Стив видел, что постепенно добивается нужной реакции. Гнев исчезал из дядюшкиного взгляда, а губы невольно растягивались в улыбке. «Я должен быть осторожнее, — внушал себе Хокни. — Надо же было совершить такую глупость — забыть о его дне рождения!»

— Тебе повезло, а то я мог бы выгнать тебя на улицу из квартиры и заставить ради разнообразия самому зарабатывать на жизнь, — пробурчал Олсен, но уже без злобы.

Его самого удивляло, как он быстро оттаивает в обществе красавчика сына своей покойной сестры. А все потому, что он очень похож на Ирму — те же темные волосы и большие карие глаза, та же чудесная улыбка. «Плоть от плоти моей», — думал Олсен, пробуя дымящиеся клецки, которые заказал ему Стив. Клецки оказались вкусными.

— Неплохо, — одобрил он. — Ты всегда водишь меня в отличные рестораны. Наверное, я даю тебе слишком много денег.

— Ничего подобного, папаша. Просто в последнее время я даю много концертов в центре города. Слава уже не за горами. Ты еще будешь мною гордиться. Подумай об этом. Моя группа станет второй «Роллинг стоунз».

— Я слышу это с тех пор, как тебе исполнилось двадцать. Кстати, а сколько тебе сейчас? Сорок два?

Хокни улыбнулся.

— Тридцать шесть, и ты это знаешь.

Олсен рассмеялся.

— Конечно, знаю. А теперь послушай меня: я по-прежнему считаю, что тебе следует взять на себя управление моими домами. Говард иногда действует мне на нервы. Он раздражает людей. Я бы уволил его сегодня же, но только Крамеры, слава богу, передумали насчет ухода.

— Крамеры? Да они ни за что не уедут из Нью-Йорка! Это дочь заставила их купить домик в Пенсильвании, и я даже знаю почему. Она не хочет, чтобы ее старики работали смотрителями. Это портит ей имидж среди ее надутых заносчивых друзей.

— Так вот, Говард уговорил их остаться, но тебе следует подумать о том, чтобы плотнее заняться бизнесом.

«Заткнулся бы ты! — подумал Стив Хокни, но тут же подавил раздражение. — Будь осторожен, — вновь предостерег он себя, — будь очень осторожен. Из родственников я остался у него один, но при его вздорном характере он может легко завещать все благотворительным организациям или отдать жирный кусок Говарду. На этой неделе он сердится на своего помощника, а на следующей будет рассказывать мне, что никто лучше Говарда не справляется с бизнесом и что Говард стал ему как родной сын».

Проглотив пару кусочков, Стив сказал:

— Что ж, папаша, я тоже думаю, что мне следует больше помогать тебе. Как-никак ты очень много для меня делаешь. В следующий раз, когда будешь обходить здания, я, пожалуй, пройдусь с тобой и Говардом. Я действительно этого хочу.

— Ты серьезно? — резко спросил Дерек Олсен, сверля глазами племянника. Удовлетворившись результатом, он продолжил: — Сразу видно, что да.

— Разумеется, серьезно. Иначе зачем бы я стал звать тебя папашей? Ты ведь стал для меня отцом с тех пор, как мне исполнилось два года.

— Я предупреждал твою мать, чтобы она не выходила замуж за того человека. Абсолютно никчемный тип. Бесчестный и коварный. Когда ты был подростком, я боялся, что ты пойдешь по его дорожке. Слава богу, ты выправился. Не без моей помощи, конечно.

Стив Хокни благодарно улыбнулся и, потянувшись к карману, достал маленькую коробочку. Положив на стол, передвинул ее дяде.

— С днем рождения, папуля.

Позабыв о последней горячей клецке, Олсен быстро развязал ленточку, разорвал нарядную обертку и открыл коробочку. Внутри оказалась ручка «Монблан» с выгравированными дядиными инициалами на золотом колпачке. Лицо Олсена осветилось довольной улыбкой.

— Как ты узнал, что я потерял свою хорошую ручку? — спросил он.

— Последний раз, когда мы виделись, ты расписывался какой-то дешевкой. Было нетрудно сделать вывод.

Официант принес блюдо с уткой. До конца ужина Стив Хокни тщательно направлял разговор в одно русло: вспоминал покойную мать и то, как она всегда говорила, что ее старший брат самый умный и самый милый человек из всех, кого она знала.

— Когда мама заболела, она призналась мне, что хочет одного — чтобы я брал с тебя пример.

Он был вознагражден, увидев, как на глаза дяде навернулись сентиментальные слезы.

После ужина Хокни взял такси, доставил дядюшку домой и не уходил, пока тот не вошел в квартиру.

— Запрись на два замка, — предостерег он с последним ласковым объятием.

Как только защелкали замки в подтверждение того, что Олсен последовал совету, Хокни сбежал вниз по лестнице и быстрыми шагами направился к себе, за десять кварталов.

Войдя в свою квартиру, он мигом переоделся из костюма с галстуком в джинсы и фуфайку. «Пора навестить Сохо, — сказал он себе. — Господи, я думал, что свихнусь, пока целую вечность сидел с этим стариком».

Его квартира на первом этаже была с отдельным ходом. Выйдя на улицу, он оглянулся и, как часто случалось, вспомнил о предыдущем квартиросъемщике, преподавательнице актерского мастерства, убитой на улице всего в квартале отсюда.

«Я тогда жил в подвале, — подумал он. — Но после смерти преподавательницы папаша был даже рад позволить мне пожить здесь. Я убедил его, что люди суеверны. Он согласился со мной, что лучше квартиру не сдавать, пока о смерти женщины судачат в прессе. Было это девять лет назад. А сейчас кто помнит о том убийстве?

Никогда отсюда не уеду, — поклялся он себе. — Квартира устраивает меня во всех отношениях, и здесь нет дурацких камер наблюдения, чтобы шпионить за мной».

Визит детектива Барротта объяснялся весомой причиной. Ему понадобилась записка от Мака, опущенная в корзинку для пожертвований. Теперь записка лежала в папке Мака в отцовском кабинете. Я пригласила Барротта подняться со мной наверх, и он проследовал за мной в квартиру.

Я намеренно поступила невежливо, оставив его ждать в прихожей, а сама направилась в кабинет. Записка по-прежнему хранилась в пластиковом мешочке для бутербродов. Я вынула ее оттуда и внимательно рассмотрела. Восемь слов большими печатными буквами.

Откуда мне было знать, что именно Мак написал эти слова?

Бумагу, видимо, неровно вырезали из листа побольше. Когда я принесла записку Барротту в прошлый понедельник, он не заинтересовался. Сказал, что слишком много людей держали ее в руках: по крайней мере, один церковный смотритель, мой дядя, моя мать и я сама. Не помню, говорила ли я ему, что показывала записку и Эллиотту. Так какие были шансы, что на ней остались отпечатки Мака?

Я снова засунула записку в пластик и вынесла ее Барротту. Он как раз разговаривал по своему мобильнику. Увидев, что я иду по коридору, быстро завершил разговор. Я-то надеялась, что он просто заберет записку и уйдет, но вместо этого он сказал:

— Мисс Маккензи, мне нужно с вами поговорить.

Только не волноваться, твердила я себе, ведя его в гостиную. Колени внезапно стали ватными, и я опустилась в большое кресло времен королевы Анны, которое так любил отец. Я взглянула на отцовский портрет, сделанный по заказу матери. Он по-прежнему висел над каминной полкой. Кресло было развернуто к камину, и отец, бывало, шутил, что, сидя здесь, он ничего другого не делает, а только любуется самим собой. «Боже мой, Лив, ты только посмотри на этого восхитительного щеголя, — не раз повторял он. — Сколько ты переплатила художнику, чтобы он меня так приукрасил?»

Отцовское кресло каким-то образом придавало мне смелости. Детектив Барротт присел на край дивана и взглянул на меня довольно сурово.

— Мисс Маккензи, мне только что сообщили, что в наш офис позвонил Эрон Клайн из Дарьена, Коннектикут, и заявил, что девять лет назад его мать убил именно ваш брат. Он всегда подозревал, что убийце понадобилось забрать что-то из ее квартиры. И вот теперь он убедился, что этим предметом были пленки с голосом вашего брата. По его словам, вы собирались привезти ему запись и дать послушать. Она все еще при вас?

Мне словно плеснули в лицо ледяной водой. Я прекрасно представляла, какое впечатление произведет на него запись. Он и все прочие работники в офисе окружного прокурора решат, что Мак попал в серьезную переделку, о которой поведал преподавателю Эстер Клайн. Я вцепилась в подлокотники кресла.

— Мой отец был юристом, я тоже юрист, — сказала я Барротту, — и прежде чем произнести еще одно слово или отдать вам какой-либо предмет, я собираюсь проконсультироваться с адвокатом.

— Мисс Маккензи, я хочу кое-что вам разъяснить, — произнес Барротт. — В субботу утром Лизи Эндрюс была все еще жива. Для нас самое важное — найти ее, если уже не слишком поздно. Вы, должно быть, слышали в новостях, что два дня назад она позвонила отцу и пообещала позвонить снова в следующий День матери. Вы наверняка согласитесь, что речь не идет о простом совпадении. Она следует… или вынуждена следовать… примеру вашего брата.

— Никакой не секрет, что Мак звонит в День матери, — запротестовала я. — Многие об этом знали. Через год после исчезновения Мака какой-то журналист написал о нем статью, где упомянул этот факт. Все это выложено в Интернете, любой может прочитать.

— Однако в Интернете нет упоминания о том, что после убийства преподавателя актерского мастерства из квартиры убитой пропали все пленки с голосом вашего брата, — выпалил Барротт и грозно посмотрел на меня. — Мисс Маккензи, если на пленке, что у вас хранится, есть хоть какая-то зацепка, способная помочь нам отыскать вашего брата, то из простого чувства порядочности вы обязаны отдать мне пленку прямо сейчас.

— Пленку я вам не отдам, — сказала я. — Но я готова поклясться, на ней нет ничего, что могло бы подсказать, где сейчас находится Мак. Скажу больше. Запись звучит меньше минуты. Мак говорит несколько слов своему преподавателю, потом начинает декламировать отрывок из Шекспира. Это все.

Кажется, Барротт мне поверил. Он кивнул.

— Если получите от него известие, — сказал он, — или вас посетит мысль, как нам его отыскать, надеюсь, вы не забудете, что жизнь Лизи Эндрюс гораздо важнее, чем попытки защитить вашего брата.

После ухода Барротта я сделала то, что должна была сделать безотлагательно, — позвонила боссу Эрона Клайна, Эллиотту Уолласу, лучшему другу моего отца, моему названому дяде, поклоннику моей матери, и рассказала, что вопреки нашему соглашению пойти навстречу желанию Мака я своими стараниями сделала из своего брата подозреваемого в убийстве и похищении.

Все выходные у Ника Демарко на душе скребли кошки. Ему не хотелось признаться самому себе, насколько его взволновала встреча с Каролин спустя много лет. «Пицца и паста» — такое прозвище он прилеплял к себе в те дни, когда получал приглашение на ужин в дом Маккензи.

Он тогда понятия не имел об этикете. Всякий раз наблюдал, какой вилкой они пользуются, как раскладывают салфетки на коленях. Его отец закладывал салфетку за воротник. Мистер Маккензи подшучивал над своим пролетарским происхождением, но Нику от этого легче не становилось. Он думал, что старик по своей доброте старается приободрить неловкого увальня.

К тому же его угораздило втюриться в Барбару. Теперь, вспоминая прошлое, он понимал, что это был всего лишь еще один повод приревновать к Маку.

И Барбара была тут совершенно ни при чем.

Дело заключалось в Каролин.

Ему всегда было легко с этой забавной и остроумной девушкой. И вечер, проведенный недавно с ней, ему очень понравился.

Семейство Мака стало для него, молодого сноба, идеалом. Он любил своих родителей, но испытывал неловкость оттого, что отец носит подтяжки, а мама кидается обнимать каждого постоянного клиента. Как там говорится? Что-то вроде «Наши дети сначала нас любят, по мере взросления они начинают нас судить, иногда они нас прощают».

Следовало бы сформулировать иначе: «Родители сначала нас любят, по мере нашего взросления они нас судят. Иногда они нас прощают». Но не часто.

Ник не хотел, чтобы отец продолжал работать в маленькой забегаловке. Он не понимал, что делает, когда поставил его во главе своего нового ресторана. Отец стал несчастным. Мама тоже скучала по своей кухне. А их зарвавшийся сынок не позволял им оставаться самими собой.

Ник Демарко, успешный во всем, самый популярный, по всеобщему признанию, холостяк месяца, у которого нет отбоя от девушек, с горечью подумал он. Ник Демарко, любитель рискнуть по-крупному. А теперь еще, возможно, Ник Демарко, свалявший большого дурака.

Лизи Эндрюс.

Что, если кто-нибудь слышал, как он предлагал ей помочь с шоу-бизнесом? Камера не засняла тот момент, когда он передал ей свою карточку с адресом, но что, если кто-то это видел?

Во вторник утром капитан Ларри Ахерн и детектив Боб Гейлор, оба относительно отдохнувшие после шестичасового сна, уже сидели в техническом отделе офиса окружного прокурора и просматривали записи с камер наблюдения, установленных в трех других ночных клубах, где в последний раз видели пропавших молодых женщин.

Вновь были открыты дела всех троих — Эмили Валли, Розмари Каммингз и Вирджинии Трент. Зернистые снимки из дела Эмили Валли, теперь уже десятилетней давности, обработали с помощью новейших технологий, придав им яркость и четкость. В толпе студентов, ввалившихся в клуб «Сцена», теперь можно было ясно различить Мака Маккензи и Ника Демарко.

— Когда начались поиски Эмили Валли, все эти университетские парни пришли гуртом, как только мы обратились к тем, кто расплачивался кредитками, — вслух рассуждал Ахерн. — Мы поговорили с каждым, а примерно через месяц исчез Маккензи. Теперь остается только сожалеть, что мы ничего не заподозрили и не связали его исчезновение с делом Валли.

— Но на пленках, заснятых в других клубах, где проводили время остальные пропавшие девушки, его нет. Хотя, конечно, Каммингз пропала через три года, а Трент — четыре года назад. За все это время он мог сильно измениться внешне. И в школе, и в колледже он много времени посвящал театру, — напомнил Гейлор.

— Я готов был поклясться, что наш клиент — Демарко, но пропавшие пленки из квартиры преподавательницы и упоминание о Дне матери вновь возвращают нас к Маку Маккензи, — сказал Ахерн, не скрывая разочарования. — Как же он умудряется скрываться в течение десяти лет? На что он живет? Как ему удается перемещаться между Бруклином и Манхэттеном с ее мобильным телефоном, оставаясь неузнанным? У каждого постового в Нью-Йорке есть его искусственно состаренная фотография. И где он держал Лизи со дня ее исчезновения до звонка отцу в субботу? И если она до сих пор жива, где он держит ее сейчас?

— Что он с ней делает? — с горечью спросил Рой Барротт.

Никто из его коллег не слышал, как он вошел. Оба вздрогнули и подняли глаза.

— Ты ведь должен быть дома, отсыпаться, — сказал Ахерн.

Барротт покачал головой.

— Я поспал. Столько, сколько смог. Послушайте, я только что заходил к технарям. Они закончили обрабатывать два снимка, сделанные соседкой Лизи, Кейт, включая тот, что мы использовали для листовки. Она щелкнула Лизи спустя минуту после того, как сфотографировала Анджелину Джоли и Брэда Питта с детьми во время прогулки. Теперь мы можем разглядеть лица людей на втором плане.

— И что ты там обнаружил? — поинтересовался Ахерн.

— Взгляните на этот снимок. Узнаете парня слева?

— Это Демарко! — воскликнул Ахерн и повторил, словно не верил глазам своим. — Демарко!

— Вот именно, — подтвердил Барротт. — А ведь он нам не говорил, что прогуливался по Гринвич-Виллидж за неделю до исчезновения Лизи и находился на противоположной стороне улицы, когда Кейт фотографировала подругу. А еще он упоминал, что если не пользуется джипом, то ездит на «мерседесе»-кабриолете. О «мерседесе»-седане с личным шофером и речи не шло.

Ахерн собрался уходить.

— По-моему, пора пригласить этого парня для повторной беседы и поприжать его как следует, — сказал он. — Для него не составило бы труда приказать шоферу убрать Лизи из его шикарной квартиры посреди ночи и где-то спрятать. Наши ребята все время раскапывают новые сведения о нем. Демарко приобрел много недвижимости, внеся минимальные залоги. В финансовом смысле его положение очень шаткое. Если он потеряет лицензию на торговлю спиртным в своем новом шикарном заведении «Вудшед», то, скорее всего, вернется обратно в Куинс, где ему ничего не останется, как заправлять второсортной пиццерией, — Ахерн посмотрел на Боба Гейлора. — Привези его.

— Десять к одному, что на этот раз он явится с адвокатом, — отрезал Барротт. — Меня удивляет, что он рискнул прийти один на прошлой неделе.

Мама должна была прилететь из Греции в среду, и с каждым днем мое беспокойство возрастало. Когда в понедельник вечером я позвонила Эллиотту, он тут же примчался меня успокаивать. Меня поразило, как он все воспринял, включая тот факт, что Эрон Клайн, его преемник в компании «Уоллас и Мэдисон», теперь считал Мака виновным в смерти своей матери.

— Абсолютная чепуха, — с жаром сказал Эллиотт. — Эрон уже не помнит, а в то время он мне говорил, что из ее квартиры ничего не пропало. Я прекрасно помню его слова: «Зачем кому-то понадобилось убивать мою мать и красть ее ключи, если потом он ничего не взял из квартиры?» Я сказал ему, что убийца, скорее всего, наркоман, который ударился в панику, поняв, что она мертва. У Эрона давно появилась идея фикс попытаться найти того, кто повинен в смерти его матери, но будь я проклят, если позволю ему свалить это дело на Мака.

Эллиотт так разволновался, что в нем не осталось ничего от обычной официальной сдержанности. Отец и то не смог бы отреагировать неистовее. Думаю, именно в эту минуту окончательно исчезли мои сомнения насчет растущей близости между мамой и Эллиоттом. Тогда же я решила отказаться от слова «дядя» и называть его просто по имени.

Мы оба пришли к выводу, что вызова к окружному прокурору не избежать, но на беседу я приду с адвокатом по уголовным делам.

— Я не позволю, чтобы газеты судили и признали виновным Мака, — поклялся Эллиотт. — Поищу хорошенько и найду лучшего адвоката.

Мы также решили посвятить маму в то, что происходит.

— Не пройдет и дня, как какой-нибудь пронырливый репортеришка сопоставит исчезновение Мака с именем пропавшей девушки из-за упоминания Дня матери, — решил Эллиотт. — Хуже того, я бы не поручился, что детективы ненамеренно позволили просочиться этой новости в прессу. Ни в коем случае нельзя дать повод подумать, будто твоя мать прячется от журналистов.

Эллиотт позвонил маме и мягко предложил ей вернуться домой пораньше. Ко времени приезда мамы в среду вечером все, что предрекал Эллиотт, произошло. Газеты, как ищейки, почуявшие свежий запах крови, эффектно напомнили о трех пропавших из ночных клубов девушках и сообщили тот факт, что Мак со своими друзьями по колледжу был в клубе «Сцена» в тот вечер, когда исчезла первая девушка, Эмили Валли. Первые страницы занимала также новость о Дне матери — единственном звене, соединившем дело Мака и Лизи Эндрюс.

Когда мама приехала на Саттон-плейс, ей пришлось протискиваться между камерами и микрофонами. Эллиотт крепко держал ее за плечи. Она поприветствовала меня так, как я и ожидала, хотя до последней секунды надеялась, что этого не произойдет. Круги под глазами, распухшими от слез, сразу состарили ее. Она больше не выглядела моложе своих шестидесяти двух лет.

— Каролин, — сказала мама, — мы договорились, что дадим Маку возможность жить своей собственной жизнью. Теперь из-за твоего вмешательства на моего сына охотятся как на преступника. Эллиотт был настолько великодушен, что гостеприимно предложил мне пожить в его доме. Мой багаж все еще в его машине, и я намерена поехать к нему. А ты пока можешь бороться с толпой, что ожидает на улице, и приносить свои извинения нашим соседям за то, что нарушила их покой. Прежде чем я уйду, я хочу послушать пленку.

Я, не говоря ни слова, принесла пленку, присела рядом с мамой на кухне и включила запись. Послышался голос Мака. Сначала он шутил со своим преподавателем: «Меня можно назвать вторым Лоренсом Оливье или Томом Хэнксом?» Потом, изменив интонацию, по-театральному прочел отрывок из Шекспира.

Я выключила диктофон. Лицо мамы побелело от горя.

— С ним случилось что-то плохое, — прошептала она. — Почему же он не пришел ко мне? Я бы обязательно ему помогла. — Потом она протянула руку. — Отдай мне эту пленку, Каролин.

— Не могу, мама, — сказала я. — Не удивлюсь, если мы получим ордер на ее изъятие. Тебе кажется, будто она означает, что Мак попал в беду. Но можно объяснить и так: он просто декламировал заданный отрывок. Завтра с утра мы с Эллиоттом встречаемся с адвокатом по уголовным делам. Пленка мне понадобится, чтобы он тоже ее услышал.

Не сказав больше ни слова, мама отвернулась.

— Я позвоню тебе позже, — прошептал Эллиотт и кинулся по коридору вслед за ней.

После их ухода я вновь включила запись.

Быть может, Мак играл, быть может, он говорил о самом себе, но было в его словах столько боли и горечи, что я подумала: теперь они в полной мере относятся ко мне. Через пару минут в квартире зазвонил телефон. Когда я сняла трубку и сказала «алло», тот, кто находился на другом конце провода, дал отбой.

В прессе то и дело появлялись новые статьи о трех других девушках, Эмили, Розмари и Вирджинии, а ему все было мало. Он прекрасно помнил всех троих. Эмили была первой. Поначалу газеты даже не стали поднимать шум в связи с ее исчезновением. Эмили и раньше пропадала, поэтому, когда она в очередной раз не явилась домой в Трентон, Нью-Джерси, даже ее родители признали, что, вполне возможно, их дочь предпочла сбежать.

Но когда три года спустя исчезла Розмари, возникло подозрение, что Эмили похитили. Затем, четыре года назад, пропала Вирджиния, и для прессы настал знаменательный день: все три исчезновения связали вместе.

Разумеется, шумиха долго продолжаться не могла. Время от времени какой-нибудь подающий надежды журналист публиковал очередной очерк, где связывал истории всех трех молодых женщин, но когда ничего нового не добавить, интерес публики падает до нуля.

Лизи все это изменила. «Мак, где ты теперь?» — задавались вопросом все вокруг.

В спортивном костюме с капюшоном и в темных очках он совершал пробежку по Саттон-плейс. Как он и предполагал, улица была запружена фургонами телевизионщиков. Чудесно, подумал он, чудесно. Он вынул из кармана маленькую металлическую коробочку и открыл крышку. Внутри лежал мобильный телефон Лизи. «Вот теперь, если я наберу номер, то телефон сразу запеленгуют. Именно этого я и добиваюсь, разве нет?» — спросил он самого себя с улыбкой, набирая телефонный номер квартиры. Услышав в трубке голос Каролин, он разъединил связь. Затем ускорил шаг и затерялся в толпе прохожих на Пятьдесят седьмой улице.

Брюс Гэлбрейт и его жена, доктор Барбара Хановер Гэлбрейт, до сих пор по возможности избегали разговоров о Маке Маккензи. Но наконец, в среду вечером, после того как они уложили детей спать и посмотрели десятичасовые новости, Брюс понял, что дальше откладывать разговор нельзя.

Они сидели в библиотеке в своей просторной квартире на Парк-авеню. Стоило Брюсу отлучиться из города по делам, как он заново сознавал, насколько ему повезло с домом и семьей. Барбара переоделась в светло-зеленую пижаму и распустила светлые пепельные волосы по плечам. Давно прошли те дни, когда он испытывал неловкость и смущение в ее присутствии, но все равно опасение, что однажды он проснется и окажется, что все это ему приснилось, крепко засело гвоздем в его подсознании.

Последние несколько дней, с тех пор как СМИ начали связывать имя Мака с исчезновением Лизи Эндрюс, девушки из Коннектикута, а затем и с убийством преподавателя актерского мастерства, в Барбаре росло напряжение, и он не мог этого не заметить.

Пока транслировали новости и на экране мелькали фотографии Мака, Брюс, терзаясь ревностью, которую так и не сумел побороть, не сводил глаз с лица жены. Выключив телевизор пультом, он долго смотрел на темный экран, понимая, что пора обсудить, какие необходимо предпринять шаги.

— Барб, — начал он, — я был в ночном клубе в тот вечер, когда исчезла первая девушка.

— Я знаю, как и двадцать других парней из Колумбийского университета, включая Ника и Мака, — сказала Барбара, избегая его взгляда.

— Мне позвонила Каролин Маккензи, но я пока ей не перезванивал. Готов поклясться чем угодно, она докопается до правды. Полиция расширяет круг поисков, так что скоро они выйдут на меня, это неизбежно. В конце концов, я и Ник снимали с Маккензи одну квартиру.

Он видел, что жена еле сдерживает слезы.

— К чему ты клонишь? — спросила она дрожащим голосом.

— Думаю, тебе с детьми следует навестить твоего отца на Мартас-Винъярд. Все-таки он пережил три инфаркта. Никто не удивится, если ты скажешь, что ему опять стало хуже.

— А как же школа?

— За те деньги, что мы платим, мы легко получим и планы уроков, и частного наставника. Все равно учебный год заканчивается через две-три недели.

Он увидел на лице жены неуверенность.

— Барбара, ты владеешь практикой наравне с двумя другими хирургами-педиатрами, так что вполне можешь распоряжаться своей личной жизнью. Я бы сказал, сейчас как раз такой случай, чтобы воспользоваться этим правом.

Он поднялся, подошел к жене, наклонился и поцеловал ее в макушку.

— Я бы убил Мака за то, что он сделал с тобой, — тихо произнес он.

— Для меня все давно в прошлом, Брюс. Поверь.

«Это не так, — подумал он. — Но я научился с этим жить и ни за что не позволю Маку снова причинить тебе вред».

В среду вечером, вскоре после ухода мамы и Эллиотта, позвонил детектив Барротт. Я думала, что хуже быть не может, но ошиблась. Барротт тихо поинтересовался, знаю ли я, что звонок, на который я ответила минуту назад, посчитав, что кто-то набрал неверный номер, был сделан с мобильного телефона Лизи Эндрюс. Я настолько растерялась, что, кажется, молчала целую минуту, прежде чем пролепетать:

— Но это невозможно. — Я все старалась переварить услышанное. — Это абсолютно невозможно.

Барротт сухо заверил меня, что дело обстоит именно так, и спросил, не думаю ли я, что это мой брат пытался дозвониться.

— Когда я ответила, на том конце повесили трубку. Я решила, что ошиблись номером. Вы разве не можете определить, что я ни с кем не разговаривала? — со злостью спросила я.

— Мы это знаем. Мы также знаем, что ваш домашний номер не включен в телефонную книгу, мисс Маккензи. Поймите меня правильно. Если телефон Лизи в руках вашего брата и если он снова попытается связаться с нами, а вы не окажете нам помощь в его розыске, то станете пособницей в очень серьезном преступлении.

Я ничего не ответила. Просто дала отбой.

Ночью, где-то после четырех часов, я решила обратиться к Лукасу Ривзу и попросить о срочной встрече. Мне нужна была помощь того, кто был бы объективен и точен в своих суждениях. Изучая дело Мака, я успела убедиться, что Ривз проделал отличную работу, опросив всех, кто имел отношение к моему брату, не пропустив ни одного. И мнение, которое он выразил моему отцу, было четко сформулировано: «В жизни вашего сына нет ничего, что предполагало бы наличие проблемы, заставившей его бежать. Я бы не стал исключать возможность умственного расстройства, которое он умело скрывал от всех».

В полдень нам с Эллиоттом предстояло встретиться в офисе Терстона Карвера, адвоката по уголовным делам, которого Эллиотт нанял представлять нашу семью. В девять утра я позвонила Ривзу. На месте его не оказалось, но его секретарь пообещала, что он перезвонит, как только появится. Она явно узнала мое имя. Через полчаса Ривз перезвонил. Я в двух словах объяснила ситуацию.

— Нет ли у вас возможности повидаться со мной прямо сейчас? — спросила я с отчаянием.

Он ответил мне низким зычным голосом:

— Я изменю свое расписание. Где вы встречаетесь с адвокатом?

— На пересечении Парк-авеню и Сорок пятой улицы, — сказала я, — небоскреб Мет-Лайф.

— Номер телефона у меня не изменился, но два года назад я переехал в другой офис. Теперь я нахожусь на пересечении Парк-авеню и Тридцать девятой улицы, всего в нескольких кварталах от Мет-Лайф. Сможете подойти в десять тридцать?

Да, смогу. Я успела побывать под душем и одеться. Непредсказуемая погода выдала еще один ветреный день. Увидев из окна, что люди на улице держат руки в карманах, я сменила легкий костюм, в котором собиралась выйти из дома, на велюровый спортивный, в котором выглядела не как юрист, а как самая обычная женщина. Не скажу, что наряд мне польстил. Темно-серый цвет лишь подчеркнул круги под глазами и непривычную бледность кожи. В течение дня я почти не пользуюсь косметикой, но сейчас потратила время, чтобы наложить крем-пудру, немного румян, тени, тушь и блеск для губ. И все ради защиты своего брата, подумала я, тут же укорив себя за язвительность.

И зачем только я пошла к детективу Барротту? И зачем только я нашла пленку в чемодане Мака? Поздно теперь сокрушаться.

Я почувствовала, что подступает головная боль, и, хотя не была голодна, отправилась на кухню, заварила кофе и поджарила английскую лепешку. Отнесла все на стол и уселась, глядя на великолепную панораму Ист-Ривер. Благодаря сильному ветру течение стало заметно быстрее, и я вдруг сравнила себя с ним. Меня захлестнуло потоком, которому я не могла сопротивляться, нужно было плыть дальше, пока он меня не переборет или не отпустит.

Когда мама была в Греции, я радовалась, что могу пожить в квартире одна. Но теперь ситуация изменилась. Я не могла смириться с мыслью, что мама вернулась в Нью-Йорк, а живет где-то в чужом доме. Но когда я вышла на улицу, то поняла, почему так случилось. Телевизионные фургоны перегородили всю проезжую часть, со всех сторон ко мне бросились репортеры в ожидании заявлений. То же самое произошло и с мамой вчера вечером, подумала я.

Я заранее позвонила швейцару, попросила поймать для меня такси, и теперь оно ждало меня у входа. Не обращая внимания на микрофоны, я юркнула в машину и сказала: «Поезжайте вперед». Мне не хотелось, чтобы кто-то услышал адрес. Через двадцать минут я уже сидела в приемной офиса Лукаса Ривза. Ровно в десять тридцать он проводил к выходу взволнованную пару — видимо, очередных клиентов, — огляделся и подошел ко мне.

— Мисс Маккензи, проходите.

Я помнила, что виделась с ним всего раз, когда он приходил на Саттон-плейс десять лет назад. Вероятно, он запомнил меня в лицо или решил, что я и есть Каролин Маккензи, так как других посетителей в приемной не было.

Лукас Ривз оказался еще меньше ростом, чем я думала. Не более пяти футов и четырех дюймов, если считать с каблуками. У него была густая шапка жестких волос со светлыми прядками — «соль с перцем», — явно крашеных, чтобы создать впечатление естественной седины. Сеточка морщин вокруг рта свидетельствовала о том, что он наверняка заядлый курильщик. Низкий приятный голос как-то не вязался с этим маленьким человеком, зато подходил теплому взгляду его глаз и сердечному рукопожатию.

Я проследовала за ним в кабинет. Вместо того чтобы устроиться за столом, он подвел меня к зоне отдыха, где стояли два кресла, диван и кофейный столик.

— Не знаю, как вам, мисс Маккензи, — начал он, жестом приглашая сесть в одно из кресел, — но мне пора выпить утренний кофе. Присоединитесь? Или вы предпочитаете, как мои английские друзья, чай?

— Черный кофе. Было бы прекрасно, — сказала я.

— Тогда нас двое.

Секретарь просунула голову в дверь.

— Что решили, мистер Ривз?

— Два черных. Спасибо, Мардж. — Повернувшись ко мне, сказал: — В наше политкорректное время я начал сам готовить себе кофе в офисной кухоньке. Моя помощница, секретарь, регистратор и бухгалтер буквально вышвырнули меня оттуда. Сказали, что от моего кофе на стенах облупится краска.

Я была так ему благодарна за попытку разрядить обстановку, что у меня на глаза сразу навернулись слезы. Он сделал вид, что ничего не заметил. Договариваясь о встрече, я сказала, что захвачу с собой папку с делом Мака, но Ривз ответил, что у него имеется дубликат. Этот дубликат лежал теперь на кофейном столике, и Ривз, указав на него, сказал:

— Просветите меня насчет последних событий, Каролин.

Он все время внимательно смотрел на меня, пока я объясняла, каким образом Мака по моей вине сделали подозреваемым сразу в двух делах — Лизи Эндрюс и Эстер Клайн.

— И теперь в полиции считают, что мобильный телефон Лизи находится у Мака. Да, конечно, наш частный номер не указан в общем списке абонентов, но он не менялся с моего детства. Его знают сотни людей.

Я прикусила губу, которая так дрожала, что пришлось замолчать. У меня промелькнуло в голове, что мама жила на Саттон-плейс все эти годы только из боязни пропустить звонок от Мака.

Ривз слушал, и на его лице все больше и больше отражалась тревога.

— К сожалению, ваш брат очень удобный подозреваемый, Каролин. Скажу прямо. Я не вижу причины, по которой двадцатилетний юноша с блестящими перспективами захотел бы исчезнуть. Откровенно говоря, последние несколько дней, когда все внимание прессы приковано к нему, я заново изучал его дело и кое-что расследовал ради собственного интереса. Ваш отец щедро заплатил за мои услуги, а я не смог предоставить ему никаких версий исчезновения вашего брага.

Он посмотрел куда-то мимо меня.

— А вот и кофе, который приготовил не я. — Он дождался, пока чашки не оказались на столе, и продолжил, только когда мы снова остались вдвоем. — Теперь я смотрю на это дело с точки зрения полицейских. В ночь исчезновения первой девушки ваш брат был в клубе «Сцена». Но там же были и его двое соседей по квартире, студенты университета, и еще около пятнадцати завсегдатаев. Клуб хоть и маленький, но, разумеется, там работали и официанты, и музыканты. Полный список, составленный мной, хранится в папке с делом. Так как полицейские теперь полагают, что ваш брат, возможно, имеет отношение к первому исчезновению, давайте думать как они. При современных технологиях стало гораздо легче отследить жизнь любого человека. Я горжусь, что это агентство оснащено в техническом плане, как ни одно другое. Мы обновим данные по каждому, кто побывал в том клубе десять лет назад, когда все это началось.

Он сделал глоток кофе.

— Отлично. Крепкий, но не горький. Восхитительные качества, вы согласны?

Я подумала, уж не предостережение ли это. Неужели он почувствовал мою растущую горечь по отношению к Маку и даже, как я призналась самой себе, к родной матери?

Ривз не стал дожидаться ответа.

— Вы говорили, что вам показалось, будто смотрители дома, Крамеры, что-то недоговаривают?

— Не знаю, есть ли у них что скрывать, — призналась я. — Но я точно знаю, они оба очень нервничали, словно боялись услышать обвинения в сокрытии улик.

— Я беседовал с ними десять лет назад. Мои ребята проверят, было ли в их жизни что-то особенное, о чем нам не мешало бы знать. Теперь расскажите мне о Николасе Демарко. Не пропустите ни малейшего нюанса, который, возможно, почувствовали, как положительного, так и отрицательного.

Я старалась оставаться объективной.

— Ник стал на десять лет старше, — сказала я. — Разумеется, теперь это более зрелый человек. Когда мне было шестнадцать, я в него влюбилась, так что, наверное, была не способна судить о нем беспристрастно. Он был красив, остроумен. Теперь, оглядываясь на то время, мне кажется, он со мной флиртовал, а я по глупости решила, что он считает меня особенной. Мак открыл мне глаза на Ника, и после я специально отпрашивалась из дома и встречалась с друзьями, когда он приходил к нам на ужин.

— Мак открыл вам глаза? — Ривз вздернул бровь.

— Ну да, как старший брат. Я, наверное, не умела скрывать чувства, а Мак сказал, что за Ником бегают все девчонки. Если не считать этой старой истории, то в последний раз, когда мы с ним виделись, у меня создалось впечатление, что у Ника много забот.

— Вы говорили с ним о другом студенте, проживавшем в той же квартире, Брюсе Гэлбрейте?

— Да. Ник потерял с ним связь. Если честно, мне кажется, Брюс ему не очень нравился. Он даже прозвал его Одиноким Странником. Я уже говорила вам, что оставила сообщение через секретаря Брюса с просьбой о встрече, но он пока не откликнулся.

— Позвоните ему еще раз. Сомневаюсь, что при таком внимании прессы к вашему брату Брюс Гэлбрейт проигнорирует вашу просьбу. Тем временем я немедленно начну обновлять данные об остальных. Из-за упоминания Дня матери полиция уже старается связать имя Мака с исчезновением Лизи Эндрюс, а заодно и с делами остальных девушек. Звонок, который был сделан вам домой с мобильника Лизи, не оставил полицейским сомнения в виновности вашего брата. Любая новая зацепка ведет к Маку. Я уже думаю, не началось ли все за несколько недель до исчезновения Мака, в тот вечер в клубе «Сцена».

Я ухватилась за его мысль.

— Мистер Ривз, не хотите ли вы сказать, что кто-то намеренно пытается связать Мака с исчезновением тех четырех девушек?

— Думаю, это возможно. Вы сами рассказывали, что несколько лет назад появилась статья, сделавшая общеизвестным тот факт, что ваш брат звонит домой только в День матери. Кто знает, быть может, какой-то человек взял это тогда на заметку и теперь использует, чтобы отвести от себя подозрения. Существуют разные виды «краж личности». При одном из них вор следует линии поведения давно исчезнувшего человека и предпочитает не защищать себя. У похитителя Лизи ее мобильник. Возможно, он также знает номер вашего домашнего телефона.

Версия показалась мне логичной. Из офиса Ривза я уходила с чувством, что на этот раз обратилась по адресу. Этот человек без предвзятого убеждения, что Мак превратился в убийцу, обязательно докопается до истины.

В четверг Ник Демарко вновь появился в офисе окружного прокурора в сопровождении своего адвоката Пола Мерфи. На этот раз атмосфера в кабинете капитана Ахерна была откровенно враждебной. Никаких рукопожатий, никаких выражений признательности за то, что он так быстро откликнулся на телефонный звонок с просьбой прибыть в офис безотлагательно.

Но Ника занимали другие проблемы. Ранним утром во вторник, после телефонного звонка обезумевшей от горя матери, сообщившей, что отца увезли в больницу с сердечным приступом, Ник вылетел во Флориду. К тому времени, как он туда добрался, проведенные обследования исключили возможность инфаркта, но отца не отпустили домой, опасаясь ухудшения. Когда Ник вошел в палату, мать бросилась к нему и с отчаянием обняла.

— Ник, я думала, мы его потеряли, — рыдала она.

Отец — точная копия Ника, только постарше — сидел с несчастным видом в подушках, бледный, с кислородными трубками в ноздрях и капельницей, подключенной к руке.

— Ник, ненавижу больницы, — вместо приветствия произнес он, — но, может быть, не так плохо, что все это, в конце концов, случилось. В машине «скорой помощи» я думал о том, что всегда хотел тебе сказать, только твоя мать не позволяла. Вот теперь ты все выслушаешь. Мне шестьдесят восемь лет. Я работаю с четырнадцати. Впервые в жизни я чувствую себя бесполезным, и мне это не нравится.

— Пап, я купил тебе ресторан, — запротестовал Ник. — Ты сам решил уйти на покой.

— Да, конечно, ты купил здесь ресторан, но тебе следовало бы знать, что для меня он не годится. В этом заведении я чувствовал себя не на своем месте. Больно было смотреть, как ты растрачиваешь деньги попусту на всю эту вычурную и дорогущую еду. Я сотни раз видел, как такие рестораны открываются, а вскоре прогорают. Послушай меня, продай ты его или расширь меню нормальной едой, не все же хотят заказывать фуа-гра или икру.

— Доминик, тебе нельзя волноваться, — взмолилась мать.

— Мне приходится волноваться. Я должен сбросить этот груз, прежде чем у меня и в самом деле случится инфаркт. Холостяк месяца! Отвратительно было смотреть, как ты ликуешь. Можно подумать, тебя наградили Почетной медалью Конгресса. Пока я жив, скажу тебе: брось заниматься ерундой.

— Пап, я тебя понял. Верь или не верь, но на этот раз я прислушаюсь к твоим словам. Что мне сделать, чтобы ты был счастлив? Скажи мне, чего тебе хочется?

— Мне не хочется играть в гольф и не хочется сидеть на лужайке дорогого дома, где в любую секунду мне может проломить голову мяч от гольфа, потому что наш участок расположен рядом с шестнадцатой лункой.

— Пап, все это легко уладить. Что еще?

Ник надолго запомнит презрительный отцовский взгляд.

— Тебе тридцать два. Спустись на землю. Стань сыном, которым мы гордились бы. Прекрати куролесить с женщинами, которые шастают по клубам. И вообще, завязывай с клубным бизнесом! А то попадешь в беду. Найди себе хорошую девушку. Нам с матерью скоро по семьдесят. Мы прожили в браке пятнадцать лет, прежде чем Бог послал нам сына. Не заставляй нас ждать еще пятнадцать лет, прежде чем у нас появится внук.

Все это мысленно прокручивал Ник, пока они с адвокатом усаживались на жестких, неудобных стульях перед столом капитана Ахерна. Детективы Барротт и Гейлор сидели по обе стороны от капитана.

Расстрельная команда, подумал Ник. Взгляд, брошенный на адвоката, подтвердил, что Мерфи такого же мнения.

— Мистер Демарко, — начал Ахерн, — вы не говорили нам, что у вас есть «Мерседес-пятьсот пятьдесят»-седан, которым вы пользуетесь только в тех случаях, когда вас возит шофер.

Ник нахмурился.

— Погодите минуту. Если я правильно помню, вы спрашивали про машины, которыми я управляю сам. Я никогда не сажусь за руль седана. Когда я еду один, то беру «мерседес»-кабриолет или джип.

— И о шофере вы тоже нам ни слова не сказали.

— Я не видел причины упоминать о нем.

— Мы не согласны, мистер Демарко, — сказал Ахерн. — В особенности потому, что у вашего шофера, Бенни Сеппини, богатое уголовное прошлое.

Ник не смотрел на Пола Мерфи, но знал, о чем тот думает: «Почему мой клиент не посвятил меня в эти подробности?»

— Бенни пятьдесят восемь лет, — ответил Ник Ахерну. — Мальчишкой он попал в уличную банду. Когда ему исполнилось семнадцать, его приговорили, как взрослого, к тюремному заключению за грабеж, и он отсидел пять лет. Выйдя из тюрьмы, он начал работать на моего отца. Все это произошло тридцать пять лет назад. Когда отец ушел на отдых, он начал работать на меня. Он порядочный, хороший человек.

— А разве его бывшая жена не добилась десять лет назад судебного запрета приближаться к ней? — резко спросил Ахерн.

— Первая жена Бенни умерла молодой. Его вторая жена пыталась заставить его переписать их квартиру на нее. Она сфабриковала ложное обвинение, от которого сразу отказалась, получив квартиру.

— Угу. Мистер Демарко, вы часто прогуливаетесь по Гринвич-Виллидж в дневное время?

— Конечно, нет. Я деловой человек.

— Вы встречались с Лизи Эндрюс до того вечера в понедельник?

— Насколько я знаю, нет.

— Позвольте показать вам фотографию, на которой засняты вы, мистер Демарко.

Ахерн кивнул Барротту, и тот передал через стол Нику и Мерфи увеличенные снимки, сделанные подругой Лизи.

— Узнаете мужчину на заднем плане, мистер Демарко? — спросил Барротт.

— Конечно, узнаю, это я, — отрезал Ник. — Мне запомнился тот день. У меня состоялся деловой завтрак с риелтором. Я заинтересован в приобретении недвижимости в районе старой железной дороги, где предстоит реконструкция. Как только эта реконструкция начнется, цены на дома в округе взлетят до небес. Я увидел, как суетятся папарацци, и огляделся, чтобы узнать, в чем дело. По улице шли Брэд Питт и Анджелина Джоли.

— Где проходил ваш завтрак?

— В «Каса Флоренца», как раз за углом того дома, возле которого меня сфотографировали.

— Значит, вы заявляете, что не видели, как подруга Лизи Эндрюс ее фотографировала?

— Я не только заявляю, я действительно ее не видел, — в запале ответил Ник.

— Счет из ресторана у вас сохранился? — спросил Гейлор тоном, предполагавшим, что он удивится, если увидит счет.

— Нет, не сохранился. Риелтор пытается продать мне дома, поэтому он и платил. Если сделка состоится, его комиссионные еще долгое время позволят ему заправлять машину.

— А как долго вы сможете заправлять все свои машины, мистер Демарко? — спросил Ахерн. — У вас ведь довольно шаткое финансовое положение, не правда ли?

— Какое отношение имеют коммерческие дела мистера Демарко к нашему сегодняшнему визиту? — требовательно поинтересовался Пол Мерфи.

— Возможно, и никакого, — ответил Ахерн. — А возможно, самое прямое. Если будет принято решение об изъятии лицензии на торговлю спиртными напитками в баре «Вудшед», то вряд ли ваш клиент получит прибыль, продавая там леденцы. И поверьте мне, мы найдем причину изъять лицензию, если только заподозрим, что мистер Демарко не полностью откровенен с нами.

Ахерн повернулся к Нику:

— Вам известен незарегистрированный в справочнике телефонный номер квартиры Маккензи на Саттон-плейс?

— Если только его не изменили. Уверен, он у меня где-то записан. Помню, что звонил миссис Маккензи, когда ее муж погиб одиннадцатого сентября.

— Вы считаете, что Лизи Эндрюс мертва?

— Надеюсь, что нет. Это была бы трагедия.

— Вам известно, что она пока жива?

— Что это за вопрос?

Мерфи вскочил со стула.

— Мы уходим, Ник.

Ахерн не обратил на него внимания.

— Мистер Демарко, у вас есть незарегистрированный на ваше имя мобильный телефон, с которого можно звонить с помощью заранее оплаченной карточки, как это делают азартные игроки и умники?

— Хватит! Мы не собираемся и дальше терпеть ваши дешевые инсинуации, — прокричал Мерфи.

Но Ларри Ахерн словно его не слышал.

— И нет ли такого же телефона у вашего шофера, мистер Демарко? А если есть, не откликнулся ли он на ваш срочный звонок с требованием убрать Лизи из вашей шикарной квартиры? И если она была еще жива, не решил ли он оставить ее у себя для собственной забавы? И если все было именно так, то держит ли он вас в курсе дела относительно ее благополучия?

Ник, сжав кулаки, почти успел дойти до двери, когда прозвучал последний вопрос Ахерна:

— Или вы защищаете своего приятеля по колледжу, Мака Маккензи? Или, быть может, помогаете его хорошенькой сестре защищать его? У вас ведь, кажется, было с ней свидание в прошлую пятницу?

Выйдя от Лукаса Ривза, я отправилась на встречу с Эллиоттом в офис Терстона Карвера, расположенный в небоскребе Мет-Лайф. Карвера я сразу узнала — мы с ним сталкивались в суде, пока я работала на судью Хьюота. Это был крупный мужчина с копной рано поседевших волос: ему никак не могло быть больше пятидесяти пяти.

После разговора с Лукасом Ривзом я почувствовала себя увереннее и поделилась с Карвером версией сыщика. Мак исчез. О его звонках в День матери известно всем, и тот, кто похитил Лизи Эндрюс, пытается теперь свалить всю вину на Мака.

Эллиотт, который выглядел усталым и глубоко встревоженным, ухватился за эту версию. Он рассказал мне, что накануне вечером моя мама была чрезвычайно расстроена; когда они добрались до его квартиры, она не выдержала, бурно разрыдалась и долго не могла успокоиться. Он и сейчас о ней волнуется.

— Оливия, как я понял вчера вечером, всегда пребывала в уверенности, что у Мака случился душевный недуг, заставивший его так внезапно исчезнуть, — пояснил он Карверу. — Теперь она полагает, что если он действительно виновен в этих исчезновениях, то, вероятно, он абсолютно безумен и дело кончится тем, что полиция его пристрелит.

— И во всем этом она винит меня, — сказала я.

— Каролин, должна же она кого-то винить. Долго это не продлится. Ты сама знаешь.

«Ты была и остаешься моей опорой и поддержкой во всем этом». Именно так сказала мама на прошлой неделе после звонка Мака в День матери. Я продолжала верить, что в какой-то момент она поймет, почему я попыталась распутать ситуацию с Маком и, наконец, поставить точку. А пока рядом с ней находился преданный Эллиотт. Я почувствовала, как глубоко благодарна ему за все, что теперь он делает для нее. Неважно, чем все обернется, но в эту самую минуту, сидя в элегантно отделанном офисе Терстона Карвера, я больше не терзалась ревностью, что Эллиотт займет место моего отца в жизни мамы.

В тот же день я позвонила Брюсу Гэлбрейту. Я прождала, как мне показалось, целую вечность, пока он подошел к телефону. Гэлбрейт с неохотой согласился встретиться со мной у него в офисе в пятницу.

— Должен вам сказать, Каролин, что не виделся с Маком и не получал от него известий со дня его исчезновения. Даже не представляю, что вы надеетесь у меня узнать.

Я похолодела от яда, что прозвучал в его голосе, но все-таки сдержалась, не выпалила то, что готово было сорваться с языка: «Я хочу узнать, почему вы так ненавидите Мака».

В пятницу в назначенный час меня провели в кабинет Гэлбрейта, расположенный на шестьдесят третьем этаже собственного офиса на Шестой авеню, откуда открывался захватывающий вид на город. Единственную сравнимую с ним по красоте панораму можно наблюдать из Радужной комнаты Рокфеллеровского центра.

Брюс смутно сохранился в моей памяти. Родители отстранили меня от поисков Мака, когда сами без конца наведывались в его квартиру. Я лишь запомнила, что у Брюса были светлые волосы желтоватого оттенка и очки без оправы.

Он поздоровался довольно приветливо и расположился не в своем привычном кресле, а в одном из кожаных кресел для посетителей. Начал Брюс с выражений соболезнования по поводу того, как желтая пресса старается связать имя Мака с исчезновением Лизи Эндрюс.

— Представляю, как переживает ваша мама, — сказал он и добавил после паузы: — И вы, конечно, тоже.

— Брюс, — сказала я, — вы, наверное, понимаете, насколько сильно мое желание отыскать Мака, но даже если я его не найду, нужно очистить его имя от любой связи с исчезнувшими девушками.

— Полностью вас понимаю, — сказал он. — Но дело в том, что Мак, Ник и я просто снимали одну квартиру на паях. Мак и Ник крепко сдружились. Вместе проводили время, вместе бегали на свидания. Ник часто бывал в вашем доме. Вы расспросите лучше его, а не меня. Лично я знаю не больше любого другого выпускника того года.

— А как насчет Барбары? — спросила я. — Однажды она приходила к нам на ужин. Я думала, она девушка Ника, но он рассказал мне, что она была влюблена в Мака, а потом, после его исчезновения, вышла замуж за вас. Вы когда-нибудь говорили с ней о Маке? Она была в курсе, что творилось у него на душе незадолго до его исчезновения?

— Конечно, мы с Барбарой говорили о Маке в связи с поднявшейся недавно шумихой. Ей, так же как и мне, кажется невероятной мысль, что он может иметь причастность к какому-либо преступлению. Она сказала, что знала, безусловно, другого человека.

Говорил он спокойно, но я видела, как багровый румянец переползает с его шеи на скулы. Он все-таки ненавидит Мака, подумала я. Или это ревность? И как далеко могла эта ревность его завести? На вид он такой замкнутый, сдержанный, заурядный, хотя на самом деле, судя по его успехам в бизнесе, обладает необыкновенным даром делать деньги. И я снова вспомнила Мака, его удивительную привлекательность, превосходное чувство юмора, редкое обаяние.

Я вспомнила о том, что Мак на последнем этапе обошел Гэлбрейта на какую-то ничтожную долю и попал в десятку лучших выпускников. Нанес, должно быть, мощный удар по самолюбию Гэлбрейта. А после исчезновения Мака его девушка, Барбара, которая, по словам Ника, с ума сходила по моему брату, вышла за Гэлбрейта — возможно, это был ее единственный способ выучиться на врача…

— Я познакомилась с Барбарой много лет назад у нас дома, — сказала я. — Была бы вам очень признательна за возможность поговорить с ней.

— К сожалению, это невозможно, — отрезал Гэлбрейт. — Ее отец очень болен. Он живет на Мартас-Винъярд. Она вылетела туда с детьми, чтобы побыть с ним его последние недели.

Гэлбрейт поднялся, давая мне понять, что разговор окончен. Он проводил меня до приемной, и я протянула ему на прощание руку. От моего внимания не ускользнуло, как он потер ладонь о брючину, прежде чем с неохотой протянуть мне. Ладонь его все равно оказалась потной и холодной. Заурядный тип в дорогом костюме.

Я вспомнила, как прозвал его Ник: Одинокий Странник.

Если Лил Крамер и не любила кого-то больше, чем Говарда Альтмана, то это был Стив Хокни, племянник Дерека Олсена. Вот почему, когда он явился без предупреждения в пятницу утром, Лил не на шутку разволновалась. Совет Говарда не спешить в Пенсильванию, если им есть что скрывать, они поначалу восприняли с благодарностью. Но Лил прекрасно знала, что симпатии Олсена то на стороне помощника Говарда, то на стороне племянника Стива, и сейчас, увидев Хокни в одиночестве, она пришла в ужас.

Выходит, Говард поссорился с Олсеном, подумала она, и теперь Стив возьмет правление в свои руки. Хорошо хоть Гас ушел наверх поменять фильтры в кондиционерах, а то у него с утра скверное настроение: пришлось мыть лестницу между вторым и третьим этажами, где кто-то из студентов пролил ночью пиво.

— Должно быть, втащили наверх целый бочонок, — ворчал он за несколько минут до появления Хокни. — Залили пивом весь пролет. Могли бы и сами подтереть, не умерли бы.

Повезло, что Гас заметил это до прихода Хокни, подумала она, а то племянничек устроит сейчас проверку коридоров и лестниц, пытаясь найти, к чему придраться. Ее вдруг захлестнула усталость. Возможно, было бы все-таки неплохо когда-то и отдохнуть. Стараясь держаться вежливо, она пригласила Хокни к себе и предложила чая. Он широко улыбнулся и прошел в квартиру.

Чего у него не отнять, так это внешности, подумала она, и он сам знает, что красавчик. Всегда занимался только собой, а в юности не раз попадал в истории, так что Олсену приходилось его выручать. Он чуть не угодил в тюрьму. Да и сейчас его глаза как-то дерзко поблескивали. Отказавшись от чая, он уселся на диван, скрестив ноги.

— Лил, — начал он, — в прошлом месяце дядюшке перевалило за восемьдесят три.

— Я знаю, — сказала она. — Мы послали ему открытку.

— Вы лучше, чем я, — Стив снова улыбнулся. — Но мне кажется, настала пора разгрузить его немного и взять управление делами в свои руки. Вы знаете дядюшку. Он никогда не покажет, что сдает, но я-то вижу. Я также в курсе, что в последнее время Говард Альтман здорово действует ему на нервы.

— Мы с ним ладим, — осторожно ответила Лил.

— Он ведь давно грозит вам отобрать эту квартиру?

— Мне кажется, это дело прошлое.

— Он такой, ни перед чем не остановится. Я знаю, дядюшка прислушался бы к вашим словам, если бы вы рассказали ему, как отвратительно порою Говард обходится с вами обоими.

— Зачем же мне навлекать на него неприятности, когда меня абсолютно не касается, какого мнения мистер Олсен о Говарде?

— Затем, что мне нужна ваша помощь, Лил. Вы, по-видимому, забыли, что это при мне Мак Маккензи едва ли не обвинил вас в краже своих часов. И произошло это всего за несколько дней до его исчезновения.

— Он нашел свои часы, — заикаясь, проговорила Лил побелевшими губами, — он извинился.

— А кто-нибудь слышал, как он извинялся?

— Не знаю. То есть, нет, кажется, никто.

Хокни лениво поднялся с дивана.

— Лил, вы лукавите насчет извинения. Сразу видно. Но не беспокойтесь. Я до сих пор никому не рассказывал про часы Мака и не собираюсь это делать. Нам ведь не нравится Говард, правда, Лил? Кстати, я собираюсь сказать дяде Дереку, что этот дом — драгоценный камень в его короне, и все благодаря вашим с Гасом усилиям.

Дерек Олсен был отнюдь не только раздражительным, капризным стариком, каким его считали племянник Стив и управляющий зданиями Говард. Он был дальновидным инвестором, который наблюдал, как его недвижимость в стратегически выбранных районах превращается в многомиллионное состояние. Теперь он пришел к заключению, что настало самое подходящее время начать ликвидацию активов.

В пятницу с утра он позвонил в компанию «Уоллас и Мэдисон» и без всяких церемоний потребовал соединить его с Эллиоттом Уолласом. Секретарь Уолласа, которая давно привыкла к поведению Олсена, даже не заикнулась, что мистер Уоллас уже ушел на срочное совещание. Вместо этого она попросила старика подождать и кинулась в коридор, чтобы поймать Эллиотта у лифта.

— Олсен звонит, — сказала она.

Обреченно вздохнув, Эллиотт вернулся в кабинет и взял трубку.

— Дерек, как здоровье? — дружески поинтересовался он.

— Со мной все в порядке. Я слышал, у твоего так называемого племянника большие неприятности.

— Как тебе хорошо известно, Мак пропал десять лет назад. Совершеннейшая нелепость, что полиция пытается сейчас свалить на него какое-то преступление. Чем могу быть полезен?

— Лично мне он доставил много неприятностей своим исчезновением, так как жил в одной из моих квартир. Как бы то ни было, я звоню тебе по другому поводу. В прошлом месяце мне исполнилось восемьдесят три. Пора все продать.

— Я предлагаю то же самое последние пять лет.

— Если бы я продал имущество пять лет назад, то не получил бы ту цену, какую получу сейчас. Я хочу прийти к тебе и поговорить. В понедельник утром, в десять часов, тебе подойдет?

— В понедельник в десять — отлично, — ответил Эллиотт вежливо, а когда удостоверился, что Олсен дал отбой, швырнул трубку со всей силы. — Теперь придется перекроить весь день, — бросил он на ходу секретарше, а сам поспешил к лифту.

Она сочувственно посмотрела ему вслед. На совещании, куда он торопился, предстояло решить, кто возьмет на себя обязанности Эрона Клайна. Просидев дома четыре дня, Клайн сообщил телефонным звонком о своей отставке, объяснив, что не может работать бок о бок с тем, кто защищает убийцу его матери.

Грегг Эндрюс разработал для себя расписание, которого строго придерживался. Отработав в больнице, он сразу ехал домой, наскоро перекусывал и ложился спать. Будильник был установлен на час ночи. В два часа он уже потягивал пиво в баре «Вудшед», где и оставался до закрытия. Затем, сидя в машине недалеко от входа, он наблюдал, как покидают здание официанты, бармены и музыканты. Ему хотелось удостовериться, что все они уходят по несколько человек с разрывом в пару минут, и никто не уходит один, как было единодушно ими заявлено в показаниях.

Последние три ночи он шел пешком милю от клуба до квартиры Лизи, заговаривая с каждым, кто попадался ему на пути, и, спрашивая, не был ли этот прохожий случайно в этом же месте примерно в то время, когда исчезла Лизи, не видел ли ее. И всякий раз получал отрицательный ответ. На четвертую и пятую ночь он объезжал соседние улицы на тот случай, если она выбрала не самый прямой путь.

В субботу ночью, в половине четвертого, дождавшись, когда служащие запрут дверь в «Вудшед», он собирался начать свое патрулирование, но тут в окошко постучали. На него смотрел мужчина с грязными потеками на лице и сальными волосами. Наверняка хочет попросить денег, подумал Грегг, опуская стекло на несколько дюймов.

— Вы брат, — прохрипел мужчина, дыхнув на него тухлятиной и алкогольными парами.

Грегг инстинктивно отпрянул, подтвердив:

— Да, верно.

— Я видел ее. Обещаете, что я получу награду?

— Если поможете отыскать мою сестру, то да.

— Запишите мое имя.

Грегг потянулся к «бардачку» и вынул блокнот.

— Зак Уинтерс. Живу в ночлежке на Мотт-стрит.

— Вы думаете, что видели мою сестру?

— Я видел ее той ночью, когда она исчезла.

— Почему же вы сразу не сообщили полиции?

— Никто не верит таким, как я. Скажешь копам, что видел ее, а они тут же заявят, что я с ней что-то сделал. Так всегда бывает.

Уинтерс оперся грязной рукой о машину, чтобы не шататься.

— Если то, что вы сообщите, поможет нам найти сестру, я лично передам вам награду. Что вы знаете?

— Она вышла из бара последней. Направилась в ту сторону. — Он показал. — Тут к обочине подкатил большой джип и остановился.

У Грегга внутри все перевернулось.

— Ее увезли силком?

— Ничего подобного. Я слышал, как водитель позвал: «Эй, Лизи», и она тут же прыгнула в джип.

— Вы можете сказать, что это была за марка?

— Конечно. Это был черный «мерседес».

Субботним утром он переживал очередной приступ раскаяния. Он ужасался своим деяниям. «Не думал, что когда-нибудь снова убью человека, — размышлял он. — Я был очень напуган. После первого убийства я попытался быть хорошим. Но затем это случилось снова. Дважды. А я все старался измениться. Но не сумел. А потом он заставил меня делать это снова… и снова. После я уже не мог остановиться.

Иногда мне хочется все ему рассказать. Но это было бы безумием, а я не безумец.

У меня есть идея, о которой я часто думаю. Осуществить ее будет опасно, хотя, с другой стороны, опасность всегда была. Я знаю, однажды меня поймают. Но я не позволю им отправить меня в тюрьму. Я пойду своим путем и заберу с собой того, кто окажется рядом.

В последний раз я пользовался телефоном в среду вечером. Следующий телефонный звонок я сделаю в воскресенье.

Отличная мысль.

А после я найду еще кого-нибудь.

Пока рано останавливаться».

Ранним субботним утром Грегг Эндрюс позвонил на мобильник Ларри Ахерну и сбивчиво сообщил, что один человек видел, как Лизи села в черный джип «мерседес» той ночью, когда исчезла.

— Она знала водителя, — с уверенностью сказал Грегг хриплым от усталости и напряжения голосом. — Он окликнул ее по имени, и она тут же села в машину.

За те одиннадцать-двенадцать дней, что шли поиски пропавшей девушки, Ахерн спал не больше четырех часов в сутки. Телефонный звонок вырвал его из тяжелого от усталости забытья. С трудом просыпаясь, он взглянул на часы.

— Грегг, сейчас полпятого утра. Ты где?

— Я еду домой. Со мной Зак Уинтерс, уличный бродяга. Он пьян. Сначала пусть проспится у меня, а потом я привезу его к тебе. Уверен, он не знает больше того, что я тебе рассказал, но это наша первая реальная зацепка. Как насчет владельца клуба, который пригласил Лизи за свой столик? На какой машине он ездит?

Ник Демарко в ту ночь был за рулем джипа, подумал Ахерн. Он рассказывал нам, что пользуется им, когда возит клюшки для гольфа. Точно не помню, называл ли он цвет машины. Окончательно проснувшись, Ахерн встал с постели и, выйдя в коридор, прикрыл за собой дверь спальни.

— У Демарко по крайней мере три разных машины, — осторожно заметил он. — Нам предстоит выяснить, является ли его джип черным «мерседесом». Мне кажется, что да. А еще, Грегг, нам понадобится проверить твоего свидетеля. Ты говоришь, его зовут Зак Уинтерс?

— Все верно.

— Посмотрим, что за птица. Если везешь его к себе на квартиру, будь осторожен. Судя по всему, это алкаш.

— Так и есть. Но мне все равно. Вдруг он вспомнит что-то еще, когда проснется. О, черт!

— Грегг, что там такое?

— Ларри, я засыпаю за рулем. Чуть не врезался в подрезавшее меня такси. Увидимся в десять в твоем кабинете.

Ахерн услышал щелчок в трубке — это Грегг Эндрюс дал отбой.

Дверь спальни открылась. Жена Ларри Шейла, завязывая пояс на халате, деловито предложила:

— Пока ты принимаешь душ, я приготовлю кофе.

Час спустя Ларри уже сидел в офисе с Барроттом и Гейлором.

— Все это мне кажется подозрительным, — прямо заявил Барротт.

Гейлор кивнул.

— А я думаю, если этот тип, как там его, Зак Уинтерс, ошивался в квартале около «Вудшеда» той ночью, то, вероятнее всего, он был слишком пьян и не мог не то что услышать, но даже увидеть происходящее. Бьюсь об заклад на что угодно, он просто пытается получить награду.

— Я тоже так считаю, — согласился Ахерн. — Но давайте все же проверим его. Грегг сказал, что привезет Уинтерса около десяти.

Гейлор проверил свои записи.

— Когда Демарко был здесь в первый раз, он рассказывал, что держит джип в гараже своего дома. Утром он отвез на нем в аэропорт свои клюшки для гольфа. — Он посмотрел на своих коллег. — Этот джип — действительно черный «мерседес», — сухо добавил он.

— Поэтому, уйдя из клуба, он вполне мог пойти домой, взять машину и, вернувшись к клубу, попытаться закадрить Лизи, — Ахерн плотно сжал губы. — Мне кажется, настала пора поприжать хвост этому Демарко и сообщить в прессу, что он причастен к исчезновению Лизи.

Барротт листал дело Маккензи.

— Послушай вот это, Ларри. Когда отец Маккензи пришел сюда сообщить об исчезновении сына, ребята записали его точные слова. «Мак никак не мог сбежать. У него все основания радоваться жизни. Закончил учебу в первой десятке по успеваемости. Принят в юридическую школу Дьюка. Я подарил ему по случаю выпускного джип «мерседес». Вы бы видели, как он радовался. Успел проездить всего пару сотен миль, перед тем как исчезнуть».

— Ну и что? — огрызнулся Ахерн.

— Машина осталась в гараже, когда он исчез.

— Ее цветом интересовались?

— Черный. Я тут подумал, а вдруг это до сих пор любимая машина Мака.

— Что случилось с той, которую купил ему отец?

— Не знаю. Возможно, его сестра нам расскажет.

— Позвони ей, — распорядился Ахерн.

— Еще нет и шести, — напомнил Гейлор.

— Но мы ведь не спим, — сказал Барротт.

— Погоди минутку. — Ахерн поднял руку. — Рой, ты просил Каролин Маккензи отдать тебе записку, которую ее брат оставил в корзинке для пожертвований?

— Она отдала мне ее в тот раз, когда приходила сюда две недели назад, — несколько задиристо ответил Барротт. — А я вернул записку. Это был клочок бумаги с несколькими словами печатными буквами. Я подумал, что бесполезно пытаться что-то исследовать. Во-первых, у нас нет отпечатков пальцев ее брата. Во-вторых, записка прошла через несколько рук: ее дядя священник, еще один служитель церкви, сама Маккензи и ее мать — все держали записку.

— Может, она и бесполезна, но все же я хочу получить на нее ордер, как и на пленку, которую Маккензи тебе тоже не отдала. Сейчас же позвони Каролин и спроси, что случилось с машиной ее брата. Готов предположить, что спустя пару лет они ее продали.

Барротт не мог не признаться самому себе, что испытывает некоторое удовольствие, звоня Каролин в столь ранний час. Ее отказ проиграть запись или отдать ему пленку еще раз убедил детектива, что девушка пытается защитить брата. Ему понравилось, что она сняла трубку после первого звонка — значит, плохо спала. «Как и все мы», — подумал он. Барротт кратко изложил суть, и коллеги заметили удивление на его лице — видимо, он услышал что-то интересное.

Повесив трубку, Барротт сказал:

— Она посоветуется с адвокатом. Если он согласится, она готова передать и пленку, и записку. Вы, по всей видимости, слышали, как я заверил ее, что он наверняка согласится.

— А что насчет джипа?

— Ты не поверишь. Его украли из гаража на Саттон-плейс примерно месяцев через восемь после исчезновения Мака.

— Украли! — воскликнул Гейлор.

— А другие машины? — быстро поинтересовался Ахерн.

— Нет других. Это была единственная. Гараж не очень большой. Дежурил один паренек, после полуночи он заснул в своей будке. А проснулся оттого, что на голову ему надели сумку, рот заклеили скотчем, а самого пристегнули наручниками к стулу. К тому времени, как его освободили, джип был угнан.

Все трое переглянулись.

— Если Мак украл собственную машину, то вполне возможно, что он до сих пор на ней ездит, — предположил Гейлор. — Моему тестю его «мерседес» служит уже двадцать лет.

— И если он до сих пор пользуется этим джипом, и если рассказ алкаша подтвердится, то пятьдесят на пятьдесят, что Лизи уехала с Маккензи, а не с Демарко, — мрачно изрек Ларри Ахерн. — Ладно, давайте сейчас раздобудем ордера на изъятие. Возможно, запись, которую Маккензи сделал на уроке драмы, даст нам какую-то зацепку.

Говард Альтман прекрасно знал о переменчивой благосклонности своего босса, но первый намек, что дело приняло серьезный оборот, он получил, когда мистер Олсен отказался позавтракать с ним в субботу утром. Альтман успел заметить, что босс пользуется новой ручкой «Монблан», и правильно догадался, что это, скорее всего, подарок Стива Хокни, племянника Олсена.

Стив обхаживает старика, с горечью подумал Говард. С Олсена станется завещать все родственничку. Первым делом Стив уволит Говарда, а потом продаст все дома и прикарманит денежки.

Дом на Девяносто четвертой улице, в котором он жил, был самым маленьким из всей недвижимости Олсена. Четырехэтажное здание, по две квартиры на каждом этаже. Большинство арендаторов прожили там по многу лет. Его квартира единственная располагалась на первом этаже. В скудно обставленной и безукоризненно чистой гостиной над всем доминировал огромный телевизор. Почти все вечера Говард посвящал двум любимым занятиям: смотрел фильмы по телевизору и общался через Интернет с приятелями по всему миру. Их он считал несоизмеримо интереснее тех людей, с которыми сталкивался в повседневной жизни.

Альтман всегда готовил себе превосходный ужин, сервировал его на переносном столике и съедал в гостиной, запивая двумя бокалами вина, пока смотрел кино, затем он выключал телевизор и сразу шел к компьютеру в спальню.

Говарду нравилась его квартира, которую он получил благодаря работе. Говарду нравилась его работа, особенно теперь, когда он отвечал за все здания Олсена. «Я заслужил это, — твердил он себе сердито. — Я получил эту работу, потому что достоин. Я могу починить все на свете. Могу сложить стену и разделить одну комнату на две. Могу заменить старую проводку и соорудить шкафчики. Могу красить, клеить обои и циклевать полы. Поэтому Олсен постоянно повышал меня в должности. Но что будет, если он все оставит Стиву?»

Вопрос не давал ему покоя. Он даже не мог сосредоточиться на фильме в DVD-плеере. Как рассорить Олсена с племянником?

А потом ответ пришел сам собой. У него был мастер-ключ ко всем квартирам в доме, где проживал Стив Хокни. Он установит у Стива камеру наблюдения. «Я не раз видел его под кайфом и всегда подозревал, что он балуется наркотиками, — думал Говард. — Если мне удастся это доказать, то дядюшка поставит на нем крест».

Кровь не водица. Может, и так.

Довольный тем, что нашел решение неминуемой проблемы, он выключил телевизор и прошел в спальню. Улыбнулся знакомому гулу, когда включил компьютер.

Ему не терпелось выйти на связь с приятелем из Мумбаи — Сингхом.

Ночью я почти не спала, а звонок детектива Барротта, прозвучавший в шесть утра, окончательно добил надежду снова заснуть хотя бы на пару часов.

Почему Барротта заинтересовал джип Мака? — спросила я себя, положив трубку. Я, как обычно, оставила окна спальни открытыми и теперь, встав с постели, прошлепала по комнате, чтобы закрыть их. Солнце успело взойти над Ист-Ривер, обещая погожий день.

Дул холодный ветер, но на этот раз я видела, что метеорологи не ошиблись — будет солнечно и тепло, к полудню температура поднимется до двадцати градусов. Иными словами, отличное утро в конце мая, и это означало, что именно сейчас из города хлынул поток людей, не успевших разъехаться по летним резиденциям вчера вечером. Обитатели Саттон-плейс, не имевшие второго дома в Хэмптонсе, обязательно имели его на Кейпе, Нантакете, Мартас-Винъярд или где-то еще.

Отец никогда не хотел быть привязанным к одному месту отдыха, но до исчезновения Мака мы всегда выезжали из города в августе. Особенно запомнился год, когда мне исполнилось пятнадцать: отец арендовал виллу в Тоскане, в получасе езды от Флоренции. Это был волшебный месяц, тем более что мы тогда были все вместе в последний раз.

Я снова переключилась на настоящее. Зачем Барротту понадобилось расспрашивать меня про машину Мака?

Гараж в нашем доме относительно небольшой. В нем стоят автомобили жильцов, а также есть десять дополнительных мест для гостей. Отец купил джип Маку как раз за неделю до исчезновения брата. Мак оставлял его в гараже в Уэст-Сайде, возле своего дома. Недели через две после его исчезновения отец взял второй ключ и перегнал джип сюда. Я помню, что Мак, совершенно очевидно, ездил на нем в плохую погоду, потому что на боку машины и на коврике водителя были пятна грязи. Отец заплатил пареньку в нашем гараже, чтобы тот вымыл машину. Парень постарался как следует — когда копы решили проверить машину на отпечатки, то не нашли ни одного.

Когда джип украли, отец не сомневался, что авто приглянулось одному из служащих гаража, который и спланировал, как угнать машину. Он всегда полагал, что охранник, которого связали, был соучастником угона, но доказательств не нашлось, а вскоре парень уволился.

Зачем Барротт расспрашивал о джипе Мака?

Этот вопрос преследовал меня неотступно, пока я варила кофе и поджаривала яичницу-болтунью. Свежие газеты лежали у двери, так что за завтраком я их просмотрела. Желтая пресса по-прежнему муссировала исчезновение Лизи Эндрюс, размышляя о причастности к этому делу Мака. Заявление Эрона Клайна, обвинившего Мака в убийстве его матери из желания завладеть пленками с записью, все еще было горячей новостью. На третьей странице я обнаружила фотографию Мака из альбома выпускников, но она была изменена, чтобы показать, как, возможно, он выглядит теперь. Стараясь не расплакаться, я внимательно в нее вгляделась. Лицо Мака стало слегка полнее, волосы надо лбом поредели, улыбка почему-то показалась мне двусмысленной. Я подумала, получает ли Эллиотт те же самые газеты, и если да, то видела ли их мама? Зная ее, я не сомневалась, что она настойчиво потребует показать ей газеты. Я вспомнила слова Эллиотта, произнесенные в офисе Терстона Карвера, — мол, мама всегда считала, что Мака заставил исчезнуть какой-то психологический срыв. Теперь я думала, что, вероятно, она не так далека от истины, и если это так, то мог ли Мак украсть собственный автомобиль? Версия показалась мне такой невероятной, что я невольно затрясла головой и произнесла вслух:

— Нет, нет, нет.

Но я разговаривала с братом две недели назад — от этого никуда не деться. И он оставил записку дяде Деву. Единственное разумное объяснение его поведения — он сам неразумен. Мама опасается, что если он виновен в исчезновении Лизи Эндрюс и полиция его выследит, то в случае оказания сопротивления полиция может его застрелить. Резонно ли такое опасение? — спрашивала я себя.

Накануне исчезновения Мак вел себя как обычно, мы с родителями не заметили даже намека на какие-то изменения, но, может быть, кто-то другой заметил. Например, миссис Крамер? — спрашивала я себя. Со всеми этими уборками и стирками она регулярно бывала в его квартире. Во время нашего разговора она очень нервничала. Неужели увидела во мне угрозу? Что, если попытаться застать ее одну, без мужа, и разговорить?

Брюс Гэлбрейт ненавидит Мака. Что произошло между ними, откуда взялась эта ненависть? Ник предположил, что Барбара сходила по Маку с ума.

Быть может, Брюс просто ревнует или тогда, десять лет назад, случилось то, что до сих пор вызывает у него гнев?

Эти мысли заставили меня задуматься о поездке доктора Барбары Хановер Гэлбрейт на остров Мартас-Винъярд к больному отцу. Интересно, как долго она там пробудет. Я вспомнила, как бурно отреагировал Брюс, услышав о моем желании поговорить с ней. Меня осенило, что он, быть может, специально отправил жену из города, чтобы помешать мне, а заодно и полиции встретиться с ней. Тут я напомнила себе, что ее имя внесено в список близких друзей Мака.

Я убрала несколько тарелок в посудомоечную машину, прошла в отцовский кабинет и включила компьютер, чтобы посмотреть, не найду ли я там адрес и телефонный номер отца Барбары на острове Мартас-Винъярд. Я обнаружила две пары Хановеров — Джуди и Сид, Фрэнк и Натали — и одного Ричарда Хановера, проживавшего на Винъярд. Я знала, что мать Барбары умерла примерно в то время, когда девушка училась на последнем курсе, поэтому я рискнула и набрала номер Ричарда Хановера.

После первого же звонка мне ответил мужской голос. Трубку поднял человек пожилой, но, безусловно, еще бодрый. Я заранее продумала, что скажу:

— Я звоню из Нью-Йорка, цветочная компания «Клуни». Хочу уточнить адрес Ричарда Хановера. Мейден-Пат, дом одиннадцать?

— Совершенно верно, но кто решил послать мне цветы? Я не болен, не умер, и у меня не день рождения.

Судя по голосу, мужчина пребывал в здравии и благополучии.

— Ой, боюсь, я ошиблась, — быстро произнесла я, — заказ сделан для некой миссис Джуди Хановер.

— Никаких проблем. В следующий раз цветы, возможно, закажут и для меня. Приятного вам дня.

Положив трубку, я для начала устыдилась: оказывается, я превратилась в отъявленную лгунью. А затем я подумала, что доктор Барбара Хановер Гэлбрейт покинула Нью-Йорк вовсе не потому, что у ее отца случился сердечный приступ, ей просто не хотелось отвечать на вопросы о Маке.

Теперь я знала, что делать. Приняла душ, оделась и начала складывать вещи в сумку. Я должна вызвать Барбару на откровенный разговор. Если мама права и у Мака десять лет назад действительно случился срыв, то не заметила ли Барбара какую-то странность в его поведении, свидетельствовавшую о душевном заболевании? Я осознала, что отчаянно пытаюсь защитить Мака, если он действительно где-то там, живой, потерявший рассудок, совершает преступления.

Я позвонила на мобильный Эллиотту. Он ни разу не назвал меня по имени, лишь тихо пообещал перезвонить — значит, мама была где-то рядом и могла услышать.

Через полчаса он все-таки перезвонил, и я ушам своим не поверила.

— Твой детектив Барротт заявился сюда и хотел поговорить с Оливией. Я сказал ему, что мы будем разговаривать только в присутствии нашего адвоката, но тут Оливия прокричала ему что-то вроде: «Неужели вы не понимаете, что у моего сына был срыв? Неужели до вас не доходит, что он не отвечает за свои действия? Он болен. Он сам не знает, что делает».

У меня так пересохло во рту, что я могла лишь шептать без всякой на то необходимости.

— Что сказал Барротт?

— Он попросил Оливию подтвердить свои слова насчет душевной болезни Мака.

— Где мама сейчас?

— Каролин, у нее началась такая истерика, что я вызвал врача. Он сделал ей укол и сказал, что она должна несколько дней находиться под врачебным присмотром. Я собираюсь отвезти ее в чудесный санаторий в Коннектикут, где она сможет отдохнуть, ну и… получить врачебную помощь.

— Как называется санаторий? — спросила я. — Встретимся там.

— Седжуик-Мэнор, в Дарьене, только, Каролин, не приезжай. Оливия не хочет тебя видеть, и если ты все-таки будешь настаивать на свидании, она только больше расстроится. Она считает, что ты предала Мака. Обещаю позаботиться о ней. Я перезвоню, когда она там устроится.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Мама вновь подтвердила полиции свою уверенность в безумии Мака — для него ничего не могло быть хуже. После разговора я прошла к себе в комнату, достала пленку с записью и снова ее прослушала, внимательно вглядываясь в клочок бумаги, на котором он написал печатными буквами свое послание дяде Девону.

Звучал его голос:

Я представила реакцию Барротта, если бы после того, что он выслушал от мамы, ему удалось заполучить записку и пленку. Не успела я так подумать, как снизу позвонил консьерж: оказывается, в эту самую минуту ко мне поднимался детектив Гейлор.

— Простите, мисс Каролин, он не позволил мне сообщить вам о его приходе.

Я начала как безумная набирать номер мобильного телефона Терстона Карвера, нашего адвоката по уголовным делам, пока не прозвучал звонок в дверь. Адвокат сказал мне то же самое, что говорил в офисе: я не имела права препятствовать изъятию предметов, указанных в ордере.

Когда я открыла дверь детективу Гейлору, он сразу вручил мне ордер без всяких лишних разговоров. Документ предписывал выдачу записки, оставленной Маком в корзинке для пожертвований, и пленки, найденной мною в его чемодане. Трясясь от ярости, я чуть ли не швырнула их детективу. Меня утешало лишь то, что я заранее сделала с них копии.

Детектив ушел, а я, рухнув на ближайший стул, мысленно повторяла снова и снова цитату, записанную на пленке голосом Мака: «Когда, в раздоре с миром и судьбой…» Наконец я поднялась, прошла к себе в комнату и опустошила сумку, которую начала собирать. Совершенно очевидно, что мою поездку на остров Мартас-Винъярд придется отложить. Я глубоко задумалась над тем, что предпринять дальше, и не сразу услышала звонок мобильного. Бегом кинулась к трубке. Это был Ник, он как раз собирался оставить сообщение.

— Слушаю, — выпалила я.

— Хорошо. А то сообщение было бы сумбурным. Каролин, — натянуто начал он, — я думаю, тебе следует знать, что меня объявили причастным к исчезновению Лизи Эндрюс. Газеты, правда, выдвигают и другую версию копов — что это Мак резвится на свободе, убивая людей. Заодно скажу, что, когда я в четверг побывал в офисе окружного прокурора, полицейские даже предположили, что мы с тобой скооперировались, чтобы защищать Мака.

Он не дал мне возможности ответить, продолжив:

— Сегодня я улетаю во Флориду, уже второй раз на этой неделе. Отец лежит в больнице. Вчера у него был легкий сердечный приступ. Планирую вернуться завтра. Если во Флориде не случится ничего непредвиденного, мы могли бы с тобой завтра вечером поужинать? — И поспешно добавил: — В прошлый раз мне было так приятно с тобой увидеться, Каролин. Я начинаю понимать, почему я всегда с таким нетерпением ждал приглашения к вам на ужин, и почему ожидание не оправдывало себя, если за столом не было сестренки Мака.

Я выразила надежду, что его отец быстро поправится, и согласилась поужинать с ним на следующий день. Ник уже отключился, а я все не отнимала трубку от уха. Голова шла кругом от противоречивых чувств. Во-первых, я призналась самой себе, что так и не сумела избавиться от своей детской влюбленности и всю неделю вспоминала его голос и ту теплоту, какой на меня веяло в тот вечер, когда я сидела напротив него за столом.

Во-вторых, я задумалась, не играет ли Ник со мной в кошки-мышки. В офисе окружного прокурора его назвали причастным лицом в деле Лизи Эндрюс. Я понимала, что все это очень-очень серьезно — практически обвинение. Но полиция также полагает, что, возможно, он помогает мне защитить Мака. Ник не звонил мне всю неделю, хотя имя Мака не покидало заголовков газет. За обедом он даже слегка не посочувствовал моему страху, что Маку, возможно, нужна помощь.

Неужели Ника в самом деле считают причастным? Или это просто полицейская уловка, чтобы меня разоружить? А вдруг Ник, близкий друг своего однокурсника, превратившегося в преступника, теперь надеется использовать свое влияние на меня, чтобы выдать Мака полиции, если брат вновь выйдет со мной на связь?

Я покачала головой, стараясь прогнать все эти вопросы, но они не отступили.

Хуже того, они никуда меня не привели.

Пропустив звонок Лизи, доктор Дэвид Эндрюс больше ни разу не вышел из дома. Без еды и сна, превратившись в тень того человека, каким он был до исчезновения дочери, он дежурил у телефона, отвечая сразу после первого сигнала. Переходя из комнаты в комнату, он не забывал переносную трубку. Ложась в кровать ночью, он клал ее на подушку рядом с головой.

Когда телефон все-таки звонил, он сводил разговор к нескольким словам, объясняя, что нельзя занимать линию — вдруг Лизи позвонит снова.

Экономка, прослужившая у него в доме двадцать лет и уходившая обычно сразу после ланча, теперь задерживалась до вечера, пытаясь заставить доктора Эндрюса хотя бы немного поесть, пусть всего лишь тарелку супа или чашку кофе с бутербродом. Он ясно дал понять своим друзьям, что не желает, чтобы кто-то из них занимал линию, и никому не позволил навещать себя.

— Лучше, если я не буду чувствовать себя обязанным поддерживать разговор, — так он им сказал.

В субботу утром Грегг отвез Зака Уинтерса к Ларри Ахерну, но, сидя в кабинете друга и слушая, как тот допрашивает бродягу, он понял, что вся история про то, как Лизи села в черный джип «мерседес», трещит по швам. Зак утверждал, что слонялся по кварталу около получаса, но служащие «Вудшеда», покинувшие клуб через несколько минут вслед за Лизи, все как один поклялись, что не видели на улице никакого бродяги. Уинтерс признался, что он хронический алкоголик и однажды его вышвырнули из клуба «Вудшед», когда он туда вошел и попытался клянчить милостыню у посетителей. Он также признался, что разозлился на Ника Демарко, владельца, когда тот приказал выставить его вон, и не скрывал, что знает о черном джипе «мерседесе», на котором любит ездить Ник.

По окончании долгого допроса Грегг отвез Зака туда, где подобрал накануне, затем, чувствуя, что силы на исходе, поехал прямо домой и проспал до девяти часов утра воскресенья. Встал с ясной головой, снова способный сосредоточиться, принял душ, оделся и поехал в Гринвич.

Произошедшая за неделю перемена в отце поразила Грегга. Экономка в отцовском доме, Энни Поттерз, которая никогда не приходила по воскресеньям, была на посту.

— Отказывается от еды, — прошептала она Греггу. — Уже одиннадцать часов, а у него со вчерашнего дня крошки во рту не было.

— Энни, вы не приготовите для нас двоих завтрак? — попросил Грегг. — Я попробую что-нибудь сделать.

Поздоровавшись с сыном, отец сразу вернулся в гостиную, в свое любимое кресло, рядом с которым лежала трубка радиотелефона. Грегг тоже прошел туда и уселся на ближайший к креслу стул.

— Отец, все последние ночи я бродил по улицам, искал Лизи. Я больше не в состоянии этим заниматься, а ты не в состоянии так жить! Мы не помогаем Лизи, мы разрушаем себя. Я вчера был в офисе окружного прокурора. Ларри Ахерн со своими людьми делает абсолютно все, чтобы ее найти. Я хочу, чтобы сейчас ты прошел на кухню и поел, потом мы отправимся на прогулку. День сегодня чудесный. — Он поднялся и, наклонившись, обнял отца за плечи. — Ты знаешь, что я прав.

Доктор Дэвид Эндрюс кивнул, и лицо его сморщилось. Грегг прижал отца к себе.

— Я знаю, пап, я знаю. А теперь идем. И оставь телефон здесь. Если позвонит — мы ответим.

Он обрадовался, увидев, что отец справился с половиной порции яичницы с беконом, которую Энни поставила перед ним. Грегг откусывал маленькие кусочки жареного хлеба, запивая второй чашкой кофе, когда зазвонил телефон. Отец подскочил и метнулся от стола, но он не успел добраться до телефона, прежде чем включился автоответчик.

Звонила Лизи, никакого сомнения.

— Папочка, папочка, — стонала она, — помоги мне. Прошу тебя, папочка, он говорит, что убьет меня.

Лизи начала всхлипывать.

Доктор Дэвид Эндрюс схватил телефонную трубку, но в ней уже раздавались гудки. Колени доктора подкосились, и Грегг едва успел подхватить его и опустить в кресло, когда тот потерял сознание.

Грегг проверял пульс отца, когда телефон зазвонил во второй раз. В трубке прозвучал голос Ларри Ахерна.

— Грегг, это ведь была Лизи?

Грегг нажал кнопку громкой связи, чтобы отец слышал весь разговор.

— Точно, Ларри. Ты сам знаешь.

— Грегг, она все еще жива, и мы ее найдем. Клянусь тебе.

Доктор Дэвид Эндрюс схватил трубку и хрипло прокричал:

— Ты должен найти ее, Ларри. Ты слышал, что она сказала! Тот, кто это сделал, собирается ее убить! Ради бога, найди ее для меня, пока не поздно!

Об усталости все забыли, когда Ларри Ахерн дал послушать в отделе запись с криком Лизи о помощи.

— Звонок был сделан в одиннадцать тридцать, ровно час назад, — сказал он. — Звонили из центральной части Манхэттена. Разумеется, всегда есть вероятность того, что похититель записал голос, а затем проиграл запись в другом месте.

— Если это так, то, возможно, он ее уже убил, — тихо сказал Барротт.

— Мы будем продолжать поиски, исходя из того, что она все еще жива, — отрезал Ахерн. — Нет сомнения, что тот, кто ее похитил, готов сорваться с цепи. Я разговаривал с нашим психологом, доктором Лоу. Он считает, этому парню нравится, что история исчезновения занимает первые полосы газет и ее освещают известные журналисты. Видимо, он также предвкушает, какой поднимется шум, когда мы сообщим прессе о новом звонке Лизи.

Слишком взволнованный, чтобы усидеть на месте, он поднялся и забарабанил по столу.

— Даже не хочу думать об этом, но необходимо рассмотреть и такую вероятность. Ближайшие пять, может быть, семь дней новость о звонке Лизи будет обсуждаться в прессе, но если не будет дальнейшего развития событий, она перестанет быть сенсацией.

Все детективы из общей приемной набились в тесный кабинет Ахерна на совещание. Лица у всех были серьезные, пока они следили за ходом рассуждений Ахерна.

— В понедельник вечером Лизи отправилась в клуб и пропала. Звонок с обещанием позвонить в День матери поступил в ближайшее воскресенье, шесть дней спустя. После недельного перерыва был сделан этот новый звонок. По мнению доктора Лоу, наш парень не станет дожидаться еще неделю, чтобы подкинуть нам горячую новость для прессы.

— Это все творит Маккензи, — твердо произнес Рой Барротт. — Видели бы вы вчера его мамашу, когда я отправился к ней на квартиру ее дружка.

— Что еще за дружок? — воскликнул Ахерн.

— Эллиотт Уоллас, большая шишка в банковском деле. Эрон Клайн, сын преподавательницы актерского мастерства, проработал у него четырнадцать лет. Клайн рассказал мне, что они по-настоящему сблизились, когда убили его мать. Уоллас все еще переживал исчезновение Маккензи, случившееся за год до убийства, и это их связало. Отец Мака Маккензи служил во Вьетнаме вместе с Уолласом, и они остались друзьями на всю жизнь. По словам Клайна, Уоллас всегда любил Оливию Маккензи.

— Она с ним живет? — спросил Ахерн.

— Я бы так не сказал. Просто когда журналисты взяли в осаду Саттон-плейс, она переехала к нему на квартиру. Клайн сказал, что не удивится, если по прошествии какого-то времени, она все-таки выйдет за Уолласа. Во всяком случае, Уоллас быстро упек ее в частную психиатрическую клинику, чтобы она больше не могла рассказывать нам о сумасшествии своего сына.

— У нее есть хоть какая-то возможность поддерживать с ним связь?

Барротт пожал плечами.

— Я бы сказал, если Мак и контактирует с кем-нибудь из родственников, то, вероятнее всего, с сестрой.

— Хорошо, — Ахерн обратился к группе. — Я по-прежнему утверждаю, что за всем этим может стоять Демарко. Мне нужно, чтобы вы следили за ним круглые сутки без перерыва. Установите слежку и за Каролин Маккензи. Мы получим разрешение на прослушивание всех телефонов, которые до сих пор не охвачены нашей системой: телефоны Маккензи в квартирах на Томпсон-стрит и на Саттон-плейс, а также ее мобильник; телефоны Демарко на всех его рабочих местах и квартирах.

— Ларри, я хочу внести еще одно предложение, — сказал Боб Гейлор. — Зак Уинтерс хоть и алкаш, но мне кажется, он кое-что видел той ночью. Он прячется под козырьками подъездов. Тот факт, что музыканты и официанты «Вудшеда» не видели его на улице, ничего не доказывает, и я готов поклясться, что он не все сказал, когда был здесь.

— Тогда ступай и поговори с ним еще раз, — велел Ахерн. — Кажется, он обитает в ночлежке на Мотт-стрит.

— Иногда, но если погода хорошая, он складывает свой скарб в тележку из прачечной и спит на улице.

Ахерн кивнул.

— Ладно. Мы сотрудничаем с ФБР, но вы все должны помнить об одном. Я знаю Лизи с тех пор, как ей исполнилось шесть лет. Я хочу вернуть ее, и я хочу, чтобы именно мы были теми, кто ее найдет!

Воскресным утром я воспользовалась черным ходом, чтобы не попасться на глаза журналистам, и долго гуляла вдоль реки. Меня словно высекли после телефонного разговора с Эллиоттом. На душе было скверно из-за сомнений насчет Ника и, что уж там скрывать, насчет Мака.

День оправдал свои обещания — было тепло, дул легкий ветерок. Течение Ист-Ривер, всегда такое сильное, словно ослабло от солнечного света. В акваторию вышли катера, не слишком много, добавив колорита в пейзаж. Я люблю Нью-Йорк. Будь я проклята, мне нравится даже эта вычурная, назойливая реклама пепси-колы со стороны Лонг-Айленд-Сити.

К концу трехчасовой прогулки я чувствовала физическую и душевную усталость. Вернувшись на Саттон-плейс, я разделась, приняла душ и легла в постель. Проспала весь день и проснулась в шесть часов. В голове хотя бы прояснилось, да и сил прибавилось. Я оделась неброско, выбрав голубую рубашку в тонкую белую полоску и белые джинсы. Мне было все равно, пусть Ник пришел бы даже в пиджаке с галстуком. Не хотелось выглядеть как малышка Каролин, разодевшаяся на свидание.

Ник пришел ровно в семь часов. На нем были спортивная рубашка и хлопчатобумажные слаксы. Я намеревалась сразу выйти с ним за дверь, но он остановил меня словами:

— Каролин, мне очень нужно с тобой поговорить, и лучше это сделать здесь.

Я провела его в библиотеку. Впрочем, «библиотека» — слишком громко сказано. На самом деле это просто комната с книжными полками, удобными креслами и обшитой деревом стеной со встроенным баром. Ник сразу прошел к нему, налил себе виски со льдом и, не спрашивая, бокал белого вина с парой кубиков льда для меня.

— Ты именно это заказывала неделю назад. Я где-то читал, что герцогиня Виндзорская пила шампанское со льдом, — сказал он, передавая мне бокал.

— А я читала, что герцог Виндзорский пил неразбавленное виски, — сказала я.

— С такой женой это неудивительно. — Он коротко улыбнулся. — Шучу, конечно. Я понятия не имею, как она выглядела.

Я присела на край дивана. Ник выбрал одно из кресел и развернул.

— Помню, как мне нравились эти кресла, — сказал он. — Я даже пообещал себе, что, если когда-нибудь разбогатею, куплю хотя бы одно такое.

— Ну и? — поинтересовалась я.

— Руки так и не дошли. Начав зарабатывать, я купил квартиру и нанял дизайнера интерьеров. Девица оказалась помешана на вестернах. Когда я увидел оконченную работу, то почувствовал себя Роем Роджерсом.

Я внимательно в него всматривалась, отмечая, что седина на висках была явственнее, чем я думала. Под глазами появились мешки, а легкая взволнованность, которую я заметила на прошлой неделе, теперь превратилась в глубокую тревогу. Вчера он летал во Флориду, потому что у его отца случился сердечный приступ. Я спросила у Ника, как себя чувствует больной.

— Неплохо. Это действительно был легкий приступ. Через пару дней его выпишут.

Потом Ник посмотрел прямо мне в глаза.

— Каролин, ты думаешь, Мак жив? И если так, способен ли он на то, в чем его обвиняют копы?

Все мои сомнения едва не сорвались у меня с языка, но я вовремя одумалась.

— Да что вдруг тебе взбрело в голову спрашивать такое? Конечно, нет.

Я надеялась, что в моем голосе было достаточно возмущения.

— Каролин, не смотри на меня так. Неужели ты не понимаешь, что Мак был моим лучшим другом? Я никогда не мог понять, почему он предпочел исчезнуть. Теперь я думаю, не случилось ли у него в голове какого-то сдвига, о котором в то время никто не догадывался.

— Ты беспокоишься о Маке или о себе, Ник? — спросила я.

— Не стану отвечать. Каролин, единственное, о чем я тебя прошу, умоляю: если он выйдет с тобой на связь, если еще раз позвонит, не думай, что ты оказываешь ему услугу, пытаясь его прикрыть. Ты слышала, какое сообщение оставила Лизи Эндрюс сегодня утром своему отцу?

Он вопросительно посмотрел на меня.

В первую секунду я была так потрясена, что не могла говорить, но потом все-таки выдавила из себя, что целый день не включала ни радио, ни телевизор. Когда Ник рассказал мне новость, я только и могла думать, что о версии Барротта, считающего, будто Мак украл свою собственную машину. Безумие, конечно, но это напомнило мне случай, произошедший, когда мне было лет пять или шесть. У Мака неожиданно пошла носом кровь. Отец был дома, он схватил с полки в ванной первое попавшееся полотенце с монограммой, чтобы остановить кровотечение. В то время у нас в доме работала пожилая экономка, которая обожала Мака. Она так расстроилась, что попыталась вырвать полотенце из руки отца.

— Оно для праздника, — верещала женщина, — оно для праздника!

Отец всегда с удовольствием рассказывал эту историю и неизменно добавлял: «Бедная миссис Андерсон, она так беспокоилась о Маке, но полотенце с монограммой было для нее неприкосновенным. Я сказал ей, что на полотенцах вышиты наши имена и Мак может испортить всю стопку, если захочет!»

Я еще могла представить, что Мак угоняет собственный автомобиль, но только не то, что он удерживает в заложницах Лизи и мучает ее отца. Я посмотрела на Ника.

— Не знаю, что и думать насчет Мака, — сказала я. — Но клянусь тебе и любому другому, кто спросит, что других известий, кроме как в День матери, я не получала и не видела Мака все десять лет.

Ник кивнул и, кажется, поверил мне. Потом он спросил:

— Ты думаешь, что это я виноват в исчезновении Лизи? По-твоему, это я спрятал ее где-то?

Я спросила свое сердце, свою душу, прежде чем ответить.

— Нет, не думаю, — сказала я. — Но вы оба втянуты в это дело: Мак — потому что я обратилась в полицию, а ты — потому что девушка исчезла из твоего клуба. Если не ты и не он, то кто тогда виноват?

— Каролин, я даже не знаю, где искать ответ на этот вопрос.

Мы проговорили больше часа. Я рассказала ему, что собираюсь навестить Лил Крамер одну, потому что та боится даже рот раскрыть в присутствии мужа. Мы без конца обсуждали, как накануне исчезновения Мак был расстроен из-за миссис Крамер, но не признался Нику почему. Я рассказала, как враждебно держался Брюс во время нашей встречи неделю назад, и поделилась своими сомнениями об истинной причине поспешного отъезда Барбары к отцу на Мартас-Винъярд — ей хотелось избежать расспросов.

— Я собираюсь поехать туда завтра или во вторник, — сказала я. — Мама не хочет меня видеть, а Эллиотт о ней позаботится.

Ник поинтересовался, не думаю ли я, что мама выйдет замуж за Эллиотта.

— Очень на это надеюсь, — ответила я. — Нет, честно. Они прекрасная пара. Мама, безусловно, любила отца, но он всегда был немножко бунтарем. Эллиотт лучше понимает ее душу, с чем, конечно, мне нелегко смириться. Они оба тщательны во всем, добиваются только лучшего результата. Мне кажется, они будут очень счастливы. — А потом я добавила то, в чем никогда не признавалась вслух: — Вот почему Мак всегда был ее любимцем. Он делал все как надо. Я слишком импульсивна, на взгляд мамы. Суди сам: пошла в полицию, заварила всю эту кашу…

Я сама ужаснулась своей откровенности. Кажется, он собирался подойти ко мне, может быть, даже обнять, но потом он наверняка понял, что не этого мне хочется. Поэтому Ник переменил тему, беззаботно бросив:

— Интересно, отгадаешь ли ты эту загадку: «Она вышла в полном облачении из головы своего отца».

— Богиня Минерва, — сказала я. — Сестра Кэтрин, шестой класс. Боже, как она любила учить нас мифологии! — Я поднялась. — Кажется, ты приглашал меня поужинать. Как насчет заведения «У Нири»? Я бы съела сэндвич с говядиной и жареную картошку.

Ник замялся.

— Каролин, я должен тебя предупредить. Перед домом полно журналистов с фотокамерами. Машину я подогнал к входу. Мы можем добежать до нее. Думаю, нас не станут преследовать.

Так все и вышло. Как только мы вышли из здания, нас ослепили фотовспышки. Кто-то попытался сунуть мне под нос микрофон.

— Мисс Маккензи, как вы думаете, ваш брат…

Ник схватил меня за руку, и мы бросились бегом к его машине. Он поехал по Йорк-авеню до Семьдесят второй улицы, затем свернул, путая следы.

— Думаю, теперь мы оторвались, — сказал он.

Я не согласилась, но и не возразила. Моим единственным утешением служила мысль, что мама в надежном месте, где журналистам до нее не добраться.

«У Нири» — ирландский паб на Пятьдесят седьмой улице, всего в квартале от Саттон-плейс. Для многих из нас, живущих в этом районе, он стал вторым домом. Атмосфера в пабе теплая, еда хорошая, а если зайти туда вечером, то велики шансы, что половина клиентов в зале окажутся твоими знакомыми.

Если я и нуждалась в моральной поддержке — бог свидетель, так оно и было, — то Джимми Нири ее оказал. Увидев меня, он сразу пошел ко мне через весь зал.

— Каролин, просто позор, что они приписывают Маку, — сказал он, опуская теплую ладонь мне на плечо. — Твой брат был святой. Погоди, правда обязательно выплывет.

Он повернулся и узнал Ника.

— Привет, парень. Помнишь, как ты побился со мной об заклад, когда вы с Маком сюда заходили, что спагетти твоего отца — лучший гарнир к моему тушеному мясу?

— Мы так это и не проверили, — ответил Ник. — А теперь мой отец живет во Флориде, он на пенсии.

— На пенсии? И ему нравится такая жизнь? — поинтересовался Джимми.

— Он ее ненавидит.

— Я бы тоже возненавидел. Скажи ему, пусть приезжает, и мы, в конце концов, выясним этот вопрос.

Джимми провел нас к угловому столику в глубине зала. Именно там Ник рассказал мне подробнее о своей поездке во Флориду.

— Я уговорил маму не показывать отцу нью-йоркские газеты, — сказал он. — Не представляю, что с ним будет, если он узнает, что меня сделали «причастным» к исчезновению Лизи.

За сэндвичами с говядиной мы по негласному взаимному соглашению придерживались нейтральных тем. Ник рассказывал об открытии своего первого ресторана, о том, какой успех ему сопутствовал. Он даже намекнул, что последние пять лет продвигался чересчур быстро.

— Наверное, слишком часто перечитывал историю успеха Дональда Трампа, — признался он. — И решил, что скользить по тонкому льду — это весело. Я сделал крупную ставку на «Вудшед». Это удачный проект в удачное время. Но если Управление по выдаче лицензий на торговлю спиртным решит его закрыть, то способы найдутся. Тогда меня ждет большая беда.

Он осторожно завел речь о Барбаре Хановер.

— Помню, как считала ее очень красивой, — сказала я.

— Она была и остается красивой, но есть в ней, Каролин, что-то расчетливое. Она словно спрашивает у самой себя: «А что будет лучше для Барбары?» Трудно объяснить. Когда мы все закончили учебу, я решил учиться дальше, чтобы получить диплом магистра делового администрирования, Мак пропал, а что касается Брюса, то мне было все равно, увидимся мы с ним еще раз или нет.

Мы оба выпили капучино, а потом Мак отвез меня на Саттон-плейс. В конце квартала стоял всего один телевизионный фургон. Ник бегом доставил меня к лифту и, пока лифтер не закрыл дверь, сказал:

— Каролин, ни я, ни Мак ни в чем не виноваты. Держись за эту мысль.

На этот раз обойдясь без поцелуя на прощание, Ник ушел. Я поднялась к себе. На автоответчике мигал сигнал. Я услышала голос детектива Барротта.

— Мисс Маккензи, в восемь сорок вечера вам еще раз позвонили с мобильного телефона Лизи Эндрюс. Сообщения ваш брат не оставил.

Лукас Ривз не делал себе выходных. Субботу и воскресенье он провел в своем офисе, работая с техниками. Десять лет назад Чарльз Маккензи-старший нанял его, чтобы найти пропавшего сына, но он не справился с работой, даже слегка не приоткрыл завесу тайны, что же произошло с Маком, и это чувство неудачи так и не покинуло Ривза.

Теперь ему предстояло более важное дело — не только узнать о судьбе Мака, но и найти истинного убийцу и, возможно, спасти жизнь Лизи Эндрюс.

В понедельник, в восемь утра, Лукас уже был на своем рабочем месте на Парк-авеню. Три его постоянных помощника получили приказ прийти пораньше. К восьми тридцати все расположились вокруг стола Лукаса.

— У меня есть предчувствие, а в прошлом оно редко меня подводило, — начал он, — поэтому я собираюсь действовать исходя из предположения, что Мак невиновен в этих преступлениях, а виновен тот, кто его неплохо знал. Я имею в виду, настолько неплохо, что был в курсе звонков в День матери, а еще ему известен номер незарегистрированного телефона на Саттон-плейс.

Ривз обвел взглядом помощников одного за другим.

— И начнем мы с того, что сосредоточимся на окружении Мака. Я имею в виду, прежде всего двух его соседей по квартире, Ника Демарко и Брюса Гэлбрейта. Мы раскопаем все, что можно насчет супружеской четы, смотрителей дома, Лил и Гаса Крамер. Потом мы переключимся на других друзей Мака по университету, тех, кто ходил с ним в ночной клуб в вечер исчезновения первой девушки. За выходные наши техники собрали все газетные статьи и журнальные публикации, связанные с пропажей других трех девушек. Мы увеличили лица на тех фотографиях, даже самые трудноразличимые. Внимательно вглядитесь в эти лица. Отпечатайте их у себя в памяти.

Лукас пришел на работу так рано, что сам готовил себе кофе. Теперь он сделал глоток, сморщился и продолжил:

— Журналисты разбили лагерь на Саттон-плейс. Один из вас должен находиться поблизости круглые сутки. Заранее приготовьте мобильный телефон и используйте его в качестве фотокамеры. Кто-то другой должен также подежурить на улице в час открытия клуба «Вудшед» и делать снимки не только входящих и выходящих из заведения, но и всех тех, кто слоняется неподалеку. На этой неделе в Сохо открывается парочка новых клубов. Будьте на открытии вместе с папарацци.

— Лукас, это невозможно, — запротестовал старший помощник Джек Роджерс. — Нам втроем не справиться, не можем же мы разорваться.

— А вас никто и не просит, — огрызнулся Ривз непривычно звонким голосом. — Достаньте список парней, которых мы привлекаем к работе в случае необходимости. В наше распоряжение должны поступить не менее тридцати отставных полицейских.

Роджерс кивнул.

— Хорошо.

Ривз заговорил тише:

— Интуиция мне подсказывает, что наш преступник любит привлекать внимание. Возможно, он захочет побыть среди зевак во время журналистской суеты. Все снимки, которые вам удастся сделать, необходимо увеличить в нашей лаборатории. Мне все равно, сколько их будет, хотя я могу предположить, речь идет о сотнях. Возможно, один из них совпадет с каким-то фото, сделанным в связи с предыдущими исчезновениями. Повторяю, мы пока исходим из предположения, что Мак Маккензи невиновен.

Он посмотрел на Роджерса.

— Не хочешь высказаться, Джек?

— Так и быть, Лукас, я скажу. Если ты прав, мы, вероятно, найдем фотографию парня, который побывал и там и тут. Он может быть толстым, он может быть худым, он может быть лысым, он может носить хвостик. Возможно, его родная мать не узнает, но это будет Чарльз Маккензи-младший.

Детектив Боб Гейлор начал поиски Зака Уинтерса в воскресенье, сразу после совещания в отделе. Зака не оказалось в ночлежке на Мотт-стрит, иногда служившей ему домом. И на улицах его никто не видел с самого утра субботы, когда бродягу увез к себе Грегг Эндрюс. В субботу днем Уинтерса допрашивали в офисе, а потом отпустили на все четыре стороны, но он не вернулся ни в ночлежку, ни в привычные места обитания.

— Зак сюда приходит, по крайней мере, через день, — призналась Гейлору симпатичная тридцатилетняя волонтерка Джоан Коулман, работавшая на кухне ночлежки. — Все зависит от погоды, конечно. Он облюбовал клубный район в Сохо. Хвастается, что там лучше подают.

— А он не рассказывал, что ошивался возле «Вудшеда» в ночь исчезновения Лизи Эндрюс?

— Во всяком случае, не мне. Но у него здесь есть парочка, как он говорит, закадычных дружков. Позвольте мне с ними поговорить.

Она обрадовалась возможности поработать детективом.

— Я пойду с вами, — вызвался Гейлор.

Она покачала головой.

— Нет, если хотите раздобыть информацию, не пойдете. Я обычно не подаю ужин, но сегодня вечером нужно заменить мою подругу. Оставьте свой номер телефона. Я позвоню.

Бобу Гейлору пришлось довольствоваться этим. Большую часть дня он пробродил по Сохо и Гринвич-Виллидж, но безрезультатно.

Зак Уинтерс как сквозь землю провалился.

Верный своему слову, Дерек Олсен появился в кабинете Эллиотта Уолласа ровно в десять часов. Решительная походка, вычищенный и отглаженный костюм, хоть и блестящий от многолетнего ношения, редкие прядки седых волос, приклеенные к черепу, — он весь излучал жизнелюбие. Эллиотт Уоллас посмотрел на него и правильно понял, что Олсен, если только он по-прежнему намерен распродать все свое имущество, ждет не дождется, когда сможет сказать племяннику Стиву, смотрителю своих зданий Говарду и бог знает кому еще, чтобы они все пошли на фиг.

Изобразив сердечную улыбку, Уоллас предложил Олсену кресло.

— Я знаю, Дерек, ты не откажешься от чашечки чая.

— В прошлый раз, Эллиотт, твой чай напоминал помои. Скажи секретарше, что я хочу четыре кусочка сахара и сливки погуще.

— Непременно.

Олсен едва дождался, пока Эллиотт отдаст распоряжения секретарше, и сразу заговорил с довольным видом:

— Хорош бы я был, если бы слушался твоих советов. Помнишь, как ты говорил, что мне следует избавиться от тех трех пришедших в негодность домов, что простояли закрытыми много лет?

Эллиотт Уоллас уже знал, что последует дальше.

— Дерек, ты много лет выплачивал налога и страховки за те развалюхи. Конечно, цены на недвижимость возросли, но если желаешь, я тебе докажу, что был прав. Если бы ты тогда все продал и приобрел рекомендуемые мною акции, то был бы сейчас в плюсе.

— Ничего подобного! Я знал, что когда-нибудь дома на углу Сто четвертой улицы захотят снести и разработчикам понадобится мой участок.

— Разработчики до сих пор обходились без него. Они уже спланировали, где возведут кооперативные дома.

— Та же самая фирма вновь обратилась ко мне. Сегодня днем я подписываю последние документы о продаже.

— Поздравляю, — искренне произнес Уоллас. — Но надеюсь, ты все-таки не забыл, что я заработал для тебя вполне внушительную сумму, вкладывая твои деньги в различные проекты.

— Если не считать хедж-фонда.

— Если не считать хедж-фонда, согласен, но это было давно.

Секретарь принесла чай для Олсена и кофе для Эллиотта.

— Вкусно, — сказал Олсен, сделав осторожный глоток. — Так, как я люблю. А теперь к делу. Я хочу все продать и основать трастовый фонд. Ты можешь им управлять. Я хочу, чтобы фонд использовался для создания парков в Нью-Йорке, парков со множеством деревьев. В этом городе слишком много больших зданий.

— Это очень благородно с твоей стороны. Ты собираешься оставить что-нибудь своему племяннику или кому-то еще?

— Я оставлю Стиву пятьдесят тысяч долларов. Пусть купит себе новый комплект барабанов или гитару. Когда мы с ним встречаемся за ужином, он не столько ест, сколько прикидывает в уме, как долго я еще протяну. Кое-кто из моих смотрителей мне рассказал, как он объявил им, что в самом скором времени возьмет на себя все обязанности Говарда в качестве моего главного менеджера. Он покупает мне вечное перо, угощает ужином и думает, что может завладеть моим бизнесом благодаря моему хорошему к нему отношению. Его ничего не интересует, кроме дурацких концертов. Каждый раз одно и то же: его перестают приглашать в трущобные клубы, он берет новое имя себе и своей провальной группе, откапывает наряд почуднее и нанимает разорившегося агента для раскрутки. Если бы не его мать, моя сестра, упокой, Господь, ее душу, я бы давно выгнал этого бездельника в три шеи.

— Я знаю, Дерек, что он тебя всегда разочаровывает. — Эллиотт попытался изобразить сочувствие.

— Если бы только это. Да что там говорить! Кстати, Говарду Альтману я также хочу оставить пятьдесят тысяч долларов.

— Уверен, он будет очень признателен. Он знает о твоих планах?

— Нет. В последнее время он тоже стал зарываться. Сразу видно, у него хватает наглости полагать, будто ему причитается от меня большое наследство. Пойми меня правильно. Он славно потрудился, и я тебе благодарен за то, что ты порекомендовал мне Альтмана, когда его предшественник не справился.

Эллиотт закивал, принимая благодарность.

— Один из моих клиентов продавал дом и упомянул, что смотритель теперь доступен для работодателей.

— Что ж, вскоре он снова станет доступен. Но он мне не родня, к тому же он никак не усвоит простой вещи: когда тебе попадаются хорошие работники вроде Крамеров, не стоит отнимать у них лишнюю комнату или две.

— Твой адвокат по-прежнему Джордж Роденбург?

— Конечно. С чего бы я стал его менять?

— Я имел в виду, что поговорю с ним насчет создания фонда. Ты сказал, что завершаешь сделку с недвижимостью на Сто четвертой улице сегодня днем. Хочешь, чтобы я присутствовал?

— Роденбург справится сам. Предложение поступило много лет назад. Изменилась только цифра.

Олсен поднялся, чтобы уйти.

— Я родился на Тремонт-авеню в Бронксе. В то время это был хороший район. До сих пор помню, как мы с сестрой сидели на ступенях небольшого дома в несколько этажей вроде тех, которыми я владею теперь. Я ездил туда на прошлой неделе. Все пришло в упадок. На углу того дома, где мы жили, теперь пустырь. Полно мусора, сорняков, пивных банок. Пока я жив, я хочу увидеть, как пустырь превратится в парк. — Лицо старика расплылось в блаженной улыбке, когда он повернулся к двери. — Всего хорошего, Эллиотт.

Эллиотт Уоллас проводил клиента через приемную, довел по коридору до лифта, потом вернулся в кабинет, впервые за свою жизнь подошел к бару в одиннадцать утра и налил себе неразбавленное виски.

Поздним утром в понедельник я подъехала к старому дому, где Мак когда-то снимал квартиру. Нажав кнопку переговорного устройства и представившись, я все-таки услышала после недолгого замешательства неуверенное приветствие. Я понимала, что должна говорить быстро.

— Миссис Крамер, это Каролин Маккензи. Мне нужно с вами поговорить.

— Ой, нет. Муж сегодня с утра ушел.

— Я хочу поговорить с вами, а не с ним, миссис Крамер. Прошу вас, уделите мне несколько минут.

— Гасу это не понравится. Я не могу…

— Миссис Крамер, вы, наверное, знаете из газет, что полиция считает моего брата виновным в исчезновении девушки. Мне необходимо с вами поговорить.

На секунду мне показалось, что она повесила трубку, но потом раздался щелчок, и дверь в вестибюль открылась. Я вошла, пересекла вестибюль и позвонила в дверной звонок. Она слегка приоткрыла дверь, словно желая удостовериться, что я не привела с собой целую армию, готовую штурмом взять ее квартиру, а потом все-таки дверь отворилась, но ровно настолько, чтобы я могла войти.

Комната, еще недавно напоминавшая мне гостиную в доме бабушки на Джексон-Хайтс, была голой и ободранной. В углу возвышалась целая гора картонных коробок. Окна лишились штор и занавесок. На стенах больше не было картин, а приставные столики стояли без ламп и безделушек, которые я видела во время последнего визита.

— Мы переезжаем в наш домик в Пенсильвании, — сказала Лил Крамер. — Нам с Гасом давно пора на покой.

Она сбегает, подумала я, внимательно рассматривая женщину. В комнате было прохладно, а у нее на лбу выступили крошечные капельки пота. Седые волосы, убранные с лица, были туго стянуты на затылке. Цвет лица был такой же тускло-серый, под стать волосам. Я уверена, она даже не сознавала, что ее руки, не переставая, нервно массируют друг друга.

Не дождавшись приглашения, я опустилась на ближайший стул. Ходить вокруг да около не имело смысла, поэтому я сразу перешла к делу.

— Миссис Крамер, вы знали моего брата. Вы считаете его убийцей?

Она облизнула губы.

— Ничего я про него не знаю. — И тут же выпалила: — Он оболгал меня. Я к нему относилась со всей душой, он мне действительно нравился. Я всегда хорошо заботилась о его одежде и комнате. А он взял и обвинил меня.

— В чем именно?

— Неважно. Все это было неправдой, я просто ушам своим не поверила.

— Когда это произошло?

— За несколько дней до того, как он исчез. А еще он меня высмеял.

Ни она, ни я не услышали, как открылась входная дверь.

— Закрой рот, Лил, — приказал Гас Крамер, появившись в комнате. Он повернулся ко мне. — А вы убирайтесь отсюда. Вашему брату хватило наглости обойтись с моей женой подобным образом, я уже не говорю о том, что он сотворил с теми молодыми девушками.

Я вскочила в ярости.

— Мистер Крамер, я не знаю, о чем вы говорите. Мак не мог дурно поступить с вашей женой, и я готова поклясться собственной жизнью, что он не имеет никакого отношения ни к каким преступлениям.

— Продолжайте верить в это, а мне позвольте объяснить, о чем я тут толкую. Моя жена чрезвычайно обеспокоена тем, что, когда вашего братца-убийцу поймают, он переведет стрелки на нее и обольет грязной ложью.

— Не называйте его убийцей, — сказала я. — Вы не смеете называть его убийцей.

Гас побагровел от бешенства.

— Я буду называть его так, как захочу, а вы знайте, что он убийца и при этом ходит в церковь. Лил видела его в тот день, когда он оставил записку в корзинке для пожертвований, правда, Лил?

— Я тогда была без очков, но все же уверена. — Лил Крамер ударилась в слезы. — Я узнала его. Он видел, что я смотрю на него. На нем был плащ и темные очки, но я все равно узнала Мака.

— Кстати, чтоб вы знали, час назад здесь были копы, и мы рассказали им об этом, — прокричал мне Гас Крамер. — А теперь убирайтесь вон и оставьте мою жену в покое.

В субботу вечером, удостоверившись, что Стив ушел на один из своих концертов, Говард Альтман проник в его квартиру. Осторожно и умело он разместил камеры видеонаблюдения в гостиной и спальне. Камеры были напрямую связаны с компьютером Альтмана.

«И как это раньше мне не пришло в голову? — спрашивал он себя, устанавливая аппаратуру. — Спасибо, Стив, что облегчил мне задачу». Уходя, хозяин квартиры оставил свет в обеих комнатах и ванной. «Дерек оплачивает счета своего племянничка за газ и электричество, — мысленно возмущался Говард. — А я плачу за все сам!»

Стив оказался неряхой. Кровать не застелил. Свалил на стул целую гору дурацких концертных костюмов. Накладки и парики, которые он использовал для представлений, лежали вперемешку в картонной коробке на полу. Говард примерил один паричок — длинный, темно-каштановый. Посмотрел на себя в зеркало и тут же сорвал парик с головы. В нем он стал похож на женщину, и это заставило его вспомнить преподавательницу, которая когда-то жила в этой квартире и была убита.

Непонятно, как Стив Хокни может жить там, где когда-то жил убитый человек, подумал Альтман. Нужно убираться отсюда поскорее.

В понедельник утром Говард отправился за мистером Олсеном, чтобы совершить обычный обход владений, но старика дома не оказалось. Смотритель дома сказал ему, что Олсен уже уехал на арендованной машине с шофером.

Почувствовав неладное, Говард, как всегда, начал инспекцию с дома, где служили Крамеры. Он собирался отпереть входную дверь, когда она распахнулась и мимо него пробежала хорошенькая молодая женщина, заливаясь слезами.

Каролин Маккензи! Что она здесь делала? Он повернулся, помчался за ней и догнал на середине квартала, где она с пультом в руке отпирала замок своей машины.

— Мисс Маккензи, я Говард Альтман. Мы познакомились пару недель назад, когда вы навещали Крамеров, — произнес он быстро, слегка задыхаясь.

Она нетерпеливо смахнула слезы, которые все продолжали течь по щекам.

— Я не могу сейчас разговаривать, — сказала она.

— Послушайте, я видел вашу фотографию в газете и читал все, что пишут о вашем брате. Это случилось до того, как я начал работать на мистера Олсена, но мне очень хотелось бы вам помочь.

— Спасибо. Жаль только, вы ничем помочь не можете.

— Если Крамеры вас обидели, я с ними разберусь, — пообещал он.

Она не ответила, но слегка отодвинула его рукой, чтобы подойти к дверце водителя. Говард попятился, а девушка быстро юркнула в машину, хлопнув дверцей, и завела мотор. Она даже не взглянула на Альтмана, когда подала назад на несколько футов, повернула руль, выехала с парковки и была такова.

Помрачнев, Говард Альтман направился в квартиру Крамеров. Настойчиво позвонил в дверь, но никто не ответил. Тогда он попытался открыть дверь своим ключом, но замок оказался на предохранителе.

— Гас, Лил, я должен с вами поговорить, — прокричал он.

— Иди к черту, — огрызнулся в ответ Гас Крамер по другую сторону двери. — Мы сегодня уезжаем. Можешь забрать себе и эту работу, и эту квартиру, и все, что к ней причитается. И знай, Говард, тебе лучше быть начеку. Если Стив имеет к этому какое-то отношение, то скоро ты сам будешь подыскивать себе новое жилье. А сейчас проваливай.

Говарду ничего не оставалось, кроме как уйти. Неужели теперь Стив совершает обход с Олсеном? Зачем иначе Олсен вызвал платную машину сегодня утром?

Выяснить наверняка, заменил ли его Стив, можно было только одним способом. Говард вернулся в свою квартиру и включил компьютер. Просматривая видеозапись в быстром режиме, он отметил, что Стив несколько раз за вчерашний день приходил и уходил, но всегда один. И сейчас в его гостиной никого не было. Так, может быть, он все-таки с Олсеном, подумал Говард, но тут камера в спальне показала Стива, который сидел в белье на краю кровати и примерял один парик за другим. Последний парик, который он выбрал, был тот самый, длинный, каштановый. Камера поймала его в тот момент, когда он улыбался своему отражению в зеркале, посылая воздушный поцелуй. Потом Стив обернулся и посмотрел прямо в глазок камеры.

— Говард, у меня здесь установлено собственное видеонаблюдение, — сказал он. — Мне оно необходимо. Кое-кто из моих друзей не вполне благонадежен. Если ты сейчас смотришь это, я желаю тебе хорошего дня.

Говард выключил компьютер дрожащими пальцами.

В полдень детективу Гейлору поступил звонок от молодой работницы кухни, с которой он познакомился в приюте на Мотт-стрит.

— Привет, это Джоан Коулман, — взволнованно проговорила девушка. — Я обещала выяснить, что смогу, насчет Зака.

В общей приемной стоял шум, но Гейлор слышал только голос Джоан Коулман.

— Итак, — сказал он, — что вы мне расскажете?

— Он окончательно переселился на улицу. Теперь, когда тепло, больше никаких приютов. Вчера вечером его видели пьяного в стельку вместе со всем скарбом возле Бруклинского моста. Он рассказывал своим приятелям, что, возможно, получит награду за Лизи Эндрюс.

— Он попытался ее получить. Думаю, у него ничего не получится.

— Мой источник информации Пит, молодой парень, который может и нафантазировать. Он наркоман, но пытается бросить. Как раз сейчас он в завязке, поэтому я ему доверяю. — Она понизила голос. — По словам Пита, Уинтерс хвастается, что у него есть доказательство, но он не смеет его предъявить, иначе всю вину повесят на него.

— Понял. Значит, Уинтерс вчера вечером ошивался возле Бруклинского моста?

— Да, около какой-то стройки. Вероятно, он и сейчас там. Судя то тому, что мне рассказал Пит, Уинтерсу нужно хорошенько проспаться.

— Джоан, если вы когда-нибудь захотите получить работу в этом департаменте, — с жаром сказал Гейлор, — считайте, она ваша!

— Нет, спасибо. С меня достаточно того, что я стараюсь помочь этим беднягам.

— Еще раз спасибо, Джоан.

Гейлор прошел в кабинет Ларри Ахерна и ввел его в курс дела.

Ахерн внимательно выслушал.

— Ты сразу решил, что Уинтерс не все нам рассказал. Похоже, ты был прав. Найди его и вытряси правду. Если повезет, он еще не успеет протрезветь и выложит тебе все как есть.

— От родственников Лизи ничего не слышно?

Ахерн вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Сегодня утром я разговаривал с Греггом. Он держит отца на успокоительном. Говорит, что не отойдет от него, пока все не разрешится тем или иным образом. — Он пожал плечами. — Но мы-то с тобой оба понимаем, что можем так и не узнать, что случилось с Лизи или еще случится.

— Я в это не верю, — сказал Гейлор. — Ты был прав вчера, когда сказал, что этот парень стремится привлечь внимание.

— А еще я начинаю верить, что он хочет быть пойманным, но не просто так, а с большой помпой, — Ахерн сжал кулаки. — Грегг сказал мне час назад, что чувствует себя чертовски беспомощным. То же самое чувствую и я.

Когда Гейлор повернулся, чтобы уйти, снова зазвонил телефон. Ахерн снял трубку, послушал секунду и сказал:

— Соедините. — Потом махнул Гейлору, чтобы тот вернулся. — Это Грегг Эндрюс.

Гейлор слушал, пока начальник говорил по телефону.

— Разумеется, если твой отец хочет, чтобы воззвание появилось в прессе, мы передадим его журналистам. — Ахерн сел и взял ручку. — Из Библии. Хорошо. — Он записывал, прижимая трубку к уху, один раз попросил Грегга Эндрюса что-то повторить, потом произнес: — Готово. Все сделаю.

Глубоко вздохнул и положил трубку.

— Доктор Эндрюс хочет, чтобы эти слова прочли по всем телевизионным каналам и напечатали в газетах. Быть может, похититель поймет отчаяние отца и вернет ему дочь в целости и сохранности. Это переложение слов пророка Осии: «Когда ты была ребенком, я любил тебя… Это я научил тебя ходить, носил тебя на руках своих… Узами человеческими влек я тебя, узами любви… я склонялся и кормил тебя… Разве мог бы я предать тебя?»

Глаза обоих мужчин поблескивали от слез, когда детектив Боб Гейлор вышел из кабинета, чтобы отправиться на поиски Зака Уинтерса.

С довольной улыбкой Дерек Олсен подписал последний документ из целой стопки, по которому ветхое здание на углу Сто четвертой улицы и Риверсайд-драйв переходило в собственность «Твайнинг энтерпрайзис», многомиллионной риелторской компании, собиравшейся возвести рядом с ним роскошный кооперативный дом по последнему слову техники. Старик настоял, чтобы при совершении сделки лично присутствовал Дуглас Твайнинг-старший, президент и генеральный директор компании.

— Я знал, ты заплатишь мою цену, Дуг, — сказал Олсен. — А то все молол какой-то вздор, дескать, тебе не нужен мой дом.

— Он действительно мне не был нужен. Я просто хотел его получить, — спокойно ответил Твайнинг. — Хотя мог бы обойтись и без него.

— И лишиться такого перекрестка? И лишиться такого вида? А может, позволить мне продать его тому, кто возвел бы на этом месте очередной тупой небоскреб, так что твоим богатеньким клиентам пришлось бы смотреть из западных окон на кирпичную стенку? Да брось ты.

Твайнинг взглянул на своего адвоката.

— С этим все?

— Полагаю, да, сэр.

Твайнинг поднялся.

— Что ж, Дерек, наверное, мне следует тебя поздравить.

— Почему бы и нет? Двенадцать миллионов долларов за участок сто на пятьдесят футов с полуразрушенным домом, за который сорок лет назад я выложил пятнадцать тысяч? Вот что значит инфляция, — Олсен больше не улыбался злорадно. — Если тебе от этого станет легче, знай, твои деньги пойдут на благое дело. Куча детишек из Бронкса, кому не повезло жить в твоих элитных домах с наворотами и ездить летом в Хэмптонс, теперь смогут играть в парках Дерека Олсена. Итак, когда ты собираешься снести дом?

— Экскаватор с шаром будет там в четверг утром. Пожалуй, я сам сяду в кабину. Я еще не забыл, за какие рычаги дергать.

— Приеду посмотреть. Пока, Дуг, — Олсен повернулся к своему адвокату Джорджу Роденбургу. — Ладно, пошли отсюда, — сказал он. — Можешь угостить меня ужином пораньше. А то я от волнения почти ничего не съел за обедом. И пока мы будем ужинать, я позвоню своему племяннику и Говарду и расскажу, что произойдет в четверг утром. А еще сообщу им, что выручил на этой сделке двенадцать миллионов долларов, которые пойдут на устройство моих парков. Жаль, не увижу их лиц. У обоих может случиться инфаркт.

После разговора с Крамерами я вернулась на Саттон-плейс, прошла мимо фотокамер со вспышками, поднялась наверх и наскоро побросала вещи в сумку. Надев самые большие темные очки, какие только сумела найти, на пол-лица, я снова спустилась в гараж и на этот раз взяла машину мамы, чтобы обмануть журналистов. Потом, понадеявшись на Всевышнего, что не попаду в аварию, я на полной скорости вылетела на улицу и быстро свернула на Пятьдесят седьмую. Проехала по Первой авеню до Девяносто шестой, стараясь удостовериться, что меня не преследуют. Не хотела, чтобы кто-нибудь догадался, куда я направляюсь.

Разумеется, я не могла быть точно уверена, но когда я свернула на Девяносто шестую, а затем на шоссе ФДР, то никакого телевизионного фургона в пределах видимости не было. Шоссе, по которому я ехала на север, конечно, носило имя президента Франклина Делано Рузвельта. Это навеяло мысли об Эллиотте. Я похолодела, подумав, что если Мак виновен во всех этих преступлениях и будет пойман, то затем последует многомесячное обсуждение этой сенсации в СМИ, а потом громкий суд. У Эллиотта много высокопоставленных клиентов. Я знаю, он любит маму, но захочет ли он быть связанным с подобной шумихой? Если бы он был женат на маме, захотелось бы ему увидеть ее фотографии во всех желтых газетах, освещающих суд?

Сейчас он выступает как ее защитник, но долго ли это продлится? Будь жив отец, при подобном развитии событий он встал бы на сторону Мака, я точно знаю, он свернул бы горы, чтобы добиться статьи о невменяемости. Я вспомнила, как Эллиотт часто повторял анекдот о Рузвельте — когда тот выбрал республиканку в качестве хозяйки приема, пока Элеонора была в отъезде, и все потому, что в Гайд-парке не нашлось демократки, равной ему по социальному положению. Интересно, как бы повел себя Рузвельт или Эллиотт, если бы рядом с ним жила мать осужденного серийного убийцы? То, какой оборот принимает дело, заставляет меня думать, что Эллиотт предложит маме «быть просто друзьями».

Влившись в поток машин на Кросс-Бронкс, я попыталась отбросить все мысли и сосредоточиться на вождении. Когда движение замедлилось настолько, что мы едва ползли, я сделала несколько звонков и забронировала место на последнем пароме из Фалмута в Винъярд. Потом дозвонилась до гостиницы в Чаппаквиддике и забронировала номер. После чего отключила мобильник. Не хотелось ни с кем говорить.

Когда я прибыла на остров и поселилась в гостинице, часы показывали почти половину девятого. Измотанная, но все еще взволнованная, я спустилась в бар и заказала гамбургер с двумя бокалами красного вина. Затем, вопреки всем здравым медицинским советам, я приняла таблетку снотворного, найденного в тумбочке у мамы, и легла спать. Проспала я двенадцать часов без перерыва.

В половине пятого Ник Демарко сидел у себя в городском офисе, когда зазвонил телефон. Не вдаваясь в подробности, капитан Ларри Ахерн попросил его немедленно прибыть в участок. Ник, у которого внезапно пересохло во рту, не возражал. Едва повесив трубку, он сразу набрал номер своего адвоката Пола Мерфи.

— Я сейчас же выезжаю, — сказал Мерфи. — Встретимся там, в вестибюле.

— У меня идея получше, — сказал Ник. — Я все равно собирался уйти через пятнадцать минут, а значит, Бенни, видимо, уже курсирует по кварталу. Я позвоню тебе из машины. Мы сделаем крюк и заберем тебя.

В пять минут шестого Бенни, сидевший за рулем, уже ехал на юг по Парк-авеню.

— Насколько я понимаю, копы пытаются тебя запугать, — говорил Мерфи. — В их распоряжении всего лишь две косвенные улики, которые можно тебе предъявить: во-первых, ты пригласил Лизи за свой столик в клубе, и, во-вторых, у тебя есть черный джип «мерседес», что делает тебя одним из тысяч владельцев черных джипов «мерседесов».

Он бросил взгляд на Демарко.

— Мог бы заранее избавить меня от сюрприза, который я получил во время прошлого разговора в прокурорском офисе.

Мерфи понизил голос до шепота, но Ник все равно продолжал толкать его локтем. Он сразу понял, что Мерфи имел в виду: речь шла о судебном запрете для Бенни приближаться к его второй жене. А еще он знал, что Бенни обладал удивительным слухом и ничего не пропускал мимо ушей.

Движение было невыносимо медленным, и Мерфи решил позвонить Ахерну:

— Хочу просто предупредить, что мы попали в обычную пятичасовую пробку и ничего не можем поделать.

Ахерн ответил без обиняков:

— Все равно приезжайте. Мы никуда не спешим. А за рулем Бенни Сеппини, шофер Демарко?

— Да, он.

— И его тоже приведите с собой.

Было десять минут седьмого, когда Ник Демарко, Пол Мерфи и Бенни Сеппини торопливо прошли через общую приемную в кабинет Ларри Ахерна, ловя по пути холодные взгляды детективов.

В кабинете атмосфера оказалась еще холоднее. По обе стороны от Ахерна вновь восседали детективы Барротт и Гейлор. Перед столом были выставлены три стула.

— Присаживайтесь, — коротко бросил Ахерн.

Бенни Сеппини посмотрел на Демарко.

— Мистер Демарко, думаю, мне не годится…

— Хватит изображать из себя слугу. Нам известно, что ты обращаешься к нему по имени, — прервал шофера Ахерн. — Да сядь ты, наконец.

Сеппини подождал, пока Демарко и Мерфи займут свои места, затем опустился на стул.

— Я знаю мистера Демарко много лет, — сказал он. — Он важный человек, и, когда мы с ним не одни, я называю его «мистер Демарко».

— Очень трогательно, — с сарказмом заметил Ахерн. — А теперь давайте все вместе послушаем вот это.

Он нажал кнопку воспроизведения на магнитофоне, и комнату наполнил голос Лизи Эндрюс, умолявшей отца о помощи.

Затем наступила напряженная тишина, и Пол Мерфи спросил:

— Какой смысл проигрывать эту запись нам?

— Буду рад ответить, — заверил его Ахерн. — Я думал, это поможет напомнить вашему клиенту, что вчера Лизи Эндрюс была, по всей вероятности, еще жива. Мы хотели этой записью воззвать к его лучшим чувствам, чтобы он рассказал нам, где ее найти.

Демарко вскочил со стула.

— Я имею не больше представления, чем вы, где сейчас находится эта бедная девушка, и если бы я мог, я бы отдал все, что у меня есть, лишь бы спасти ей жизнь.

— Уверен, что так, — язвительно ответил Барротт. — Вы ведь, кажется, нашли ее очень симпатичной. Даже подсунули ей визитку с адресом вашей уютной мансарды.

Он вынул карточку, прокашлялся и прочитал:

— «Лизи, я могу открыть для вас дверь в шоу-бизнес и буду рад это сделать. Позвоните мне. Ник».

Он швырнул карточку на стол.

— Вы дали ей это в тот вечер?

— Отвечать необязательно, Ник, — предупредил Мерфи.

Ник покачал головой.

— Нет причин не отвечать. Она провела за моим столиком несколько минут, я сказал ей, что она прекрасно танцует, это на самом деле так. Она призналась, что очень хотела бы сделать передышку на год после колледжа и посмотреть, удастся ли ей добиться успеха на сцене. Я знаком со многими знаменитостями. Поэтому и дал ей свою карточку. Что в этом такого? — Он поймал подозрительный взгляд Ахерна.

— Но вы, как видно, забыли рассказать об этом нам, — произнес Ахерн, каждым словом выражая презрение.

— Я побывал здесь трижды, — сказал Ник, явно волнуясь. — Каждый раз вы набрасываетесь на меня так, словно я имею какое-то отношение к ее исчезновению. Я знаю, вы можете найти способ отобрать у меня лицензию на торговлю спиртным в «Вудшеде», даже если вам придется подстроить нарушение закона…

— Перестань, Ник, — приказал Мерфи.

— Нет, не перестану. Я ни в чем не виноват. В последний раз, когда я был здесь, вы упомянули, что мои финансовые дела висят на волоске. Вы абсолютно правы. Если закроют «Вудшед», я окажусь банкротом. Я сделал несколько паршивых ходов, не буду отрицать, но похищение ребенка вроде Лизи Эндрюс не входит в их число.

— Вы дали ей свою визитку, — сказал Боб Гейлор.

— Да, это так.

— Когда, по-вашему, она должна была позвонить вам домой?

— Домой?

— Вы дали ей карточку с адресом и телефоном вашей мансарды.

— Это смешно. Я дал ей карточку с адресом моего офиса на Парк-авеню, дом четыреста.

Барротт швырнул ему визитку.

— Читайте сами.

У Ника Демарко лоб покрылся испариной, пока он читал отпечатанный на карточке текст. Он перечитал его несколько раз, прежде чем заговорить.

— Это было две недели назад, — сказал он скорее себе, чем остальным. — Я заказал отпечатать визитки с одним только адресом мансарды. Их прислали из типографии как раз в тот день. Должно быть, я сунул одну в бумажник, а потом отдал по ошибке Лизи вместо деловой визитки.

— А зачем вам визитка с адресом и телефоном мансарды, как не для того, чтобы при случае сунуть ее красотке вроде Лизи? — спросил Барротт.

— Ник, мы можем прямо сейчас подняться и уйти, — сказал Мерфи.

— В этом нет необходимости. Я выставил свою квартиру на Пятой авеню на продажу. Собираюсь жить в мансарде. У меня очень много друзей, которых я давно не видел из-за того, что слишком занят, стараясь выбиться в большие шишки ресторанного и клубного бизнеса. Я заказал эти визитки на будущее.

Он положил карточку обратно на стол.

— Сестра Мака Маккензи Каролин одна из тех, кого вы хотели бы видеть у себя в мансарде? — поинтересовался Барротт. — Какую милую картину я наблюдал вчера вечером — вы двое, держась за руки, мчитесь к вашей машине. Прямо чуть не прослезился.

Ахерн обратился к Бенни Сеппини.

— Теперь поговорим с тобой, Бенни. В ночь исчезновения Лизи ты отогнал черный «мерседес» Ника, то есть, простите, мистера Демарко, к себе домой в Асторию, верно?

— Я отогнал его седан.

Грубая физиономия Бенни, испещренная шрамами, начала багроветь.

— А разве у тебя нет своей машины? Наверняка тебе достаточно платят, чтобы ты обзавелся собственными колесами.

— На это я могу ответить, — перебил Ник, прежде чем Бенни заговорил. — В прошлом году Бенни рассказал, что собирается обменять старую машину на новую, я сказал, что глупо оплачивать страховку и содержание машины, когда я плачу за три места в манхэтгенском гараже. Я предложил, чтобы он пользовался моим джипом для поездок из дома в Манхэттен, а затем пересаживался на седан в гараже, когда ему предстояло возить меня на деловые встречи.

Ахерн даже глазом не повел в его сторону.

— Итак, Бенни, ты был за рулем черного джипа «мерседес», любезно предоставленного твоим работодателем, когда ехал домой две недели назад в ночь исчезновения Лизи.

— Нет. Мистер Демарко оставил джип в гараже своего дома, потому что утром собирался отправиться на нем в аэропорт отвезти клюшки для гольфа. Я высадил его у клуба «Вудшед» около десяти вечера из седана, а затем отправился к себе домой.

— Значит, ты поехал к себе домой и лег спать.

— Угу. Было около одиннадцати.

— С парковкой в твоем районе, Бенни, дела обстоят паршиво, не так ли?

— В Нью-Йорке везде паршивая парковка.

— Но тебе повезло. Удалось найти местечко для машины работодателя прямо перед домом. Правильно?

— Ага. Именно там я ее и оставил. Ушел домой, забрался в постель и включил Джея Лено. Он был в ударе. Очень смешно говорил о…

— Мне все равно, о чем он говорил. Зато мне не все равно, что черный «мерседес» Ника Демарко не простоял возле дома всю ночь. Твой сосед из квартиры шесть «Д» видел, как ты ставил машину на место примерно в пять пятнадцать, когда он уходил на работу. Расскажи нам, Бенни, где же ты был? Ездил по срочному поручению мистера Демарко? Возникла какая-то проблема?

Бенни Сеппини злобно набычился.

— Не ваше дело, — гаркнул он.

— Бенни, у тебя есть мобильный телефон с карточкой предоплаты? — строго спросил Ахерн.

— Тебе необязательно отвечать, Бенни, — выкрикнул Пол Мерфи.

— Почему бы и нет? Разумеется, есть. Я иногда делаю ставки. Сотню долларов тут, сотню долларов там. Так арестуйте меня.

— А разве ты не преподнес Нику, то есть мистеру Демарко, в качестве шутливого подарка на день рождения один такой телефон?

— Молчи, Бенни! — крикнул Пол Мерфи.

Бенни поднялся.

— С какой стати? Я расскажу вам, что случилось той ночью. Около полуночи мне позвонила одна очень хорошая женщина, которая разъехалась со своим мужем, пьяницей и бездельником. Она была напугана. Муж знает, что мы с ней неравнодушны друг к другу. Он отправил ей на мобильный безумное сообщение с угрозами. Я не мог заснуть, поэтому оделся и поехал к ее дому. Она живет примерно в миле от меня. Я сидел в машине, дежурил, не появится ли ее муженек после закрытия баров. Оставался там до пяти утра. Потом вернулся домой.

— Да ты просто настоящий рыцарь, Бенни, — сказал Ахерн. — Кто эта женщина? И кто этот парень, который ей угрожает?

— Он полицейский, — бесстрастно ответил Бенни. — Один из лучших в Нью-Йорке. Она вырастила детей, которые считают его лучшим парнем на свете, просто у него небольшая проблема с выпивкой. Она не хочет поднимать шум. Я тоже не хочу поднимать шум. Поэтому больше не скажу ничего.

— С нас довольно, — сказал, поднимаясь, Пол Мерфи. — Уверен, вы сумеете проверить рассказ Бенни, и я знаю, мой клиент сделал бы все возможное, чтобы содействовать спасению пропавшей девушки. — Он окинул детективов презрительным взглядом. — Почему бы вам не сменить тактику и не заняться поисками истинного похитителя Лизи Эндрюс и остальных девушек? Перестаньте заниматься ерундой, пока есть шанс найти ее живой.

Трое детективов смотрели, как уходят приглашенные. Когда за ними закрылась дверь, Ахерн сказал:

— В этой истории полно прорех. Конечно, Бенни мог создать себе алиби, побыв какое-то время у дома своей подруги, но у него все равно было достаточно возможностей ответить на срочный звонок Ника и вывезти Лизи из мансарды.

Они расстроенно переглянулись, в сотый раз мысленно прокручивая в голове отчаянный крик Лизи Эндрюс о помощи.

«И стены пали…» Не так ли поется в старом библейском гимне об Иисусе Навине и стенах Иерихона? Он точно не знал. Единственное, в чем он был уверен, — что время истекает, причем очень быстро.

«Я действительно, на самом деле не желал такого конца, — думал он. — Меня заставили. После первого раза я правда пытался остановиться. Первый раз, конечно же, не считается, о нем никто не узнал. Но потом мне не позволили остановиться». Несправедливо. Несправедливо. «Скоро все будет кончено, — думал он, чувствуя, как учащается пульс. — Я не в силах ничему помешать. Все пропало. Меня вычислят, но я не позволю себя арестовать. Я умру, но возьму с собой кого-то еще. Как же лучше всего обставить свой уход, чтобы наделать побольше шума? Это я придумаю. Как-никак, раньше я всегда придумывал».

Остров Мартас-Винъярд расположен примерно в трехстах милях к северу от Манхэттена, поэтому там теплеет медленнее. Проснувшись во вторник утром, я выглянула в окно и поняла, что день будет ясный и холодный. За ночь у меня прибавилось сил, как физических, так и душевных. Выбравшись из постели, я задумалась, что надеть для встречи с Барбарой Хановер Гэлбрейт. По погоде можно было бы надеть и спортивный костюм, который я, собираясь в дорогу, швырнула в сумку, но не в таком наряде я бы предпочла вести разговор.

Мне не хотелось выглядеть излишне нарядной или иметь нарочито повседневный вид. Нельзя, чтобы Барбара увидела во мне только младшую сестренку Мака. Она — хирург-педиатр. Я — адвокат, только что завершивший стажировку в гражданском суде. В конце концов, я остановила свой выбор на темно-зеленом кашемировом жакете поверх белой облегающей блузки и белых джинсах, вынутых из шкафа в последнюю минуту. Теперь я обрадовалась своей предусмотрительности.

Хотя время близилось к обеденному, я позвонила в обслуживание номеров и заказала легкий завтрак. Пока одевалась, выпила чашку черного кофе и откусила несколько раз от булочки с корицей. Я так волновалась, что пальцы не слушались, и я долго возилась, откалывая с одежды бирки химчистки.

Я прекрасно сознавала, что все мои усилия могут ни к чему не привести. Барбаре ничто не мешало вернуться с детьми к этому часу в Манхэттен. Но, с другой стороны, вряд ли. Я полагала, она прячется здесь, чтобы избежать расспросов о Маке, в таком случае она должна была остаться.

Я не сомневалась, что получу отказ, если сначала позвоню. А если просто явлюсь в дом, то вряд ли она закроет дверь перед моим носом, это было бы невежливо — все-таки когда-то ее принимали как гостью на Саттон-плейс.

По крайней мере, я надеялась, что меня не выставят.

Посмотрев на часы, я поняла, что пора ехать, если я хочу застать Барбару дома. В машине я включила систему навигации. Улица, на которой жил Ричард Хановер, находилась в шести милях. Я решила подъехать к дому и позвонить в звонок. Если никого не окажется, я отправлюсь в центр города, поброжу немного, а потом буду регулярно наведываться к дому, пока она не откроет.

План показался мне хорошим, но события, разумеется, пошли другим чередом. Я добралась до нужного дома примерно в половине первого. На звонок никто не вышел. Я возвращалась каждый час примерно до половины шестого. К этому времени я решила, что совершенно зря сюда приехала, и окончательно пала духом. Но потом, как раз когда я разворачивалась, чтобы ехать обратно, мимо меня проехал джип с нью-йоркскими номерами и свернул на подъездную аллею. Я успела заметить женщину за рулем, рядом с ней мужчину и нескольких ребятишек на заднем сиденье.

Покружив по улицам минут десять, я вернулась к дому и позвонила в дверь. Мне открыл мужчина лет семидесяти. Он явно не имел ни малейшего представления, кто я такая, но любезно улыбался. Я представилась и сказала, что узнала от Брюса, где сейчас находится его семья.

— Входите, — сказал мужчина. — Вы, должно быть, подруга Барбары.

— Мистер Хановер, — начала я, переступая порог, — я сестра Мака Маккензи, и мне нужно поговорить с Барбарой о брате.

Он изменился в лице.

— Думаю, это не очень хорошая идея, — сказал он.

— Вопрос не в том, хорошая это идея или плохая, — возразила я. — Боюсь, разговор необходим.

Не давая ему возможности ответить, я сразу прошла в гостиную.

Это был типовой деревянный коттедж с более поздними пристройками. Гостиная небольшая, но уютная, со старинной мебелью в стиле первых поселенцев и ковриком на стене. Над головой слышался топот детских ног и восторженный визг. Похоже, дети были совсем маленькие. Я вспомнила, что у Барбары с Брюсом Гэлбрейтом, кажется, мальчик и две девочки-близняшки.

Ричард Хановер исчез. Я предположила, что он пошел рассказать дочери о моем приходе. Пока я ждала, по лестнице с топотом спустились три маленькие девчушки, за которыми следовала девочка постарше, лет одиннадцати. Малышки тотчас бросились ко мне. Две из них были явно близнецы. Девочки обступили меня со всех сторон, довольные, что могут поприветствовать гостью.

— Как тебя зовут? — спросила я одну из близняшек.

— Саманта Джин Гэлбрейт, — с гордостью ответила она. — Все меня зовут Сэмми, а мы сегодня ездили паромом на Кейп-Код.

Выходит, они провели весь день на экскурсии, подумала я и обратилась ко второй близняшке.

— А как твое имя?

— Маргарет Хановер Гэлбрейт. Меня назвали в честь бабушки, она на небесах, и все зовут меня Мэгги.

Обе девочки такие же светленькие, как их мама, подумала я.

— А это ваша кузина или подруга? — спросила я, указывая на третью маленькую девочку.

— Это Ава Грейс Грегори, наша лучшая подруга, — объяснила Саманта. Ава Грейс шагнула поближе и заулыбалась, а Саманта повернулась и дернула за руку старшую девочку. — А это Виктория Сомерс. Она у нас гостит, а иногда мы ездим к ней на ранчо в Колорадо.

— Я тоже иногда с ними езжу, — с серьезным видом поведала мне Ава Грейс. — И мой папа водил всех нас в Белый дом.

— А я там никогда не была. Это чудесно, — сказала я, а сама подумала, что люблю маленьких детей. Надеюсь, когда-нибудь заведу собственных, не меньше четырех.

— О'кей, девочки, ступайте наверх и приберитесь там, а то скоро ехать на ужин, — раздался голос Барбары Хановер Гэлбрейт.

Она говорила спокойно, но при этом смотрела на меня с такой откровенной неприязнью, что я оторопела — других чувств не было.

Я видела ее всего лишь раз, во время ужина, когда мне было шестнадцать лет. Тогда я очень переживала, потому что со стороны выглядело так, будто Ник потерял из-за нее голову. Хотя теперь, конечно, он утверждает, что это она потеряла голову из-за Мака. Я вдруг засомневалась, правильно ли истолковала ее взгляд. Действительно ли презрение выражали ее прищуренные глаза и напряженная поза или что-то другое?

Попрощавшись нестройным хором, девочки направились к лестнице.

— Я бы предпочла поговорить в кабинете, — сказала Барбара.

Я последовала за ней по узкому коридору, в конце которого располагалась просторная деревенская кухня, переходившая в общую столовую. Кабинет был слева по коридору перед кухней. Я почему-то решила, что именно здесь Ричард Хановер проводит вечера, когда он один. Веселенькие обои, узорчатый ковер, средних размеров стол и стул, а еще кресло, развернутое к телевизионной панели на стене. Слева от кресла я увидела лампу и корзинку с книгами и журналами, до которой можно было легко дотянуться.

Такая комната понравилась бы моему отцу.

Прикрыв дверь, Барбара расположилась за столом, предоставив мне единственное кресло, оказавшееся для меня, чересчур большим и глубоким. Я знала, что они с Маком ровесники, то есть ей исполнился тридцать один год, но она принадлежала к тем женщинам, чья красота недолговечна. Лицо, которое раньше, насколько я помнила, было безупречным, теперь казалось чересчур худым, а губы чересчур узкими.

Пышные светлые волосы, достойные прежде восхищения (я даже ей завидовала), теперь были забраны в пучок. Но она по-прежнему производила впечатление своим изяществом и властными манерами. Я представила, что именно такой хирург, должно быть, служит утешением родителям ее маленьких пациентов.

— Зачем ты приехала, Каролин? — строго спросила она.

Я посмотрела на нее, стараясь держаться не менее враждебно, чем она.

— Барбара, — начала я, — насколько я знаю, вы с Маком встречались десять лет назад, когда он исчез. Если честно, мне сказали, что ты с ума по нему сходила. Если, как утверждает полиция, о чем ты, безусловно, читала в газетах, Мак теперь совершает преступления, то это можно объяснить только одной причиной — у него случился серьезный душевный срыв. Мне нужно знать, не замечала ли ты каких-нибудь признаков душевного нездоровья.

Барбара молчала.

Я продолжала сверлить ее взглядом.

— Еще хочу сказать, что, когда я виделась с твоим мужем у него в офисе, он с огромной недоброжелательностью отзывался о Маке, я даже пришла в замешательство. Чем Брюсу насолил Мак, имеет ли это отношение к его исчезновению? Почему вдруг ты срываешься с места и едешь сюда? Каких расспросов ты боишься? Если считаешь, что можешь здесь спрятаться, то ты ошибаешься. Журналисты разбили лагерь перед моим домом на Саттон-плейс. Каждый раз, когда я вхожу или выхожу, они суют мне в лицо микрофоны. Если я не добьюсь от тебя правдивых ответов и не буду убеждена, что тебе ничего не известно об исчезновении Мака, тогда в следующий раз, когда меня станут преследовать репортеры, я скажу им, что ты и твой муж скрываете сведения, которые могут помочь в поисках Лизи Эндрюс.

Она побледнела.

— Ты не посмеешь это сделать!

— Еще как посмею, — заверила я ее. — Я пойду на все, лишь бы найти Мака и остановить его, если он преступник, или обелить его имя, если он невиновен. Я предполагаю, что он стал жертвой амнезии и, возможно, живет где-то, в трех тысячах миль отсюда.

— Я не знаю, где он, но я знаю, почему он ушел. — У Барбары задрожал подбородок. — Если я тебе расскажу, ты клянешься оставить нас в покое? Брюс не имеет никакого отношения к его исчезновению. Брюс любил меня и спас мне жизнь. А Мака он ненавидит из-за того, как тот поступил со мной.

— А как он с тобой поступил? — с трудом выговорила я, чувствуя, что в докторе Барбаре Хановер Гэлбрейт живет не только ненависть; я видела, что ей очень больно и она старается это скрыть.

— Я с ума сходила по Маку. Мы стали встречаться. Знаю, для него это был ничего не значащий роман. Но потом я забеременела. Я была на грани отчаяния. Мать умирала. Медицинская страховка давала жалкие крохи, пришлось тратить ту сумму, что была отложена на мою учебу в медицинской школе. Меня приняли в пресвитерианскую школу медиков при Колумбийском университете, но я знала, что не смогу там учиться. Я рассказала Маку.

Она сглотнула, чтобы подавить всхлипывание.

— Он сказал, что позаботится обо мне. Сказал, что мы поженимся, я отложу учебу на год, а потом вернусь в университет.

Очень похоже на Мака, подумала я.

— Я ему поверила. Я понимала, он меня не любит, но не сомневалась, что со временем заставлю его полюбить. Потом он исчез. Вот так просто. Я не знала, что делать.

— Почему ты не пришла к моим родителям? — сурово спросила я. — Они бы о тебе позаботились.

— Что, дали бы подачку на воспитание ребенка их сына? Нет, спасибо, — Барбара прикусила губу. — Я хирург-педиатр. Спасаю жизни маленьким детям. Я спасала таких крошек, что они могли уместиться у меня на ладони. У меня есть дар врачевания. Но есть один ребенок, которого я не спасла. Мой собственный. Я сделала аборт, потому что была в отчаянии. — Она отвела взгляд и продолжила: — Знаешь что, Каролин? Иногда в педиатрическом отделении какой-нибудь малыш расплачется, я подхожу, беру его на руки и успокаиваю, и всякий раз при этом вспоминаю о ребенке, которого выскребла из своей утробы.

Она поднялась.

— Твой брат не стремился стать юристом. По собственному его признанию, он получал диплом, чтобы доставить удовольствие отцу, а на самом деле ему очень хотелось попробовать себя на актерском поприще. Я думаю, он не тронулся умом. Живет сейчас где-нибудь и, возможно, даже мучается угрызениями совести, стыдясь самого себя. Считаю ли я, что он совершил те преступления? Ни в коем случае. Я презираю его за то, что он сделал со мной, но он не серийный убийца. Меня удивляет, что ты даже допускаешь такую возможность.

— Я сейчас уеду и обещаю, что никогда не упомяну о тебе ни в каком разговоре и никогда больше тебя не потревожу, — спокойно сказала я, вставая, — но у меня остался еще один вопрос. Почему Брюс так ненавидит Мака?

— Ответ очень прост. Брюс любит меня. Я знала это все то время, что мы учились в университете, с первого курса. Сделав аборт, я сняла номер в гостинице и наглоталась снотворного. А потом я решила, что хочу жить. Я позвонила Брюсу. Он примчался и спас меня. Он всегда готов прийти мне на помощь, и я люблю его за это, а со временем я научилась любить его за то, какой он есть. А теперь сделай мне одолжение, покинь этот дом.

Внизу было тихо, пока я шла по коридору к выходу. Зато наверху раздавались детские голоса, и я догадалась, что Ричард Хановер отвлекает детей, чтобы они не спустились и не услышали, о чем мы здесь беседовали.

Если описывать мои эмоции, я бы сказала, что попала в смерч, и он швыряет меня от стены к стене. Наконец я получила ответ, почему мой брат исчез. Мак поступил в высшей степени эгоистично. Ну не хотел он становиться юристом, не хотел любить Барбару, а ее беременность подтолкнула его к побегу. Даже цитата, записанная на пленке, теперь приобретала смысл.

В его защиту скажу, что он, должно быть, рассчитывал, что Барбара обратится к моим родителям и те помогут вырастить ребенка.

Категоричное утверждение Барбары, что Мак неповинен во всех этих преступлениях, ее возмущение, что я даже рассматривала такую возможность, послужили мне и упреком, и утешением. Я давно мысленно пыталась сформулировать линию защиты, исходя из того, что Мак не отвечает за свои поступки. Теперь же все страхи, что он похищает и убивает женщин, прошли. Я готова была побиться об заклад на свою бессмертную душу, что он невиновен.

Тогда кто все это делал? Кто? Об этом спрашивала я себя, садясь в машину. Разумеется, ответа у меня не было.

Я ехала обратно в гостиницу, очень надеясь, что мне смогут продлить срок пребывания. На самом деле это была скорее таверна, чем гостиница, поэтому постояльцам там выделялось всего восемь или десять номеров. Я планировала выехать в шесть вечера, и в мой счет включили позднее освобождение номера.

Слава богу, на мой номер никто не претендовал, иначе не знаю, как бы я сумела дождаться парома, а затем вести машину в таком состоянии. Да и что ждало меня дома? — с горечью спрашивала я себя. Репортеры, не дающие прохода. Барротт со своими оскорбительными звонками. Сбежавшая мать, которой я не нужна. «Друг» Ник, который, скорее всего, использует меня, чтобы самому выйти сухим из воды.

Я поднялась наверх. В комнате было холодно. Перед уходом я оставила окно открытым, а горничная его не закрыла. Исправив эту оплошность, я включила обогреватель и посмотрелась в зеркало. Вид у меня был измученный. Распущенные по плечам волосы висели безжизненными прядками.

Я прихватила из шкафа гостиничный купальный халат, вошла в ванную и открыла краны. Через три минуты, погрузившись в воду, я почувствовала, как тепло начало проникать в мое замерзшее тело. После ванны я надела спортивный костюм, который, по счастью, захватила с собой. Как приятно было облачиться в него, застегнуть молнию высоко, у самого подбородка. Я собрала волосы на затылке, после чего нанесла немного косметики, чтобы скрыть бледность от напряжения.

Меня всегда забавляли знаменитости, появлявшиеся вечером в темных очках. Я часто удивлялась, как им удается читать меню в ресторане. В этот вечер я надела очки, которые были на мне, когда я вчера вела машину. Закрывая пол-лица, они создавали у меня иллюзию защищенности.

Взяв сумку, я спустилась в ресторан и, к своему смятению, увидела, что, за исключением большого стола, в центре, с табличкой «заказано», свободных мест не было. Но метрдотель надо мной сжалился.

— В углу, рядом с дверью на кухню, есть маленький столик, — сказал он. — Я не люблю сажать туда гостей, но если вы не возражаете…

— Меня он вполне устроит, — сказала я.

Я успела заказать бокал вина и пролистать меню, когда они вошли. Доктор Барбара Хановер Гэлбрейт, ее отец, четыре девочки. И еще одна персона. Мальчик девяти или десяти лет со светлыми волосами, чье лицо я бы узнала, как собственное, если бы посмотрелась в зеркало.

Я уставилась на него. Широко посаженные глаза, высокий лоб, вихор, прямой нос. Мальчик улыбался. Улыбкой Мака. Я увидела лицо Мака. Боже мой, я смотрела на сына Мака!

У меня закружилась голова, когда я поняла, что Барбара солгала. Никакого аборта она не делала. И не заходила в педиатрическое отделение, чтобы погрустить о ребенке, которого уничтожила. Она родила этого ребенка и воспитывала его как сына Брюса Гэлбрейта.

Так было ли в ее рассказе хоть слово правды? — спрашивала я себя.

Нужно было убираться оттуда. Я поднялась с места и прошла через кухню, не обращая внимания на удивленные взгляды персонала. Пересекла холл, спотыкаясь, поднялась наверх, сложила вещи в сумку, выписалась из номера и успела на последний паром. В два часа ночи я добралась до Саттон-плейс.

Впервые в квартале не оказалось ни одного фургона с телевизионщиками.

Зато детектив Барротт был тут как тут, поджидал меня в гараже. Очевидно, он знал, что я еду домой, а значит, все это время за мной велась слежка. Меня покачивало от усталости.

— Чего вы хотите? — Я чуть не сорвалась на крик.

— Каролин, час назад доктор Эндрюс получил от Лизи еще одно сообщение. Вот ее точные слова: «Папочка, Мак сказал, что он сейчас меня убьет. Он не хочет больше обо мне заботиться. Прощай, папочка. Я люблю тебя, папочка».

Голос Барротта разнесся эхом по всему гаражу, когда он прогрохотал:

— А потом она закричала: «Нет, пожалуйста, не надо…» Он душил ее. Душил, Каролин. Мы ничего не смогли сделать. Где ваш брат, Каролин? Я знаю, что вам это известно. Где этот мерзкий убийца? Вы должны нам сказать. Где он теперь?

В три часа ночи, когда он разъезжал по Сохо, выискивая уязвимую цель, зазвонил его мобильник.

— Ты где? — поинтересовался напряженный голос.

— Кружу по Сохо. Ничего особенного.

Это был его любимый район. В этот час попадалось много подвыпивших молодых дамочек, которые, пошатываясь, шли домой.

— Там полно копов. Ты ведь не натворишь глупостей?

— Глупостей — нет. Другое дело — сенсация, — сказал он, жадно шаря глазами. — Мне необходим еще один раз. Ничего не могу поделать.

— Поезжай домой и ложись спать. Я нашел для тебя подходящую кандидатуру, из нее получится самая большая сенсация.

— Я ее знаю?

— Ты ее знаешь.

— Кто она?

Он выслушал имя.

— О, эта подойдет, — воскликнул он. — Я тебе когда-нибудь говорил, что ты мой самый любимый дядя?

Запись прощания Лизи с отцом потрясла даже самых закаленных детективов отдела. Поимка серийного убийцы до того, как он сумеет нанести очередной удар, стала первейшей необходимостью для каждого из них. Офицеры вновь и вновь анализировали малейшую деталь, выплывшую на свет во время расследования.

В среду утром они опять собрались в кабинете Ахерна. Гейлор доложил о результатах своей работы. Рассказ Бенни Сеппини соответствовал истине. Он действительно встречался с Анной Райан, бывшей женой Уолтера Райана, полицейского сержанта, известного своей большой тягой к спиртному и вспыльчивым характером. Анна Райан подтвердила, что две недели тому назад, в ночь с понедельника на вторник, позвонила Бенни и сказала, что опасается своего мужа. Узнав от полицейских, что Бенни, по его собственному заявлению, просидел остаток ночи в машине перед ее домом, она улыбнулась и заметила:

— Как это на него похоже.

— Но это не означает, что Бенни в ту ночь не получал срочных поручений от Демарко, — указал Ахерн. — Хотя нам этого никогда не доказать.

Ахерн начал зачитывать из своих записей. За те несколько дней, что за Ником Демарко следили детективы в штатском, он не сделал ничего необычного. По телефону, в основном, обсуждал дела. Несколько разговоров с агентом по недвижимости подтвердили, что его квартира на Парк-авеню выставлена на продажу. Если подробнее, ему уже сделали предложение, которое он обдумывает. Раз шесть он пытался дозвониться до Каролин Маккензи, но она, видимо, отключила сотовый.

— Нам известно, что в то время она направлялась на остров Мартас-Винъярд, — сказал Ахерн, — о чем Демарко не знал и очень разволновался.

Ахерн оторвал взгляд от бумаг, желая удостовериться, что по-прежнему владеет вниманием коллег.

— Каролин поехала повидаться с бывшей девушкой своего брата, доктором Барбарой Хановер Гэлбрейт, но пробыла там недолго. Самого Гэлбрейта не было. Затем, когда семейство появилось в гостинице, где остановилась Каролин, она спешно выписалась и поехала домой. В гостиницу ей никто не звонил. После разговоров с Крамерами она вообще не пользовалась сотовым до сегодняшнего дня. В понедельник утром, уходя от Крамеров, она плакала. У нас есть снимок, как она выходит из здания. Какой-то человек последовал за ней до ее машины. На этом снимке он рядом с Каролин, — Ахерн отложил записи и передал фотографии Барротту. — Мы его проверили. Его имя Говард Альтман. Он работает на Дерека Олсена, владельца нескольких многоквартирных домов, включая тот, в котором жил Мак. Альтман приступил к работе спустя пару месяцев после исчезновения Маккензи.

Фотографии, перейдя по кругу, были возвращены на стол Ахерна.

— Наши люди в тот же день отправились побеседовать с Крамерами. — Голос Ахерна становился напряженнее. В голове его все время звучал крик Лизи: «Нет, пожалуйста, не надо…», и он никак не мог избавиться от наваждения. Прокашлявшись, он продолжил: — Гас Крамер, как оказалось, сообщил Каролин, что его жена видела Мака во время мессы, когда тот опустил записку в корзинку для пожертвований. Он сказал ей, что ее брат убийца и она должна оставить их в покое. Каролин расплакалась и выбежала.

— Когда мы разговаривали с миссис Крамер в первый раз, она не рассказала нам, что видела Мака в церкви в то утро, когда он оставил записку, — взял слово Гейлор. — Якобы она забыла дома очки, поэтому не была уверена, что это он. А в понедельник днем она вдруг стала с уверенностью утверждать, что это был Мак. Чему верить?

— Я вообще не верю тому, что нам рассказывают Крамеры, — категорично заявил Ахерн, — но не думаю, что Гас Крамер серийный убийца. — Он посмотрел на Барротта. — Введи их в курс дела, о чем говорила тебе Каролин Маккензи, когда ты подкараулил ее в гараже сегодня ночью.

Темные круги под глазами Роя Барротта уступили место припухшим мешкам.

— В гараже мы поговорили предельно откровенно. Она поклялась, что ее брат невиновен. Да, действительно, Лизи назвала его имя, но ее могли заставить. Каролин собирается тщательно исследовать все заявления, которые мы делаем или уже сделали, прочитать каждое слово из публикаций, и если только она обнаружит малейший намек на то, что ее брат убийца, она будет судиться до бесконечности. — Он помолчал, потирая лоб. — Она сказала, что сама юрист, причем очень хороший, и что она мне это докажет. Сказала, что если ее брат виновен, то она первая выдаст нам Маккензи, пока мы не угрохали его в перестрелке, а потом сделает все возможное, чтобы выстроить защиту по версии невменяемости.

— Вы ей верите? — поинтересовался недавно принятый в отряд Чип Дейли.

Барротт пожал плечами.

— Я верю, что она убеждена в его невиновности. Я также теперь верю, что она никак не связана со своим братом. Если действительно он звонил на квартиру ее матери с мобильного Лизи, то это просто очередной его трюк.

На столе Ахерна зазвонил телефон. Он выслушал, изменившись в лице, потом сказал:

— Проверьте еще раз, чтобы не было ошибки. — Положил трубку и пояснил: — Лил Крамер провела два года в тюрьме, когда ей было двадцать четыре. Она работала на какую-то престарелую даму. Когда та умерла, пропало много драгоценностей. Лил обвинили в краже.

— Она призналась? — спросил Барротт.

— Нет. Но это не важно. Приговор ей вынесли в суде. Я хочу, чтобы она и Гас Крамер были немедленно доставлены сюда. — Он оглядел присутствующих. — Ладно. У каждого есть задание. — Его взгляд остановился на Барротте, который буквально засыпал на ходу. — Рой, а ты ступай домой и поспи. Ты абсолютно убежден, что Каролин не поддерживает связь с братом?

— Да.

— Тогда сними слежку за ней. У нас недостаточно улик, чтобы задержать Крамеров, поэтому, как только они выйдут отсюда, я хочу, чтобы проследили за ними обоими.

Когда детективы повернулись, чтобы гуськом покинуть кабинет, Ахерн сказал то, о чем не собирался говорить.

— Я прослушал последнюю запись, по меньшей мере, сто раз. Мое предположение может показаться безумием, но мы имеем дело с сумасшедшим. Слышно, как Лизи кричит, а потом задыхается. Лишь после этого он отключает ее сотовый. Мы ведь не слышим, как она умирает.

— Ты всерьез полагаешь, что она до сих пор жива? — недоверчиво поинтересовался Гейлор.

— Я полагаю, что парень, с которым мы имеем дело, способен и на такую игру, да.

После скандала с детективом Барроттом я поднялась к себе и обнаружила на автоответчике взволнованные сообщения Ника и Эллиотта. «Каролин, где ты? Пожалуйста, позвони. Я очень беспокоюсь». Это было сообщение Ника. В последний раз он звонил в полночь. «Каролин, у тебя отключен сотовый. Когда приедешь домой, пожалуйста, позвони, в любое время».

Эллиотт звонил три раза, последнее сообщение оставлено в половине двенадцатого. «Каролин, ты отключила сотовый. Пожалуйста, позвони. Я очень о тебе волнуюсь. Сегодня вечером видел твою маму, мне кажется, она окрепла в эмоциональном плане, но боюсь, что в своих заботах о ней я, возможно, подвожу тебя. Ты ведь знаешь, как ты мне дорога. Позвони, как только получишь это сообщение».

Слушая все эти слова, полные тревоги, я вдруг словно оказалась в теплой комнате после снежной бури. Я любила обоих, но вряд ли стоило звонить им в половине четвертого утра. Я выбежала из гостиничного ресторана, так и не поужинав, и только теперь почувствовала, что умираю от голода. Я прошла на кухню, где выпила стакан молока и съела бутерброд с арахисовым маслом. Я целую вечность не притрагивалась к арахисовому маслу, но в этот момент почему-то почувствовала к нему неукротимую тягу. Потом я разделась и упала в постель. Я была настолько взвинчена, что, казалось, не смогу заснуть, но стоило мне закрыть глаза, как я сразу провалилась в сон.

Провалилась в лабиринт из скорбных снов, плачущих теней и чего-то еще. Чего именно? Что за лицо я пыталась рассмотреть, а оно все ускользало, словно дразня меня? Это был не Мак. Подумав о нем во сне, я увидела десятилетнего мальчика со светлым вихром и широко посаженными глазами. Сын Мака. Мой племянник. Я проснулась около восьми, набросила халат и, все еще пошатываясь, отправилась на кухню.

В утреннем свете вид родной кухни успокаивал. Когда мама куда-нибудь уезжала, она давала нашей верной экономке маленький отпуск; Сью приходила только раз в неделю, чтобы поддерживать порядок. По разным мелким признакам я поняла, что она побывала в доме вчера, пока я ездила на остров Винъярд. В холодильнике стояло свежее молоко, а почта, которую я свалила в кучу на кухонном столе, была сложена в аккуратную стопку. Как хорошо все-таки, что она побывала здесь именно в тот день, когда я отсутствовала. Я бы не выдержала ее соболезнования насчет Мака.

У меня не было ни малейшего желания завтракать. Но голова была ясной, и мне предстояло принять кое-какие решения. Я попыталась их обдумать за тремя чашками кофе.

Детектив Барротт. По-моему, я убедила его, что не защищаю Мака, хотя, с другой стороны, я скрыла от него некоторые факты, которые могли иметь прямое отношение к исчезновению брата…

Барбара признала, что Брюс затаил злобу на Мака из-за того, как тот обошелся с ней. Но может быть, дело обстояло гораздо серьезнее. Брюс всегда был отчаянно влюблен в Барбару. Видимо, она согласилась выйти за него на определенных условиях: «Стань отцом для моего ребенка и дай мне возможность учиться в медицинской школе». Не имел ли он какого-то отношения к вынужденному побегу Мака? Не угрожал ли он брату? И если да, то чем?

Все это казалось мне нелогичным.

Ребенок Мака. Я должна его защитить. Барбара не знает, что я его видела. Он рос как сын хирурга-педиатра и состоятельного предпринимателя. У него были две маленькие сестренки. Я бы никогда не стала разрушать его мир, но если я попытаюсь бросить тень подозрения на Брюса, и Барротт начнет копаться во взаимоотношениях Барбары и Мака, то это может случиться.

Мне нужно было с кем-то поговорить, с кем-то, кому я могла бы полностью доверять. Ник? Нет. Нанятый нами адвокат Терстон Карвер? Нет. А потом ответ пришел, причем такой очевидный, что я даже удивилась, как сразу об этом не подумала: Лукас Ривз! Он занимался расследованием с самого начала. Он беседовал с Ником и Барбарой, Брюсом и Крамерами. Я позвонила к нему в офис. Часы показывали 8.30, но он уже был на месте. Сказал, чтобы я приезжала, когда смогу. А еще сказал, что он и его ребята занимаются только одним — поиском похитителя Лизи.

— Даже если это Мак? — спросила я.

— Разумеется, даже если это Мак, но я абсолютно уверен, что ответ окажется другим.

Я приняла душ, потом включила телевизор и смотрела, пока одевалась. Полиция сообщила средствам массовой информации, что от Лизи поступил еще один телефонный звонок.

— Содержание сообщения пока не раскрывается, но полицейский источник подтвердил высокую вероятность того, что она мертва, — говорил корреспондент Си-эн-эн.

Натягивая джинсы и хлопковый свитер с длинными рукавами, я думала, что, по крайней мере, имя Мака не прозвучало в эфире.

Я люблю украшения и всегда надеваю сережки и что-нибудь на шею. Сегодня я выбрала тонкую золотую цепочку с жемчужиной, подарок отца, а потом нашла в ящике серьги, которые Мак подарил мне на шестнадцатилетие. Это были два маленьких солнышка с лучами и крошечными бриллиантиками в центре. Застегивая замочки, я чувствовала себя ближе и к отцу, и к Маку.

Офис Ривза находился от Саттон-плейс примерно в миле, и я решила пройтись пешком. Последние несколько дней я только и делала, что разъезжала в машине, теперь нужно было размяться. Вопрос состоял в том, как мне избежать репортеров. Я спустилась в гараж и подождала несколько минут кого-нибудь из жильцов дома. Им оказался достойного вида пожилой господин. Я попросила меня подвезти. Прежде я его здесь не видела.

— Нельзя ли мне спрятаться на заднем сиденье и проехать пару кварталов? — взмолилась я.

Он сочувственно посмотрел.

— Мисс Маккензи, я, конечно, понимаю, почему вы хотите избежать внимания прессы и телевидения, но, к сожалению, я не тот, кто может вам помочь. Я федеральный судья.

Я чуть не расхохоталась от такого совпадения. Но тут судья окликнул еще одного человека, только что вышедшего из лифта.

— Привет, Дэвид, — сказал он. — Этой молодой даме нужна помощь, и я знаю, ты не откажешь.

Чувствуя, как горят от стыда щеки, я поблагодарила обоих.

Дэвид, кем бы он ни был, высадил меня на углу Парк-авеню и Пятьдесят седьмой. Остаток пути я прошла пешком, в моих мыслях царил такой же хаос, как на обочине, куда ветер сдувает клочки бумаг. Май подходил к концу. «О Мэри, королева ангелов, королева мая, сегодня мы коронуем тебя венком из цветов». Когда-то мы пели это каждый май в школе, и однажды, в семилетнем возрасте, мне доверили короновать статую Святой Девы.

А теперь припомним, что было сегодня — я согнулась в три погибели на полу в машине, чтобы избежать микрофонов и камер!

Оказавшись в офисе Лукаса Ривза и увидев этого маленького крепкого мужчину с зычным голосом, я снова сумела сосредоточиться. Он энергично пожал мне руку, словно понимая, как необходимо мне человеческое тепло.

— Проходите сюда, Каролин, — сказал он. — Здесь у меня целая выставка.

Он привел меня в большой конференц-зал, где стены были увешаны увеличенными фотографиями лиц. Некоторые снимки были сделаны в помещении, другие — явно на улице.

— Здесь все с самого начала, с пропажи первой девушки десять лет назад, — пояснил Ривз. — Мы отобрали их из газет, телевизионных репортажей, пленок с камер наблюдений. Они были сделаны внутри клубов и снаружи. Я пригласил детективов из офиса окружного прокурора, чтобы ребята пришли и внимательно все рассмотрели — быть может, какое-нибудь лицо напомнит упущенную до сих пор деталь. Почему бы и вам не взглянуть на них?

Я обошла комнату, останавливаясь у снимков Мака и Ника и некоторых их друзей в том первом клубе. Какие они здесь молодые, подумала я. Двигаясь вдоль стен, переходя от одного коллажа к другому, я внимательно вглядывалась в лица. У одной фотографии я на секунду задержалась. Вроде бы похож… — подумала я и чуть не рассмеялась. Какая же я глупая. На фотографии даже нет лица — только глаза и лоб.

— Кого-нибудь узнали? — поинтересовался Лукас.

— Нет. Кроме, разумеется, Мака и Ника в том первом клубе.

— Ладно. Пройдемте ко мне в кабинет.

Когда мы устроились и нам по заведенному ритуалу подали кофе, я рассказала Лукасу Ривзу о том, что узнала на острове Мартас-Винъярд. Он выслушал, с каждой секундой становясь все мрачнее.

— Теперь получается, что у Мака была очень весомая причина исчезнуть. Женщина, которую он не любил, носила его ребенка. Он не хотел жениться на ней. Он не хотел учиться на юриста. Поэтому предпочел бежать, чтобы не разочаровывать родителей, особенно вашего отца. В основе большинства преступлений лежит один из двух факторов — любовь или деньги. В деле Мака главным мотивом его исчезновения может оказаться отсутствие любви к Барбаре.

Ривз откинулся на стуле.

— Люди убегали и по менее серьезным причинам. Если — я повторю, если — Мак имеет отношение к смерти первой девушки, то это могло бы объяснить кражу пленок у его бывшей преподавательницы. На допросе она не могла объяснить причину его исчезновения, сказала лишь, что из него получился бы исключительно одаренный актер. Но возможно, он был с ней чересчур откровенен и поэтому решил, что нужно как-то забрать пленки с его уроками. Я изучил материалы дела. Смерть женщины была вызвана не столько оглушившим ее ударом, сколько падением на тротуар. Именно оно спровоцировало кровотечение в мозге, унесшее ее жизнь.

Ривз поднялся и подошел к окну.

— Каролин, остаются вопросы, на которые у нас пока нет ответов. Даже если ваш брат причастен к преступлениям, то, как мне кажется, не он один. — Он помолчал, после чего добавил: — Когда я позвонил капитану Ахерну, он не сообщил мне все, что сказала Лизи, но упомянул, что она говорила о Маке.

— Детектив Барротт передал мне ее слова в точности. — У меня сжалось горло, когда я повторила мучительное послание Лизи, а потом я привела свои аргументы, брошенные с криком в лицо Барротту.

— Вы абсолютно правы. Возможно, девушку вынудили назвать его имя.

— Я все время возвращаюсь к тому, что Брюс Гэлбрейт ненавидит Мака, — сказала я. — Представьте, как сильно он, должно быть, его ненавидел, когда Мак встречался с Барбарой. Предположим, Мак действительно сбежал, — начала рассуждать я. — Предположим, Брюс по-прежнему боится, что однажды Мак вернется и Барбара, забыв обо всем на свете, помчится к нему. Она утверждает, что ненавидит Мака, но я не слишком ей верю. Мак был особенный. А Брюса он всегда считал серой мышью, никогда не относился к нему как к личности. Когда я встречалась с Брюсом на прошлой неделе, он был настолько враждебен, что даже не пытался соблюдать приличия. Внешность у него совершенно заурядная, и я уверена, что, несмотря на все его успехи в бизнесе, в повседневной жизни он все такой же серый и скучный человек. Ник говорил, они прозвали его Одиноким Странником, и он тоже был в клубе в тот вечер, когда пропала первая девушка. — Я смотрела на Ривза, пока он обдумывал услышанное.

— Интересно, насколько тщательно следствие занималось мистером Гэлбрейтом десять лет назад, — произнес Ривз. — Надо будет проверить.

Я поднялась, собираясь уходить.

— Не стану вас больше задерживать, Лукас, — сказала я. — Но я рада, что вы на моей стороне. — И сразу поправила себя: — И на стороне Мака тоже.

— Так оно и есть. — Он проводил меня через приемную к выходу. — Каролин, простите мою вольность, но я скажу, что вы живете под таким напряжением, какое сломало бы и самых закаленных мужчин. Есть ли такое место, куда вы могли бы уехать, чтобы пожить в покое, одной или с близким другом? — Он с тревогой смотрел на меня.

— Я подумаю, — сказала я. — А для начала поеду навестить маму, хочет она того или нет. Как вы знаете, она сейчас в частной лечебнице в Коннектикуте, Эллиотт отвез ее туда.

— Да, знаю. — У дверей Ривз снова пожал мне руку. — Каролин, детективы из отдела при офисе окружного прокурора будут наведываться сюда по очереди весь день. Возможно, кто-нибудь из них увидит знакомое лицо в этом море лиц, и тогда перед нами откроется новая дверь.

Я пошла домой.

На этот раз я не пыталась прошмыгнуть в подъезд незаметно. Двери телевизионных фургонов, дежуривших в квартале, распахнулись как по команде, оттуда повыскакивали репортеры и побежали ко мне.

— Каролин… каково ваше мнение?

— Мисс Маккензи, не хотите передать обращение к вашему брату, чтобы он добровольно сдался полиции?

Я повернулась лицом к микрофонам.

— Я передам обращение ко всем, чтобы никто не сомневался — мой брат невиновен ни в каких преступлениях. Вспомните, против него нет ни одной даже самой маленькой улики. Вся версия основывается на домыслах и предположениях. И позвольте напомнить всем вам, что закона об ответственности за клевету пока никто не отменял, как и серьезного наказания за его нарушение.

Я поспешила войти в дом, не давая им возможности ответить. Поднялась к себе в квартиру и начала обзванивать тех, кому давно должна была позвонить. Начала с Ника. Он так бурно отреагировал, услышав мой голос, что я взяла это на заметку, собираясь обдумать позже.

— Каролин, больше не поступай так со мной. Я не знал, что делать. Даже позвонил капитану Ахерну, чтобы узнать, не держат ли они тебя там. Он сказал, что от тебя не поступало никаких известий.

— Я действительно им не звонила, но они знали, где я нахожусь, — сказала я. — По всем признакам, за мной велась слежка.

Я рассказала Нику, что виделась с Барбарой на острове Мартас-Винъярд, но поездка прошла впустую. Самое главное я от него намеренно утаила.

— Согласна с тобой. Видимо, она вышла за Брюса только ради того, чтобы учиться в медицинской школе, хотя, похоже, она до сих пор исполняет свою часть сделки. — Я не удержалась от шпильки в адрес Барбары. — Она поведала мне, какой внимательный и чуткий врач из нее получился и как она иногда заходит в палату педиатрического отделения, берет на руки плачущего младенца и успокаивает его.

— Очень похоже на Барбару, — хмыкнул Ник. — Каролин, как ты держишься?

— С трудом, — устало сказала я.

— Я тоже. Копы опять таскали нас с Бенни на допрос. Хочешь хорошую новость? — Он оживился. — Я продал свою квартиру на Парк-авеню.

— Ту, в которой ты себя чувствуешь как Рой Роджерс? — улыбнулась я.

— Вот именно. Агент рассказал мне, что покупатель планирует снести там все подчистую и отделать заново. Удачи ему.

— Куда теперь переедешь?

— В мансарду. С удовольствием жду этого переезда, хотя сейчас мне мало что может доставить удовольствие. Вчера вечером мы поймали в клубе девятнадцатилетнюю девчонку с фальшивыми водительскими правами. Если бы мы ее обслужили, то, вполне возможно, заведение было бы закрыто. Не удивлюсь, если окажется, что ее подослали копы, чтобы оказать на меня давление.

— Сейчас меня вообще ничего не удивляет, — сказала я вполне серьезно.

— Поужинаем сегодня вместе? Мне бы очень хотелось с тобой увидеться.

— Нет, спасибо. Собираюсь съездить в Коннектикут навестить маму. Хочу сама посмотреть, как она поживает.

— Я отвезу тебя.

— Нет, я должна поехать одна.

— Каролин, позволь спросить тебя кое о чем. Много лет назад Мак рассказал мне, что ты в меня влюбилась, и велел вести себя осторожнее, не подыгрывать тебе и не поощрять. — Он сделал паузу, явно пытаясь сохранить игривый тон. — У меня есть шанс как-то возродить в тебе ту былую влюбленность или теперь она так и останется односторонней?

Я не удержалась от улыбки.

— Это было подло с его стороны.

— Ничего подобного. — Ник вновь стал серьезен. — Ладно, Каролин. Я отпущу тебя. Но помни, что мы обязательно прорвемся.

Я расплакалась. Не хотела, чтобы он это слышал, и выключила трубку, но потом вдруг засомневалась, действительно ли он начал произносить слово «вместе» или мне так показалось из отчаянного стремления принять желаемое за действительное?

Потом мне впервые пришло в голову, что, по-видимому, мой сотовый и домашний телефоны прослушиваются. Наверняка прослушиваются, подумала я. Барротт не сомневался, что я поддерживаю связь с Маком. Полицейские первым делом захотели бы узнать, звонит ли он и как часто.

Вспоминая разговор с Ником, я подумала, как горели, должно быть, у них уши, когда он предположил, что они хотели устроить ему ловушку с несовершеннолетней клиенткой в баре.

Надеюсь, им было стыдно.

Лил и Гас Крамер сидели, нервно выпрямив спины, в кабинете капитана Ларри Ахерна. Капитан сверлил супругов глазами, прикидывая, какой подход к ним выбрать. Как только Гейлор привел их в кабинет, сразу стало ясно, что Лил Крамер близка к нервному срыву. Руки у нее дрожали, уголок рта подергивался. Она едва сдерживала слезы. Начать мягко или сразу врезать правду? Он предпочел действовать грубо.

— Лил, вы не сообщили нам, что провели два года в тюрьме за кражу драгоценностей, — резко произнес он.

Она восприняла его слова как зуботычину. Охнула, вытаращила глаза и начала стонать.

Гас вскочил со стула.

— Да заткнитесь вы, — заорал он на Ахерна. — Хотя бы взглянули на то дело. Она была зеленая девчонка из Айдахо, без семьи, день и ночь ухаживала за престарелой дамой. До тех побрякушек она даже не дотрагивалась! Комбинацию сейфа в доме хозяйки знали только ее родственнички. Они подставили Лил, чтобы завладеть не только драгоценностями, но и страховкой, пусть сгниют они в аду.

— Ни разу еще не встречал того, кто, побывав в тюрьме, не утверждал бы, что его подставили, — сурово сказал Ахерн. — Сядьте, мистер Крамер. — Он вновь обратился к Лил: — Мак вас когда-нибудь обвинял в краже?

— Лил, не говори ни слова. Эти люди снова пытаются тебя подставить.

У Лил Крамер обвисли плечи.

— Если так, то я ничего не могу поделать. Мне никто не поверит. Незадолго до исчезновения Мак спросил, не видела ли я его новых часов. Я поняла, что он намекает, будто это я их взяла. Очень расстроилась и накричала на него. Я сказала, что вся эта троица в квартире очень неаккуратна, поэтому, если что-то теряется, сразу думают на меня.

— А кто еще вас обвинял? — продолжал допрос Ахерн.

— Этот отвратительный Брюс Гэлбрейт. Он не мог отыскать свое кольцо выпускника колледжа. Можно подумать, оно мне нужно. Зачем оно мне сдалось? А потом, через неделю, он сказал, что нашел кольцо в кармане брюк. Конечно, никаких извинений, никакого тебе «простите, миссис Крамер».

Она теперь не сдерживала слез, рыдая от усталости и безнадежности.

Ахерн и Гейлор переглянулись, подумав об одном и том же: это будет легко проверить.

— Так вы не знаете, нашел ли Мак свои часы до исчезновения?

— Нет, не знаю. Вот почему я так боюсь, что когда он вернется, то снова начнет меня обвинять. — Лил Крамер начала подвывать. — Поэтому когда мне показалось, что я увидела его в церкви в тот день…

— Что значит «показалось»? — перебил женщину Ахерн. — Вы говорили нам, что совершенно точно видели его там.

— Я видела кого-то примерно его роста, потом я узнала про записку и решила, что это был он. Позже я засомневалась, но сейчас, пожалуй, я снова уверена, хотя…

— Почему вы вдруг решили перебраться в Пенсильванию? — перебил ее Гейлор.

— Потому что племянник мистера Олсена, Стив Хокни, услышал, как Мак интересовался насчет часов и теперь Стив меня шантажирует! — пронзительно закричала она. — Он хочет, чтобы мы пожаловались его дяде на Говарда и добились, чтобы Альтмана уволили и… и… я… больше… не выдержу. Я хочу только умереть. Я хочу умереть…

Лил Крамер наклонилась вперед, закрыв лицо руками. Ее худые плечи сотрясались от рыданий. Гас опустился рядом с ней на колени и обнял.

— Успокойся, Лил, — приговаривал он, — успокойся. Мы сейчас пойдем домой.

Он поднял глаза и посмотрел сначала на Ахерна, а потом на Гейлора.

— Вот что я думаю о вас двоих, — сказал он и сплюнул на ковер.

Поговорив с Ником, я набрала номер Джеки Рейнолдс, своей подруги-психолога, которая давно пыталась до меня дозвониться, а я все откладывала с ней разговор. Разумеется, Джеки была в курсе моих проблем, читая газеты, но мы почти с ней не общались после того ужина, когда все это только начиналось. Помня о своем подозрении, что телефон может быть на прослушивании, я давала только самые общие ответы на ее вопросы.

Она сразу поняла, в чем дело.

— Каролин, у меня сегодня образовалось небольшое окно — два пациента отменили визит, — сказала она. — Какие у тебя планы на ланч?

— Никаких.

— Тогда почему бы тебе не приехать сюда? Мы закажем кофе с сэндвичами.

Идея мне понравилась. Приемная Джеки соединена с квартирой, где она живет, на углу Семьдесят четвертой улицы и Второй авеню. Повесив трубку, я поняла, как мне не хватает ее совета по поводу предстоящего визита к маме. Это сразу мне напомнило, что я еще не разговаривала с Эллиоттом.

Я набрала номер его офиса, и меня тут же с ним соединили.

— Каролин, я не знал, что думать, когда не мог до тебя дозвониться.

В его голосе прозвучал упрек, и я извинилась, понимая, что в долгу перед ним. Я рассказала о поездке на остров Мартас-Винъярд и о причине, побудившей меня сорваться с места. Затем, чувствуя, что меня, скорее всего, прослушивают, я добавила, что съездила зря и что позже собираюсь навестить маму.

— Если она откажется меня видеть, то я хотя бы попыталась что-то сделать. Я доберусь туда приблизительно между четырьмя и пятью часами, — сказала я.

— Думаю, самое подходящее время, — неторопливо произнес он. — Я сам надеюсь приехать туда около пяти. Хочу поговорить с тобой и Оливией вместе.

На этом мы попрощались. О чем он хочет говорить с нами обеими? — ломала я голову. Хочется верить, что в теперешнем мамином состоянии, он не лишит ее своей поддержки. Пожалуйста, Господи, только не это! Она нуждается в нем. Я вспомнила о том вечере, прошедшем совсем недавно, после того как Мак оставил записку и мама объявила за ужином, что наконец-то решила предоставить его самому себе. Я вспомнила, как она и Эллиотт смотрели тогда друг на друга и как он планировал присоединиться к ней в Греции. Я вспомнила, как их плечи соприкасались, когда мама и Эллиотт шли по улице после ужина в ресторане «Le Cirque». Эллиотт мог сделать маму счастливой. Сейчас ей шестьдесят два. У нее есть все шансы прожить еще двадцать или тридцать здоровых лет — если, конечно, я не разрушила ей жизнь, ворвавшись в отдел детективов и поговорив с Барроттом.

Я переоделась в пиджак и брюки и, так же как вчера вечером на острове Мартас-Винъярд, попыталась замаскировать темные круги под глазами тональным кремом, добавив чуть красок серому лицу черной тушью и губной помадой.

На этот раз я выехала из гаража в собственной машине и — сюрприз! сюрприз! — не увидела ни одного фургона с телевизионщиками. Наверное, репортеры решили, что на сегодня вытрясли из меня все, что могли.

Доехав до Семьдесят четвертой улицы, я оставила машину в гараже Джеки и поднялась наверх. Когда она вышла к двери, мы обнялись.

— Нет лучшей диеты, чем стресс, — прокомментировала подруга. — Мы не виделись с тобой две недели, а ты потеряла, по меньшей мере, пять или шесть фунтов.

— Да, не меньше, — согласилась я, проходя за ней в офис.

В уютной, средних размеров комнате напротив ее стола стояла пара кресел. Я вспомнила, что Джеки коллекционирует английские гравюры девятнадцатого века с изображением собак и лошадей, и восхитилась вслух несколькими действительно чудесными экземплярами в рамках на стене. Тут же представила, как новые пациенты высказывают подобные замечания, прежде чем раскрыть проблему, заставившую их искать помощи у Джеки.

Мы сошлись на сэндвичах с ветчиной, швейцарским сыром, салатом и горчицей, хлеб — ржаной. Кофе — черный. Джеки сделала заказ по телефону, и мы уселись, чтобы поболтать. Я рассказала ей о встрече с Барбарой, скрыв только тот факт, что у Барбары родился от Мака сын. Чувствуя себя последней лгуньей, я передала версию Барбары — мол, она сделала аборт.

— Вполне реальная причина, объясняющая побег Мака, — согласилась Джеки. — Но давай предположим, что он обратился бы к отцу или матери. По-твоему, как бы отреагировал каждый из них или оба вместе?

— Они поддержали бы молодых в решении пожениться и воспитывать ребенка. Послали бы Мака учиться дальше в юридическую школу.

— И оплатили бы учебу Барбары в медицинской школе?

— Может быть.

— Хорошо зная твоего отца, могу утверждать, что он никогда бы не смирился с тем, что Мак решил попробовать себя на театральной сцене.

— Это точно, я согласна.

Затем я рассказала Джеки, как меня тревожит, что Эллиотт не захочет жениться на маме, пока Мак под подозрением, а также, если его когда-нибудь арестуют и станут судить.

— Я бы тоже волновалась, — откровенно призналась Джеки. — Для людей вроде Эллиотта очень много значат внешние приличия. Я знаю одного такого. Вдовец, ровесник Эллиотта, милейший человек, но сноб. Как-то я пошутила с ним, сказав, что он скорее умрет, чем пойдет на свидание с женщиной, не принадлежащей к высшим кругам общества, пусть даже она очень образованна и красива.

— И что он тебе на это ответил? — поинтересовалась я.

— Рассмеялся, но отрицать не стал.

Снизу позвонили и доложили о приходе посыльного. Мы приготовились поесть, и Джеки начала напоминать мне о моих планах искать работу в офисе окружного прокурора, но тут же пожалела об этом и была готова откусить себе язык. Вы можете себе представить, чтобы окружной прокурор Манхэттена нанял на работу сестру предполагаемого убийцы?

Весь день, по одному или парами, сотрудники детективного отдела наведывались в офис Лукаса Ривза и внимательно рассматривали фотографии, приготовленные для изучения. Иногда они задерживались у одного или нескольких снимков. Они вглядывались в измененное изображение Мака Маккензи, предполагающее его теперешний вид. Некоторые детективы подносили этот снимок к фотографиям на стене и сравнивали, но в конце концов все пожимали плечами и уходили, чувствуя разочарование и неудачу.

Рой Барротт пришел одним из последних, без четверти пять. Он успел побывать дома и придавить три часика. Теперь, бодрый и свежевыбритый, он дотошно изучал сотни снимков, пока Лукас Ривз терпеливо ждал в своем кабинете.

Наконец, в семь пятнадцать, когда заглянул Лукас, чтобы проверить, как идут дела, он сдался.

— Они все начинают казаться на одно лицо, — сказал он. — Не знаю почему, но мне кажется, будто я пропустил что-то в том углу. — Он указал на дальнюю стену.

Лукас Ривз нахмурился.

— Странно, Каролин Маккензи тоже там останавливалась. Мне почудилось, будто ее что-то заинтересовало, но, должно быть, она сама не поняла, что именно, иначе, уверен, она обязательно бы сказала.

Барротт снова постоял у той стены.

— Если вспомню, то не сегодня.

Ривз вынул из кармана визитку.

— Я записал для вас свой сотовый. Если вам что-нибудь придет в голову и вы захотите вернуться сюда, позвоните мне, и я предупрежу охрану, чтобы вас немедленно впустили. В любой час.

— Спасибо.

Барротт вернулся в отдел и обнаружил, что там снова забурлила деятельность. Ахерн, усталый и измученный, ослабив узел галстука, мерил шагами пол в своем кабинете.

— Кажется, мы что-то раскопали, — сказал он. — На Стива Хокни, племянника Дерека Олсена, владельца дома, где Маккензи снимал квартиру, по малолетству было заведено дело. Мы подняли его из архива. Серьезное обвинение, хотя никакого насилия. Торговля марихуаной, кража со взломом и воровство. Дядюшка сумел нанять хороших адвокатов, которые спасли племянника от двух лет тюрьмы для несовершеннолетних. Если верить Лил Крамер, Хокни шантажировал ее пропажей часов у Маккензи. Произошло это за день или два до исчезновения Мака. Мы сейчас разыскиваем Хокни. Его группа регулярно дает концерты в Сохо и Гринвич-Виллидж. Он часто меняет сценические костюмы, даже пользуется париками и гримом, чтобы изменить внешность.

— Как насчет остального, о чем рассказали Крамеры?

— Мы говорили с Брюсом Гэлбрейтом. Совершенно невозмутимый тип. Он подтвердил, что действительно интересовался у Лил Крамер насчет своего кольца, но она все неправильно восприняла. Он и не думал ее обвинять. Говорит, что просто спросил, не видела ли она кольцо, когда убирала. Она подняла шум, разоралась во все горло. Зная ее прошлое, можно понять, почему она так остро отреагировала на простой вопрос.

Пока Ахерн говорил, пришел Боб Гейлор.

— Наши ребята только что вышли на дядюшку Хокни Дерека Олсена, старика домовладельца. Он подтвердил, что между его помощником Говардом Альтманом и его племянником существовало соперничество. А еще он сказал, что они оба ему осточертели. Он оставил сообщения на автоответчиках обоих, что распродал всю свою недвижимость и что шар для сноса зданий ударит в стену дома на Сто четвертой улице завтра утром. Мы не стали ему говорить, что разыскиваем его племянника. Просто сказали, что хотели убедиться в правдивости Крамеров.

— Как он о них отозвался?

— Трудолюбивые, порядочные люди. Он был готов доверить им все, что у него есть.

— У нас есть фотографии Хокни? — спросил Барротт. — Хочу сравнить его с одним из снимков, который я только что видел в офисе Ривза. У меня такое чувство, будто я что-то пропустил.

— На столе лежит рекламная фотография, где он снят с группой, — ответил Ахерн. — А еще найдется с десяток снимков наружного наблюдения.

Барротт начал рыться среди хаоса на столе Ахерна, затем поднял фотографию, которую там нашел.

— Тот самый, — громко сказал он.

Ахерн и Гейлор уставились на него.

— Ты это о чем? — спросил Ахерн.

— Я об этом типе, — сказал он, показывая. — А где другой снимок Лизи, когда она позировала своей подружке, с Демарко на заднем плане?

— Одна из копий где-то там в стопке.

Барротт поискал, потом, удовлетворенно хмыкнув, сказал:

— Вот она.

Он взял в руки обе фотографии и сравнил. Через секунду он уже набирал номер сотового телефона Лукаса Ривза.

Как я и ожидала, санаторий, где находилась мама, оказался роскошным и снаружи, и внутри. Ничего удивительного, раз выбирал Эллиотт. Толстые ковры, приглушенный свет, красивые картины на стенах. Я добралась туда около половины пятого, дежурную на входе явно успели предупредить о моем приезде.

— Ваша мама вас ждет, — произнесла она профессионально поставленным голосом, очень подходящим к окружающей обстановке. — У нее люкс на четвертом этаже с прекрасным видом из окна.

Она поднялась и отвела меня к лифту — красиво декорированному устройству с оператором и бархатной скамьей для пассажиров.

— Люкс мисс Оливии, пожалуйста, Мэйсон, — пробормотала моя провожатая.

Я вспомнила, что в дорогих психиатрических клиниках не принято пользоваться фамилиями пациентов. Оно и к лучшему. Другим гостям совершенно необязательно знать, что в их среде появилась миссис Чарльз Маккензи.

На четвертом этаже мы вышли и зашагали по коридору к угловому номеру. Постучав в дверь, дежурная сразу ее открыла.

— Мисс Оливия, — позвала она чуть громче, но все же не выходя за рамки правил, установленных в пансионе благородных девиц.

Я прошла за ней в изящно обставленную гостиную. Мне приходилось видеть фотографии номеров люкс в парижском «Plaza Athénée», и теперь у меня создалось впечатление, будто я вошла в один из них. В дверях спальни появилась мама. Не говоря больше ни слова, эскорт удалился, и мы с мамой посмотрели друг на друга.

Все те бурные эмоции, что не давали мне покоя последнюю неделю, когда мама нашла убежище в квартире Эллиотта, вновь нахлынули с новой силой. Чувство вины. Горечи. Злости. Потом они все отступили, и осталась только любовь. В ее красивых глазах читалось горе. Она смотрела на меня неуверенно, словно не зная, чего ожидать.

Я подошла и обняла маму.

— Прости, — сказала я. — Я очень виновата. Сколько бы я себе ни повторяла: «Зачем только я взялась за поиски Мака», этим делу не поможешь. Знай, я бы отдала жизнь, чтобы повернуть время вспять, но это невозможно.

Она начала перебирать пряди моих волос, как делала еще в детстве, когда я расстраивалась. Ее ласковые движения успокаивали, и я поняла, что она наконец-то примирилась с моим поступком.

— Каролин, мы доведем дело до конца, — сказала она. — Каков бы ни был результат. Если Мак натворил все то, в чем его обвиняют, то хотя бы в одном я абсолютно уверена. Он не в своем уме.

— Насколько тебя ввели в курс дела? — поинтересовалась я.

— Думаю, полностью. Вчера я сказала доктору Абрамсу, моему психиатру, что не желаю больше находиться в неведении. Я могу выписаться отсюда в любой момент, но я бы предпочла узнать все, что мне полагается знать, здесь, где я могу обговорить это с ним.

Передо мной была прежняя мама, которая, как я считала, потеряна навсегда, та самая мама, которая поддерживала отца после исчезновения Мака, та самая мама, чья первая мысль была обо мне, когда она узнала о гибели отца 11 сентября. Я училась тогда на предпоследнем курсе Колумбийского университета и случайно осталась дома с ночевкой. Я все еще спала, когда ударил первый самолет. Мама в ужасе наблюдала за происходящим по телевизору. Одна. Офис отца располагался на сто третьем этаже Северной башни, в которую пришелся первый удар. Она попробовала дозвониться до него, и ей это удалось. «Лив, под нами пожар, — сказал он. — Думаю, мы не сможем отсюда выбраться».

Связь оборвалась, а через несколько минут мама увидела, как башня рухнула. Она не стала меня будить. Я сама проснулась минут через сорок пять. Открыв глаза, увидела ее плачущую в моей комнате. Она обняла меня и не выпускала из рук, пока рассказывала, что произошло.

Вот такой была моя мама до того, как ежегодные звонки Мака в День матери не начали разрывать ее на части.

— Мам, если тебе здесь хорошо, я бы хотела, чтобы ты осталась в санатории подольше, — сказала я. — Тебе не стоит возвращаться на Саттон-плейс сейчас, а если репортеры пронюхают, что ты вернулась на квартиру Эллиотта, то станут подкарауливать тебя и там.

— Я понимаю, Каролин, но как же ты? Я знаю, ты не захочешь переехать сюда, но нет ли другого места, где ты могла бы от них скрыться?

Можно убежать, но нельзя спрятаться, подумала я.

— Мама, я думаю, мне необходимо оставаться на виду, — ответила я. — Потому что до тех пор, пока у нас не появится неопровержимое доказательство обратного, я собираюсь верить и заявлять публично, что Мак невиновен.

— Точно так поступил бы твой отец. — Теперь мама по-настоящему улыбнулась. — Давай присядем. Хотелось бы выпить по коктейлю, но здесь это не принято. — Она взглянула на меня с легкой тревогой. — Ты знаешь, что Эллиотт собирался приехать?

— Да. Жду его с нетерпением.

— Он был для меня как скала.

Признаюсь, я почувствовала укол ревности, хотя тут же в этом раскаялась. Эллиотт действительно был надежным, как скала. Две недели назад мама называла меня своей опорой и поддержкой. Чувство вины сразу улетучилось, когда я подумала, что Эллиотт, возможно, собирается объявить нам о своем намерении отгородиться от наших проблем. Я припомнила слова Джеки: «Для людей вроде Эллиотта очень много значат внешние приличия».

Но когда он приехал, все мои страхи рассеялись. Он не только не собирался отказаться от нас, а наоборот, самым официальным образом попросил моего благословения на его брак с мамой. Как мило. Он сел с мамой на диван и обратился ко мне с серьезным видом.

— Каролин, полагаю, ты знаешь, что я всю жизнь люблю твою маму, — сказал он. — Я всегда считал ее яркой звездой, до которой мне не дотянуться. Но теперь я способен предложить ей защиту как супруг в очень непростой для нее период.

Я понимала, что следует его предостеречь.

— Эллиотт, если Мак вдруг окажется перед судом в качестве серийного убийцы, ты должен сознавать, какую ужасную огласку получит это дело. Клиенты крупного калибра, вероятно, будут недовольны, что имя их финансового советника то и дело мелькает в желтой прессе.

Эллиотт посмотрел на маму, потом снова на меня и сказал, весело сверкнув глазами:

— Каролин, то же самое, слово в слово, сказала мне твоя мать. Могу тебе пообещать следующее: я скорее пошлю всех своих важных клиентов к чертям, чем откажусь хотя бы от одного дня рядом с твоей мамой.

Мы поужинали в одной из отдельных столовых. Это было скромное празднование, овеянное грустью. Я согласилась с их планом пожениться как можно скорее и как можно тише. В тот вечер я ехала домой, радуясь за маму и, в то же время, испытывая странное чувство, что Мак пытается связаться со мной. Я буквально ощущала его присутствие в машине. Отчего?

На Саттон-плейс вновь не оказалось ни одного репортера. Я пошла в спальню и включила одиннадцатичасовые новости. Показали кусочек из моего заявления прессе. Говорила я резко и ершисто. К этому часу просочился слух, или ему позволили просочиться, что Лизи назвала Мака как своего похитителя.

Я выключила телевизор. Любовь или деньги, подумала я, закрывая глаза. Две самые распространенные причины, по мнению Лукаса Ривза, большинства преступлений. Любовь или деньги. Или недостаток любви, как в случае с Маком.

В три часа ночи я услышала сигнал домофона. Вскочив с кровати, сбежала вниз, чтобы ответить. Это оказался консьерж.

— Простите, мисс Маккензи, — сказал он. — Но только что кто-то передал швейцару записку со словами, что вы должны получить ее немедленно, — это вопрос жизни и смерти.

Он запнулся, а потом сказал:

— При всей этой шумихе, возможно, кто-то решил сыграть злую шутку, хотя…

— Пришлите записку ко мне, — перебила я, не дав ему договорить.

Я стояла в дверях и ждала, пока Мануэль пройдет по коридору и передаст мне простой белый конверт. Записка, лежавшая в нем, была написана от руки на хорошей бумаге без логотипов.

Она гласила:

— Вот он! — воскликнул Барротт. — На улице перед клубом «Вудшед» в ночь, когда исчезла Лизи. Если посмотреть под углом, с которого его взяла камера наблюдения, ему был виден стол Демарко. А вот он снова, на том же снимке, где Демарко наблюдает за Лизи, пока она позирует своей подружке.

В сопровождении охраны, которой было дано распоряжение пропустить их, детективы расположились в офисе Лукаса Ривза. Они просмотрели сотни снимков, развешанных на стенах, пока не обнаружили то лицо, которое искали.

— Здесь еще один тип, похожий на него, только волосы короче, — сказал Гейлор, не скрывая волнения.

Часы показывали половину одиннадцатого. Сознавая, что им предстоит долгая ночь впереди, они поспешили вернуться к себе в офис и начали обрабатывать информацию еще по одному подозреваемому.

В ночь со среды на четверг Лукас Ривз плохо спал. В голове его все время прокручивались слова: «любовь или деньги». В шесть утра, когда он начал просыпаться, вопрос, так долго ускользавший от него, четко сформулировался в голове. Кто мог быть заинтересован в том, чтобы погибший считался живым?

Любовь или деньги.

Деньги, разумеется. Отдельные факты начали выстраиваться в стройную картину, словно кусочки пазла. Если он прав, все до абсурда просто. Лукас, известная ранняя птаха, никогда не останавливался перед тем, чтобы разбудить того, кто мог ответить на его вопрос. На этот раз, к счастью, его собеседник, известный юрист по вопросам недвижимости, тоже принадлежал к жаворонкам.

— Можно ли воспользоваться завещательным трастовым фондом, или он всегда неприкосновенен? — прямо задал вопрос Лукас.

— Обычно к этим фондам не так легко подступиться до срока, но если есть весомая и разумная причина, то душеприказчика можно уговорить.

— Так я и думал. Не стану тебя дольше отрывать от дел. Спасибо, друг.

— Всегда пожалуйста, Лукас. Но в следующий раз звони после семи, договорились? Я встаю рано, но моя жена любит поспать.

Я надела брюки, сунула ноги в сандалии, набросила длинный плащ поверх пижамной футболки и побежала к лифту, на ходу пряча записку Эллиотта в сумочку. Торопясь добраться до Мака, пока он не передумал повидаться со мной, я забыла, что гараж закрывался в три часа ночи. Об этом мне напомнил Мануэль, когда я назвала ему подвальный этаж.

Мне оставалось только одно — выйти на улицу и поискать свободное такси. На Саттон-плейс не оказалось ни одной машины, зато когда я повернула на Пятьдесят седьмую улицу, то увидела ехавшую мне навстречу машину частного извоза. Я, должно быть, выглядела дико, когда замахала обеими руками, чтобы привлечь внимание водителя, но он все-таки остановился. Я забралась в авто, и водитель сделал разворот в обратную сторону, чтобы поехать на запад.

Когда мы добрались до угла Сто четвертой и Риверсайд-драйв, там никого не было. Я расплатилась и выбралась из машины на тихую улицу. Затем я увидела припаркованный в конце квартала фургон и, хотя из-за темноты ничего не могла разглядеть, почему-то решила, что в нем могут быть Мак и Эллиотт. Я подошла поближе, делая вид, будто ищу ключ, собираясь войти в ближайшее здание. Напротив, через улицу располагалась большая строительная площадка рядом с заколоченным старым домом.

Тут из темного дверного проема соседнего здания вышел мужчина. В первую секунду мне показалось, что это Эллиотт, но потом я увидела, что этот человек гораздо моложе и лицо его мне знакомо. Я узнала в нем представителя домовладельца, у которого Мак снимал квартиру. Я познакомилась с ним, когда в первый раз зашла к Крамерам, а затем он разговаривал со мной в понедельник, после того как я выбежала из их квартиры в слезах.

Что он здесь делает в такой час, удивилась я, и где Эллиотт?

— Мисс Маккензи, — торопливо произнес он, — не знаю, помните ли вы меня. Я Говард Альтман.

— Я вас помню. Где мистер Уоллас?

— Он с каким-то парнем, на которого я случайно наткнулся в доме, принадлежащем мистеру Олсену. Время от времени я проверяю, все ли тут в порядке, хотя дом закрыт. — Он кивнул в сторону заколоченного дома на углу. — Парень, которого я нашел, дал мне пятьдесят баксов, чтобы я позвонил мистеру Уолласу, а потом мистер Уоллас пообещал мне еще пятьдесят баксов, если я напишу вам записку и доставлю ее.

— Они в доме? Как выглядит второй человек?

— Думаю, ему лет тридцать. Он начал плакать, когда появился мистер Уоллас. Они оба плакали.

Мак в доме, прячется в этих осыпающихся руинах. Говард Альтман повел меня через улицу, вдоль строительного забора к черному ходу дома. Он открыл дверь и, жестом пригласил войти, но, заглянув в темную глубину, я запаниковала и отступила. Я поняла: что-то здесь не так.

— Попросите мистера Уолласа выйти сюда, — велела я Говарду.

Вместо ответа он схватил меня и втолкнул в дом. Я была настолько ошеломлена, что даже не сопротивлялась. Он рывком закрыл за собой дверь, и не успела я закричать или высвободиться, как он столкнул меня с лестницы. Где-то на середине лестничного пролета я ударилась головой и потеряла сознание. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я открыла глаза. Стояла кромешная тьма. Воздух был невыносимо гнилостный. На лице запеклась кровь. Голова раскалывалась, и правая нога не действовала. Она была как-то странно согнута подо мной и болела.

Потом я почувствовала рядом с собой какое-то движение, послышался тихий стон:

— Воды, умоляю, воды.

Я попробовала шевельнуться, но не смогла. Нога, скорее всего, была сломана. Тогда я сделала единственное, что пришло мне в голову: смочила палец во рту и нащупала в темноте растрескавшиеся губы Лизи Эндрюс.

Застарелый артрит Дерека Олсена заставлял его часто просыпаться ночью от боли в коленях. В ночь со среды на четверг, когда его разбудила ноющая боль в ногах, он не сумел снова заснуть. Звонок из полиции насчет племянника Стива означал, разумеется, что тот опять угодил в переделку. «А я еще собирался оставить ему пятьдесят тысяч, — размышлял Олсен. — Не видать ему этих денег как своих ушей!»

Единственное, что его грело, — это предвкушение того, как через несколько часов он позабавится, наблюдая за сносом старого дома. «Каждый осколок, каждая щепка будут символизировать деньги, которые я наварил на этой сделке, — думал он с удовольствием. — Не удивлюсь, если Дуг Твайнинг сам возьмется управлять экскаватором. Он просто взбешен, что выложил мне такую кругленькую сумму».

Приятные мысли успокоили его настолько, что где-то перед рассветом он вновь погрузился в глубокий сон, который обычно длился до восьми утра. Но в то утро в шесть часов прозвонил телефон. Детективу Барротту захотелось узнать, где находится Говард Альтман, который не ночевал в своей квартире.

— Я что, его нянька? — возмутился Олсен. — Вы разбудили меня, чтобы спросить, где он? Откуда мне знать? Я с ним не общаюсь. Он мой работник.

— На какой машине ездит Говард? — спросил Барротт.

— Когда мы едем вместе, он садится за руль моего джипа. Не знаю, есть ли у него собственная машина. Мне все равно.

— Он пользуется вашим джипом по вечерам?

— Не знаю. Во всяком случае, не должен. Это все-таки «мерседес».

— Какого цвета?

— Черного. Думаете, я в моем возрасте предпочту красный?

— Мистер Олсен, нам действительно нужно поговорить о Говарде, — сказал Барротт. — Что вам известно о его частной жизни?

— Ничего. Я ничего не хочу знать. Он работает на меня почти десять лет. До сих пор справлялся неплохо.

— Вы проверяли его рекомендации, когда нанимали на работу?

— У него безупречная рекомендация, от моего финансового советника Эллиотта Уолласа.

— Благодарю вас, мистер Олсен. Приятного вам дня.

— Вы его испортили. Теперь я весь день буду чувствовать себя разбитым.

Дерек Олсен бросил трубку.

Испортили, но не до конца, подумал он, с удовольствием представляя, как огромный шар ударит в бок его копилки.

На другом конце линии Барротт, не в силах скрыть волнение, произнес:

— Его рекомендовал на работу Эллиотт Уоллас.

— Похоже, версия Лукаса Ривза верна, — согласился Ахерн. — Но теперь мы должны действовать осторожнее. Уоллас — большая шишка в финансовых кругах.

— Да, но он не первый душеприказчик, запустивший руку в чужой фонд, если так обстоит дело, — сказал Барротт. — Есть результаты по отпечаткам пальцев?

— Пока нет. Мы не на все сто процентов уверены, что сняли с наружной двери квартиры Говарда именно его отпечатки, но все равно проверяем их. Готов поклясться, за этим парнем числятся и другие подвиги, — сказал Гейлор.

Барротт посмотрел на часы.

— Охранник в здании Уолласа сказал, что он обычно приезжает на работу в восемь тридцать. Будем ждать его там.

Опять Каролин не отвечала по сотовому. Ник позвонил ей в восемь утра с намерением пригласить на завтрак. Он хотел увидеть ее. «Мне необходимо с ней повидаться», — думал он. В последних новостях передали, как она страстно защищает Мака.

Ему хотелось спросить, удачно ли она съездила к матери. Он знал, как больно ей было оттого, что мать отказалась с ней видеться.

По крайней мере, мобильный был включен и звонил. В понедельник во второй половине дня и весь вторник он был выключен. Гнетущее предчувствие чего-то плохого заставило Ника заехать на Саттон-плейс и убедиться, что Каролин дома.

Утренний консьерж только что приступил к дежурству.

— По-моему, она еще не вернулась, — сказал он, когда Ник спросил про Каролин. — Насколько я понял, в три часа ночи ей доставили срочное сообщение, и она выбежала из дома бегом. Тот, кто передал записку швейцару, сказал, что это вопрос жизни и смерти. Надеюсь, все в порядке.

Все абсолютно не в порядке, подумал Ник и в панике начал набирать теперь уже знакомый номер детектива Барротта.

— Спасибо, что приняли нас, мистер Уоллас, — вежливо произнес Барротт.

— Не за что. Есть новости о Маке? — поинтересовался Эллиотт.

— Нет, к сожалению, но возникло несколько вопросов, которые вы можете прояснить.

— Разумеется.

Он жестом пригласил детективов сесть.

— Вы знаете Говарда Альтмана?

— Да, он служащий моего клиента Дерека Олсена.

— Вы действительно рекомендовали Альтмана мистеру Олсену десять лет назад?

— Кажется, да.

— Как вы познакомились с мистером Альтманом?

— Точно не скажу. Насколько я помню, какой-то клиент продал часть своей недвижимости и хотел пристроить Альтмана на другое место.

На лице Эллиотта не дрогнул ни один мускул.

— Кто был этим клиентом?

— Да сейчас и не припомню. Я имел с ним дело только раз, и то недолго. Просто так совпало, что ко мне зашел Олсен и пожаловался на отсутствие хорошего помощника, тогда я и передал ему координаты Альтмана.

— Понятно. Мы были бы очень признательны за имя этого клиента. Я уверен, вы сами захотите его отыскать. Альтман, возможно, причастен к похищению Лизи Эндрюс, что, разумеется, снимет подозрение с Мака Маккензи.

— Все, что могло бы обелить имя Мака, было бы для меня бесценно, — дрогнувшим от чувств голосом сказал Эллиотт.

Барротт внимательно разглядывал его, отмечая прекрасно сшитый на заказ костюм, крахмальную белую рубашку, красивый сине-красный галстук. Уоллас снял очки, протер и снова надел. «Что в этом типе тревожит меня? — мысленно спрашивал себя детектив. — Где-то я уже видел такие глаза и лоб. Неужели, правда? Господи, да он похож на Альтмана!» Барротт подал сигнал Гейлору, чтобы тот продолжил допрос.

— Мистер Уоллас, вы подтверждаете, что являетесь душеприказчиком фонда Мака Маккензи?

— Я душеприказчик всех фондов семейства Маккензи.

— В единственном числе?

— Да.

— Каковы условия фонда Мака?

— Фонд был основан его дедушкой. Мак не сможет получать доход от него до достижения сорока лет.

— А тем временем фонд продолжает расти.

— Разумеется. Все средства надежно вложены.

— Что произошло бы в случае смерти Мака?

— Фонд перешел бы к его детям, а если бы таковых не оказалось, то к его сестре Каролин.

— Мог ли Мак попросить вскрыть фонд преждевременно, ссылаясь на серьезную, по вашему мнению, причину?

— Она должна была бы оказаться действительно серьезной. Его дедушка не желал, чтобы наследники растратили капитал на развлечения.

— А как вам такая причина: он собирался жениться, его будущая жена ждала от него ребенка, он больше не желал, чтобы родители оплачивали его расходы, он хотел сам доучиться и послать в медицинскую школу жену? Была бы эта причина достаточно весомой и серьезной, чтобы воспользоваться фондом?

— Возможно, но ничего этого не случилось, — Эллиотт Уоллас поднялся. — Как вы понимаете, у меня напряженный график и…

У Барротта зазвонил сотовый. На линии — Ник Демарко. Барротт выслушал, стараясь сохранять на лице спокойствие. Пропала Каролин Маккензи. Новая жертва, подумал он.

Уоллас, протянув руку, пытался выпроводить их из кабинета. Лукас Ривз прав, подумал Барротт. Теперь все становится на место. Детектив решил блефовать.

— Не так быстро, мистер Уоллас, — сказал он. — Мы никуда не уйдем. Говард Альтман взят под арест. Он раскололся и теперь хвастается своими подвигами. Хвастается тем, что работает на вас. — Детектив помолчал. — Вы нам не говорили, что он ваш родственник.

Наконец за невозмутимой внешностью Уолласа начали проглядывать признаки напряжения.

— Бедный Говард, — вздохнул он и, опершись на стол одной рукой, второй полез в верхний ящик. — Он бредил, разумеется.

— Ничего подобного, — отрезал Барротт.

Эллиотт Уоллас снова вздохнул.

— Мой племянник-психопат обещал умереть с большой помпой, забрав с собой Каролин и Лизи. Он даже это не смог сделать, как следует.

Ловким быстрым движением Эллиотт Уоллас достал из ящика стола пистолет и приставил к виску.

— Как сказал бы кузен Франклин: «Прощайте, сограждане-американцы», — произнес он и нажал на курок.

Ларри Ахерн находился в общей приемной, когда поступил звонок от Барротта.

— Ларри, мы были правы насчет Уолласа. Он только что вышиб себе мозги. Перед этим он признался, что Альтман его племянник. Еще он сказал, что Альтман удерживает Каролин и Лизи. Он собирается убить их, а потом себя. Но он не сказал нам, где они находятся.

Ахерн переварил ошеломляющую новость с ледяным спокойствием.

— Последние несколько часов мы не можем запеленговать ни один телефон, — сказал он. — То ли они выключены, то ли находятся вне зоны приема. А как насчет Альтмана? У него наверняка есть сотовый. Я позвоню его боссу, Олсену, по другой линии. Не отключайся.

Дерек Олсен, с раскладным стульчиком в руке, собирался пройти в конец квартала и полюбоваться, как будут сносить его старый дом. Второй звонок от детективов привел его в крайнюю степень раздражения, но он взвился еще больше, когда узнал причину этого звонка.

— Конечно, у Говарда есть мобильный. У кого теперь нет? Конечно, я знаю номер: девять-один-семь-шесть-пять-пять-шесть-два-шесть-два. Но вот что я вам скажу. Этот телефон оплачиваю я. Мне присылают счет. Поэтому я слежу за ним, как ястреб. Только деловые переговоры. Полагаю, у него есть и вторая трубка. Откуда мне знать? Не отвлекайте меня, я собираюсь немного поразвлечься. До свидания.

Барротт поджидал у телефона, пока Ахерн переговорит с Олсеном, а детектив Гейлор тем временем быстро взял под контроль помещение. Одной рукой запер дверь кабинета Уолласа, а другой набрал 911 на своем мобильном.

Потом он услышал, как взорвался Барротт, отреагировав на сообщение Ахерна.

— Мобильник для деловых переговоров, номер которого сообщил тебе Олсен, выключен! Но погоди минутку. Уоллас никогда бы не стал звонить Альтману по тому телефону, не настолько он глуп. Обязательно должен быть другой номер, которым он пользовался для связи. Не вешай трубку, Ларри.

Барротт в два шага пересек кабинет и, опустившись на колени рядом с телом Уолласа, пошарил у него по карманам.

— Нашел!

Он выхватил маленький изящный телефон, открыл его и прошелся по списку номеров. То, что нужно, подумал он, наткнувшись на инициалы «Г. А.». Он нажал «5» и кнопку вызова и, затаив дыхание, поднес трубку к уху.

Прозвучало два гудка, а затем на том конце ответили.

— Дядя Эллиотт, — произнес с раздражением высокий голос, — мы распрощались вчера вечером. Я не хочу больше ничего говорить. Осталось всего несколько минут.

Связь оборвалась. Через секунду Барротт уже говорил по своему телефону, сообщая номер Говарда Альтмана Ахерну, которому не терпелось передать его техникам для пеленгации.

В течение той долгой ночи он спускался в подвал трижды. Я лежала рядом с Лизи, держа ее за руку, на липком, грязном полу, боль пронзала ногу, на лице — корка засохшей крови, а он то плакал, то смеялся, то стонал, то хихикал. Я с ужасом прислушивалась к его шагам по ступеням, понимая, что, возможно, на этот раз он решит с нами разделаться.

— Помните Зодиакального убийцу? — всхлипывал он, спустившись к нам в первый раз. — Он не хотел продолжать. Я тоже не хотел. Он написал письмо в газету, понимая, что так его смогут вычислить. Я тоже написал письмо, но потом порвал. Я испытываю муки, но не хочу отправляться в тюрьму. Первая девушка была, когда мне исполнилось шестнадцать. Я пережил тот случай. Потом все повторилось. Я служил смотрителем в поместье, а у экономки была очень хорошенькая дочь. Когда нашли тело, подозрение пало на меня. Мать отослала меня в Нью-Йорк к своему дорогому старшему брату, моему дяде Эллиотту Уолласу…

Эллиотт Уоллас! Дядя Эллиотт!

«Но это невозможно, — подумала я, — этого просто не может быть!»

Его дыхание обожгло мне щеку.

— Что, не веришь мне? А зря. Мать велела ему помочь мне, иначе она разоблачила бы его как мошенника. Но еще до встречи с ним это случилось вновь, сразу после моего приезда в Нью-Йорк. Первая же девушка в ночном клубе. Я привесил к ее телу груз и швырнул в реку. Потом я познакомился с дядей Эллиоттом и рассказал ему о случившемся, прибавив, что раскаиваюсь и что ему придется найти мне работу, иначе я пойду в полицию сдаваться, а заодно расскажу газетчикам, какой он жулик.

В голосе Альтмана сквозил сарказм.

— «Разумеется, — сказал дядя, — работа для тебя найдется». — Он коснулся губами моего лба. — Теперь ты мне веришь, Каролин?

Лизи едва слышно заскулила от ужаса. Я сжала ее руку.

— Верю, — сказала я. — Знаю, ты говоришь правду.

— Веришь, что я раскаиваюсь?

— Да. Да. Верю.

— Хорошо.

Было так темно, что я не могла его разглядеть, но почувствовала, что он отошел от нас. Потом услышала, как он поднимается по лестнице. Сколько пройдет времени, прежде чем он вернется? — в отчаянии спрашивала я себя. Как же глупо я поступила. Никто не знает, куда я ушла. Пройдет несколько часов, прежде чем меня хватятся. Ник, подумала я, Ник, забеспокойся. Почувствуй — что-то случилось. Начни искать меня. Начни искать нас.

Наверное, прошло часа два. Я закричала. Он двигался так тихо, что я не услышала, когда он вернулся. Он закрыл мне рот рукой.

— Кричать бесполезно, Каролин, — сказал он, — Лизи поначалу тоже кричала. Я навещал ее здесь, рассказывал о ее фотографии в газетах. Она отказывалась записывать сообщения для отца, но я обещал ее отпустить, если она послушается. Обещал не всерьез, конечно. Не вздумай кричать. Крикнешь — и я тебя убью.

Он снова ушел. Голова гудела. Боль в ноге стала невыносимой. Попытаются ли Лукас Ривз или детектив Барротт связаться со мной? Поймут ли они, поймет ли Ник, что со мной случилась беда?

Последний раз, когда он вернулся, у меня было ощущение, что уже утро. Я разглядела его тень на лестнице.

— Я вовсе не собирался совершать еще одно преступление, Каролин, — сказал он. — Мне по-настоящему нравилась моя работа, я любил друзей, которых нашел по Интернету. Я действительно думал, что смогу остановиться. Я старался. А потом дядя Эллиотт сказал, что теперь я обязан оказать ему услугу. Он захотел, чтобы я избавил его от твоего брата. Мак обратился к Эллиотту с просьбой воспользоваться средствами фонда. Его девушка была беременна, Мак хотел жениться и оплатить обучение — свое и жены. Но к тому времени дядя Эллиотт вычистил большую часть ваших трастовых фондов и вложил уйму денег в проекты, которые лопнули. Он попытался отказать Маку, но тот что-то заподозрил. Пришлось его убить.

Пришлось его убить. Пришлось его убить. Мак мертв, с болью подумала я. Они убили его.

— Эллиотт был вынужден представить дело так, чтобы все считали Мака живым. Иначе он не смог бы избежать проверки трастовых фондов. Я заставил Мака произнести те слова, что вы слышали в первый День матери, прежде чем его пристрелить. Через год Эллиотт приказал мне убить преподавательницу и выкрасть пленки с голосом Мака, с тем, чтобы состряпать новые звонки Мака в День матери. Эллиотт — технический гений. Много лет он склеивал из тех пленок новые сообщения для звонков. Твой брат похоронен прямо здесь с остальными девушками. Взгляни, Каролин.

Он направил тонкий луч фонаря в сторону. Я подняла голову.

— Видишь кресты? Твой брат и остальные девушки закопаны там, лежат рядом друг с другом.

Все эти годы Мак был мертв, а мы надеялись и молились, чтобы он к нам вернулся. Сознание того, что Мак похоронен здесь, в этом жалком поганом подвале, наполнило мою душу глубоким горем. Я почему-то всегда верила, что отыщу брата. Мак. Мак. Мак…

Альтман рассмеялся, тоненько, визгливо.

— Эллиотт и вправду родился в Англии. Его мать родом из Канзаса. Прислуживала в одной американской семье, которую перевели по работе в Англию. В Лондоне она забеременела, и ее отослали домой сразу после рождения ребенка. Она помогала ему придумывать все эти истории насчет родства с президентом Рузвельтом. Они вместе их придумывали. А еще благодаря матери у него появился этот щегольской английский акцент. Он вообще хорошо подражает голосам. Последние три года он даже голос Мака имитировал. Он знает, что вы уже сверяли настоящий голос Мака с пленками домашнего видео. Как он вас всех провел, а?

Голос Альтмана становился все визгливее и визгливее.

— У нас есть только пятнадцать минут, а потом все будет кончено. Здание снесут. Но я хочу тебе все рассказать. Это я опустил ту записку в корзинку для пожертвований — дядя Эллиотт приказал. Его встревожило, что ты собираешься начать поиски Мака. Лил Крамер заметила меня в церкви. Я пару раз перехватывал ее взгляды. Но затем она решила, что видела Мака, потому что ты сказала ей, что он был на мессе. Прощай, Каролин. Прощай, Лизи.

В последний раз я слышала его удаляющиеся шаги. Пятнадцать минут. Через четверть часа здание будет снесено. Я умру, подумала я, а мама выйдет замуж за Эллиотта…

Лизи дрожала. Видимо, все поняла в его рассказе. Я не отпускала ее руки, смачивала ей губы, разговаривала с ней, умоляла держаться, уверяла, что нас ищут. Но теперь я уже сама не верила тому, что говорила. Я решила, что мы с Лизи станем последними жертвами этого безумца и Эллиотта Уолласа. В эту минуту я думала, что так хотя бы вскоре встречусь с Маком и отцом.

— Мы засекли его. Он на углу Сто четвертой и Риверсайд-драйв! — проорал Ларри Ахерн.

Во все патрульные машины поблизости передали сигнал тревоги. Взревели сирены, и машины помчались по указанному адресу.

Техника стояла наготове. Восторженный Дерек Олсен увидел, что его конкурент по бизнесу, Дуг Твайнинг, сам сидел в кабине крана.

— Один. — Дерек подскочил и начал отсчет. — Два.

Но тут восторгам пришел конец. Кто-то выбил заколоченное окно на втором этаже дома. Потом этот кто-то свесил ноги с подоконника и замахал руками. Альтман. Это был Говард Альтман.

Каменный шар качнулся к дому. В последнее мгновение Твайнинг заметил Альтмана и задергал рычаги, так что шар пролетел мимо стены всего в нескольких дюймах.

Из-за угла со скрипом тормозов выворачивали патрульные машины.

— Еще раз! Сюда! — верещал Говард Альтман, бегая по крыше портика и махая крановщику.

Он принялся подпрыгивать, сгнившая древесина затрещала, и дом начал разваливаться, этаж за этажом, складываясь как карточный домик. Видя, что происходит, Альтман нырнул через окно обратно в дом и как раз успел, чтобы на него обрушились тонны обломков.

Из машин высыпали полицейские.

— В подвал! — закричал один из них. — В подвал! Если они там, то это их единственный шанс.

Потолок обваливался, кругом все рушилось. Я подтянулась и попыталась накрыть своим телом Лизи, которая теперь уже едва дышала. Куски штукатурки ударили мне в плечо, голову, руку. Слишком поздно, слишком поздно, думала я. Подобно Маку и тем остальным девушкам, мы с Лизи обречены закончить наши жизни здесь.

Затем я услышала, как открылась дверь подвала, зазвучали громкие голоса. К нам спускались люди. Только тогда я позволила себе провалиться в забытье, убежав от боли. Видимо, меня как следует накачали успокоительными, потому что очнулась я только через два дня. У окна больничной палаты сидела мама и смотрела на меня точно так, как тогда, 11 сентября. И как в тот день, мы плакали, обняв друг друга, только на этот раз горюя о Маке, честном юноше, сыне и брате, который умер потому, что хотел исполнить свой долг.

Год спустя