Две эпохи, две женские судьбы, головокружительное хитросплетение прошлого и настоящего на фоне Венеции — уникального по красоте «города влюбленных».

— Я пришел не только попрощаться с вами, у меня есть еще один, скрытый мотив. Не желаете ли послужить своей стране?

Вид у меня стал удивленный, а он тем временем продолжал:

— Все, что я буду говорить дальше, совершенно секретно, и вам придется подписать документ о неразглашении. — Он полез в карман и положил на стол листок бумаги. — Готовы это сделать?

— Прямо так, не зная, чем это может грозить?

— Боюсь, что да. По законам военного времени.

Я немного поколебалась, не сводя с него глаз, потом подошла к столу.

— Наверно, если я подпишу, ничего страшного не случится. Я ведь все равно смогу не принять ваше предложение?

— О, совершенно верно. — Голос мистера Синклера звучал как-то слишком жизнерадостно.

— Тогда ладно.

Я проглядела документ, отметив, что нарушение секретности может привести к тюремному заключению или даже к смертной казни. Это отнюдь не обнадеживало, но я все равно подписала. Мой гость забрал листок и сунул его обратно в карман пиджака.

— У вас отсюда замечательный вид, мисс Браунинг, — сказал он.

— Знаю. Мне он тоже нравится.

— Насколько я понимаю, эта квартира принадлежит вам.

— Похоже, вам многое обо мне известно, — усмехнулась я.

— Так и есть. Нам пришлось покопаться в вашей биографии, прежде чем обратиться с этим предложением.

— И с каким же именно?

В кухонной нише громко засвистел закипевший чайник, заставив меня броситься к плите, пока этот звук не разбудил Анджело. Я заварила чай и вернулась в гостиную.

— У вас здесь отличное место для наблюдения за гаванью. Вы же в курсе, что тут стоят итальянские военные корабли? А теперь и немецкий флот может получить разрешение устроить здесь базу для нападения на Грецию, Кипр и Мальту. Нам бы хотелось ежедневно получать от вас отчеты об их передвижении. Если они покинут порт, вы дадите знак, и мы пошлем им наперехват самолеты.

— А что за знак? Вы оставите кого-нибудь для связи?

— Нет. — Он слегка покраснел. — Но мы пришлем рацию. Ее спрячут так, чтобы никто больше о ней не знал. Не пользуйтесь ею, когда эта ваша домработница будет тут, ей нельзя видеть рацию. Это понятно?

— Конечно, хотя она особым умом не блещет. Ей, наверно, даже не сообразить, что это такое.

— И тем не менее, — он предупреждающе погрозил мне пальцем. — Выходить в эфир нужно, как только вы заметите в гавани какую-то активность, чем скорее, тем лучше.

— А с кем придется связываться? И что говорить?

— Терпение, многоуважаемая леди. Постепенно все станет ясно.

Я вернулась в кухню, налила чай в две чашки и отнесла их на подносе туда, где мы расположились. Мистер Синклер сделал глоток и испустил вздох удовлетворения.

— Ах, у вас чай с настоящим вкусом. Вот чему я порадуюсь, вернувшись домой.

В ожидании я тоже пригубила чашку. Он тем временем поставил свою на стол.

— Азбуку Морзе знаете?

— Боюсь, что нет.

— Вам принесут брошюру. Выучите морзянку как можно скорее. Вместе с рацией вы получите шифровальную книгу. Ее нужно будет спрятать отдельно, в таком месте, где никто и не подумает искать. Ваши сообщения будут зашифрованы. Допустим, вы увидите два эсминца, а напишите, например: «бабушке сегодня что-то нездоровится».

— А если немцы расшифруют код?

— Он будет часто меняться. И вы не будете заранее знать, как именно получите новый ключ к шифру. Может, придет посылка от тетушки из Рима, а в ней инструкция. — Мой гость пожал плечами. — Наша разведка очень изобретательна. Тут хорошо, что никаких личных контактов у вас не будет, поэтому во время допроса не придется беспокоиться о том, чтобы никого не предать.

— Как это обнадеживает! — процедила я и заметила, как его губы дрогнули в улыбке.

Он сделал еще глоток, снова поставил чашку и сказал:

— И еще одно. Вам нужен будет оперативный псевдоним. Предложите какой-нибудь?

Я уставилась на противоположный берег канала. Мимо медленно проплывало торговое судно. Может, я сошла с ума, раз соглашаюсь на такое?

— Меня зовут Джулиет, — проговорила я, — значит, псевдоним может быть Ромео.

— Ромео. Мне нравится, — засмеялся он.

После долгого путешествия в потном, прокуренном и запредельно некомфортабельном вагоне поезда мы с тетей Гортензией наконец-то прибыли в Венецию. Тетя Гортензия не любила лишних трат, поэтому заявила, что спальные места будут совершенно бесполезны — ведь поезд то останавливается, то снова едет, да еще и трясется, поэтому спать в нем все равно невозможно. Поэтому мы сидя проделали весь путь из Булони на французском побережье через Францию, Швейцарию и Италию. Днем было невыносимо жарко, но открывать окна не стоило, потому что в них моментально задувало дым и пепел из трубы паровоза. А ночью сидевший напротив меня мужчина громко храпел за компанию со своей женой, которая источала ароматы чеснока и немытого тела. Но я знала, что жаловаться грех. Это такая удача, что на восемнадцатый день рождения меня везут в Италию. Все девчонки из моего класса чуть с ума от зависти не посходили!

И теперь весь этот путь позади. Мы вышли из здания вокзала Санта-Лючия и остановились на верхней ступени лестницы.

— Ecco il Canal Grande![1] — театрально провозгласила тетя Гортензия, раскинув руки, будто она стояла на подмостках, предварительно создав специально для меня все вокруг.

По-итальянски я знала только «спасибо», «пожалуйста» и «добрый день», но поняла, что перед нами Гранд-канал. Только он не выглядел таким уж «гранд», то есть величественным. То есть, без всяких сомнений, он был широким, но дома на его противоположной стороне казались самыми обыкновенными. А еще он был грязным, да и достигавший моих ноздрей запах аппетитностью не отличался: пованивало сыростью с нотками лежалой рыбы и чего-то гниющего. Однако у меня не было особой возможности оглядеться, потому что нас немедленно стали осаждать носильщики. Я немного встревожилась, наблюдая, как они спорят на непонятном языке, хватают наши вещи и пытаются усадить нас в гондолу, не обращая внимания, хотим мы этого или нет. Но, как призналась тетушка Гортензия, выбора все равно не было: запихнуть весь свой багаж в один из водных трамвайчиков, которые тут называют «вапоретто», мы бы просто не смогли. Конечно, я пришла в восторг, оказавшись в гондоле, пусть даже правил ею не молодой итальянец, распевающий любовные песни, а довольно-таки мрачный с лица толстопузый тип.

После излучины Гранд-канал действительно стал до невозможности величественным. По обе стороны от нас возвышались потрясающие дворцы с арочными мавританскими окнами — облицованные мрамором либо окрашенные во всевозможные оттенки розового цвета. Это выглядело совершенно сюрреалистично, будто здания плывут по воде, — мне даже захотелось немедленно вытащить свой альбом для набросков. Очень хорошо, что я этого не сделала: движение на канале было оживленным, и наша гондола начала пугающе раскачиваться. Гондольер что-то пробормотал — скорее всего, какое-нибудь грубое венецианское ругательство.

Для лодчонки с одним веслом мы шли довольно резво, но канал казался до ужаса длинным.

— Ecco il Ponte di Rialto![2] — воскликнула тетя Гортензия, показывая на мост, высокой аркой взметнувшийся впереди над каналом. Казалось, он не падает только по волшебству, а еще на нем вроде бы находилась какая-то постройка; когда мы приблизились, она подмигнула нам на послеполуденном солнце рядом окон. Мне стало любопытно, не станет ли теперь тетя Го разговаривать исключительно по-итальянски. Если так, нам предстоят достаточно односторонние беседы.

Однако этот страх испарился, когда она извлекла свой путеводитель и принялась информировать меня о каждом здании, мимо которого мы проплывали:

— Слева палаццо Барзицца, обрати внимание на его фасад тринадцатого века. А вон тот большой дом — палаццо Мочениго, там когда-то останавливался лорд Байрон…

Это продолжалось, пока от своего причала не отошел переполненный вапоретто. Наша лодка опять закачалась, и тетя чуть не упустила книжку в мутные глубины.

Как раз когда меня уже стало слегка подташнивать, перед глазами возник еще один мост — более зыбкий, металлический пешеходный мост, который высоко поднимался над каналом. Я думала, что тетушка Го сейчас произнесет «Экко иль понте такой-то и сякой-то», но она вместо этого сказала:

— Ага, вот и мост Академиа. Мы почти на месте. Это хорошо, а то меня что-то начинает укачивать. Морская болезнь.

— Ты хочешь сказать, канальная болезнь, правда? — спросила я, и она улыбнулась в ответ.

— На том берегу академия, видишь? Такое здание из белого мрамора у моста. Если бы ты изучала искусство в Италии, то постаралась бы поступить именно сюда. Ля Академиа ди Белле Арти. Академия изящных искусств. А еще там лучшее собрание живописи в Венеции. Нам определенно надо его увидеть.

Пока она говорила, мы свернули с Гранд-канала в маленький, боковой, и причалили возле какой-то изрядно истершейся лестницы. Будто по волшебству набежали люди, вытащили нас из гондолы и похватали багаж. Подойдя к гондольеру, чтобы расплатиться, тетя Го повела себя так, словно ее ужаснула сумма, которую тот назвал. На своем высокопарном итальянском она вопрошала гостиничных носильщиков, правильная ли это цена, или нас, чего доброго, пытаются надуть.

— Вы видите двух беззащитных англичанок, — сказала она, вновь переходя на родной язык, — и думаете, что можете ограбить их, лишив скромных сбережений. Поступите ли вы так с собственной матерью? С собственной бабушкой? — Потом она повторила все это по-итальянски.

Гондольер смутился. Носильщики заулыбались. Потом гондольер пожал плечами.

— Хорошо, — проговорил он наконец, — я возьму с вас всего двести лир. Но только потому, что у вас было долгое путешествие и эта юная леди выглядит усталой.

Тетушка Го триумфально прошествовала в фойе не блиставшего роскошью желтого гостиничного здания с зелеными ставнями, где к ней с распростертыми объятиями вышел седовласый мужчина.

— Дорогая, дорогая синьорина Марчмонт, вы к нам вернулись. Тысячу раз добро пожаловать!

Теперь, видя, как тетушку встречают в этом пансионе, я поняла, почему он так ей нравится. Если честно, меня разочаровало, что мы не поселились в одном из палаццо на Гранд-канале, но тетя Гортензия говорила мне, и не раз:

— В Венеции есть лишь одно место, где можно остановиться, и это пенсионе «Реджина», пансионат «Королева». А все потому, что там есть сад. Когда устанешь от жары и осмотра достопримечательностей, можно посидеть в тенечке и выпить свежего лимонаду.

По мраморной лестнице мы поднялись в большую, богато декорированную угловую комнату с выходящими на две стороны окнами, расписным деревянным потолком и мебелью, которая выглядела так, точно ее привезли из музея. Ладно хоть у двух кроватей с накрахмаленными белыми простынями был более-менее современный вид, а у окна с видом на сад и краешек Гранд-канала стояли письменный стол и стул. Я подошла к окну, распахнула его и высунулась наружу. Меня приветствовал аромат жасмина.

— О да, — сказала тетя Го, проинспектировав нашу ванную, — весьма удовлетворительно.

Пока я стояла у окна, начали звонить колокола, и их звон разносился над каналами. Мимо проскользила гондола, и на этот раз гондольер оказался молодым красавчиком. Я почувствовала, как у меня поднимается настроение. Я впервые была в Европе, в Венеции, и собиралась извлечь из этого все, что только возможно.

Оказалось, что тетя Гортензия не зря с таким подозрением отнеслась к так называемой жареной рыбе. Утром она доложила, что ночью ее рвало и потому у нее нет сил встать. Не буду ли я так любезна попросить, чтобы ей прислали вареное яйцо и чай? Она намерена весь день оставаться в постели. Я отправилась вниз передать ее слова. Хозяйка пансиона засуетилась и настояла на том, чтобы заварить ромашку, которая куда полезнее для желудка. Я позавтракала в саду, в обществе одних лишь голубей, которые с явной надеждой усаживались на свободные стулья, а потом вернулась к тете.

— Ты же не возражаешь, если я выйду одна? — спросила я. — Мне хотелось бы сделать несколько набросков.

Тетушка нахмурилась.

— Не думаю, что это уместно. Что скажет твой отец, если я разрешу тебе в одиночестве бродить по Венеции? А вдруг ты заблудишься? Или забредешь в сомнительный район?

— Я ведь уже знаю, как добраться до площади Святого Марка, — возразила я, — поэтому просто пойду в ту сторону, сяду где-нибудь и порисую. Ведь день на дворе, и кругом полно туристов.

Она обдумала мои слова и сказала:

— Что ж, ладно, пожалуй, я не могу настаивать, чтобы ты весь день просидела тут со мной взаперти. Только обязательно надень шляпку и не сиди слишком долго на солнце.

Стараясь не показывать слишком явно своего восторга, я запихнула в сумку все принадлежности для рисования, надела шляпку, не надела перчаток — разве вообще возможно делать наброски в перчатках? — и отправилась в путь. Вначале я расположилась на площади перед церковью Святого Стефана и изобразила сперва фонтан, а потом босоногих детишек, которые носились вокруг него.

Затем я пошла дальше, задерживаясь, чтобы запечатлеть необычный балкон, где разрослась герань, колонну и даже дверной молоток в виде львиной головы. Вокруг было столько всего удивительного! Пришлось сдерживать себя, чтобы не заполнить весь альбом одной Венецией, ведь тогда там не осталось бы места для Флоренции и Рима. Добравшись до площади Святого Марка, я попыталась изобразить базилику со всеми ее безумными куполами и статуями, которая будто явилась сюда прямиком из «Тысячи и одной ночи», но вынуждена была сдаться: мне определенно не помешали бы несколько уроков перспективы. Тогда я взялась за набросок колокольни, но она оказалась слишком высокой и просто не влезла на лист. Еще одна неудача. Зато со знаменитыми часами повезло больше. И с людьми, которые сидели в уличных кафе за утренним кофе. Очень может быть, мне суждено стать портретисткой.

Потом я поискала хороший ракурс, чтобы нарисовать мост Вздохов, но сообразила, что самый лучший вид на него с противоположной стороны канала. Я вернулась на набережную и остановилась набросать узкий канал и кружевной мраморный мост. Конечно, несколько туристов тут же попытались заглянуть мне через плечо. Только этого не хватало! Не настолько хорошо я пока что рисую, чтобы выносить свои работы на суд общественности, подумалось мне. Я быстро закрыла альбом, и тут начали бить большие колокола на звоннице. Двенадцать часов! Ничего себе. Лучше бы вернуться к обеду, а то тетя Го разволнуется. Я возвратилась на площадь Святого Марка и попыталась найти дорогу к нашему пансиону, но, наверно, вышла с площади через другую арку, потому что оказалась в совершенно незнакомом месте. На этой улице не было запомнившейся мне канавки вдоль стен домов, но я все равно пошла дальше, надеясь, что все-таки двигаюсь приблизительно в нужном направлении. Добравшись до какого-то канала и переходя его по каменному мостику, я вдруг услышала странный звук и вначале приняла его за плач младенца. Он доносился из канала, и, посмотрев на воду, я увидела, что мимо проплывает картонная коробка. Теперь мне показалось, что там мяукают котята. Наверно, кто-то бросил их в канал, чтобы утопить!

Я осмотрелась по сторонам, но не увидела ни души. Нельзя было допустить, чтобы коробка просто уплыла, ведь она размокнет, и котята утонут. Я вернулась на тротуар, идущий вдоль берега канала, уцепилась за столб набережной и потянулась к воде. Но коробка была слишком далеко и медленно, но верно проплывала мимо. Скоро она поравняется с высокими домами, возле которых тротуара нет. Что ж, мне не оставалось ничего другого, кроме как положить сумку, снять шляпку, зажать нос и прыгнуть в канал. Вода в нем оказалась неожиданно холодной. Я ахнула и наглоталась воды, однако все равно начала упорно подгребать к коробке. В Англии мне нечасто доводилось плавать, разве что в Торки, да и там я скорее качалась и прыгала на морских волнах, поэтому до меня слишком поздно дошло, что юбки вдруг стали ужасно тяжелыми и облепили ноги. Стараясь, чтобы коробка не утонула, я толкала ее к берету и в конце концов ухитрилась поставить на тротуар. Потом попыталась вылезти сама и только тут сообразила, что берег выше уровня воды на добрый фут, а никаких ступенек нет и в помине. Мне было не выбраться.

Промокшая одежда и туфли тянули ко дну, и я уже начала уставать. Я попыталась вспомнить, как по-итальянски будет «помогите» — если, конечно, вообще хоть когда-то знала это слово. Как сказать это на латыни? Ах, надо было внимательнее слушать на уроках мисс Диар! Я хваталась за набережную, но удержаться там оказалось совершенно не за что. Где-то над головой по-прежнему мяукали котята, коробка тряслась так, будто они в любой момент могли оттуда выбраться. И тут я неожиданно услышала шум — это тарахтел, приближаясь, лодочный мотор. Суденышко поравнялось со мной, и я испугалась, что оно вот-вот наскочит на меня или пройдет мимо, поэтому помахала одной рукой и закричала:

— Помогите!

Над бортом появилось мужское лицо.

— Дио мио! — воскликнул его обладатель. — Ун моменто!

Он заглушил мотор, ко мне потянулись сильные руки и бесцеремонно втащили в лодку. Мужчина мгновение смотрел на меня, прежде чем произнести:

— Вы англичанка, си?

Я кивнула:

— Как вы узнали?

— Только у британки хватит дурости купаться в канале, — на весьма недурном английском произнес он. — Или вы упали в воду?

— Я вовсе не купалась. Но и не упала тоже. Я прыгнула в воду, чтобы спасти котят.

— Котят? — Это слово явно оказалось для него внове.

— Кошкиных деток.

Вид у него стал ошеломленным.

— Вы прыгнули в канал спасти кошкиных деток?

— Кто-то хотел их утопить. Они плыли в картонной коробке. Вон, посмотрите, я ее на дорожку поставила.

— И что вы собираетесь делать с этими кошкиными детками? Отвезете их к себе домой, в Англию?

Так далеко наперед я до сих пор не загадывала.

— Нет, тетя Гортензия вряд ли согласится, к тому же отсюда мы поедем еще во Флоренцию и в Рим. Думаю, я найду здесь для них хороший дом.

— Моя дорогая синьорина, — качая головой, проговорил он, — Венеция это город кошек. Их тут больше, чем людей. Они ловят крыс, и это хорошо, но они также плодятся. У них много детей. Слишком много.

— А-а, понятно.

Он стал разглядывать мое помрачневшее лицо. Я, в свою очередь, разглядывала его. В своем потрясении я до сих пор не замечала, что сижу в деревянной лодке из лакированного тика, а правит ею весьма привлекательный молодой человек с непослушными черными кудрями и волевым точеным подбородком, одетый в распахнутую на шее белую рубашку. Точь-в-точь такой, как гондольер из моих мечтаний. Когда он улыбнулся, все его лицо просияло, а глаза сверкнули в буквальном смысле этого слова.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — думаю, мы найдем выход. Пристроим к кому-нибудь из наших слуг, например, или отвезем к себе на виллу в Венето.

— Правда? Это было бы замечательно.

Молодой человек опять запустил мотор, подвел лодку к берегу, взял коробку с котятами на борт, а потом вручил мне мою сумку и шляпку.

— У вас тяжелая сумка. Ходили за покупками?

— Нет, там у меня принадлежности для рисования, я делала наброски. Я собираюсь стать художницей и с сентября пойду в Школу изобразительных искусств.

Мой спаситель одобрительно кивнул:

— Поздравляю.

— Надеюсь, с котятами все в порядке, — сказала я, потому что коробка на скамье закачалась. — Может, они уже вымокли и простыли.

Я поставила сумку и аккуратно открыла коробку. С ее дна ко мне поднялись четыре черно-белых мордочки и в унисон произнесли: «Мяу?»

— Только посмотрите на них, разве не прелесть? — спросила я, держа коробку открытой, чтобы молодой человек тоже мог их увидеть. — И с ними все хорошо. Они в полном порядке.

Тут я поднесла ладонь к губам, чувствуя, что могу вот-вот разрыдаться, а плакать перед посторонним мужчиной совершенно не годится, и аккуратно закрыла коробку, чтобы котята не сбежали.

Мой спаситель покачал головой.

— Да, вы настоящая англичанка! Тут, в Италии, мы либо держим животных ради пользы, либо съедаем их.

— А как же собаки?

— Ну, может быть, старые дамы и заводят их просто для души. В основном собаки у нас для охоты и охраны.

Тут до меня стало доходить, что я выгляжу как настоящее пугало — в мокром облепившем меня платье, с прилипшими к щекам волосами. Под ногами на дне уже натекла целая лужа.

— Извините, я промочила вам лодку, — пробормотала я.

Молодой человек улыбнулся.

— Это же лодка! Они постоянно промокают. — Потом он принялся меня разглядывать, качая головой. — Вам нужно переодеться в сухое и смыть эту воду, пока вы не подхватили какую-нибудь жуткую болезнь, — сказал он. — В канале нехорошая вода, синьорина. Я живу тут неподалеку. Мы можем отправиться туда, наши служанки выстирают и высушат ваше платье. Незачем кому-то знать о вашем маленьком приключении.

— О нет, — воскликнула я, несмотря на сильное искушение, — боюсь, тетя Гортензия не одобрит, если я пойду в гости к незнакомцу.

— К благовоспитанному незнакомцу, могу вас заверить, — сказал он с усмешкой.

— Все равно, боюсь, мне лучше вернуться в гостиницу. Тетушка будет ждать меня к обеду.

— И что же она скажет о том, как вы выглядите? Или в Англии тем, кто прыгает в канал, чтобы спасти кошку, все прощается?

— В этом я не уверена, — пришлось признать мне. — Скорее всего, она больше не выпустит меня одну.

Он явно развлекался, потому что глаза у него сияли.

— Можете сказать ей, что пытались сделать эскиз какой-нибудь крыши и незаметно оступились. Не исключено, что она поверит.

— Да, точно. Отличная идея, — закивала я, соглашаясь. — Спасибо.

— Значит, мне придется отвезти вас в гостиницу. Где вы остановились?

— Пансион «Реджина», — сказала я. — Тетушка всегда в нем останавливается, когда бывает в Венеции. Там есть сад.

— Ах да. Кормят ужасно, зато с садиком. Типично для англичан. — Он запустил мотор, и мы двинулись вперед.

— У вас отличная лодка, — проговорила я и тут же сообразила, что прозвучало это несколько по-дурацки. Раз уж я больше не школьница, мне, пожалуй, придется научиться поддерживать беседу.

Молодой человек, обернувшись, одарил меня улыбкой.

— Вообще-то она папина, но он иногда дает мне попользоваться. И согласен, она отличная.

— А где вы так хорошо выучили английский? — поинтересовалась я.

Теперь, когда канал сужался, зажатый стенами высоких домов, мой спаситель смотрел строго вперед.

— Отец хотел, чтобы я вырос разносторонним человеком, поэтому первым моим учителем был француз, а потом меня послали в английскую школу-пансион. Французский язык для дипломатии, английский — для коммерции. Видите ли, наша семья владеет судоходной компанией.

— А в какой школе вы учились?

— В Амплфорте. Знаете ее? Это на вашем севере, холодном и угрюмом, а распоряжаются там католические священники. Я все там ненавидел. Жуткую морозную погоду. Холодный душ. Пробежки по лесам и полям перед завтраком, кошмарная кормежка. Нам вечно давали кашу и печеную фасоль.

— Люблю сэндвичи с печеной фасолью, — призналась я.

— Меня это не удивляет. В Англии не умеют готовить, — сказал мой спаситель. — Вот погодите, пока вы не уехали из Венеции, я отведу вас куда-нибудь, где можно нормально поесть, и вы почувствуете разницу.

— Сильно сомневаюсь, что тетя Гортензия отпустит меня в ресторан или кафе с молодым человеком, — сообщила я. — Она ужасно старомодная.

— Даже если я буду ей представлен? — спросил он. — У нас древняя родословная, тянется еще со Средних веков. В нашем роду было несколько дожей и даже римский папа. Она это учтет?

— Учтет, но не в вашу пользу, — с улыбкой отозвалась я. — Тетя Гортензия ревностно привержена англиканской церкви, для нее папа — враг.

— Значит, папу я упоминать не буду. — Он с озорной улыбкой обернулся ко мне. — Однако мы тут с вами беседуем, а я даже имени вашего не знаю. Тетушка Гортензия не одобрила бы такого.

— Меня зовут Джулиет, — сказала я. — Джулиет Александра Браунинг.

Я не стала добавлять, что так ко мне обращается только тетя, настоявшая на том, чтобы мне дали при крещении имя шекспировской героини Джульетты, а все остальные без лишнего пафоса называют Летти. Глаза моего собеседника широко раскрылись.

— Значит, Джульетта. Это потрясающе. Потому что меня зовут Ромео.

— Правда? — с изумлением выдавила я.

Он посмотрел на меня и расхохотался.

— Нет, неправда. Я просто решил вас подразнить. На самом деле меня зовут Леонардо, Леонардо Да Росси. Но вы можете звать меня Лео.

Из прохладного полумрака бокового канальчика мы выбрались на сияющую гладь Гранд-канала.

— Смотрите, — Лео показал на здание слева от нас, — вот мой дом. Проще всего было бы разобраться с вашей мокрой одеждой там.

Я поглядела на вычурное и величественное палаццо с мавританскими арочными окнами и подумала: «Вовсе нет», однако промолчала. У меня возникли подозрения, что Лео — не тот, за кого себя выдает, но он был очень хорош собой и так замечательно улыбался… К тому же он вез меня в пансион. Правда, уверенности, что он не станет втихаря топить котят, у меня не было.

Мы двигались вверх по каналу, маневрируя между медленными гондолами и большими баржами, пока не добрались до начала бокового канальчика, который вел к моему пансиону.

— Пока мы не распрощались, вы должны показать мне свои наброски, — сказал Лео. — Можно взглянуть? Боюсь, альбом намокнет, если вы его возьмете.

— Да я почти ничего еще не успела, — запротестовала я, когда он полез ко мне в сумку. Мне не хотелось, чтобы кто-то смотрел мои работы, но он уже листал альбом.

— Совсем неплохо, — кивнув, проговорил он. — Думаю, у вас есть талант к рисованию. Вы здорово ухватили этих людей на площади. В этом есть настроение и юмор.

Я заподозрила, что просто не справилась с перспективой, оттого рисунок и производил такое впечатление, но Лео продолжил:

— Вы еще не побывали на биеннале? Раз занимаетесь искусством, нужно обязательно туда сходить.

— А что это?

Он нахмурился.

— Вы не слышали про нашу биеннале? Это огромная выставка в саду. Там есть павильоны многих стран, где выставлены лучшие произведения современного искусства со всего мира. Вам понравится.

— Я скажу тете.

— Буду счастлив сопровождать вас туда.

Я прикусила нижнюю губу и спросила:

— Откуда у вас столько свободного времени?

Лео пожал плечами.

— Я только что окончил университет в Падуе, осенью начну входить в семейный бизнес, а пока могу располагать собой, как хочу. Так вы разрешите показать вам биеннале?

— Я обязательно попрошу у тети Гортензии, чтобы мы туда сходили, — сказала я. — Но, боюсь, она может не принять ваше любезное предложение. Понимаете, она же отвечает за меня и очень серьезно относится к своим обязанностям.

Мои слова заставили его улыбнуться.

— Едва ли в присутствии вашей солидной тетушки мое сердце посетят злые намерения.

Я тоже не смогла сдержать улыбки.

— Она и правда очень солидная.

Мы уже поравнялись с лестницей, которая вела в сад пансиона. Я дотронулась до рукава Лео:

— Послушайте, вы не могли бы проплыть немножко подальше и там меня высадить? Не хочу, чтобы кто-нибудь заметил, как я в таком виде выхожу из вашей лодки.

— Ладно. — Он сбросил скорость и потихоньку отвел лодку к лестнице, которая начиналась в нескольких ярдах он нас. — Когда мы снова встретимся? Или вы больше не хотите меня видеть?

— Хочу, сказала я, и это наверняка прозвучало чуть-чуть излишне пылко, — но мы будем тут еще только два дня, а потом поедем во Флоренцию. Я спрошу тетю Го про биеннале, может быть, она согласится сходить. А может быть, ей и завтра будет нехорошо, и я смогу распоряжаться собой.

— Хорошо, — сказал Лео, — значит, будем надеяться, что ее недомогание растянется еще на один денек. Я хочу столько всего показать вам в моем городе!

Он крепко ухватился за столбику ступеней, помог мне выйти из лодки, потом подал сумку. Я посмотрела вниз, на коробку с котятами.

— Обещаете, что не бросите их в воду, как только я уйду? А иначе чтоб вам сдохнуть!

— Не понял, — сказал он, — вы что, желаете мне смерти?

— Нет, просто у нас так говорят, когда что-нибудь обещают.

— Ладно, я обещаю, но сдохнуть вовсе не собираюсь. Я планирую жить долго и счастливо.

Я стояла на дорожке у канала и смотрела на него сверху вниз, гадая, увидимся ли мы когда-нибудь еще.

— Я буду здесь завтра в десять утра, — сообщил Лео, — чтобы отвезти вас с тетей на биеннале.

Широко улыбнувшись, я сказала ему:

— Хорошо.

— Чао, Джульетта.

— Чао, Лео.

Он завел мотор и умчался.

Мне повезло: войдя в холл, я первым делом встретилась с хозяйкой. Увидев меня, она в ужасе воздела руки к потолку.

— Кара[3] синьорина, что случилось?

— В канал упала, — призналась я.

— Дио мио! Су бито[4], снимайте одежду и вымойтесь.

Хозяйка с беспрерывным негромким кудахтаньем загнала меня в ванную, пустила воду и помогла избавиться от промокших вещей, умудрившись дать мне понять, что сама разберется с моим платьем и нижним бельем. Она убежала куда-то с ними, а вернулась с большим полотенцем и халатом. Я лежала в ванне, наслаждаясь теплой водой, и с улыбкой думала о Лео. Всю жизнь я мечтала о том, чтобы влюбиться, но за все годы, что я училась в женской школе, на горизонте ни разу не возникло ни единого молодого человека — даже тамошним садовникам и тем было за восемьдесят. И вот это наконец-то со мной случилось. Прекрасный юноша изъявил желание вновь меня увидеть. Я вздохнула от незамутненного счастья.

Когда я попыталась незаметно прокрасться в нашу комнату, выяснилось, что тетя Гортензия сидит там за чтением. Она изумленно уставилась на меня:

— Ты принимала ванну? Я не слышала, чтобы лилась вода.

— Хозяйка набрала мне ванну внизу, — сказала я. — Мне немного не повезло, я оступилась и упала в канал.

— Джулиет! Стоило мне единственный раз выпустить тебя из виду, и ты чуть не утонула! О чем ты только думала?

— Я не собиралась тонуть, ничего подобного, — возразила я. Потом набрала в грудь побольше воздуха, продумывая фразы, которые собралась произнести вслух. — Я попыталась набросать одну интересную крышу, увлеклась, подошла слишком близко к краю канала и оступилась. Впрочем, мне на помощь пришел один очень добрый человек и привез меня сюда в своей лодке.

— Ты села в лодку к незнакомцу?

— Я не могла выбраться из канала, там не было лестницы, а он мне помог. И уж всяко это лучше, чем идти домой пешком, когда выглядишь как мокрая курица.

Тетя вздохнула.

— Ладно, будем считать, ничего плохого не случилось. Хотя, наверно, твой красивый новый альбом совсем испорчен?

— Мне удалось бросить его на берегу, пока я падала, — быстренько сообразила я. — Так что ты правильно сказала, ничего плохого не случилось. А молодой человек, который меня привез, окончил школу в Англии.

— Правда? И какую же?

— Амплфорт.

Она фыркнула:

— Это католическая школа.

— Ну конечно. Скорее всего, он католик, раз уж живет в Венеции. Но он из хорошей семьи, у них палаццо. А еще он рассказал мне о биеннале. Ты о ней слышала? Большая выставка, павильоны со всего мира.

— Современное искусство. — Тут тетушка испепелила меня взором. — Миро, Пикассо и прочая чепуха. Надеюсь, в художественной школе тебя не будут учить ничему в таком роде. Кто угодно может эдак размазать краски по холсту и назвать это картиной. Даже ручной шимпанзе может нарисовать что-нибудь получше.

— Но ведь мы все равно можем пойти и посмотреть? Мой спаситель предложил нам там все показать.

— Разумеется, нет. Это не то искусство, с которым я хотела бы тебя познакомить, а идти куда-то с незнакомым мужчиной в высшей степени неприлично. Твой отец решит, что я пренебрегаю своим долгом.

— Он из очень хорошей семьи, — снова сказала я. — Он показал мне свой дом — скорее, даже палаццо. Великолепное здание из цветного мрамора на берегу канала, напротив дворца Гритти.

Тетушка опять вздохнула.

— Боюсь, моя дорогая, этот молодой человек рассказывал тебе сказки. Судя по описанию, ты говоришь о палаццо Росси.

— Точно, — подтвердила я, — он сказал, что его фамилия Росси. Росси что-то.

— Гхм, — покровительственно ухмыльнулась она, — сильно в этом сомневаюсь, — и потрепала меня по руке. — Милая моя, ты еще молода и неопытна. Этого мальчишку, скорее всего, послали с каким-нибудь поручением в хозяйской лодке, вот он и рад был пустить пыль в глаза молодой иностранке. Ну да неважно, все равно встречаться с ним еще раз просто неприлично.

— Он обещал, что приедет сюда к десяти утра. Смогу я хотя бы сказать ему, что у меня не получится с ним поехать? Заставлять человека ждать зря просто невежливо.

— Это если он действительно явится, — усмехнулась тетя. — Думаю, окажется, что хозяйской лодки у него больше не будет, и это ты прождешь его зря.

— Но хотя бы попробовать-то можно?

— Лучше не надо, — сказала она. — В любом случае я запланировала для нас на завтра Мурано — конечно, если позволит мое самочувствие.

Я поняла, что ее не переспоришь, однако мысль, что Лео будет меня ждать и в конце концов сочтет грубиянкой, была просто невыносима. Наконец выход нашелся. Я вырвала из альбома лист и написала на нем:

Поднявшись на следующее утро, я незаметно выбралась из комнаты и пришпилила записку (в конверте, который лежал в пансионе вместе с остальными канцелярскими принадлежностями; мне пришлось умыкнуть его) к деревянному столбу у канала, предназначенному, чтобы привязывать к нему гондолы.

Тетя Гортензия, похоже, совершенно пришла в себя. Мы позавтракали и наняли лодку, чтобы отправиться на остров Мурано. Всю дорогу я думала, приезжал ли Лео, прочел ли мое письмо и пожалел ли, что все так вышло. Наблюдать за стеклодувами в Мурано было довольно интересно, хоть и жарко, и мы с тетей вышли из помещения фабрики с пунцовыми лицами.

— Ну, думаю, на сегодня хватит, — сказала тетя Го, подталкивая меня к поджидающей моторке.

Мне хотелось заглянуть в здешний магазин и, может быть, купить изысканные бусы местного производства, но тетушка объявила здешние цены непомерными и сказала, что лучше посетить лавку возле моста Риальто, где можно поторговаться.

На обратном пути мы поравнялись с островом под названием Сан-Микеле.

— Экко Сан-Микеле! — провозгласила тетя Гортензия, стоило нам приблизиться к нему.

— Мы тут тоже сойдем? — поинтересовалась я.

— Боже, нет. Это кладбище.

Когда лодка подошла еще ближе, я разглядела, что весь остров будто состоит из белых мраморных надгробий: одни походили на маленькие домики, другие были увенчаны ангелами. Я подумала, что, наверно, это хорошее место для вечного упокоения.

— Теперь-то ты понимаешь, почему я всегда останавливаюсь в этом пансионе, — сказала тетя, когда мы наконец вернулись с прогулки и нам в сад принесли по стакану лимонада из свежевыжатого сока. — Это так цивилизованно — сидеть в тени и восстанавливать силы.

Потом она отправилась немного отдохнуть, а я проскользнула туда, где оставила записку, и почувствовала облегчение, обнаружив, что ее нет. Значит, теперь Лео хотя бы знает, что я не наплевала на его приглашение. Но тут на меня со страшной силой навалилось осознание того, что я больше никогда его не увижу. Не увижу, как сверкают его глаза, как светлеет его лицо, когда он смеется. И это оказалось почти невыносимо.

После того, как тетушка восстановила силы, мы вновь отправились на прогулку — шаг за шагом преодолели мост Академия (все пятьдесят две ступени вверх и пятьдесят вниз) и посетили академию.

— В этой академии учат тому же, чему ты начнешь учиться с сентября. А еще тут просто великолепное собрание картин, — объяснила тетя.

Я осмотрелась по сторонам в надежде хоть одним глазком увидеть какого-нибудь студента, но тетя прошествовала прямиком ко входу в музей. Как и во Дворце дожей, я была ошеломлена размером и великолепием картин: куда ни глянь, сплошь девственницы, святые мученики и папы во время коронации. Втайне я уверилась, что современное искусство на биеннале понравилось бы мне больше, и невольно восхитилась стойкостью тети Го. Она шагала вперед, беспрерывно восторгаясь и комментируя каждое полотно.

Потом мы отправились к мосту Риальто и расположенному возле него рынку. Тетушка позволила мне немного порисовать, пока она пила кофе в кафе у Гранд-канала. Мне понравилось делать наброски рынка, его прилавков с фруктами и овощами, женщин в длинных крестьянских юбках, бравых черноусых мужчин. Рыбный рынок не заворожил меня до такой степени: из-за слишком сильного запаха задерживаться там вовсе не хотелось. Я вернулась к тете Го, и она предложила мне джелато, замечательное итальянское мороженое с новым для меня вкусом — фисташковое и страччателла. К нему подавали вкуснейшие вафли.

Тетя Го была одной из невероятно стойких викторианских дам. Когда мы возвращались в пансион, она не выказывала никаких признаков усталости. Я предложила ей воспользоваться услугами вапоретто, изрядно утомившись к тому времени, но она заявила, что в водных трамвайчиках слишком много народу, а ей совершенно не улыбается перспектива оказаться прижатой к какому-нибудь итальянцу.

— Понимаешь, они щиплют дам за мягкое место, — в ужасе шепнула она мне.

Я постаралась не улыбнуться.

Наконец мы добрались до пансиона и переоделись к ужину. Тетя Го пожелала чего-нибудь такого, что не вызовет расстройства ее деликатного желудка, поэтому мы ели грибное ризотто. Оно оказалось довольно неплохим, как и последовавшее за ним пирожное с кремом, и мне позволено было выпить бокал местного белого вина называемого пино гриджио. Мы посидели, разговаривая с другими постояльцами пансиона — вернее, разговаривала тетушка, а я просто сидела, жалея, что не могу сейчас наслаждаться видами и звуками города — и около десяти отправились с постель.

Тетя Го мгновенно уснула, а я все лежала, прислушиваясь к далекой музыке, и почти задремала, когда услышала, как что-то скребется в ставни. Я встала. Может, это ветер? Но никакого сквозняка не чувствовалось. Потом звук повторился. Я открыла ставню и огляделась.

— Джульетта! Я внизу! — раздался шепот.

И действительно, прямо под моим окном обнаружился Лео со своей лодкой.

— Спускайтесь, — прошептал он, протягивая ко мне руки, — я помогу.

— Но на мне только ночная рубашка, — сообщила я, а мое сердце билось при этом громко-громко.

— Вижу, — усмехнулся он. — Одевайтесь побыстрее.

Не веря в происходящее, я тем не менее натянула одежду и, возясь с пуговицами, то и дело бросала торопливые взгляды на храпящую тетушку. Потом положила в своей кровати диванный валик и подушку так, чтобы они могли сойти за спящего человека, и полезла в окно. Спускаться было далековато, и я заколебалась, но руки Лео тут же снова поднялись, он обхватил меня за талию и перенес в свою лодку.

— А теперь, — сказал он, — поехали.

— Но ставни? — я посмотрела вверх; ставни, действительно, остались полуоткрыты.

Он осторожно встал на борт лодки и закрыл их. Потом оттолкнулся веслом, и мы бесшумно поплыли вдоль берега канала, пока наконец не оказались достаточно далеко, чтобы можно было завести мотор. А потом лодка понеслась в ночь.

Вырвавшись на просторы Гранд-канала, мы переглянулись, и я издала нервный смешок. До сих пор я всегда была пай-девочкой и вдруг осмелилась поступить так опрометчиво! Лео тоже засмеялся.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Увидите, — все так же обаятельно улыбаясь, ответил он.

Мгновение я гадала, уж не похитили ли меня. В школе мы, девчонки, слышали об торговле белыми рабынями, а я, как говаривала тетушка Го, была ужасно наивной. Но этот юноша совершенно не вязался с моими представлениями о работорговцах, мне казалось, что они выглядят совершенно иначе.

— Ну так расскажите же о моих котятах, — попросила я. — С ними все в порядке?

— Им очень повезло. Оказалось, у нас в Венето развелись крысы, так что наша кухарка отвезет их в поместье, а управляющий будет кормить, пока из них не вырастут настоящие крысоловы.

Я испустила легкий вздох облегчения, надеясь, что собеседнику можно верить. Никакого опыта общения ни с мальчиками, ни с мужчинами у меня не было, а с незнакомыми иностранцами и подавно. Мне хотелось ему доверять, а он предложил сопровождать меня вместе с тетей на фестиваль искусств. Наверно, из этого следует, что он достоин доверия, ведь так?

Мы добрались до конца Гранд-канала, туда, где он вливался в лагуну. Справа маячил огромный храм с белыми куполами. Когда мы начали движение вдоль променада, на воде заискрились отражения огней. Хотя стоял поздний вечер, тут кипела жизнь, прогуливались люди, до нас долетали звуки музыки и смех. Я понадеялась, что Лео, быть может, привез меня сюда повеселиться, но потом сообразила, что не одета для вечернего выхода. Тем временем мы продолжали плыть, миновали площадь Святого Марка, и вот уже слева от нас не осталось ни зданий, ни людей, одна только темнота, а мне, конечно, снова стало неспокойно.

— Куда мы едем? — дрожащим голосом спросила я.

— Я хотел отвести вас на биеннале, — сказал он, — но, к сожалению, ночью там закрыто. Зато я могу показать, где она находится. Это Джардини, наш городской сад. Мое любимое место.

С этими словами он подвел лодку к причалу, выпрыгнул, крепко привязал ее и протянул мне руку. Я сошла на берег, а он нагнулся и вытащил из лодки корзину.

— Что это? — поинтересовалась я.

— Я хотел как следует угостить вас, пока вы тут, — объяснил он. — Ресторан ваша тетя не разрешила бы, значит, остается пикник. Идемте, я покажу свое любимое место.

— Пикник? Может, вы не и заметили, но вообще-то сейчас темно, — удивилась я.

— Разве есть закон, запрещающий устраивать пикники в темноте? Очень сомневаюсь.

Лео взял меня за руку — замечательное ощущение; я сразу поняла, что мне с ним ничто не угрожает. Дорожка вилась среди величественных старых деревьев и зарослей кустарника, причем некоторые кусты стояли в полном цвету. Тут и там попадались фонари, и света как раз хватало, чтобы видеть, куда мы идем. Время от времени мимо проходили другие пары, повстречалась нам и пожилая дама, выгуливавшая свою собаку. Жизнь в Венеции даже в такой поздний час шла своим чередом!

— Видите, вон там, за деревьями? — показал Лео. — Это павильон Германии. — Я разглядела белое здание с колоннами, как в храме. — А там павильон Англии. Их тут много разбросано по всей территории. Жаль, что я не могу отвести вас ни в один. Придется обходиться тем, что снаружи.

Он остановился у скульптуры, изображающей греческого бога, над которой потрудились дожди и морская соль. Постамент обвивала виноградная лоза, а по обе его стороны росли кусты.

— Вот эта статуя — моя любимая, — сказал Лео, проводя ладонью по руке бога, словно тот был живым.

— Его правда изваяли в Греции?

— Наполеон поставил его здесь, когда велел заложить этот сад, — объяснил он. — Я не знаю, привезли его из Греции или сделали специально, чтобы поставить здесь, в тысяча восьмисотом году. Тут повсюду подобные скульптуры.

— У него печальный вид, — сказала я, всматриваясь в бородатое лицо.

— Опечалишься тут, когда тебя постоянно разъедает морская соль, — отозвался Лео, коснувшись кисти руки бога, на которой сохранились лишь обрубки вместо пальцев. — А знаете, что мне еще здесь нравится? Вот это большое старое дерево у него за спиной. Вроде бы оно называется платаном. Когда я был мальчишкой, то любил прятаться между статуей и деревом. Заберусь туда и играю, как будто оказался на необитаемом острове, совсем один, или шпионю за людьми, которые проходят мимо.

— А я все время пряталась в саду у нас за домом, — сказала я. — Играла, что я кролик или белка.

Лео напоследок погладил статую.

— Вам нужно вернуться сюда и нарисовать его, — предложил Лео. — Ему это понравится — оказаться в вашем альбоме.

— Вряд ли тетя Го одобрит. На нем же нет одежды.

— Но сад-то она одобрит наверняка. Все англичане любят сады, правда же?

— У нас уже почти не осталось времени. Мы проведем в Венеции еще один день, и все.

— Но вы вернетесь сюда, когда станете знаменитой художницей.

Я не могла не улыбнуться, услышав эти слова.

— Когда я смотрела здешние картины, то, наоборот, боялась, что никогда не дорасту до таких высот.

— Но это было искусство прошлого. Вы же наверняка видели Пикассо, Дали, Миро? Они нарушают все правила. Изображают мир таким, каким он им видится. То, что у них в Сердцах. Вот и вы должны делать так же.

— Я надеюсь, что смогу. Люблю писать красками и рисовать, и папа, спасибо ему, согласился оплатить мне художественную школу.

— А чем занимается ваш отец?

Я поморщилась и сказала:

— Его ранили во время мировой войны. Даже не ранили, он отравился газом, и у него серьезно повреждены легкие. Какое-то время он пытался снова, как до войны, работать в Сити, но в последнее время мало что делает. Он получил небольшое наследство, на него-то мы и живем. Папа сделал инвестиции, и, кажется, довольно удачно. Я училась в закрытой школе, и сестра тоже скоро туда поступит.

— А братья у вас есть?

— Нет, только сестра, и она гораздо младше. Понимаете, нас разделяет война. — Я помолчала. — А у вас братья есть?

— К сожалению, нет, я единственный сын в семье, у меня две сестры. Одна ушла в монастырь, а вторая вышла замуж и регулярно рожает детей, как и положено хорошей итальянской жене.

— А вам хотелось бы иметь брата?

— Конечно, и лучше старшего. Тогда он взял бы бизнес в свои руки, а я мог делать со своей жизнью, что захочу.

— И что же вы хотите?

— Путешествовать по свету. Коллекционировать прекрасные вещи. Может быть, открыть художественную галерею. Может быть, написать пьесу. У меня целая куча совершенно непрактичных желаний, которые я никогда не смогу осуществить. Мой отец — человек могущественный и властный, у нас судоходная компания. Наша семья занимается коммерцией со времен Марко Поло, отец — хороший друг Муссолини, так что… к нам вроде как благоволят.

— Значит, вы по-настоящему богаты?

— Боюсь, что да.

— Но разве это не замечательно? Я знаю, что раньше, когда папа был здоров, моя семья жила лучше и наслаждалась этим. Они путешествовали по Европе, мама заказывала платья в Париже. А теперь мы все шьем у местной портнихи, миссис Раш, и это заметно по тому, как я одета.

— Мне кажется, вы прекрасно выглядите.

Я замолчала и вспыхнула, не зная, как реагировать на его комплимент. И едва осмелилась задать следующий вопрос:

— Лео, вы сказали, что богаты, к тому же вы обладаете привлекательной внешностью. Зачем вам терять время с девушкой вроде меня?

Мы стояли под фонарем, и я увидела, что Лео улыбается.

— В вас что-то есть. Вы непохожи на моих знакомых девушек. Им скучно жить, они хотят только одного — чтобы на них тратили деньги. А вы… вы так стремитесь к разным впечатлениям. Вы хотите попробовать все, что предлагает жизнь.

— Так и есть. Сейчас я здесь, и мне хочется путешествовать. Увидеть мир. Стать свободной, независимой женщиной.

Произнося эти слова, я поняла, что действительно хочу именно этого. Раньше я не особенно задумывалась, что буду делать после художественной школы, но теперь, побывав в Венеции, узнала: мир огромен и прекрасен, и я должна его повидать. И уж конечно, меня не устраивает будущее, ограниченное чопорной английской деревней.

— А замуж выйти вы не хотите?

— Может быть, когда-нибудь. — Говоря это, я покраснела, благо было темно. — Но не раньше, чем пойму, кто я такая и чего хочу.

До сих пор мы шли по темной тихой гравиевой дорожке между призрачными силуэтами зданий и куртинами высоких деревьев, но тут снова остановились.

— Возможно, ваше искусство должно быть больше похоже вот на это? — спросил Лео, и я увидела впереди очертание еще одной статуи.

Это была громадная металлическая скульптура, вероятно изображавшая вставшую на дыбы лошадь, но странно искаженную. Ее вид вызывал какое-то тревожное ощущение.

— Работа современного немецкого автора, — сказал Лео. — Он подает большие надежды.

— Вряд ли мне хотелось бы создавать что-то настолько пугающее, — призналась я. — Мне нравится красота.

— Ну еще бы. Сколько вам лет, восемнадцать?

Я кивнула.

— В восемнадцать всем нравится красота. И всем представляется великое будущее. — Он помолчал. — Ну, мы пришли. Вот место для нашего пикника.

Мы вышли на поросшую травой лужайку, окруженную с трех сторон густыми кустами. С четвертой стороны открывался вид на лагуну. Вдалеке сверкали огни.

— Там Лидо, — пояснил Лео. — Пляж и красивые виллы с садами. Вам нужно будет там искупаться.

— Я не привезла с собой купального костюма, — сказала я. — Думала, тут только церкви и картинные галереи. К тому же, — пришлось добавить мне, — у нас остался всего один день в Венеции.

Он кивнул.

— Значит, вы снова сюда приедете. Когда станете независимой женщиной.

— Надеюсь.

Лео расстелил на траве подстилку и сказал:

— Садитесь.

Я так и сделала. Он опустился рядом на корточки, открыл корзину и стал с довольным видом доставать оттуда многочисленные баночки и коробочки, приговаривая:

— Вот сыры: бель паэзе, пекорино, горгонзола, моцарелла… его едят с помидорами. — Он показывал, где какой сыр, выкладывая их на деревянную доску. — А вот салями, ветчина и оливки. И хлеб. И вино. А еще персики из нашего поместья. Видите, с голоду мы не умрем.

Он налил вино в два стакана и вручил мне один из них. Я сделала глоток. Вкус был насыщенным, теплым, почти фруктовым. Хотя я поужинала, а время близилось к полуночи, обнаружилось, что аппетит у меня как после нескольких дней голодания.

— Ммм, — вот и все, что мне удалось произнести.

Лео, улыбаясь, кивнул. Он смотрел, как я ем, с таким удовлетворением, словно был фокусником, только что удачно проделавшим какой-то сложный трюк.

С Адриатического моря задул прохладный бриз, но вино согревало мне тело изнутри. Я откусила персик, и по подбородку потек сок.

— Ой, — смутившись, промокнула его я, — никогда раньше не ела таких сочных персиков.

Лео засмеялся.

— Это потому, что они свежие. Их только сегодня собрали.

Он потянулся и вытер мне подбородок кончиками пальцев, просто легонько скользнул ими по коже, но я немедленно почувствовала неловкость и волнение, все сразу. Мы неохотно покончили с едой, но Лео снова наполнил мой стакан, и я отпила из него, а потом легла на спину, глядя на звезды. Я не могла припомнить, чтобы мне когда-нибудь было так хорошо.

— А скажите, вы, — проговорил Лео, и его лицо возникло у меня в поле зрения, — вы целовались когда-нибудь?

— Никогда. Меня только родственники целовали.

Он собирается меня поцеловать! Идеальное завершение идеального вечера. Мое сердце забилось быстрее.

— Значит, вам повезло, что впервые вас поцелую именно я, сказал он. — Мне говорили, я хорошо целуюсь.

И прежде чем я успела хоть что-то сказать, его губы встретились с моими. Это не было легкое касание первого поцелуя, о каком я читала в романах. Нет, я ощутила тепло его рта, тяжесть его тела и яркую вспышку страсти. Понятия не имела, что она во мне есть. Хотелось, чтобы Лео продолжал и продолжал меня целовать. Но он вдруг отстранился и сел.

— Думаю, лучше мне вести себя по-джентльменски и на этом остановиться, — сказал он. — Пора отвезти вас домой.

И он принялся собирать остатки после нашего пикника. Я сидела и смущенно наблюдала за ним. Неужели я чем-то огорчила его, разочаровала, оказалась недостаточно хороша? Но спрашивать не хотелось.

Лео помог мне встать, и мы в молчании пошли обратно, но на этот раз не через сад, а по берегу лагуны. Добравшись до лодки, он подал мне руку, я села, мотор взревел, и мы помчались назад гораздо быстрее, чем шли сюда. За кормой оставался отчетливый след, в лица нам бил ветер.

Не успев даже оглянуться, мы добрались до Гранд-канала. Тут приходилось маневрировать среди ночных гондол, и Лео сбавил скорость.

— Я должен вам кое в чем признаться, — сказал он, когда мы уже приближались к пансиону. — Я думал, что окажу любезность молодой девушке, туристке, подарю ей волнения первой влюбленности. Но когда поцеловал вас, понял, что должен немедленно остановиться, потому что иначе я не смогу остановиться вообще. Я хотел вас. И, думаю, вы тоже меня хотели, правда?

Я почувствовала, как вспыхнули щеки, и порадовалась темноте, скрывшей этот факт. По мнению тети Гортензии, мне следовало заявить, что вести подобные беседы с мужчиной совершенно неприемлемо, однако разговаривать с Лео почему-то было очень легко. Со смесью стыда и удивления я поняла, что мне вовсе не хочется его обрывать.

— Я понятия не имела, что такие ощущения вообще бывают, — ответила я. — Думала, целоваться приятно.

— А оказалось неприятно?

— Оказалось не просто приятно, а… поразительно. Как будто больше ничего в мире не существует.

— Думаю, когда-нибудь вы станете интересной женщиной, — проговорил Лео. — Очень многие девушки… они боятся, что их коснется мужчина. Считают, что должны каяться в этом священникам. А вы, благодаря своей англиканской церкви, от этого избавлены, и в этом, пожалуй, ее плюс.

Мы приближались к боковой стене пансиона, и на меня вдруг нахлынуло осознание того, что я почти наверняка никогда больше не увижу Лео.

— Может быть, завтра мне снова удастся взять лодку, — сказал он. — Мы могли бы сходить потанцевать, если вы наденете подходящее платье.

— Вряд ли оно у меня есть, — призналась я. — Ничего подходящего для мест, в которые вы, наверно, ходите, я не взяла.

— Но я все равно приеду. Хочу снова вас увидеть. Мы ведь не прощаемся, правда?

— Надеюсь, что нет.

Лео заглушил мотор и провел лодку вдоль стены, пока она не остановилась под моим окном, поднялся, открыл ставни. Помог мне встать на борт, и я совершенно неприличным образом забралась в комнату.

Тетя Гортензия еще спала, несимпатично открыв рот и похрапывая. Я высунулась в окно и показала Лео оттопыренный большой палец, мол, все отлично. Он улыбнулся, помахал в ответ и повел моторку прочь. Я смотрела вслед, пока он не исчез, свернув в Гранд-канал, потом разделась и легла в постель, испустила глубокий счастливый вздох и уставилась в потолок.

Проснувшись наутро, я вначале даже засомневалась, не приснилось ли мне все это. Уж конечно, когда я вернусь домой и расскажу подружкам такую историю, они мне не поверят. Жалко, я не сфотографировала Лео в качестве доказательства, какой он потрясающий. Если мы встретимся вечером, нужно будет дать ему свой домашний адрес и попросить прислать фотокарточку. Я поняла, что уже стала смелой и решительной!

Из ванной вышла тетя Гортензия.

— Куда мы сегодня пойдем? — спросила я.

— Думаю, в музей Коррера, — ответила она. — Еще, может быть, в церковь Святого Георгия, и, раз это наш последний день, можно немного походить по магазинчикам на мосту Риальто. Помнится, ты хотела что-нибудь из муранского стекла.

Я кивнула, соглашаясь. Потом приняла душ, оделась и занялась прической, с тревогой обнаружив в волосах сухие травинки. Хвала небесам, тетя Го их не заметила. Я поспешно причесалась, и мы пошли завтракать. Когда, наполнив тарелки булочками, ветчиной и сыром, мы направлялись к своему столику под зонтом, вышла хозяйка, окликнула тетю Го и поманила ее к себе. Не чуя нависшей над собой беды, я уселась и принялась жевать. Тетушка явилась через несколько минут с грозным лицом; и взгляд ее метал молнии.

— Оставь это, Джулиет, и идем со мной, — сказала она.

Я встала и последовала за ней в пустой салон. Там тетя повернулась ко мне.

— Дрянная девчонка, — выпалила она. — Ты навлекла позор и бесчестие на меня и всю нашу семью!

Я открыла было рот, но она продолжала:

— Тебя видели ночью. Видели, как ты лезла в наше окно из лодки, за рулем которой сидел какой-то молодчик. Полагаю, тот самый тип, что вытащил тебя из канала. Что ты себе позволяешь? Ты что, с ума сошла?

— Все было совершенно безобидно, — залепетала я, понимая, что слово «безобидно», пожалуй, не совсем подходит. — Лео — молодой человек из хорошей семьи. Он возил меня посмотреть сад и павильоны, где проходит биеннале, вот и все.

— Ты меня ослушалась. Обманула мое доверие. Совершенно безобидно, говоришь? Ты не понимаешь, что ли, что в Италии незамужней молодой женщине не разрешается выходить одной, без шапероне[5]? Этому юноше уж точно плевать на твою репутацию! Он явно счел тебя легкой добычей, потому что не стал бы так себя вести с итальянской девушкой из приличной семьи. Тебе еще повезло, что не случилось ничего ужасного. Я понимаю, тебя всегда оберегали, и ты жила в неведении того, какими порочными могут быть мужчины, но надо же было понимать, как ты рискуешь! Одна, неведомо где, с посторонним мужчиной, в темноте, среди ночи! — Она погрозила мне пальцем, чуть ли не прямо в лицо им ткнула! — Будь моя воля, отправила бы тебя сегодня прямиком в Англию, как ты того заслуживаешь. Но не хочу огорчать твоего дорогого папеньку, когда он так слаб. Так что мы продолжим путешествие, но Венецию покинем немедленно.

— Немедленно? — вырвалось у меня. — Пожалуйста, нет! Ты не понимаешь. Все совсем не так, как ты думаешь. Он очень хороший. Может, тебе с ним познакомиться, и ты сама увидишь?

— Немедленно, Джулиет. — Ее лицо будто окаменело. — Иди собери вещи.

Я почувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Ну хотя бы разреши мне написать ему записку.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

— Леди не показывает свои чувства на публике. Ты опозорила не только свою семью, но и свою страну. — Она замолчала, чтобы перевести дух. — Мы отправимся во Флоренцию на день раньше, и теперь ты все время будешь у меня на виду, пока я не сдам тебя с рук на руки родителям. Надеюсь, это совершенно ясно?

— Да, тетя Гортензия, — промямлила я, потому что больше сказать было нечего.

Теперь я поняла, как глупо рисковала. Если бы Лео вдруг захотел взять меня силой, то я ничего не смогла бы с этим поделать. Может, он как раз этого и хотел. Легкая добыча. Наивная англичаночка. Но потом он все-таки остановился. Повел себя уважительно. Позаботился обо мне.

Мы в молчании закончили завтракать и пошли наверх собираться. Я пыталась придумать, как оставить Лео записку, сообщить, что мы не сможем больше увидеться, но тетя Го не дала мне такой возможности. Меня усадили в поджидающую гондолу и отвезли прямиком к железнодорожному вокзалу. Пока мы плыли мимо дворцов, мне казалось, что мое сердце истекает кровью. Никогда больше мне не видать ничего насколько прекрасного! И тогда я дала себе клятву. Я буду усердно учиться, стану известной художницей, которая зарабатывает достаточно, чтобы путешествовать. «Когда-нибудь, — пообещала я себе, — когда-нибудь я вернусь сюда».

В тот вечер, сидя у окна с видом на реку Арно в новом отеле во Флоренции, я пыталась набросать портрет Лео, пока его черты не стерлись в памяти. Не знаю как, но мне удалось запечатлеть на бумаге его непослушные волосы, озорную усмешку, то, как сияют его глаза, и вот он уже, улыбаясь, смотрел на меня со страницы альбома.

Две тысячи первый год не был удачным для Каролины Грант. Он начался с оптимизма и ожиданий. Джош нашел в журнале мод статью, где рекламировался нью-йоркский конкурс молодых модельеров.

— Надо попытаться, как думаешь? — спросил он, поднимая голову, и его лицо сияло надеждой. — Может, это мой шанс. Тот, о котором мы мечтали.

— Нью-Йорк? — переспросила Каролина, в которой заговорила рассудочная сторона характера. — Это выйдет дико дорого, тебе же придется жить там какое-то время.

— Но оно того стоит, Кара. Только подумай, если я выиграю, у нас будет все на свете. А даже если не выиграю, меня наверняка заметят. Может, получу предложение, смогу создать свою линию одежды. — Он положил руки ей на плечи, крепко сжал их. — Я так больше не могу. Работать на дядю, моделировать, господи прости, белые рубашки. У меня же от этого душа умирает. Съеживается. Ты должна это понимать.

«А как же я? — захотелось спросить ей. — Думаешь, когда мы учились в художественном колледже, я мечтала о такой работе? Я такая же талантливая, как ты, но все же работа в доме мод досталась тебе… а мне досталась беременность».

Они познакомились с Джошем в лондонском Колледже искусств и дизайна Святого Мартина, в первый же день занятий. Джош был рисковым парнем с длинными черными волосами и сверкающими глазами, носил длинный плащ с капюшоном и вовсе не походил на тех основательных юношей, которых она знала по школьным танцевальным вечерам. Каролина была сражена, когда он сел рядом с ней на лекции, шепнул на ухо нечто фривольное и позвал на чашечку кофе. С тех пор они стали неразлучны. Она понимала, что Джош невероятно талантлив, хотя его талант не поддавался контролю и частенько бил через край. Каролина, по словам преподавателей, тоже обладала талантом, чутьем к линии и свету. Впереди ждало светлое будущее, но к моменту выпуска она обнаружила, что беременна.

Джош заявил, что любит ее и хочет, чтобы они «стали командой», после чего сразу же на ней женился. Он принял предложение коммерческого модного дома и занялся проектированием деловой одежды массового спроса. Каролина после рождения Тедди сидела дома, пока нужда не заставила найти работу помощника редактора в дамском журнале, которая не соответствовала ни специальности, ни уровню образования, но позволяла оплачивать счета.

— Ты погляди на нас, — продолжал Джош, — мы едва можем позволить себе съемную квартиру в Лондоне. Ни единого шанса скопить на собственный дом, заплатить за нормальную школу для Тедди. Ни тебе, ни мне наследство не светит. Так что все зависит от меня, Кара. Я должен сделать это, даже если придется взять кредит.

В глубине души Каролина знала, что он прав. Они не жили, а выживали, и Джош все сильнее тяготился семейной рутиной. В итоге он отправился на конкурс и потом восторженно названивал ей из Нью-Йорка. Его работы весьма понравились жюри. Он вышел в финал! А потом… занял второе место. Каролина ожидала, что муж будет разочарован, и готовилась утешать его, когда он вернется домой. Но на следующий день после нового телефонного звонка все совершенно изменилось.

— Ни за что не догадаешься, что произошло, Кара. Никогда в жизни! Случилось чудо…

— Ради бога, рассказывай уже, — перебила она.

— Ты знаешь певицу Дезире?

— Это такая поп-дива с безумным стилем в одежде и еще более безумными прическами?

— На самом деле у нее широкая натура, и вообще в ней есть нечто притягательное, — возразил он. — Ладно, в общем, она была на показе мод и хочет, чтобы я создал гардероб для ее ближайшего тура. Можешь в это поверить? Она хочет, чтобы я еще на какое-то время остался в Нью-Йорке и мы вместе разрабатывали ей наряды. — Когда Каролина ничего не сказала, он переспросил: — Ты еще здесь? Скажи что-нибудь. Ты же за меня рада?

— Разумеется, рада, — сказала Каролина, хотя это было неправдой. А как же их сын? Джош даже не упомянул Тедди. И как же она сама? — Просто… я, конечно, буду по тебе скучать.

— И я буду по тебе скучать, дурочка. Но это просто начало светлой полосы, я точно знаю.

Каролина старалась радоваться и предвкушать светлую полосу, но в сердце закрадывалась тревога. Вдруг Джош захочет, чтобы они перебрались в Нью-Йорк? По душе ли ей такое? И как насчет школы для Тедди? Пока сыну всего шесть лет, но скоро нужно будет думать о том, чтобы обеспечить ему приличное образование. Джош звонил почти каждый день и рассказывал, что у Дезире изумительный пентхаус. Что он работает в лучшей команде всех времен и народов. Что ей обязательно нужно увидеть невероятные вещи, которые он создает. Что она будет по праву им гордиться.

Потом телефонные звонки стали все реже и реже.

— Ты еще не закончил с гардеробом для гастролей? — спросила Каролина, в кои-то веки позвонив мужу. — Мне кажется, давно пора вернуться домой.

— Слушай, тут такое дело… — Он кашлянул, как всегда, когда нервничал. — Понимаешь, Дезире хочет, чтобы я поехал на гастроли с ней. На случай, если что-то не подойдет или понадобится что-нибудь переделать. Это еще месяц, но оно реально того стоит.

Каролина поняла, что дело нечисто, еще до того, как увидела в таблоидах фотографии Дезире, развлекающейся в ночном клубе Майами со своим «новым избранником», модельером Джошем Грантом. Затем последовал неизбежный телефонный звонок.

— Извини, Кара, но я не вернусь. Я понял, что угодил в сети брака, которого на самом деле не очень хотел. Я всегда хорошо к тебе относился, но никогда не чувствовал себя с тобой… так, как с ней. Я впервые за много лет ощущаю, что живой. Живой, полный надежд и занимаюсь тем, чем хочу. Насчет Тедди не беспокойся, я поучаствую деньгами, чтобы он ни в чем не нуждался и пошел в приличную школу. Я буду ему хорошим отцом. Я его люблю.

Потом пришло письмо от американского юриста. Условия развода. Совместная опека над Тедди. Алименты на нее, на ребенка. Джош поступает ответственно и разумно, писал юрист. Он понимает, что нельзя мешать Тедди учиться, поэтому согласен забирать ребенка в Америку только на каникулах. Тедди будет у него летом, на Рождество и на Пасху.

Каролина пришла в ярость. Ей предстояло принять на себя всю тяжесть будней, все повседневные хлопоты, а Джош, значит, будет рядом, когда Тедди станет распаковывать подарки, ходить на пляж и участвовать в охоте за пасхальными яйцами. Но затем ей пришлось согласиться, что учеба действительно важна и прерывать ее не следует. Во всяком случае, теперь Тедди сможет ходить в хорошую частную школу. Она уж проследит, чтобы Джош заплатил за это.

Она механически проживала день за днем, стараясь ничего не чувствовать, быть сильной ради Тедди. По выходным, забрав сына, Каролина отправлялась вместе с ним в свое убежище, дом, где жили вместе ее бабушки, родная и двоюродная. С тех пор, как ей исполнилось десять и родители развелись, это был ее единственный настоящий дом. Мама-археолог постоянно находилась в каких-нибудь экзотических командировках и появлялась в жизни дочери, порхая, как бабочка, прилетая и улетая, привозя подарки из далеких земель и исчезая вновь.

Отец быстренько женился во второй раз, и новая супруга в срочном порядке нарожала ему сыновей, о которых он всегда мечтал. Поэтому Каролина училась в школе-интернате, а каникулы проводила с бабулей и двоюродной бабушкой Джулиет, которую в семье всегда называли Летти. Там она неизменно находила покой, любовь и принятие. И тогда, в детстве, и сейчас.

— Я никогда не была высокого мнения о твоем муже, — сказала бабушка Летти напряженным неодобрительным голосом. — Всегда считала его несколько ограниченным. И полоумным вдобавок. Помнишь, как он как-то срисовал твой эскиз, еще когда вы в колледже учились? А у преподавателя хватило наглости решить, что это ты у него срисовала!

Каролина кивнула. Это воспоминание ранило, но и рождало в ней новые сомнения. Может, Джош и на этом самом конкурсе использовал какие-то ее эскизы? И вообще, сколько раз он ее предавал?

Она посмотрела на бабушку Летти, тихо и спокойно сидевшую в своем кресле у окна. Ее всегда можно было найти именно тут: лицо освещено, напротив — обожаемый радиоприемник. Она потеряла зрение много лет назад. Врачи диагностировали глаукому, но бабушка Летти отказалась и от лечения, и от операции, позволив свету постепенно исчезнуть из ее жизни. Каролине было известно, что до того, как ослабшее зрение вынудило ее уйти на покой и поселиться у вдовой сестры, она успешно работала личным секретарем у какого-то банковского воротилы. Но Каролина всегда знала ее такой, как сейчас — сидящей возле окна. Тут она ощущала на лице тепло солнечных лучей, слушала стук дождя и радио, где, совсем как в старые времена, передавали новости, спектакли и музыку.

— Что ты будешь делать? — спросила бабушка Летти. — Не дашь ему развод?

— А смысл? — поникла Каролина — Ой не вернется, что бы я ни делала. У него есть все, чего он хотел: слава, богатство и никаких хозяйственных забот.

Бабушка Летти протянула тонкую белую руку и нашла Каролинино колено.

— Ты с этим справишься, точно тебе говорю. Люди обладают способностью пережить почти все на свете. И не только пережить, но и выйти победителем. Откроется другая дверь, вот увидишь. За ней будет лучше и безопаснее. И будущее окажется ярче.

Каролина взяла морщинистую руку и сжала ее.

— Спасибо, дорогая бабушка. Мне так повезло, что есть вы с бабулей. Вы моя опора.

Бабушка Летти печально улыбнулась.

— Ты могла бы отказаться от квартиры в Лондоне и переехать к нам, — сказала бабуля за ужином в тот же вечер. — Для Тедди поблизости найдется несколько хороших школ.

— А как же моя работа?

— Туда можно ездить.

— Можно, но это долго и дорого, — возразила Каролина.

— А она тебе нравится?

— Не особенно, — пришлось признать Каролине. — В основном приходится делать всякую офисную рутину. Иногда удается подготовить страничку моды, подобрать для нее наряды, но в основном там тоска зеленая.

— Значит, можно и тут начать все заново, — сказала бабуля. — Доказать этому твоему никчемному муженьку, что ты отлично без него преуспела.

— Спасибо, бабуля, это так мило с твоей стороны. Я подумаю. Нужно решить, как будет лучше всего для Тедди.

Все началось с того, что Каролина услышала странные истерические рыдания, доносившиеся из конференц-зала. Она выходила купить себе ланч, а вернувшись, пошла на звук и обнаружила, что народ толпится в дверях и не сводит глаз с экрана телевизора, который стоит на полке в дальнем конце зала. Молоденькая секретарша громко всхлипывала, прижав ладони ко рту, ее обнимала одна из редакторов постарше. Остальные хранили странное молчание. Каролина тоже уставилась на экран, но в первый момент не смогла понять, что именно видит, и перевела взгляд на коллег.

— Что это?

— Всемирный торговый центр в Нью-Йорке. Похоже, в один из небоскребов врезался самолет. Большой пассажирский лайнер. Верхние этажи горят.

— Кошмар! Это так ужасно… Бедные люди…

Внезапно стоявшая впереди девушка вскрикнула и показала на телевизор.

— Смотрите, еще один!

Они в ужасе наблюдали, как пассажирский самолет промчался прямиком ко второй башне и врезался в нее, превратившись в огненный шар.

— Это не может быть несчастным случаем, — сказал кто-то. — Это теракт.

— В новостях сказали, что, скорее всего, виноват этот козел Усама бен Ладен, — раздался мужской голос откуда-то из задних рядов.

— О господи. Сколько их еще может быть?

Каролина не могла произнести ни слова. Даже дыхание давалось ей с трудом. «В Нью-Йорке сейчас мой сын», — думала она. А ведь ей даже неизвестно, где именно расположен этот самый принадлежащий Дезире пентхаус. Но уж конечно, он не в деловом центре города, не рядом с этими башнями. Нет, он где-нибудь в стороне от них, далеко, в безопасном месте…

Она протолкалась назад через, еще увеличившуюся толпу, которая перегородила дверной проем, бросилась к своему столу и принялась шарить в сумочке, ища записную книжку. Руки так дрожали, что трудно было даже набрать номер.

— К сожалению, в настоящее время все линии заняты, — произнес механический голос. — Пожалуйста, попробуйте еще раз позже.

Каролина весь день просидела на телефоне, борясь со слезами бессилия, вновь и вновь слыша, что «все линии заняты».

— Ну да, у тебя же там сын? — спросила одна из коллег, обнимая ее. — Неудивительно, что ты с ума сходишь. Я бы тоже сходила. Но с ним все нормально, я уверена.

Каролине хотелось сказать коллеге, чтобы та ушла, чтобы оставила ее в покое, но она понимала, что ее просто пытаются утешить. Она продолжала дозваниваться из дома и всю ночь набирала номер каждые пятнадцать минут, пока в три часа не услышала гудки.

— Алло, — сказал сонный женский голос, — что такое?

— Это Каролина Грант, — выдохнула она. — Где Джош? И Тедди? С вами все в порядке?

— О да, с нами все хорошо. Мы очень далеко от центра. Когда все случилось, Джош пытался дозвониться до вас, но прорваться не удалось. Невероятно, правда? Так дико было смотреть, как эти башни падают.

— Да, ужас, — согласилась Каролина. — Не могла бы я поговорить с Джошем?

— Он уже спит. Подождите минуточку, я его разбужу. — И Каролина услышала: — Просыпайся, твоя жена звонит из Лондона.

Последовала долгая пауза, а потом в трубке раздался голос Джоша:

— Кара, привет. С нами все нормально. Я пытался с тобой связаться. У нас все о’кей. Дети, конечно, расстроились, когда все это увидели, но ничего страшного.

— Можно мне поговорить с Тедди?

— Он спит. Не надо его будить, Кара. Мы стараемся, насколько возможно, все сгладить. Никакого телевизора. Пусть жизнь идет как обычно. Позже поговорите, ладно?

И он повесил трубку. Каролина стояла, уставившись на телефон и пытаясь подавить злость. Потом положила трубку и глубоко, прерывисто вздохнула от облегчения. Все в порядке. С ее сыном все хорошо. Она сглотнула подступавшие слезы. Программы новостей шли почти беспрерывно. Пентагон нанес удар. В Пенсильвании разбился еще один самолет. Все рейсы отменены. Транспортная система парализована. Ответственность взяли на себя какие-то люди из Саудовской Аравии… и Усама бен Ладен.

Когда прошел первый шок, интерес к башням-близнецам в Англии угас. В прошедшей через большую войну стране, где террористические акты происходят уже не первый год, эта трагедия была лишь одной из многих в длинной череде, не первой и не последней. Через несколько дней на работе о ней даже не упоминали. В голове у Каролины это никак не укладывалось. Ее Тедди оставался в том городе, где самолеты врезаются в небоскребы. Откуда ей знать, что этого не произойдет снова? Она звонила каждый день, но дозванивалась лишь изредка.

Джош, казалось, не хотел, чтобы она говорила с Тедди.

— Он услышит, какая ты расстроенная, Кара. С ним все о’кей. Пусть проживает это потихоньку.

Ей приходилось терпеливо ждать, когда возобновятся полеты. Конечно, мест на самолетах не будет. Все, кто сейчас заперт в Нью-Йорке, ждут не дождутся возможности оттуда выбраться. Наконец ей снова удалось связаться с Джошем.

— Как думаешь, когда вы сможете прилететь? Тедди пропускает школу.

— Я как раз собирался тебе позвонить, — сказал Джош. Это прозвучало как-то неуверенно. — Тедди снились кошмары. Мы отвели его к психотерапевту Дезире, и он сказал, что у ребенка самый настоящий страх полетов, поэтому некоторое время лететь никуда нельзя. Так что мы нашли ему тут школу.

— Нет! — Каролина сама удивилась тому, с какой силой произнесла это слово. — Нет. Если ему снятся кошмары и он напуган, то ему лучше будет с матерью. Неудивительно, что он расстроен, раз ему после такой трагедии приходится жить с посторонними людьми. Я хочу, чтобы он был дома, со мной, Джош. Если нужно, я прилечу и сама заберу его.

— Каролина, ты не слышала? — Джош говорил на удивление спокойно. — Врач утверждает, что летать ему пока нельзя, это может нанести серьезный ущерб детской психике. И мы не посторонние люди. Мы — его новая семья. Он уже считает Отэм сестренкой. Они живут в одной комнате и очень сблизились. И у него есть я. Я — его отец и собираюсь делать то, что для него лучше. Сейчас это значит, что ему нужно остаться тут.

В этот момент у Каролины скрутило живот. Она поняла, что Джош намерен и дальше тянуть время. Может, он и вовсе не собирается возвращать ей Тедди. Если она хочет жить с сыном, за него придется бороться. И для начала нанять адвоката.

Она продолжала работать, есть и спать. Кто-то с работы порекомендовал ей адвоката по семейным вопросам. Каролина встретилась с ним, и тот сказал: то, что ребенок сейчас никуда не летит, вполне разумно. Вот если ее муж решит оформить единоличную опеку, тогда придет время совершать юридические действия. Пока муж ничем ей не угрожает, она может лишь ждать и наблюдать. Каролина вышла от адвоката, обеднев на сто фунтов, которые пришлось отдать за консультацию, и очень злая. Ночью, лежа в одиночестве в постели и глядя на потолок с влажными пятнами, она воображала, как примчится в Нью-Йорк, схватит Тедди и улетит вместе с ним домой. Но тогда она окажется плохой и безответственной матерью, и у Джоша появится отличный повод отсудить у нее сына.

Сентябрь превратился в октябрь, и Каролине позвонила бабуля.

— Боюсь, милая, у меня плохие новости. У бабушки Летти инсульт.

— Тяжелый? Она в больнице? — спросила Каролина.

— Нет, дома. К нам врач приходил.

— Но ее надо в больницу! Если быстро начать лечить инсульт… — закипела гневом Каролина.

— Ласточка моя, она не хочет ничего такого. Она, наверно, это предчувствовала, потому что буквально на днях сказала мне: «Если со мной что-то случится, не надо всяких больничных палат и капельниц. Я пожила достаточно долго, не хочу лежать, как овощ». — Значит, все так плохо? — спросила Каролина.

— Врач сказал, ей осталось немного, и, похоже, она не мучается, — ответила бабуля. — Когда это случилось, она была в полном сознании. И спрашивала про тебя. Несколько раз.

— Я сейчас приеду, — сказала Каролина.

Она положила трубку и поняла, что плачет. Все, что происходило до этого — уход Джоша, разлука с Тедди, башни-близнецы — вызывало в ней злость, но не слезы. Однако эта последняя соломинка сломала ей хребет, заставила упасть на колени. Каролина сидела на кровати и плакала. Да, ей было известно, что бабушке Летти за девяносто, и по идее нужно радоваться, что она умирает от естественных причин в собственной постели. Но когда Каролина росла, именно бабушка Летти выслушивала, ее жалобы на вечное отсутствие мамы, на девчонок-задир в школе и несправедливость учителей, утешала и давала спокойные дельные советы.

«Люди задирают других, когда чувствуют себя неполноценными, Каролина. Их только пожалеть можно. А эта учительница, ей сколько лет? Явно старая дева вроде меня. Наверно, ей обидно видеть вас, талантливых и молодых, у которых вся жизнь впереди».

«Как тебе удается всегда быть такой хорошей? — помнится, спросила ее как-то Каролина. — Такой доброй, такой терпимой?»

«Я не всегда была такой, — ответила бабушка Летти. — Опыт заставляет человека примириться с жизнью, постараться, чтобы его сердце и ум пришли в согласие. И большинство людей так или иначе страдают».

— Ох, бабушка Летти, — прошептала Каролина, — как же я без тебя?

Пока она ехала из Лондона в поезде, до нее дошло, что бабуля тоже будет страдать. Эти две старушки годами жили под одной крышей. Если Каролина не переедет к бабуле, та тоже останется совсем одна. Каролина взяла на несколько дней отпуск по семейным обстоятельствам.

Когда в Годалминге она пересаживалась с поезда на автобус, а потом шла пешком к бабулиному дому в деревне Уитли, погода вполне соответствовала ее настроению. Свинцовое небо грозило скорым дождем. Холодный ветер ерошил кучи палой листвы, и вот уже на Каролину упали первые капли. Старушки жили на краю деревни в симпатичном, но скромном одноэтажном доме с большим фруктовым садом и видом на серую каменную церковь двенадцатого века. Бабуля страстно любила свой сад; даром что ей уже перевалило за восемьдесят, ее часто можно было увидеть на коленях перед клумбой, она что-то пропалывала там и пересаживала. Конечно, теперь у нее был и наемный работник, который приходил раз в неделю косить, подрезать и выкапывать, но бабуля следила за ним, как ястреб.

Сад выглядел уныло и пусто, когда Каролина толкнула калитку и пошла по дорожке меж розовых кустов, которые сейчас ощетинились голыми, подрезанными на зиму ветками. Перед тем как постучать, она набрала в грудь побольше воздуха — плакать при бабуле ей не хотелось. Когда та открыла дверь, то выглядела так, будто тоже недавно плакала.

— Ах, дорогая моя, — приглушенно проговорила она, — хорошо, что ты так быстро приехала.

— Она еще жива? — голос Каролины упал до шепота.

— Да. Думаю, держится, чтобы тебя дождаться. Опять о тебе спрашивала.

Каролина сняла пальто в теплой бабулиной прихожей, и две женщины молча обнялись. В голове у Каролины мелькнуло, что только бабуля и обнимала ее в этой жизни, если не считать мужа и сына. Припомнить материнских объятий она не могла, мама вообще была не склонна к телячьим нежностям, а бабушка Летти не из тех, к кому можно прижаться. Да, она была доброй и заботливой, но всегда держала дистанцию — эдакий ходячий пережиток эпохи благопристойности и этикета.

Каролина прошла в дом и, оглянувшись на бабулю, осторожно открыла дверь в комнату двоюродной бабушки. Та лежала среди белых простыней с закрытыми глазами и умиротворенным лицом. Кажется, она спала. Каролина даже испугалась, уж не умерла ли она, но потом заметила, как простыня слегка поднимается и опускается, вошла в комнату и поцеловала бабушку Летти в щеку. Щека оказалась холодной.

— Бабушка Летти, — прошептала она, — это Каролина. Я приехала, как только смогла.

Веки незрячих глаз затрепетали и поднялись.

— Кара… — слово явно далось умирающей с трудом. На лице у нее появилось озабоченное выражение. — Должна сказать тебе, — она выдавливала слово за словом перекошенным на сторону ртом, — это для тебя. Нужно сейчас.

— Что нужно, дорогая? — Каролина примостилась на краю кровати и взяла старушку за холодную руку.

Морщинистое лицо двоюродной бабушки нахмурилось. Потом она пробормотала.

— Рисунки. Еще там.

— Еще где? — Каролина окинула взглядом комнату, недоумевая, верно ли расслышала и где могут быть эти самые рисунки.

Двоюродная бабушка с удивительной страстью сжала ее руку.

— Вон там. Покажу.

— Где «там»?

Каролина надеялась, что, может быть, взгляд слепых глаз укажет направление, но двоюродная бабушка лишь сердито качала головой.

— Эта штука! — сказала она, шевельнув рукой в поисках слова, которое явно выскочило из головы. — Ты знаешь. — Потом она с видимым усилием, запинаясь, проговорила: — Коробка.

— Ты хочешь, чтобы я нашла коробку? — спросила Каролина, чувствуя тревогу двоюродной бабушки.

Та глубоко вздохнула.

— Отправляйся.

Каролина совсем запуталась. Может, бабушка Летти хочет побыть одна, а ей нужно уйти? Она попыталась встать, но ее руку будто тиски сжали. Она посмотрела на старушку, глаза которой уже снова закрылись, но лицо оставалось напряженным, обеспокоенным.

— Бабушка, ты хочешь, чтобы я что-то для тебя сделала? — спросила она. — Что-то с рисунками?

Губы умирающей едва шевельнулись.

— М… анджело.

Это прозвучало как «Микеланджело». Каролина не могла припомнить, чтобы в доме были репродукции его картин, да и двоюродная бабушка прежде не выказывала интереса к работам старых мастеров.

Когда глаза бабушки Летти снова открылись, их взгляд стал настойчивым.

— Еще там, — с неожиданной силой повторила она. — Найди…

— Что найти? — спросила Каролина и едва расслышала ответ за тиканьем больших напольных часов, которое доносилось из холла:

— Венеция.

Бабушка Летти испустила тихий вздох. Каролина ждала продолжения. Минута проходила за минутой. Вошла бабуля и встала у нее за спиной.

— Думаю, ее больше нет, милая, — сказала она.

Рука бабушки Летти так и сжимала Каролинину руку. Каролина разжала холодные пальцы и посмотрела на двоюродную бабушку. Та выглядела теперь умиротворенно. Каролина перевела взгляд на бабулю.

— Пойдем выпьем чаю. Больше тут ничего не поделать.

Каролина дала увлечь себя прочь от постели.

— Наверно, это не должно быть особым потрясением, — сказала бабуля срывающимся от переживаний голосом, — ведь она прожила хорошую долгую жизнь, правда? Но мне трудно представить себе мир без нее.

В дверях Каролина помедлила, чтобы бросить взгляд на покойную бабушку. Она не могла припомнить, чтобы раньше бывала у нее в спальне, хотя провела в этом доме много лет. С самого раннего утра уже одетая бабушка Летти всегда сидела на своем обычном месте в гостиной. Каролина вдруг сообразила, что та была очень закрытым человеком, старавшимся демонстрировать миру лишь свой благовоспитанный фасад.

А сейчас перед Каролиной была опрятная, тщательно убранная комната — одежды и личных вещей нигде не видать, тапочки у кровати, и ни единого намека на индивидуальность. Никаких фотографий. Небольшая картина с ангелочком в стиле ренессанса на стене; Каролина сочла ее неуместной, совершенно неподходящей для ее практичной и совершенно несентиментальной двоюродной бабушки. Микеланджело? Нет, это определенно не его рука и не его стиль. Может, она приобрела эту картинку в молодости, или, наоборот, обратила на нее внимание, когда зрение начало слабеть и воспринимать менее насыщенные цвета стало сложно.

— У нас нет ее фотографий, — заметила Каролина, идя за бабулей в большую теплую кухню. — Я представления не имею, как она выглядела девушкой.

— Вообще-то она была довольно эффектной. — Бабуля оторвала взгляд от чайника, который ставила на плиту. — С красивыми густыми каштаново-рыжими волосами, я им ужасно завидовала, сама-то я была скорее светло-рыжая такая. И с ясными голубыми глазами. В старом альбоме моей матери должны быть фотокарточки, но они, конечно, все черно-белые. Попозже найдем. А сейчас садись, выпьем по чашечке чаю, прежде чем я позвоню врачу. Кажется, нам обеим это нужно.

— Без нее в доме станет пусто, правда? — сказала Каролина, когда чайник засвистел и бабуля сняла его с плиты.

— Ужасно пусто, — согласилась бабуля. — Она жила здесь с тех пор, как умерла наша мама, а твоя мать была еще малышкой. И, знаешь, всегда вела себя очень деликатно. Когда твой дед был еще жив, старалась лишний раз не мелькать тут, понимала, что это наш дом и она в нем посторонняя. Но, думаю, очень радовалась возможности жить здесь в трудные годы после войны. А мне, уж конечно, было лучше со старшей сестрой, особенно когда Джим так неожиданно умер и я осталась с маленьким ребенком на руках.

Каролина взяла в кухонном буфете две кружки, а бабуля тем временем налила кипяток в заварочный чайник.

— Мне было очень тяжело вернуться в Англию после того, как я всю войну прожила в Индии, — продолжила бабуля. — Там все делали слуги. Пока твоего дедушку долго держали в японском лагере для военнопленных, я сидела за многие мили от дома и гадала, увижу ли опять своего мужа. Бедняга, он целых два года не знал, что наш сын умер.

— Я даже не в курсе, что у тебя был сын, — удивилась Каролина.

— Я никогда особенно о нем не рассказывала, тяжелое было время, и мне больно о нем вспоминать. Когда началась война, мы жили в Индии. Дедушку призвали на фронт, а потом наш маленький сын заболел тифом.

— Ох, бабуля, до чего это ужасно. Бедная ты моя. — Мысли Каролины немедленно переключились на Тедди и ту боль, что терзала ее собственное сердце. Если с ним что-нибудь случится, как она это вынесет?

— Я это пережила, — печально улыбнулась бабуля. — Большинство из нас пережило очень жестокие события. Мы довольно стойкие.

— Я стараюсь быть стойкой, — сказала Каролина и отнесла кружки на стол у окна. Дождь уже хлестал садовую лужайку. Они с бабулей уселись друг напротив друга. — Тебе хватит денег теперь, когда бабушки Летти не стало?

Бабуля опустила взгляд к кружке, в которой помешивала чай.

— Признаюсь, ее пенсия помогала покрывать расходы.

— Тогда я точно к тебе перееду. Думаю, Тедди лучше отдать в начальную школу англиканской церкви, как ты считаешь? Если ты, конечно, хочешь, чтобы я тут жила.

— Хочу ли я? Деточка, дорогая, да если вы с Тедди ко мне переедете, ничего лучше просто не придумаешь. И не тревожься, он скоро вернется.

— Господи, я очень на это надеюсь. — Теперь уже Каролина яростно размешивала собственный чай. Она сделала глоток, поняла, что, естественно, ей слишком горячо, и поставила кружку обратно на стол. — Бабуля, бабушка Летти пыталась мне что-то сказать. Ты ее слышала? Поняла, о чем она?

— Практически нет, — ответила бабуля. — То есть я ее слышала, но не поняла, что она говорит. У нее ведь рот перекосило, и ей было трудно произносить слова, к тому же она не могла их вспомнить. Я нашла ее такой, когда принесла утренний чай. Она сказала: «Кажется, у меня инсульт. Не надо в больницу. Каролина. Хочу сказать Каролине…», а потом повторила это, когда ушел доктор.

— Боже, — проговорила Каролина, — хотела бы я знать, что ей было нужно. Вроде бы она упомянула рисунки, но я не совсем поняла. Может, она уже бредила.

— Да, пока не забыла, — перебила бабуля, — Летти все оставила тебе. Она написала завещание, и ты — ее наследница.

— Правда? — Каролина смутилась и покраснела. — Но это же неправильно. Все должно было отойти тебе, бабуля. Ты ведь заботилась о ней все эти годы.

Бабуля улыбнулась.

— По правде говоря, вряд ли это наследство такое уж роскошное. Летти годами жила на пенсию и ничего не зарабатывала, а от мамы нам достался только этот дом, и все. Понимаешь, они с отцом потеряли все деньги в двадцать девятом году после биржевого кризиса, который еще называют «Великий крах». Кажется, папа инвестировал в американские акции и все потерял.

— Да уж, похоже, нашей семье не слишком везло, правда? — сказала Каролина.

— Наверно, отец делал то, что считал самым лучшим для нас. Его ведь ранило в Первую мировую войну, и он так толком и не поправился. Скорее всего, он возлагал все надежды на фондовый рынок.

— Так ты знаешь, что именно оставила мне тетя Летти? — спросила Каролина. — Если деньги, то я отдам их тебе.

— Да, знаю, так уж вышло. Она назначила меня своей душеприказчицей. У нее есть сберегательный счет, там около тысячи фунтов, но кроме него, ничего, в общем, и нет, только ее одежда и пара оставшихся от матери драгоценностей. Ничего особо ценного. А, есть еще коробка в ее платяном шкафу, на ней написано твое имя. Ей было очень важно, чтобы та оказалась у тебя.

Каролина подняла взгляд.

— Коробка. Это она и пыталась сказать. «Коробка. Вон там».

Бабуля кивнула.

— Она упоминала эту коробку в тот день, когда говорила, что не надо ее лечить — как будто знала, что скоро умрет. Сказала: «Позаботься, пожалуйста, чтобы Каролина ее получила». Я не знаю, что в этой коробке. Она мне не говорила.

— Я не хочу сейчас идти туда за коробкой. Это как-то неуважительно, — сказала Каролина.

Коробка с ее именем. Может быть, там драгоценности, о которых Летти не рассказывала сестре, или деньги, которые она припрятала…

— Бабушка Летти не будет против, — с улыбкой ответила бабуля. — Ее там даже уже нет, только тело, которое ей больше не нужно. А она, я думаю, смотрит на нас сверху и улыбается. И она всегда настаивала, чтобы я проследила, как ты забираешь коробку.

Каролина поколебалась. Потом она встала, прошла к спальне бабушки Летти, на цыпочках прокралась в нее, поглядывая на кровать, словно до сих пор надеясь, что старушка откроет глаза и повернется к ней, и распахнула дверцы шкафа. Оттуда пахнуло средством от моли и чуть-чуть «Же Ревьен» — любимыми духами бабушки Летти. На верхней полке обнаружилась шляпная коробка, но в ней лежало лишь несколько старомодных шляпок. А затем в самом углу Каролина нашла простую старую картонную коробку и осторожно вытащила ее из шкафа. На крышке была наклейка с надписью: «Отдать Каролине Грант после моей смерти. Пожалуйста, проследи, чтобы она все получила».

Каролина была почти уверена, что от кровати до нее донесся тихий вздох удовлетворения, когда она вышла из спальни с коробкой в руках. Она поставила свою ношу на стол перед бабулей и сказала:

— Интересно, что же там может быть настолько для нее важное. Как думаешь, открыть сейчас?

— Конечно, пока мы обе не умерли от любопытства, — засмеялась бабуля.

Каролина подняла крышку. Внутри оказалось два альбома в кожаных переплетах и коробочка для ювелирных изделий. Сердце ее забилось сильнее, она открыла коробочку и проглотила недовольное восклицание, понимая, как грубо было бы сейчас продемонстрировать свое разочарование. В коробочке лежало старомодное колечко с рядом маленьких бриллиантиков, нитка стеклянных бус и три ключа. Два из них выглядели старыми, может, даже антикварными: медный ключ, увенчанный фигуркой вроде бы крылатого льва, и большой железный, им бы в самый раз запирать какие-нибудь казематы. Третий ключ был обыкновенным, серебристым, то ли от шкафа, то ли от серванта, то ли от шкатулки.

— А это еще что? — по голосу бабули стало ясно, что она просто поражена. — Ключи? Откуда у нее ключи?

— Ты ни один не узнаешь?

— Конечно, нет. Понятия не имею, зачем ей понадобилось столько старых ключей. Она была не из тех, кто собирает всякое барахло. Я всегда считала, что она склонна к минимализму и совершенно не сентиментальна.

— А кольцо и бусы? — спросила Каролина. — Они что, ее любимые?

— Никогда не видела, чтобы она их надевала. Ей нравилось носить брошь, которую она унаследовала от нашей матери. Но в остальном она вроде бы не увлекалась украшениями.

Каролина уже отложила ключи, вытащила оба альбома и открыла один из них. На внутренней стороне обложки обнаружилась надпись: «Джулиет Браунинг. Начато: Венеция, 1928 год».

— А-а, это альбом для этюдов, — сказала она. — Рисунки. Так вот о чем говорила бабушка Летти. Она хотела, чтобы я забрала их. Я даже не знала, что она занималась рисованием.

— Одно время она была очень им увлечена, — объяснила бабуля. — Даже, представляешь, училась в художественной школе. Ее считали многообещающей.

Каролина в изумлении вскинула голову.

— В художественной школе? Она никогда даже не упоминала ничего подобного.

Бабуля покачала головой.

— Да, она вообще не распространялась о своей жизни. Конечно, ей пришлось бросить учебу, когда наш отец потерял все деньги и умер. Я помню, как она сильно из-за этого расстраивалась. Ей удалось устроиться в ближайшую женскую школу учительницей рисования. Ну, кто-то же должен был содержать нас с мамой. Я ведь на шесть лет младше и еще училась тогда в школе.

Каролина начала листать альбом.

— А она хорошо рисовала, правда? И посмотри — это же зарисовки из Венеции, да? Вот гондола, а вот собор Святого Марка. Мне кажется, перед смертью она пыталась сказать что-то про Венецию. Странно, я даже не знала, что она когда-то путешествовала.

— В подарок на восемнадцатилетие наша тетя Гортензия возила ее в Италию, — сказала бабуля. — Меня всегда это немного обижало, потому что, когда мне исполнилось восемнадцать, у нас уже не было денег. Отец распоряжался и деньгами тети Гортензии, поэтому и она, разумеется, всего лишилась. — Она подняла глаза и встретилась с Каролиной взглядом. — В отличие от Летти, я никогда не училась в привилегированной школе-интернате, а ходила в школу при монастыре. И в Европу меня тоже не возили. На самом деле впервые я оказалась за границей, когда вышла за твоего дедушку и мы с ним поехали в Индию.

— А в каком году это было? — поинтересовалась Каролина.

— В тысяча девятьсот тридцать седьмом. Мне только-только исполнился двадцать один год, и я была ужасно наивная. Индия, скажу я тебе, оказалась для меня страшным потрясением. Жарища, пылища, мухи и нищие. Если бы я могла, то сбежала бы прямиком домой, к мамочке. — Она издала смущенный смешок. — Но я все выдержала. Джим был на диво терпелив со мной. Замечательный человек. Мне так жаль, что ты никогда его не знала.

Каролина кивнула, улыбнулась в ответ на бабулину улыбку и снова обернулась к альбому.

— О-о, смотри-ка, она нарисовала симпатичного венецианца — наверно, гондольера, как ты думаешь? А тут она поехала во Флоренцию, видишь? Это же Понте-Веккьо! — Она закрыла первый альбом и взялась за второй. — А здесь снова Венеция. Видишь? И датировано тридцать восьмым годом. Значит, она туда вернулась.

— Насколько я знаю, да, — согласилась бабуля. — Помню, мама писала мне в одном письме, что Летти попросили в летние каникулы сопровождать за границу группу школьниц.

Каролина перелистывала страницы. Во втором альбоме тоже оказались рисунки из Венеции, но сделанные уже более опытной рукой. Перспектива была соблюдена. Лица людей на рынке казались совершенно живыми. Тут был сад с деревьями и фонтанами. И снова гондолы. И уличный ресторанчик с фонариками…

— Она явно любила этот город, заметила Каролина; — Не знаешь, она часто туда ездила?

— После войны — ни разу, — сказала бабуля. — Ее, знаешь ли, не выпускали.

— Не выпускали?

— Да. В тысяча девятьсот тридцать девятом году она получила какую-то стипендию на обучение в Европе. Если вдуматься, глупо было туда ехать в это время. Но я так понимаю, это был шанс, который она не могла упустить. А потом началась война, и ей не удалось вернуться домой. Она умудрилась пробраться в Швейцарию и пересидеть там, пока шли военные действия. Вроде бы она работала с детьми беженцев.

— Да, понимаю, — нахмурилась Каролина, — странно только, что она не вернулась к преподаванию, когда оказалась в Англии. Ей же явно нравилось заниматься со школьниками.

— Не знаю, в чем тут дело, — проговорила бабуля. — Похоже, она повидала за войну всяких печальных событий. Я знаю, что она поехала домой не сразу после капитуляции Германии, все возилась со своими беженцами. Она вернулась в Англию незадолго до меня.

— Как вышло, что я ничего об этом не знала? — спросила Каролина.

— Ты просто не спрашивала. Молодежь жизнью стариков не интересуется. К тому же вспоминать некоторые вещи было слишком больно и мне, и твоей двоюродной бабушке. Я, например, знаю, что ей пришлось поработать с теми, кто выжил в концлагерях. Такое кого хочешь подкосит.

Каролина закрыла второй альбом.

— Мне вот что непонятно: ты говоришь, она все мне завещала, зачем тогда было так выделять эту коробку? Что в ней такого важного?

— Понятия не имею, — покачала головой бабуля. — Летти ничего не говорила об этой коробке, кроме того, что хочет, чтобы она досталась тебе.

— Альбомы с рисунками и старые ключи. Бессмыслица какая-то. Или, может, эти ключи что-нибудь символизируют? Может, бабушка Летти хотела, чтобы я вернулась к творческой профессии?

— Тогда она, конечно, так бы и сказала, — возразила бабуля. — Она ведь была очень прямой женщиной. Если бы она считала, что знает, чем ты должна заниматься, то сообщила бы об этом в самых недвусмысленных выражениях.

Каролина с улыбкой кивнула.

— Она хотела, чтобы я что-то нашла. Может, речь шла об этой коробке? Но она велела мне куда-то отправиться. Я подумала, она хочет, чтобы я оставила ее одну, но тогда зачем так вцепляться мне в руку? А потом она вроде бы сказала «Венеция».

— Как странно!

Некоторое время обе женщины смотрели на коробку, а потом одновременно подняли глаза, и их взгляды встретились. Бабуля явно поколебалась, прежде чем сказать:

— Могу только предположить…

— Что?

— Это прозвучит по-дурацки, но я спрашиваю себя, уж не хотела ли она, чтобы ты поехала в Венецию.

Каролина уставилась в безмятежное бабулино лицо.

— Она что-то говорила тебе об этом? Объясняла, зачем оно нужно?

Бабуля пожала плечами.

— Может, она думала, что тебе полезно будет уехать от переживаний насчет твоего распавшегося брака и Тедди.

— Но почему именно Венеция? Почему не просто в путешествие за границу?

— Не знаю, деточка. Знаю только, что эта коробка у нее как заноза в голове сидела. Летти хотела, чтобы я пообещала, что ты ее получишь.

— Почему тогда было не написать мне записку, что, мол, мечтаю, чтобы ты съездила в мою любимую Венецию? Или, может, она хотела, чтобы там развеяли ее прах?

Бабуля в очередной раз покачала головой.

— Не могу тебе сказать, чего она хотела.

— Я как-то уже ездила в Венецию, — сообщила Каролина. — На медовый месяц, в июле, и там было полно туристов, жарко и воняло. Джошу очень не понравилось. Мы пробыли там всего день и уехали в Хорватию.

— А тебе тоже не понравилось в Венеции?

— Почему же? На самом деле мне даже захотелось разведать там все получше, — Каролина постукивала по ладони тремя ключами. — А эти ключи, что они могут значить? Ключи от Венеции? В любом случае я не могу поехать на континент. У меня работа и сын. И ты.

— Ты вроде бы говорила, что у тебя в этом году еще не было отпуска.

Каролина подумала и сказала:

— Не было. Потому что Тедди увезли на лето, а мне не хотелось куда-то ехать без него.

— Тогда ясно, — улыбнулась бабуля.

— Что тебе ясно?

— Что у тебя вполне есть время на поездку. Тебе ведь сказали, что Тедди некоторое время нельзя летать. И я подозреваю, что после теракта большинство людей еще боится путешествовать, так что отели, наверно, подешевели. Почему бы тебе не выполнить последнюю волю бабушки Летти и не отправиться в Венецию? Доставь себе такое удовольствие!

Каролина посмотрела в окно. Дождь вовсю лупил по стеклу.

— Вряд ли в это время года в Венеции можно получить удовольствие. Вроде бы зимой там наводнения.

— Еще не зима. Сейчас осень — сезон туманов и спелых плодов. Вполне вероятно, что в Средиземноморье еще тепло и солнечно. — Она потянулась через стол и накрыла рукой ладонь Каролины. — А тебе не повредят перемены. С тех пор, как Джош ушел и начались все эти печальные события, ты выглядишь ужасно напряженной и усталой.

— Можно подумать, ты не выглядела бы напряженной, если бы твой муж свалил и попытался вдобавок забрать твоего сына! — вспыхнула Каролина и немедленно пожалела об этом.

— Конечно, выглядела бы. Но дело в том, что сию секунду ты ничего с этим поделать не можешь. Тебе нужно только набраться терпения и ждать. Вот я и предлагаю тебе исполнить то, что мы с тобой считаем последней волей бабушки Летти. Бери ее коробку и отправляйся в Венецию. Развеешь ее прах в городе, который она явно любила.

— А ты не хотела бы со мной поехать? — спросила Каролина.

Бабуля улыбнулась и покачала головой.

— Ой, деточка, нет. Мои дни путешествий миновали. К тому же, если бы Летти хотела, чтобы туда поехала я, она бы это до меня донесла. Но она хотела, чтобы в Венецию поехала именно ты.

Я даже мечтать не смела о том, что после событий минувших десяти лет вновь окажусь в Венеции, но вот я здесь, в любимом мною городе. Это похоже на чудо. Я прибыла сюда несколько часов назад с мисс Фробишер и двенадцатью ученицами школы Андерли-Хаус, где я преподаю. Ехать в поезде было жарко и тесно, а на вокзале нам пришлось выдержать битву с целой толпой мужчин, которые пытались умыкнуть наш багаж и затащить его в гондолы — в точности так же, как десять лет назад, когда мы прибыли сюда с тетей Гортензией.

— Ах, мисс Браунинг, это же ужасно, согласны? — запричитала мисс Фробишер, хватая меня под руку. — Это слишком, слишком ужасно. Почему, во имя всего святого, нам было не отправиться в Париж? Французы куда более цивилизованны, чем эта банда неотесанных смутьянов. Скорее всего, нас поубивают прямо в постелях, если, конечно, мы не заработаем солнечный удар еще до того, как найдем монастырь.

Я постаралась ободрить ее и почувствовала облегчение, когда мы выяснили, что женский монастырь, где нам предстояло остановиться, находится в одном из немногих мест без единого судоходного канала поблизости. Поэтому нам нужно было перейти Гранд-канал по Понте дельи Скальци — каменному мосту с множеством ступеней — в район Санта-Кроче, затем перейти еще один канал по другому мосту меньшего размера и с меньшим числом ступеней, а потом петлять по узким переулкам. Казалось, их названия менялись на каждом углу, и из-за чемоданов, которые нам пришлось тащить, это раздражало еще сильнее. Было жарко и душно, а у мисс Фробишер был такой огромный кожаный чемодан, что она с трудом его поднимала. Я жалела ее, но не собиралась предлагать свою помощь.

— Мы уже близко, мисс? — взмолилась одна из учениц. — У меня сейчас руки оторвутся.

— Когда можно будет попить, мисс? — присоединилась другая. — Мы все умираем от жажды.

Жажда действительно создала нам серьезные неудобства. В первом поезде не было вагона-ресторана: не страшно, ведь мы сели в него вечером в Кале, и у нас еще оставались взятые из дома бутерброды. Но отсутствие горячего питья с утра повергло всех в шок. Надежды возлагались на пересадку в Милане, однако наш поезд прибыл с опозданием, и пришлось мчаться между платформами, едва успев заскочить в вагон. В результате рот у меня был как наждачная бумага, и девочки наверняка испытывали то же самое.

— Это просто ужасное место, — выдохнула мисс Фробишер. Она пошатывалась, лицо ее стало красным, как свекла. Мисс Фробишер была женщиной крупной и плохо переносила жару. — Что, скажите на милость, заставило вас предложить его, мисс Браунинг?

— У нас экскурсионная поездка, мисс Фробишер, с целью изучения культуры, — я постаралась, чтобы мой ответ прозвучал терпеливо и оптимистично, — а Венеция — настоящая жемчужина с точки зрения собраний живописи и скульптуры, да и здания тут настоящие произведения искусства. У девочек будет много возможностей делать наброски и изучать историю. — Я переложила чемодан в другую руку, стараясь не показывать, что тоже почти валюсь с ног. Сама я побывала тут в восемнадцать лет и была очарована городом.

— Нельзя сказать, что я заметила тут что-нибудь историческое или примечательное, — огрызнулась мисс Фробишер. — Мерзкий грязный вокзал, толпы проходимцев, которые дурно пахнут и пытаются навязаться. А вы видели на вокзале всех этих солдат и молодчиков в черных рубашках? Это же головорезы Муссолини, я о них читала. Ничуть не лучше гитлеровских. — Она уронила чемодан на мостовую, вытерла ладони о юбку и снова подняла свою ношу. — И мы, по крайней мере, могли бы остановиться в приличном отеле, а не в варварском заведении римских католиков.

— Это не мой выбор, мисс Фробишер, — сказала я, чувствуя, что мое терпение уже на исходе, — так решил школьный совет директоров. Вы же знаете, у них были некоторые сомнения относительно разумности этой затеи. Преподобный Кронин счел, что родители почувствуют себя спокойнее, зная, что их дочери надежно заперты на ночь в монастыре.

— Нас там будут держать на хлебе и воде, мисс? — требовательно спросила Шейла Барбер, на удивление докучливая девочка. — Я читала про монастыри, там монашек заставляют бить себя кнутами, молиться двадцать раз в день и вставать в четыре часа ночи.

— Уверяю тебя, Шейла, в этом ничего подобного не будет, — ответила я. — Это монастырь странноприимного ордена. Они существуют для того, чтобы принимать паломников или путешественников вроде нас. Меня заверили, что они очень гостеприимны.

Мы побрели дальше. Если честно, я начинала чувствовать себя такой же разочарованной и встревоженной, как остальные. Когда в школу явилась делегация родителей, предложив дать девочкам возможность ознакомиться с великими произведениями искусства континента, пока политическая ситуация не стала еще хуже, и кто-то упомянул Венецию, я не смогла устоять. Ясно было, что мне как преподавательнице класса изобразительных искусств предстояло возглавить такую экспедицию. К тому же я оказалась чуть ли не единственной из педагогов, кому еще не стукнуло пятьдесят — остальные ходили в невестах примерно во времена мировой войны, когда было уничтожено целое поколение молодых людей и шансов выйти замуж не осталось. Похоже, большинству из них не улыбалось ехать в Европу в такое тревожное время. В конце концов с нами уговорили поехать преподавательницу истории мисс Фробишер. Первые несколько дней нам предстояло провести в Венеции, а потом наш путь лежал во Флоренцию.

Из бокового проулка выскользнул тощий кот.

— Мяу? — спросил он с надеждой.

— Ой, только посмотрите на беднягу, — воскликнула одна из девочек, — он такой худенький. Можно взять его с собой? Ему нужно молочка налить.

Я обернулась к девочке и увидела полные надежды глаза — в восемнадцать лет у меня были такие же.

— Маргарет, боюсь, ты скоро увидишь, что в этом городе полно бездомных кошек. Тут относятся к животным не так хорошо, как у нас.

— Здесь плохо пахнет, мисс, — пожаловалась надоедливая Шейла. — Откуда поступает вода, из каналов? Как вы думаете, мы не подхватим какую-нибудь болезнь?

— Мы станем пить только воду из бутылок и будем осторожны с нечищеными овощами и фруктами, так что все обойдется, — ответила я, гордясь своим спокойствием, и остановилась прочесть название улицы на доме, выкрашенном осыпающейся красной краской. — Ну вот, мы почти пришли. Выше нос, девочки.

Я спрашивала себя, неужели я совершила ошибку, вернувшись сюда. Неужели прошлое виделось мне сквозь розовые очки? Может, тут всегда было грязно и воняло, а я просто ничего не заметила?

Мы свернули в боковой переулок, такой узкий, что пришлось идти гуськом. Тут явно пахло канализацией.

— Монастырь Божией Матери. Должно быть, это где-то здесь.

В дверях одного из домов появились два мальчика с футбольным мячом.

— Scusi. Dove si trova Mater Domino?[6] — спросила я их.

Они уставились на девочек в школьной форме, словно те были существами с другой планеты, и молча показали в конец переулка.

— Il primo a destra[7], — сказал один.

— Грацие, — поблагодарила я и обернулась к мисс Фробишер: — Это сразу за углом направо.

Дети свернули в еще более узкий переулок, а мы стали осматривать здание за зданием. В самом конце я обнаружила на серой каменной стене маленькую табличку с надписью «Матер Домино» и крестом наверху. В центре стены была массивная деревянная дверь.

— Похоже, это здесь, — немного неуверенно проговорила я. — Должна сказать, они не особенно-то афишируют свое существование.

— Говорите с ними вы, мисс Браунинг, — заявила мисс Фробишер. — Вы же знаете их язык, не так ли? У меня-то только латынь, но она тут уже не в ходу, я уверена.

— Я учила итальянский дома, для себя, мисс Фробишер, и не уверена в своих знаниях.

— Ну, эти мальчики вполне вас поняли.

Я невольно улыбнулась.

— Это было несложно, с жестами-то.

У двери висел старомодный шнур колокольчика. Я дернула за него и услышала далекий звон.

— Выглядит ужасно, — шепнула одна издевочек. — Почему у них нет окон?

— Я слышала, в монастырях так всегда, — снова встряла Шейла. — Они попытаются заставить нас сменить веру, а если мы не согласимся, сделают с нами что-нибудь страшное. Они замуровывают людей в стены и кидают в колодцы.

— Не говори глупостей, Шейла, — заговорила мисс Фробишер. Я понимала, что ей приходится прилагать колоссальные усилия, чтобы выглядеть спокойной и уверенной. — Ты только зря пугаешь своих подруг. Я уверена, что внутри все окажется в лучшем виде.

В этот миг решетка отодвинулась в сторону, и в открывшемся проеме появилось лицо, обрамленное строгим белым апостольником.

Я услышала, как девочки ахнули.

— Dominus vobiscum?[8] — произнесла обладательница лица.

— Мы — группа из английской школы, — по-итальянски сказала я. Получилось убедительно, не зря я отрабатывала фразы, которые, как мне казалось, могли нам пригодиться.

— Va bene[9], — кивнула монахиня. — Проходите, пожалуйста.

Дверь, заскрипев, медленно отворилась, и мы вошли в маленький дворик, со всех сторон которого поднимались высокие стены, застилая дневной свет.

— Подождите здесь, пожалуйста, — на неуверенном английском проговорила монахиня и исчезла за дверью, шурша длинными юбками по земле.

Где-то через минуту появилась другая монахиня. Эта была моложе и улыбалась настоящей улыбкой.

— Добро пожаловать, дорогие девочки, — сказала она. — Я — сестра Иммакулата, отвечаю за прием гостей и покажу вам комнаты. За мной, пожалуйста.

— На самом деле мы хотим пить, — сказала я. — В поезде не было вагона-ресторана. — Вид у монахини стал озадаченный. — Пить было нечего. Очень хотим пить. Siamo assetati[10].

— A-а, — кивнула монахиня. — Для завтрака сейчас слишком поздно. Боюсь, все уже убрали. Я принесу воду вам в комнаты, си?

— Воду в бутылках? — требовательно спросила мисс Фробишер, встав между мной и монахиней. — Очень важно, чтобы мы пили только бутилированную воду. Девочки не должны заболеть.

— За воду в бутылках придется заплатить, — сказала монахиня.

— Хорошо, мы заплатим, но пусть, пожалуйста, нам ее пришлют. А во сколько обед? Девочки сильно проголодались.

— Обед в час, — сказала монахиня. Потом ее лицо смягчилось. — Я пришлю вам хлеб и фрукты, ва бене?

— Си, ва бене, — улыбкой на улыбку ответила я.

Нас отвели наверх по крутой и узкой каменной лестнице. Девочкам предстояло жить в комнатах с двумя двухъярусными кроватями в каждой. Нам с мисс Фробишер предоставили одну комнату, где стояло по кровати для каждой из нас. Удобства располагались в конце коридора — там все было просто, но чисто. Я осмотрела убранство комнаты, в высшей степени спартанское: беленые каменные стены, две узких кровати с металлическими каркасами, сверху — белые простыни, но никаких покрывал, большой крест на стене. Меня развлекло, что окно оказалось забрано решеткой, и я немедленно словно перенеслась на десять лет назад, очень ясно вспомнив, как посмотрела вниз и увидела лицо Лео, который улыбался из лодки, протягивая ко мне руки и уговаривая спуститься. Интересно, он до сих пор в Венеции? Наверняка да, ведь его семья живет тут со времен Средневековья. И, пожалуй, он уже женился. Женился, остепенился и счастлив, в точности как я предполагала. Под этим окном нет канала, лишь только узкая улица, дом напротив, в приоконных ящиках растет герань, а вдали виднеется крыша церкви. Гранд-канала отсюда не разглядеть. И мне все равно не вылезти в это окно.

— Ну что ж, весьма достойно, мисс Браунинг, — сказала мисс Фробишер. — Во всяком случае, чисто и безопасно. В это окно никому не пролезть.

— И нам тоже не вылезти, если будет пожар, — заметила я.

— Тоже верно.

Она замолчала, потому что раздался стук в дверь. Совсем юная девушка, на вид не старше наших подопечных, одетая в простое платье послушницы, принесла поднос с большой бутылкой воды, двумя апельсинами и тарелкой сдобных булочек.

— Думаю, тут все-таки может оказаться вполне приемлемо, правда же, мисс Браунинг? — Мисс Фробишер налила нам по стакану воды.

Я отвернулась от окна и подумала, что не нужно было приезжать. В этот миг совсем близко зазвонил колокол, и его звук разнесся в неподвижном воздухе. С соседних крыш взлетели, хлопая крыльями, испуганные голуби, и меня опять унесло в прошлое.

— Город колоколов и птиц, — шепнула я себе.

Жить в монастыре оказалось куда приятнее, чем мне показалось вначале. Обед накрыли в длинной прохладной трапезной с белеными стенами и простыми деревянными столами и скамьями. Нас плотно накормили спагетти с томатным соусом и тертым пармезаном, вдобавок подали еще хлеба и фруктов. Девочки с удовольствием уписывали все это за обе щеки, и, должна признаться, я тоже наслаждалась едой. Мы обедали без посторонних, похоже, других гостей тут сейчас не было, а монахини ели то ли в другом месте, то ли в другое время. Нам показали комнату отдыха с креслами и диванами, выходившую в садик с фонтаном. Тетушка Гортензия одобрила бы, подумала я. Еще один садик в Венеции.

Я спустилась туда со своим портфелем и уселась в тени, пока девочки и мисс Фробишер прилегли вздремнуть. Вначале я вытащила альбом для рисования, не такой роскошный, как тот, что отец подарил мне десять лет назад, но теперь ничего роскошного было днем с огнем не отыскать. Для большинства людей жизнь превратилась в борьбу, и я понимала, что мне повезло больше, чем многим, — во всяком случае, не приходилось стоять в очереди за бесплатным хлебом и супом, как безработным беднякам.

Я открыла альбом, неуверенно написала дату и уставилась на чистую страницу. Будет ли у меня время для набросков? Захочется ли вообще рисовать с натуры? Не разучилась ли я? За последние несколько лет я рисовала, только занимаясь с девочками, учила их перспективе, колориту, тому, как изображать деревья и лица. По правде говоря, после того, как мне пришлось бросить художественную школу, желание создавать картины у меня пропало, к тому же лишних денег, чтобы легкомысленно тратить их на краски и холсты, просто не было. Я засунула альбом обратно в портфель и вместо него развернула карту Венеции. Это была карта тети Гортензии, я сохранила ее, когда в тысяча девятьсот двадцать восьмом году вернулась в Англию, потому что твердо намеревалась приезжать в этот город во время каникул и писать его. С тех пор я неоднократно разворачивала и сворачивала ее, и мне казалось, что я смогу ориентироваться тут даже во сне. Но в этой части города я раньше не бывала, туристы ее обычно не посещают, слишком уж близко к железнодорожному вокзалу и докам. Ведя по карте пальцем, я проложила рациональный маршрут к мосту Риальто. Оттуда я без особого труда смогу отвести девочек на площадь Святого Марка. Неподалеку ходили водные трамвайчики, но нас просили экономить на случай непредвиденных обстоятельств и не совершать лишних трат. Но нам все равно неизбежно придется воспользоваться водным трамваем по Гранд-каналу хотя бы один раз. Возможно, будет и второй раз, если мы поедем на остров Мурано. Тогда я все-таки куплю там себе бусы.

Проснувшаяся мисс Фробишер была потрясена, узнав, что в четыре часа нам не подадут чаю.

— Я просто не смогу существовать без чашки чая, мисс Браунинг, — заявила она. — Нет ли поблизости какой-нибудь чайной?

— Я знаю тут всего одну чайную на площади Святого Марка, она называется «Флориан», очень шикарная и богато обставленная. Там наверняка дорого. Обычно народ тут не пьет чай, только кофе.

— Кофе во второй половине дня? И чего еще от них ждать? — покачала головой мисс Фробишер.

Я вспомнила, что в пансионе, где останавливались мы с тетей, чай все-таки подавали, но там это делалось, чтобы угодить постояльцам из Англии. От монастыря, конечно, такого ждать не приходилось.

— Думаю, девочки предпочтут мороженое, — предположила я. — Оно тут действительно отличное.

— Да, это, может, и неплохо, — согласилась мисс Фробишер.

Девочки стали появляться одна за другой. Глаза у них были заспанные, и они не хотели особенно напрягаться.

— Мы приехали сюда совсем ненадолго, поэтому нужно сегодня куда-нибудь сходить, — сказала им я. — Как насчет мороженого? Я знаю неподалеку от моста Риальто место, где делают прекрасное джелато.

Это их приободрило. Я повела всех по карте через переулки и закоулки, пока мы не оказались в знакомом месте — возле рынка. А когда мы поднялись по узким ступеням моста Риальто и перед нами в обе стороны раскинулся Гранд-канал, наши подопечные восхищенно заахали.

— Смотри-смотри, вот там! Видишь гондолы? А какие дома красивые… Это как в фильме, мисс. Или в сказке.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь, будто лично сотворила все это для их удовольствия.

— Погодите, вы еще не видели площадь Святого Марка и Дворец дожей. Завтра пойдем туда. Все взяли альбомы для рисования? Сейчас купим мороженое, а потом найдем место, сядем там и порисуем. Можете изобразить мост, либо рыночный прилавок, либо даже интересную крышу или дверную ручку. В Венеции всегда можно найти что нарисовать.

Все девочки выбрали разное мороженое. Я предпочла лимонное и с фундуком, потому что оно хорошо освежает, и некоторые ученицы последовали моему примеру. Потом мы сели на ступенях старой церкви, лихорадочно лизали джелато, чтобы оно не успело растаять, и довольно вздыхали. Затем где-то час делали наброски и двинулись обратно к монастырю по другому берегу канала, который вел к железнодорожному вокзалу, По пути нам попалось множество интересных магазинов, которые торговали золотом и ювелирными изделиями, кожаными вещами и карнавальными масками, и ясно было, что девочек придется отговаривать от покупок, а не от созерцания красот. «В точности как меня много лет назад», — подумала я.

На ужин был салат из помидоров с моцареллой, еще одно блюдо пасты, на этот раз с крошечными моллюсками, сырное ассорти и фрукты на десерт. Когда мы вышли из-за стола, монахиня, которая за нас отвечала, вышла пожелать нам спокойной ночи.

— В девять у нас начинается режим тишины, так что не шумите после этого, — сказала она. — И, пожалуйста, помните: двери монастыря закрываются в десять часов, и до утра никто не сможет ни войти, не выйти.

— Все слышали, девочки? — грозя пальцем, проговорила мисс Фробишер. — Чтобы даже и не думали улизнуть, а то придется спать перед входом. Мы с мисс Браунинг за вас отвечаем, и я уверена, что вы будете хорошо себя вести.

— Нельзя будет даже выйти и посмотреть, нет ли где-нибудь танцев, джаз-бандов и всякого такого? — спросила одна из учениц.

Я покачала головой.

— Боюсь, я ничего не знаю ни о танцевальных клубах, ни о джаз-бандах, Мэри. Я была тут со строгой тетушкой, и она говорила, что леди не выходят после обеда без сопровождения.

Едва я произнесла это, воспоминания нахлынули на меня с такой силой, что едва не сбили с ног. Я вспомнила, как выходила поздним вечером, музыку и ветер, заставлявший развеваться волосы. Живой образ Лео встал перед глазами, то, как он оглядывался и улыбался мне, правя лодкой, как держал за руку, пока мы шли по темному саду, как поцеловал меня. Теперь все это казалось прекрасным сном. Был ли он в действительности тем, кем себя называл, жил ли во дворце? Или он — просто самозванец, решивший немного развлечься с простодушной иностраночкой? Думал ли он обо мне после той ночи? Я понимала, что, возможно, никогда этого не узнаю. Моего английского адреса у него не было, и даже при желании ему не удалось бы со мной связаться. И, конечно, я не заявлюсь в палаццо, где он предположительно жил, и не попрошу о встрече — особенно имея на буксире двенадцать школьниц и мисс Фробишер. К тому же прошло десять лет, и я уже не чувствительная, полная надежд барышня, а он, вероятно, отец семейства, не заинтересованный во встрече с наивной девушкой, которую когда-то поцеловал.

Перед сном я развела учениц по их комнатам и отправилась к себе. Воздух был жарким, стояла духота, и это угнетало. Я стояла у окна в надежде уловить дыхание вечернего ветерка. Снаружи доносились звуки города, пробуждавшегося к ночной жизни: далекий смех, музыка, кто-то распевал арию из оперы… По улочке, в которую упирался наш переулок, рука об руку прошла парочка. Они остановились, будто кто-то подал им знак, и она подняла голову, а он поцеловал ее в губы.

«Со мной никогда такого не будет», — с большим сожалением вдруг подумала я.

Собираясь одеться для выхода, я сообразила, что у меня нет ничего, что подошло бы для приличного ресторана. Я не взяла с собой длинного платья; да и, честно говоря, все мои длинные платья остались еще с тех времен, когда я надеялась, посещая балы с вечеринками, однажды встретить там подходящего молодого человека. С тех пор в моей жизни все изменилось. Зато я захватила темно-синее платье с коротким рукавом, когда-то принадлежавшее моей матери, и шелковую шаль с бахромой. Платье до середины икры, с глубоким вырезом, оно вполне должно подойти. Шаль кремового цвета с золотой искрой, а бусы я купила синие с золотом, так что комплект получался идеальный.

— Этот мужчина точно друг вашей семьи, мисс Браунинг? — спросила меня мисс Фробишер, когда я сидела, натягивая единственную пару хороших чулок.

— Я познакомилась с ним, когда была в Венеции с тетушкой, — повторила я, не поднимая взгляда и на самом деле уходя от вопроса. — Он из весьма уважаемой семьи. Представляете, они живут в одном из тех палаццо, которые мы видели, когда плыли на вапоретто.

— Подумать только! Значит, хороший улов.

Я постаралась не покраснеть снова и проигнорировала это заявление.

— Так вы не возражаете, если сегодня вечером вам придется одной управляться с девочками?

Мисс Фробишер улыбнулась.

— Думаю, можно смело сказать, что за этими грозными стенами мы в полной безопасности. Пожалуйста, сходите, развлекитесь. Видит Бог, в наши дни у нас не так часто бывает такая возможность. Ну а молодая женщина вроде вас тем более заслуживает свободный вечерок.

— Спасибо, — признательно улыбнулась я. Раньше я не знала ее с этой, более доброжелательной стороны.

— И кто знает, — с лукавым кивком добавила мисс Фробишер, — может, из этого что-нибудь выйдет.

— Наверно, мне надо голову проверить, — пробормотала Каролина, глядя на разложенную по кровати одежду.

Она взяла на работе отпуск и переехала к бабуле, успев до похорон бабушки Летти, чтобы помочь разобраться с оставшимися после нее вещами. По правде говоря, оставлять почти ничего не хотелось. Одежда оказалась безнадежно старомодной и была слишком велика для бабули. Два действительно хороших украшения викторианских времен — золотая брошка, инкрустированная маленькими бриллиантами, и тяжелый золотой браслет — были просто не во вкусе Каролины.

— Предлагаю продать их, если они тебе не нужны, — сказала она.

Бабуля улыбнулась.

— Ну куда я в наше время пойду в золотой брошке? Нет, давай лучше деньги Тедди на учебу отложим.

— Я уж постараюсь, чтобы за учебу заплатил Джош, — горько возразила Каролина. — Это самое малое, что он может сделать. — Она помолчала и поправилась: — Нет, думаю, я все-таки не хочу его помощи. Хочу просто забыть про него, и все. И чтобы мой сын был дома, со мной. Это единственное, что… — Замолчав на полуслове, она отвернулась, чтобы скрыть от бабули слезы.

— Не волнуйся, мы его вернем, — мягко сказала бабуля.

— Но как? Какие у меня шансы против этой Дезире с ее миллионами?

— Может оказаться, что она из тех, кто быстро теряет интерес к детям другой женщины, — заметила бабуля.

Каролина встретилась с ней взглядом и даже смогла чуть улыбнуться.

— Идем, приготовим для него комнату, — предложила бабуля и потянула Каролину за рукав. — Тебе наверняка от этого полегчает.

Отвлечься на дела действительно помогает. Тедди наверняка обрадуется собственной комнате с кормушкой для птиц на окне и большому газону, где можно пинать мячик. Потом Каролина по бабулиному настоянию купила билет на самолет в Венецию. Что брать туда в октябре? А вдруг там все время будет дождь? Чем там заниматься после того, как она осмотрит все художественные галереи? Каролина раньше не знала, что двоюродная бабушка Летти когда-то всерьез училась рисовать. Может быть, она тоже мечтала стать художницей? «А чего хотела я?» — спросила себя Каролина. Она неплохо рисовала в годы учебы, но больше тяготела к моделированию нарядов, видя в этом способ восстать против строгих правил частной школы-интерната — и реальный способ заработать, занимаясь творчеством. Проработав несколько лет на периферии модной индустрии, она пришла к выводу, что эта индустрия существует исключительно для того, чтобы исподволь заставлять женщин покупать и покупать одежду. Победила быстрая мода — «Топшоп», «Эйч энд эм», «Примарк». То, что сегодня в ходу, устареет уже через месяц.

Джош любил высокую моду, экстравагантность, ему нравилось шокировать. Каролина теперь понимала, как он задыхался, оказавшись в ловушке массовой моды, проектируя белые футболочки, и даже начала понимать его самого. Но не настолько, чтобы простить.

— Вот увидишь, Джош Грант, — пробормотала она. — Увидишь, что я не сижу тут и не жду, когда ты начнешь дергать меня за ниточки, как будто я марионетка какая-нибудь. Что ты почувствуешь, когда узнаешь, что я без тебя уехала на континент?

Она надеялась, что эта речь принесет ей некоторое удовлетворение, но ничего такого не случилось. Она вдруг сообразила, что ей дела нет до Джоша, пусть себе сидит со своей Дезире в ее особняке в Беверли-Хиллс. Ей нужен был только ее сын, чтобы он снова был тут, с ней, дома, в безопасности.

Каролина позвонила Джошу и сказала, что на некоторое время поедет за границу.

— Что значит «за границу»? — Его голос звучал резко и подозрительно.

— То и значит. Я просто хочу, чтобы ты знал: меня некоторое время не будет в Англии. Это на случай, если тебе понадобится мне позвонить. Бабуля даст тебе мой новый телефон, когда я устроюсь.

— Устроишься? Ты имеешь в виду, что собралась сменить страну? — Теперь Джош, казалось, испугался.

— Нет, просто еду с миссией.

— Ты в мормоны подалась, или еще что-то в этом роде?

— Ты зря упражняешься в остроумии, Джош. Я просто решила отдохнуть.

— Но как? Тебя что, уволили?

— Нет. У меня не было в этом году летнего отпуска, забыл? Без Тедди незачем было его брать, поэтому я взяла его теперь. В общем, поеду в Венецию.

— Ты же ненавидишь Венецию.

— Нет, Венецию ненавидишь ты. У меня не было возможности составить о ней собственное мнение. И я еду потому, что должна развеять над лагуной прах бабушки Летти.

— Бабушка Летти умерла? Ты не говорила.

— Ну так она же не твоя бабушка, правильно? Не думаю, чтобы тебя когда-нибудь интересовали мои родственницы. Ты хватался за каждый повод, лишь бы их не навещать.

— Конечно, они меня интересовали. Мне просто было особо не о чем разговаривать с двумя старушками.

— В общем, бабушка Летти умерла. — В голосе Каролины прорезались злые нотки. — И меня это очень расстраивает. Мне ее не хватает, и я собираюсь отвезти ее прах в те места, которые она любила.

— Она любила Венецию? Я даже не знал, что она бывала за границей.

— Я тоже до сих пор не знала.

— И надолго ты поедешь?

— Не могу сказать. — Она была горда собой. Своим деловитым и отстраненным тоном, который явно настораживал мужа. Он-то, небось, хотел, чтобы она сидела дома и страдала по нему. Типичный Джош.

— Я хочу поговорить с Тедди, пока не уехала.

— Кажется, он в душе.

— Ну так вытащи его оттуда. Я же сказала, что хочу поговорить с сыном.

Она услышала звук глубокого вздоха, но вскоре в трубке раздался тонкий голосок:

— Привет, мама! А знаешь что? У нас в классе из всех мальчиков только я умею читать. И примеры решать тоже, а все остальные только картинки рисуют, как маленькие, и всякое такое. Учительница говорит, если я останусь, меня переведут во второй класс.

— Замечательно, дорогой. Я всегда знала, что ты очень умный. Как ты там?

— Отлично. Я бегаю быстрее Отэм, и, может, мы скоро начнем играть в футбол.

— Я надеюсь, ты скоро вернешься домой, ко мне и к бабуле, — сказала она. — Тут тоже можно играть в футбол.

— В Америке он другой, — сообщил Тедди, — у всех игроков шлемы. Это выглядит круто. Но я, наверно, для него слишком маленький?

— Да, пока так. Но ты скоро подрастешь и сможешь играть в регби. Это ведь почти то же самое, правда?

— Наверно. Я пойду. Я в полотенце закутался, и мне холодно. Пока, мам. — И сын сбросил звонок.

По его голосу не казалось, что у него психологическая травма и что он не хочет лететь на самолете. Тедди разговаривал как нормальный мальчишка, вот только у него уже появился легкий американский акцент. Каролине отчаянно хотелось вернуть сына домой.

Пакуя вещи, она старалась не терзаться тревожными мыслями. Взяв, что под руку попалось, из одежды, она сложила все это в сумку, которую можно будет забрать с собой в салон. Каролина не собиралась надолго задерживаться в Венеции. В ту же сумку отправились ключи и альбомы. Двоюродная бабушка Летти явно хотела, чтобы с ними что-то сделали, вот только что? У Каролины даже предположений на эту тему не было. В последнее время она с удовольствием носила доставшееся по наследству кольцо двоюродной бабушки, которое идеально село ей на безымянный палец. Куда лучше, чем ходить в том, которое когда-то выбрал для нее Джош. На самый верх она положила маленький флакон, куда отсыпала немного пепла бабушки Летти.

Восемнадцатого октября Каролина вылетела из аэропорта Гатвик в Венецию, в аэропорт Марко Поло. В Англии стояла ужасная погода w клубящиеся тучи, моросящий дождь — и так радостно было оказаться на ярком солнце, поднявшись на тридцать тысяч футов. Всю дорогу над Францией под ними были облака, они клубились вокруг Альп, наскакивая на вершины. Но потом Каролина посмотрела вниз и увидела зеленые холмы. Длинное, сияющее озеро. И самолет начал снижаться.

— Пожалуйста, пристегните ремни, — объявили по внутренней связи.

Самолет накренился на один бок, и внизу стала видна лагуна, не слишком, впрочем, романтичного вида, с каким-то топливным складом: громадные резервуары, высоковольтные линии…

Самолет сел, и скоро Каролина уже стояла в зале прибытия, пытаясь сообразить, как лучше добраться до острова. Конечно, существовали водные такси — для тех, кто не возражает выложить больше сотни евро. Был автобус, проезд на котором почти ничего не стоил, были и небольшие суда, но при таком варианте на дорогу ушло бы больше часа, потому что по пути через лагуну они останавливались у каждого столба. Теперь, когда цель была так близка, Каролине не хотелось проволочек, и она выбрала автобус. Он миновал земельные участки с чахнувшей кукурузой, деревенские дома и современные многоэтажки, а потом свернул на дамбу и поехал через лагуну. Каролина обнаружила, что забыла дышать.

Вдалеке она увидела колокольню собора Святого Марка, возвышавшуюся над остальными зданиями. Однако местность, по которой они ехали, красотой не отличалась: гигантские гаражи, железнодорожные пути, склады, подъемные краны, большие корабли в доке. Наконец они остановились на маленькой площади, где стояли и другие автобусы. Каролина вышла на теплое солнце и поняла, что понятия не имеет, как поступить дальше. Конечно, надо найти гостиницу. Они с Джошем останавливались в какой-то жуткой дыре, с туалетами и душем в коридоре и невыносимо скрипучей кроватью, испоганившей им первую ночь медового месяца. Ей хотелось чего-нибудь поприличнее, но она знала, что цены в Венеции кусаются.

— Вы знаете пансион «Реджина»? — спросила Каролина.

Во время полета она изучала альбомы двоюродной бабушки. Та в двадцать восьмом году изобразила там этот пансион, и он вроде бы подходил для жизни.

Человек за стойкой справочной проверил свой список и покачал головой:

— Ничего с таким названием нет, синьора.

— Там останавливалась моя бабушка, правда, давно.

— Сколько лет назад?

— Это было в тысяча девятьсот двадцать восьмом году.

Этот ответ заставил мужчину в справочном рассмеяться.

— Тогда, боюсь, его хозяина уже нет в живых.

— Кажется, там был очень славный садик.

— О-о, тогда, может быть, я предложу вам пансион «Академия»? Там тоже хороший сад, и расположение удачное.

Цены в упомянутом пансионе были выше, чем ей хотелось бы, но она сказала себе, что это от силы на неделю. К тому же бабушка Летти оставила ей тысячу фунтов. Сотрудник справочной позвонил предупредить о ней, и она села на водный трамвай, предварительно по совету продавца в туристическом киоске приобретя проездной на неделю. Трамвайчик отошел от причала и двинулся по Гранд-каналу, а Каролина стала вспоминать свой прошлый визит в Венецию. Тогда они с Джошем остановились в переполненной маленькой гостинице сразу за базиликой Святого Марка. Там было ужасно жарко и душно — еще бы, всего с одним крошечным вентилятором на всю комнату, и они вспотели во время секса. Каролина быстренько отогнала это воспоминание и стала смотреть вокруг. Раньше она ни разу не проплывала Гранд-канал от начала до конца, и теперь впервые наблюдала, как он из самого обыкновенного постепенно превращается в грандиозный. День уже потихоньку приближался к вечеру, и солнечный свет придавал белому мрамору нежный розоватый оттенок. Впереди показался мост Риальто, который будто плыл над водой. Когда она была в Венеции в прошлый раз, на нем толпились туристы. Сейчас, из-за времени года и трагедии в Нью-Йорке, Гранд-канал казался пустынным. Прошло некоторое время, прежде чем Каролина заметила первую гондолу. Двое китайских туристов в ней делали фотоснимки, и женщина чуть не выронила камеру, когда гондола закачалась на поднятых водным трамваем волнах. Каролина уловила обрывок песни, которую, слегка фальшивя, распевал гондольер, и обнаружила, что улыбается. Она в Венеции, это прекрасно, и нужно извлечь из этого максимум удовольствия, невзирая на недавние печали. Потом ей в голову закралась мыслишка: «Тедди бы тут понравилось. Надо купить ему игрушечную гондолу, пусть пускает ее в бабулином пруду с золотыми рыбками». Ее улыбка увяла, а в голове раздался шепот: «Если он вернется».

Следующее утро выдалось ясным и солнечным, и Каролину с первым лучом света разбудили колокола. Она открыла ставни и встала у окна, наблюдая за движением на Гранд-канале и голубями, которые с важным видом расхаживали по саду. Садовник сгребал гравий в аккуратные круги. На противоположной стороне канальчика кто-то раскладывал на подоконнике постельное белье, чтобы его проветрить. Каролина испустила удовлетворенный вздох, чувствуя, как уходит копившееся неделями напряжение, приняла душ и спустилась к завтраку.

— Накрыть вам в саду, синьора? — спросил официант. — Или, может быть, там слишком холодно?

Но Каролина решила посидеть в саду, наслаждаясь угощением из свежих фруктов, сыров, яиц вкрутую, мяса, йогуртов и свежеиспеченных булочек. Потом она положила в сумку два альбома, коробочку с ключами и карту города из туристического киоска и вышла в город, не совсем понимая, куда ей, собственно, идти. Основные достопримечательности явно находились по другую сторону канала, и она перешла мост Академиа, обнаружив, что слегка запыхалась, вначале поднявшись, а потом спустившись по всем этим ступенькам. На пьяцца у нее на некоторое время перехватило дыхание от восторга: она оказалась именно там, где бабушка Летти сделала в двадцать восьмом году один из своих набросков. Каролина продолжила свой путь, надеясь, что направляется примерно в сторону площади Святого Марка. Судя по карте, прямого пути туда не было. По дороге она разглядывала входные двери, но потом сдалась, сообразив, что почти в каждом доме имеется дверной молоток и замок, к которому теоретически мог бы подойти ее ключ. «Вряд ли я могу проверять каждую дверь, мимо которой прохожу, — думала она. — К тому же зачем бабушке Летти может понадобиться ключ от одного из этих домов?»

Заметив букинистический магазин, Каролина зашла туда и после долгих поисков раскопала путеводитель тысяча девятьсот тридцатого года издания. Да, там значился пансион «Реджина». Она купила книгу и при помощи сопротивляющихся итальянских слов и бурной жестикуляции сумела спросить у продавца, где бы мог быть этот адрес. Продавец отправил ее обратно к Гранд-каналу, где она обнаружила, что на месте «Реджины» теперь частная резиденция с большим висячим замком на воротах. Больше того, здание было совершенно перестроено: гладкие современные линии, большие окна. Ни один из ее ключей определенно не подходил к новехонькой белой входной двери. Торговец газетами из ближайшего киоска показал на виллу и, фыркнув, сообщил:

— Русские. Богатые русские. Их никогда тут не бывает.

Разочарованная Каролина снова двинулась в сторону собора Святого Марка.

По пути она опознала и другие места с рисунков: боковой канальчик с привязанными к столбам гондолами, интересную крышу, неработающую водяную колонку. Каролина поняла, что бабушка Летти ходила этим самым путем, будучи девушкой, и то, что с тех пор тут ничего не изменилось, вызвало у нее в груди теплое чувство. В голове все настойчивее билась мысль: «Может, я должна купить альбом и начать делать наброски?» Вдруг бабушка Летти хотела от нее именно этого: чтобы она стала художницей, раз уж самой бабушке не удалось ею стать? Может, она не одобряла работу модельера? Поди теперь пойми.

Каролина дошла до берега и остановилась, глядя через лагуну на остров с высокой башней. Пока она брела мимо парков к колокольне Святого Марка, от красоты видов захватывало дух. В это время года туристов было мало, и она разглядывала сувенирные киоски, пытаясь понять, продают ли там ключи, похожие на доставшийся ей от бабушки. Таких не продавали, все заполонил жуткий китайский пластик: снежные шары, бейсболки, авторучки, аляповатые кинжалы.

Когда они с Джошем в первый раз увидели площадь Святого Марка, там было не продохнуть от туристов, но сейчас она почти пустовала, и Каролина побаловала себя чашечкой кофе в одном из кафе под открытым небом. Она сидела, глядя на невероятные купола базилики, улыбалась несовершенным попыткам восемнадцатилетней Летти их увековечить и тому, как возросло ее мастерство спустя десять лет. «У нее был талант», — думала Каролина. Почему Летти не продолжила заниматься живописью? Возможно, дело в войне, отбившей всякую страсть к творчеству? Проводя параллель с собственной жизнью, Каролина могла заметить, что стресс и трагические события могут отнять у человека все, кроме воли к выживанию. Она допила кофе и ужаснулась, узнав цену. Официант только пожал плечами. Она платила за впечатления, а не за кофе.

Осмотр собора она решила оставить до другого раза: ее настроение решительно не подходило ни для чего религиозного. Бабуля была достаточно набожной, но в бабушке Летти ничего подобного никогда не наблюдалось. Каролина и сама осознала, что не может молиться после недавних личных неприятностей и ужаса сентябрьского теракта, поэтому она обошла базилику, чтобы посмотреть на мост Вздохов. Постояла на нем немного, глядя в воды канала, и решила направиться к мосту Риальто: бабушка Летти несколько раз рисовала его окрестности. Несколько раз ошибившись поворотом, Каролина все-таки добралась до своей цели. По пути она заглядывала в маленькие магазинчики. В одном из них продавали только авторучки, в другом — исключительно мраморную бумагу, в третьем — маски. Как они еще не прогорели, удивлялась Каролина. Ну сколько людей покупает в Венеции мраморную бумагу? Или марионеток, например? «До чего же удивительное место, — думала она. — Хотелось бы получше все тут разведать».

Это заставило ее задуматься о том, сколько она пробудет в Венеции. Ясно было, что ей никогда не найти замков, к которым подойдут ее ключи, даже если предположить, что они имеют венецианское происхождение. Возможно, нужно просто выбрать подходящее место, чтобы развеять прах бабушки Летти. Законно ли будет сделать это над каналом, или правильнее нанять водное такси и раскрыть флакон с пеплом посреди лагуны? Но не прямо сейчас. Тут она поняла, что проголодалась, и остановилась съесть панини с ветчиной и сыром, а потом продолжила свое исследование. Бабушка Летти часто рисовала рынок возле Риальто. Может, она особенно его любила? Но понять что-то по наброскам было сложно. Каролина гадала, что за молодой человек изображен на первом рисунке, но понимала, что искать его смысла нет. Этого юноши теперь уже нет в живых. Наверно, какой-нибудь гондольер, который возил бабушку по городу, среди них порой попадаются красавчики.

Наконец Каролина сдалась и вернулась в пансион отдохнуть, а потом вышла выпить аперитив и поужинать. Немного переусердствовав с алкоголем, она чуть разомлела и, вернувшись к себе в номер, открыла ставни. Стоя у окна, она вглядывалась в ночь. Издалека доносились смех, песня, плеск весел. Город жил своей жизнью совершенно отдельно от нее.

— Ну чего тебе от меня надо, бабушка Летти? — вопрошала она в темноту. — Зачем ты привела меня сюда?

Почему, ну почему бабушка просто-напросто не написала ей записочку? Бабушка, всегда такая спокойная, такая практичная. «Дорогая Каролина, мне бы хотелось, чтобы мой прах развеяли в Венеции, городе, который я так любила». Проще некуда! Но вместо этого она оставила двоюродной внучке невразумительный квест с ключами, которые, по идее, могли подойти к любым дверям в этом городе. «И еще кольцо, — напомнила себе Каролина, покосившись на собственную руку, — и стеклянные бусы. И два альбома с набросками».

Ночной ветерок стал холоднее, и Каролина снова закрыла ставни. Может быть, завтрашний день принесет с собой какие-то ответы.

На следующее утро солнечная погода сменилась темными тучами, которые грозили дождем. Первые капли застучали в окна, когда она завтракала в столовой пансиона. Выходить на улицу, только чтобы вымокнуть и затосковать, никакого смысла не было. Если снаружи прояснится, может быть, есть смысл попробовать себя в рисовании. Конечно, ей понадобятся альбом и карандаши, а значит, придется найти художественный магазин. Когда к середине утра немного распогодилось, Каролина опять направилась в сторону площади Святого Марка, шлепая по лужам и подняв воротник от холодного ветра. Несмотря на обилие узкоспециализированных магазинов, она не могла отыскать ни одного, где продавались бы принадлежности для творчества. Близилось время обеда, она проголодалась и чувствовала раздражение. Зачем она теряет тут время? Чтобы доказать, что художница из нее не хуже, чем из бабушки Летти? И если ей удастся это сделать, появится ли какой-то смысл в ее пребывании в этом городе?

Добравшись до площади Святого Марка, она зашла в магазин музея Коррера.

— Где можно купить товары для творчества? — спросила она у продавщицы.

Продавщица махнула в направлении противоположной стороны площади:

— Под знаменитыми часами сразу сверните на право.

Снова начался дождь, и Каролина держалась под колоннадой, пока не нашла часы. Под ними собралась толпа туристов, и высоко на башне зазвонили колокола. «Ну конечно, должно быть, уже полдень», подумала она и задержалась, наблюдая, как оживают часы. Это немного подняло ей настроение, и она нырнула в арку, ведущую к отелю «Калле Ларга Сан-Марко». Проходя мимо банка, она подумала, что ей может понадобиться больше денег, раз кофе тут такой дорогой и рестораны принимают только наличку. Подойдя к банкомату, Каролина подняла глаза, задумавшись, солидный ли это банк — ясно же, что осторожность никогда не повредит — и застыла. Покачивающаяся на ветру вывеска гласила «Банк Сан-Марко», а крылатый лев на логотипе выглядел один в один как тот, что венчал ее ключ.

Чувствуя себя довольно глупо, она все-таки вошла в здание и спросила, говорит ли кто-нибудь по-английски.

— Скузи, — извинилась она перед сидящим за стеклянной перегородкой служащим, — но у меня есть вот такой ключ, и мне интересно, не имеет ли он какого-нибудь отношения к вашему банку.

Служащий взял ключ, осмотрел и кивнул.

— Да, это ключ от наших старых сейфов. Очень старый ключ.

— Ясно. Спасибо, — сказала Каролина и не смогла придумать, что бы ей к этому добавить.

Но когда она повернулась, чтобы уйти, служащий окликнул:

— Не желаете получить доступ к сейфу?

Каролина удивленно воззрилась на него.

— Это еще можно сделать? Спустя столько лет?

— Если владелец вносил ежегодную плату, то да, — был ответ. — Это ваш ключ?

— Он принадлежал моей двоюродной бабушке. Она мне его завещала.

Служащий кивнул.

— Очень хорошо. Покажите документы, и мы посмотрим, что можно сделать. Следуйте за мной, пожалуйста.

Убедившись, что все в порядке, он провел Каролину через металлоискатель, потом — через дверь, потом они спустились по лестнице в подобие подземелья. Тут, внизу, было холодно и мало света. Служащий открыл ключом очередную дверь, и они оказались в хранилище с длинными рядами сейфов. Проверив номер на ключе, служащий кивнул:

— Си. Все в порядке.

Он наклонился, выбрал одну из многих медных дверок и вставил ключ в замочную скважину. Дверка открылась, и сердце Каролины забилось быстрее, когда служащий извлек из ячейки длинную узкую шкатулку.

— Вам нужно время, чтобы ознакомиться с содержимым? — спросил он. — У нас есть для этого специальное помещение.

По-прежнему со шкатулкой в руках служащий отвел Каролину в отдельную комнату, поставил свою ношу на стол и удалился, закрыв за собой дверь. Дрожащими пальцами, которые отказывались повиноваться, Каролина попыталась открыть затвор, но тот оказался очень тупим, и ей даже подумалось на миг, что ничего не выйдет, но вот он сдвинулся, и она разочарованно хмыкнула. Вместо денег или драгоценностей там обнаружился лист бумаги, вроде бы какой-то официальный документ, подписанный и заверенный разноцветными печатями. Она закрыла шкатулку и вышла к ожидавшему сотруднику банка.

— Спасибо, — сказала она, — внутри оказалась только одна вещь. Не могли бы вы объяснить мне, что это?

Сотрудник пробежал глазами по документу и поднял на нее взгляд.

— Судя по всему, это договор о найме, — сказал он. — Как у вас говорят, жилищная аренда, см?

— Жилье в Венеции?

Он кивнул.

— Моя бабушка арендовала жилье в Венеции? — поразилась она.

— Как звали вашу бабушку?

— Джулиет Браунинг.

— Судя по этому документу, да.

Каролина подумала, не истек ли уже срок аренды.

— А до какого года?

Служащий снова пробежал глазами документ.

— Договор заключен на девяносто девять лет, — сказал он, — и датирован тысяча девятьсот тридцать девятым годом.

— Боже, — непроизвольно произнесла Каролина. Согласно быстрому подсчету, договор был действителен еще почти сорок лет. — И где это жилье, тут сказано?

Служащий в очередной раз уставился на документ.

— Адрес — Дорсодуро 1482. — Он поднял глаза, увидел непонимающее лицо своей собеседницы и добавил: — В Венеции нет нумерации домов по улице. Мы нумеруем дома в пределах одного сестьере, района. Иностранцам, наверно, и не найти. Если хотите, я вам помогу. — Они вместе вернулись наверх, служащий сел на свое место и сверился с большой книгой. — Ага, вот, — сказал он. — Дзаттере ал Салони, на дальнем от центра краю Дорсодуро. Вы знаете, где Дзаттере?

— Да, — ответила Каролина, — я там позавчера ужинала.

— Тогда вы найдете дом. Дзаттере ал Салони, и тут сказано, что квартира на четвертом этаже.

Но Каролина все еще сомневалась.

— Как вы думаете, этот документ еще действует? Он имеет силу?

Служащий пожал плечами.

— На нем городская печать. Акт зарегистрирован и нотариально заверен. Так что, если ваша бабушка не перепродала право аренды кому-то еще…

Ошеломленная Каролина вышла из банка в яркий солнечный свет. У двоюродной бабушки Летти была квартира в Венеции. Она тут жила. Как же вышло, что об этом не знала бабуля? И почему сама бабушка Летти никогда не упоминала этого факта и не приезжала сюда? Наверно, она арендовала квартиру, а потом, когда разразилась война, пересдала ее кому-то другому. «Слишком-то не надейся, — твердила себе Каролина. — И не радуйся раньше времени».

Из траттории тянуло соблазнительными запахами — чеснока и вроде бы жареной рыбы. Время обеда, нужно что-то съесть, но Каролина была для этого слишком возбуждена, слишком заинтригована. Ей не терпелось узнать, как же выглядит эта квартира. Голоса в голове нашептывали, что у нее, возможно, есть жилье в Венеции — дом, куда можно приезжать во время отпуска, а в остальное время сдавать туристам. Это была очень заманчивая мысль.

Каролина остановилась свериться с картой. До Дзаттере идти долго, а небо снова быстро темнело, над холмами за городом нависли серые тучи. Она посмотрела маршруты водных трамваев, и да, один из них шел отсюда вокруг всего острова Дорсодуро и останавливался в Дзаттере. Может, плыть выйдет дольше, чем идти, но в данный момент такой вариант казался более предпочтительным. Она прошла мимо колокольни к остановке вапоретто и узнала, какой маршрут ей нужен. Когда трамвайчик подошел, ей повезло занять место внутри, под крышей. Их путь пролегал через весь Гранд-канал, потом мимо неприглядной местности с крытыми парковками и доками и, наконец, вдоль дальнего края Дорсодуро. Когда водный трамвай вышел в море, началась качка, и Каролина порадовалась тому, что сидит внутри, когда наблюдала, как брызги волн долетают до стоящих на палубе. Наконец они прибыли в Дзаттере, Каролина вышла и направилась вдоль набережной. Начинался дождь, и она кляла себя, что забыла в номере зонтик. Хорошо хоть, плащ надела.

Улица называлась Дзаттере ай Джезуати, и Каролина действительно прошла мимо огромной церкви, принадлежащей ордену иезуитов, потом миновала мост через боковой канал. Мост назывался Понте алли Инкурабели, мост Неизлечимых, что вовсе не обнадеживало. Однако она заметила, что дома вдоль берега высокие и красивые, пусть даже некоторые из них не мешало отреставрировать и заново покрасить. Сделав такое наблюдение, она зашагала уверенной пружинистой походкой, чему способствовал и толкавший в спину ветер. Миновав участок набережной под названием Дзаттере алло Спирито Санту, то есть Святого Духа, она, наконец, перейдя еще один мост ближе к оконечности острова, оказалась на ал Салони. Поглядывая на беспорядочные номера домов, Каролина наконец оказалась перед высоким зданием с выцветшими синими ставнями на окнах. Бледная кремовая штукатурка облупилась, обнажив кирпичную кладку, к внушительным двойным дверям вела лестница. Каролина перепроверила адрес. Все верно, она пришла.

— Вау, — вот все, что ей удалось произнести.

Она сунула руку в сумку и извлекла большой ключ, но дверь открылась от простого прикосновения. Каролина ступила в темный сумрачный холл с распахнутыми дверями по обе стороны. Пахло свежей краской, где-то в глубине раздавался стук молотка. Тут шел ремонт. Вилась, поднимаясь вверх, широкая мраморная лестница. Едва преодолев несколько ступеней, она услышала сзади крик:

— Signora? Dove stai andando? [16]

Каролина обернулась и увидела, что в дверях стоит мужчина. Воротник его плаща был поднят, на волосах — капли дождя.

— Извините, — сказала она, — к сожалению, я не говорю по-итальянски.

Мужчина двинулся к Каролине, направив на нее грозный перст.

— Я спрашиваю, что вы тут делаете. Это частная собственность, а не туристическая достопримечательность. Смотреть здесь нечего. Вы должны немедленно уйти.

— Да нет, все в порядке, — возразила она, — я не туристка, а пришла посмотреть жилье, которое только что унаследовала.

— Тогда вы ошиблись. — Мужчина подошел к лестнице, и Каролина разглядела, что он высокий, широкоплечий и вообще хорош собой, хоть и смотрит на нее волком. — Это здание принадлежит корпорации Да Росси, и сейчас, как вы можете видеть, на ремонте. Оно пустовало много лет. Позвольте проводить вас до выхода.

— Это Дорсодуро 1482?

— Совершенно верно.

Каролина пошарила в сумочке и извлекла документ.

— Тогда я, судя по всему, арендую квартиру на четвертом этаже.

— Сильно сомневаюсь. — Он взял документ и принялся за изучение, снова нахмурившись. — Такого не может быть. Этот дом всегда принадлежал семье Да Росси. Они не сдавали квартиры посторонним. Иностранцам. — Он поднял бумагу повыше, чтобы лучше разглядеть ее в тусклом свете. — Кто бы это ни составлял, он ошибся. Тут нет четвертого этажа. У меня есть план здания. В нем три этажа и альтана.

— Альтана?

— Вроде беседки на крыше. Такое место в тени, чтобы сидеть, как-то так.

— Я бы хотела его посмотреть, — сказала она.

— Хорошо, раз вы настаиваете… Надеюсь, у вас сильные ноги.

Теперь, глядя, как Каролина поднимается по лестнице впереди него, мужчина, казалось, заранее злорадствовал. Второй этаж не выглядел так величественно, как первый, а к третьему вела простая прямая деревянная лестница. Каролина добралась до площадки третьего этажа, стараясь скрыть от своего спутника, что запыхалась. Тут было четыре двери, все — закрытые. Мужчина поравнялся с ней и торжествующе заявил:

— Как видите, никаких лестниц больше нет.

Он открыл одну дверь, чтобы показать комнату, завешенную пыльными полотнищами. Потом другую, ведущую в пустое помещение, потом третью. Наконец он открыл последнюю дверь, которая, казалась, вела в большой чулан или в подсобку. Тут громоздились обломки старой мебели, доски, стремянка.

— Как ни жаль, но, похоже, кто-то решил над вами подшутить.

— Разве власти Венеции раздают официальные печати шутникам? — спросила Каролина.

Она настояла на том, чтобы зайти в каждое помещение. Пришлось признать, что лестницы наверх там отсутствуют. Наконец она зашла в большой чулан. Внутри него было темно, кое-где попадалась паутина. Каролина огляделась, борясь с досадой и разочарованием.

— Боюсь, вы правы, — наконец сказала она, разглядывая стены. — Но я не понимаю… — И тут за столешницей, которую кто-то вертикально поставил у дальней стены, ей на глаза попалось нечто, напоминающее верхнюю часть двери. — Погодите, — пробормотала она.

Мужчина уже двинулся в обратный путь, но тут повернул обратно.

— По-моему, вон там в задней стене дверь. — Она отодвинула трехногий стул и теперь боролась со столешницей. — Помогите мне ее переставить.

— Пожалуйста, осторожнее! — воскликнул мужчина. — Она может быть тяжелой, мы же не хотим…

Но Каролина уже оттащила столешницу чуть в сторону так, что показалась дверная ручка.

— Вот, глядите! — победоносно указала она на свою находку.

Мужчина бросился ей на помощь, и они вместе переставили столешницу.

— Ну, видите! Дверь, — торжествующе улыбнулась Каролина.

— Да, наверно, в еще одну кладовую. — Он помолчал. — Ой, нет, ун моменто. Скорее, это выход на крышу. К той самой альтане, которая обозначена на плане здания. — Мужчина подергал дверь. Та не шевельнулась. — Сами видите, — он поднял взгляд, и на его лице виднелась тень усмешки. — Боюсь, эту дверь больше не открыть.

Каролина полезла в карман и достала большой ключ.

— Попробуйте, вдруг поможет, — предложила она.

— Что это за ключ? — требовательно спросил ее спутник. — Откуда он у вас?

— Его оставила мне двоюродная бабушка.

Ее сердце отчаянно частило, когда она вставила ключ в замочную скважину и повернула. Мгновение ничего не происходило, но потом раздался ласкающий слух щелчок. Дверь открывалась медленно, зловеще скрипя, и перед Каролиной предстала узкая крутая лестница, уходящая в непроглядную тьму.

— Явно на крышу, — предположил мужчина. — Думаю, вам лучше туда не подниматься. Эти старые террасы опасны.

Но Каролина уже шла вверх по ступенькам.

— Синьора, это неразумно. Я не могу отвечать… — воскликнул он, прежде чем поспешить следом и положить руку ей на плечо, мол, не лезьте туда.

Каролина стряхнула ее и освободилась. В конце первой лестницы обнаружилась еще одна дверь. Каролина повозилась некоторое время в темноте и в конце концов нашарила замочную скважину. Ключ повернулся, дверь открылась, и не на крышу, а в симпатичную комнату. Ее окна выходили на остров и лагуну. Мебель была закутана покрывалами, а на подоконниках лежал тонкий слой пыли.

Мужчина зашел в комнату следом за ней.

— Мадонна! — только и пробормотал он.

Я снова в Венеции! Меня переполняют такие противоречивые чувства, что трудно даже писать эти слова. Отчасти я радуюсь тому, что сбылась еще одна мечта, а отчасти терзаюсь сомнениями, правильно ли поступила. Но ведь мне действительно хотелось сюда приехать, чтобы целый год рисовать, учиться, получать впечатления, так? Ничего лучше и вообразить нельзя. Однако знать, что Лео тут и женат на другой… мне придется научиться жить с этим.

Я говорю себе, что Венеция — большой город и мои шансы столкнуться с Лео невелики. Нет сомнений, что мне не придется вращаться в кругах, к которым принадлежит его семья, и посещать бутики, где делает покупки его жена. А если мы все-таки встретимся, я буду держаться вежливо, приветливо и отстраненно. Я же теперь взрослая женщина, а не наивная и пылкая девчонка, я научилась держать свои чувства в узде. Я справлюсь! Рассуждая здраво, я понимаю, что всего дважды встретилась с этим мужчиной и на самом деле совершенно его не знаю. Может, он поколачивает женщин, страдает алкоголизмом, употребляет наркотики и бегает за каждой юбкой. Страдать по нему, как будто у нас большая любовь, с моей стороны до ужаса наивно. Между нами всего-то и было, что две приятные, но короткие встречи, и на этом все.

До сих пор не могу по-настоящему поверить, что я тут. Пишу и слышу, как над водой разносится колокольный звон. На крыше дома напротив воркуют голуби. По узкой улочке внизу гуляет эхо чьих-то голосов. Как будто я никуда и не уезжала. Когда мисс Хакстебл вызвала меня к себе в кабинет, я не сомневалась, что провинилась в чем-нибудь. Может, показывать девочкам картину кисти одного старого мастера, изображающую среди прочего и обнаженную натуру, было слишком рискованно? Как бы там ни было, директриса предложила мне сесть, глядя спокойно и дружелюбно. Потом она рассказала, что анонимный благотворитель сделал школе щедрое предложение — не иначе как у нас училась одна из его внучек. Этот благотворитель был большим почитателем Невилла Чемберлена[17], сторонником мира любой ценой. Я слушала, недоумевая, к чему она клонит и какое отношение все это имеет ко мне, но тут мисс Хакстебл сказала:

— Он предложил одной из наших учительниц стипендию на годовое обучение за границей. Есть надежда, что после этого учительница будет лучше понимать и ценить иные культуры, а следовательно, сможет позитивно влиять на дело мира во всем мире.

Я осторожно кивнула:

— И вы хотите дать этот шанс мне?

Странно, что директриса выбрала именно меня, хоть я и была самой младшей среди преподавательниц.

Мисс Хакстебл продолжила. Естественно, вначале она предложила поехать старейшим членам коллектива. Учительнице французского мисс Хейли, учительнице латыни мисс Дин и мисс Фробишер. И даже мисс Хартман, которая преподавала математику и естествознание. Но все они отказались. Кто-то не хотел оставлять старую маму, кто-то считал, что слишком опасно ехать за границу в наше неспокойное время. Мисс Фробишер высказалась предельно ясно: «заграницы» с нее хватило во время прошлогодней летней поездки, и ехать туда опять она не желает. А мисс Хейли ответила поговоркой, что старую собаку новым трюкам не научишь.

Таким образом, очередь дошла до учительницы, стоявшей на самой нижней ступеньке иерархической лестницы. Никто меня не выбирал, просто все остальные отказались ехать.

— Я знаю, что вам понравилось в Венеции, — сказала директриса. — Мисс Фробишер говорила мне, что этот город вас прямо-таки очаровал. И у них есть, насколько мне известно, Академия изящных искусств. Не хотите ли воспользоваться возможностью и поучиться там годик с оплаченными расходами? А место в школе за вами сохранится.

Только полная дура отказалась бы от такого предложения. Конечно, нужно хвататься за этот шанс. Я разволновалась и напомнила себе, что у меня тоже есть пожилая мама. Посмею ли я расстаться с ней на год? И как быть с деньгами? На что ей жить без моего учительского жалованья?

— Боюсь, я не смогу поехать, — запинаясь, проговорила я. — Я же содержу на свой доход мать, без него ей не выжить.

— Насколько мне известно, стипендия предложена щедрая. Не исключено, что она даже больше того ничтожного жалованья, которое вы получаете у нас в школе. Может обнаружиться, что вы даже выиграете в финансовом плане. — Она помолчала. — И, помнится, ваша матушка упоминала тетю, которая намекала, что не прочь к вам перебраться.

— Да, это моя тетя Гортензия. Она сказала, что ее австрийская служанка вернулась на родину и в наши дни невозможно найти прислугу, — неуверенно ответила я.

— Ну вот пожалуйста, идеальное решение. Пригласите тетю погостить, пока вас не будет.

И это действительно казалось идеальным решением. Хотя тетя Гортензия и лишилась своего состояния, у нее до сих пор был небольшой личный доход, и к тому же мама не останется одна. Венеция не на краю земли, если мама заболеет или я ей понадоблюсь, можно будет первым же поездом вернуться домой.

Итак, я приняла предложение. Тетя Гортензия с энтузиазмом согласилась пожить у нас. Я написала в Академиа ди Белле Арти — ту самую, куда я водила учениц всего год назад и где видела студентов, которые смеялись так, будто им нет дела до всего остального мира. Удастся ли мне вписаться в такую компанию? Я осознавала, что мне уже не восемнадцать. Мне почти тридцать. Я уже не разделяю их полную надежд веру в то, что жизнь полна возможностей.

Я послала в академию некоторые свои работы, и меня приняли в качестве иностранной вольнослушательницы. Это означало, что я могу посещать занятия, но избавлена от зачетов и экзаменов. Сказать, что мама не пришла от такой затеи в восторг, было бы существенным преуменьшением. Она сильно огорчилась.

— Ты уедешь на целый год? А как же я?

После папиной смерти она привыкла во всем полагаться на меня, да и вообще никогда не была общительной и уверенной в себе. Ее жизнь многие годы состояла из забот о муже и дочерях, посещения церкви да участия в алтарной гильдии, члены которой поддерживали в порядке церковную утварь.

— Тетя Гортензия составит тебе компанию. А миссис Бредли проследит, чтобы в доме было чисто и красиво.

— Но это же так безответственно, — возразила мама. — Зачем, скажи пожалуйста, тебе понадобилось снова учиться рисованию? В школе вроде бы считают, что для преподавания твоих навыков вполне достаточно!

— Мамочка, но это же такой отличный шанс! Ты должна за меня порадоваться.

— Порадоваться? — В ее голосе появились интонации, которые обычно предшествовали истерике. — Тому, что ты целый год будешь одна среди иностранцев? Ты — без всякого опыта, без знания мира! Как ты справишься? Ты же всегда жила дома, под моим крылышком.

Это было не совсем справедливо, потому что наши роли давно переменились, и теперь она жила у меня под крылышком.

— Я справлюсь.

— А что будет, если Гитлер решит объявить войну? Весь мир и так в хаосе, — сказала мама. — А этот Муссолини почти ничем не лучше Гитлера. Разве он уже не вторгся в Абиссинию?

— Мамочка, Абиссиния далеко, в Африке. Это колония. Он просто колонизировал ее, Британия и Франция веками занимались тем же самым. А если начнется война, я, конечно, вернусь домой, — объяснила я.

Тогда мама прижалась ко мне.

— Ты — все, что у меня есть, деточка, — проговорила она. — Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится.

Удивительно, но тетя Гортензия приняла мою сторону.

— Ее сестру, Винни, ты отпустила аж в Индию, — сказала она. — Уж конечно, девочка заслуживает право пожить собственной жизнью. Она же заботилась о тебе все эти годы!

И мама, пусть и с неохотой, была вынуждена согласиться. Я упаковала свой скудный гардероб и, терзаемая непонятным чувством вины, отправилась на вокзал.

И вот я здесь. Я приехала вчера и остановилась в маленькой гостинице у вокзала — конечно, это временно, и мне еще предстоит найти себе постоянную берлогу. Обстановка у меня в номере почти такая же спартанская, как была в монастыре, где мы жили в прошлом году. Тут совсем не так чистенько и постоянно пахнет дымом и потом, а еще ужасно шумно: рядом главная магистраль от вокзала к собору Святого Марка. Не слишком вдохновляющее начало! Погода жаркая и душная. Всю прошлую ночь я пролежала на кровати, но так и не смогла толком уснуть. А едва решилась приоткрыть ставни, чтобы впустить хоть немного воздуха, как была немедленно атакована комарами.

Утром меня с первым лучом солнца разбудила оглушительная какофония церковных колоколов, вопреки моему желанию напоминая, что сегодня воскресенье. Так что делами мне не заняться даже при всем желании, и остается только освежить свои познания о городе. А завтра схожу в академию и разузнаю побольше, где мне жить и когда начнется учеба. Поскольку у меня статус вольнослушательницы, я не буду заниматься по академическому расписанию, а смогу посещать некоторые классы уже сейчас, и это замечательно. Я почти не привезла принадлежностей для рисования, потому что не сомневалась: каждый из профессоров обладает твердым мнением относительно единственно подходящих для работы кистей, красок, холстов. Помнится, мои педагоги в школе Слейда были очень придирчивы в этом отношении. Школа Слейда! Она была так давно, будто в другой жизни. Утром я смотрела на себя в рябое зеркало над расписным комодом. Неужели я когда-то была девчонкой, которая смотрела на мир полными надежд глазами и строила великие планы на прекрасное будущее? Теперь я глядела на свое отражение и видела наметившиеся на лбу морщинки. И Лео, помнится, заметил, что глаза у меня грустные.

Я отвернулась от зеркала. Лео. Я не должна о нем думать. Потом я сказала себе, что есть и другие симпатичные итальянцы, а Лео упоминал, что мужчины тут предпочитают не жениться до тридцати лет. Может быть, я кого-нибудь встречу. Какого-нибудь итальянского художника. Выйду замуж. И проживу всю оставшуюся жизнь в Венеции.

Значит, в моей душе все-таки сохранилась толика надежды и воображения!

Вначале я решила попытать счастья возле храма Святого Стефана, раз уж это ближе всего к академии. Мне много лет приходилось подниматься чуть свет, поэтому такой роскошью было бы вставать попозже и идти пешочком на занятия к девяти утра!

Миновав красивое белое палаццо, оставшееся по правую руку, я оказалась на длинной просторной площади Кампо Санто-Стефано, где, помнится, сидела и рисовала давным-давно, в день, завершившийся моим падением в канал. «Вот это настоящая Венеция», — подумала я. Тут останавливались поболтать женщины с висящими на локте корзинами покупок, с воплями носились вокруг фонтана детишки, расхаживали в надежде поживиться чем-нибудь голуби, подкрадывалась из переулка кошка. Глядя, как женщина набирает в кувшин воду из колонки, я вспомнила, что в этом районе не везде еще есть водопровод, однако все равно от окружающего пейзажа у меня возникло какое-то теплое, домашнее чувство. Чтобы добраться до места, пришлось потратить некоторое время и не раз спросить дорогу, потому что, как я выяснила, в Венеции далеко не всегда можно сразу попасть из одной точки в другую. Я спустилась к церкви, вернулась обратно, перешла канал и оказалась почти там же, откуда начала свой маршрут, неподалеку от Гранд-канала. Вид у нужного дома был не слишком располагающий — розовая краска на стенах облупилась, обнажая кирпичную кладку, синие оконные ставни выцвели. Но в ящиках перед окнами росла герань, а на высоко натянутых веревках хлопало выстиранное белье. Значит, именно тут сдается жилье. Я нажала кнопку, табличка у которой гласила: «Мартинелли».

— Си? Коза вой? — раздался резкий голос. — Что вам нужно?

На своем неуверенном итальянском я объяснила, что приехала из Англии учиться и хочу снять комнату.

— Заходите, — послышалось в ответ, дверь в подъезд открылась, и передо мной предстала лестница. Синьора Мартинелли проживала на третьем этаже, и лифта в доме, судя по всему, не было. Ничего, это хорошая гимнастика для ног. Я начала подниматься, прошла первый этаж, второй, где меня облаяла запертая в одной из квартир собака, и, наконец, добралась до третьего, обнаружив у себя позорную одышку. Постояла немного, чтобы собраться, и робко постучала в дверь. Ее открыла женщина, вид которой смутил меня так же, как, помнится, насторожила прошлогодняя монахиня-привратница. Одетая во все черное, с седыми, собранными в тугой пучок волосами крупная синьора сложила на внушительной груди мясистые руки и с головы до ног окинула меня взглядом.

— Вы не такая, как я думала, — сказала она. — На студентку не похожи.

— Да, я старше большинства студентов, — признала я. — Я была учительницей в школе, но получила возможность год поучиться в вашей академии искусств и освежить свои навыки.

— Ну, вряд ли вы будете шуметь и устраивать бардак, не то что остальные, кто ко мне является, — проговорила хозяйка, — так что заходите. Я синьора Мартинелли, а вы?

— Синьорина Браунинг, — сообщила я.

— Не замужем? И не были?

— Не замужем и не была.

Хозяйка фыркнула, а я не поняла, хорошо это с ее точки зрения или плохо. Из квадратной прихожей она провела меня в гостиную, резко отличавшуюся от моей нынешней спартанской комнатушки: с бархатными шторами, покрывалами и чехлами, с мелкими вещицами на всех столах и полочках.

Миг спустя я поняла, что все эти вещицы имеют отношение к религии. Тут были статуэтки святых, распятия, картина, изображавшая Христа в окружении детишек, — с нее свешивались четки. После этого я заметила, что из украшений на хозяйке был только серебряный крест.

— Садитесь. — Она указала на одно из кресел с вязанными крючком подушечками, которое выглядело таким мягким, что я засомневалась, удастся ли потом встать, но все же послушно села. И почти тут же негромко вскрикнула от испуга, когда что-то сзади слегка коснулось моей шеи.

— Не обращайте внимания, это Бруно, — проговорила синьора Мартинелли.

Большой серый кот прошелся по спинке моего кресла и мимоходом потерся об меня.

— Это он проверял, подходите ли вы нам. Если он вас примет, значит, с вами все в порядке. Он хорошо чувствует людей. — Она по-прежнему изучающе разглядывала меня. — Вы любите кошек?

Я не собиралась сообщать, что тетя Гортензия, приехав к нам пожить, привезла с собой совершенно кошмарную кошку. Та устраивала засады под стульями, хватала людей за ноги, когда они проходили мимо, и обижала мамину собачку. Я предпочла тактично ответить:

— Я мало с ними общалась. У моей мамы есть песик, и он очень славный.

— Похоже, вы ему понравились. Идемте, покажу вам комнату.

Я выбралась из глубин кресла, и она повела меня к комнате в конце темного коридора. Там тоже было, пожалуй, многовато элементов декора, но в целом мне понравилось. Кровать под красным бархатным покрывалом, огромный платяной шкаф из красного дерева и комод ему под стать, письменный стол и стул перед окном. Я подошла к окну, и сердце подпрыгнуло. Честное слово, отсюда можно было увидеть кусочек Гранд-канала!

— О да, — сказала я, — мне все подходит.

Хозяйка кивнула и поманила меня за собой.

— Умывальная комната напротив.

В ней оказалась огромная ванна на когтистых лапах и таз. Туалет был за соседней дверью.

— Кроме меня и вас удобствами никто не будет пользоваться, — сообщила хозяйка, — но, пожалуйста, не набирайте в ванну слишком много воды. И я должна проинструктировать вас, как пользоваться газовой колонкой. — Она показала на какое-то хитрое приспособление над ванной. — Горячий кран нужно поворачивать вначале очень медленно, пока огонь не загорится, ну а потом можно и побыстрее. Если крутнуть его слишком быстро, может взорваться.

Действительно, опасно, тут возразить нечего.

Я осмотрелась по сторонам.

— А какое в квартире отопление?

— Угольным бойлером. От него нагреваются батареи.

— Как вы затаскиваете сюда уголь? — выпалила я, прежде чем сообразила, что вопрос, пожалуй, бестактный.

— У нас есть подъемник на блоке со шкивом, — ответила хозяйка. — Мы спускаем на нем мусор, а продукты и уголь поднимаем. — Она вдруг улыбнулась открытой улыбкой. — Батарея в вашей комнате тоже нагревается от бойлера. Зимой тут довольно холодно. Но вы привыкли к такому у себя на родине?

— Да, — подтвердила я, — зимой у нас тоже бывает иногда очень холодно. И влажно.

— Тут то же самое. — Она провела меня обратно в гостиную. В кресле уже разлегся кот, поэтому я осталась стоять. — В плату входит завтрак и ужин, — продолжила хозяйка. — Во сколько вы желаете завтракать?

— Как вам удобно, — ответила я. — Занятия начинаются в девять.

— Каждое утро я хожу к шестичасовой мессе, — продолжала синьора Мартинелли, — не желаете присоединиться? Я прихожанка Сан-Маурицио, а не Санто-Стефано, мне не нравится тамошний священник. Слишком либеральный, слишком легко отпускает грехи. Три раза прочесть «Богородице Дево, радуйся» — ну что это за епитимия?

Я понятия не имела, что такое епитимия. Хозяйку вдруг осенило:

— Так вы не католичка?

— Нет, я принадлежу к англиканской церкви.

— Дио мио, — пробормотала она. — Но все равно, наверно, все мы одному Богу молимся, правда?

Я кивнула. Сказать по правде, у меня никогда не было особых отношений с Богом. В школе у нас были общие молитвы перед занятиями, почти каждое воскресенье я ходила с мамой в церковь, но все это казалось мне каким-то балаганом, показухой. Я считала, что Бог не сделал для меня ничего особенно хорошего, наоборот, забрал отца и шансы на счастливую жизнь.

— Надо будет на праздник взять вас с собой на мессу. Тогда вы поймете, чего лишены. Скоро праздник Спасителя, Феста дель Реденторе, он будет в конце месяца. Мы идем через канал в церковь Спасителя с горящими свечами. Это очень красиво.

— Мне бы хотелось посмотреть, — сказала я, и она еще раз искренне улыбнулась.

— Значит, завтрак в восемь, и ужин в восемь тоже? У нас тут главная трапеза в середине дня, поэтому вечером обычно что-нибудь легкое, вроде супа или салата. Вас устроит?

— Да, вполне.

Синьора Мартинелли сказала, сколько просит за комнату, но я пока еще плохо ориентировалась в лирах, чтобы понять, нормально это или нет. Сколько лир в фунте? Где-то около сотни, правильно? Раньше я никогда не снимала комнату и предположила, что плата вроде бы разумная.

— Уверена, что о правилах в моем доме даже и упоминать незачем, — сказала хозяйка. — Не пить, не курить, и никаких мужчин в вашей комнате. Но, опять же, вы ведь не какая-нибудь малолетняя свиристелка. Наверняка вам известно, как должна держать себя леди.

— Конечно, — согласилась я. — Вряд ли у меня окажется много общего с другими студентами. Я гораздо старше.

— Я закрываю дверь в десять, если только вы заранее не предупредите, что задержитесь, — объявила она.

И в тот же миг воспоминания перенесли меня обратно в монастырь: его двери закрывались в десять, поэтому нам пришлось поужинать пораньше, и Лео поцеловал меня в темноте переулка. Я до сих пор помнила ощущение его губ, прижавшихся к моим губам, его грудь, вздымавшуюся возле моей.

— И никаких мужчин у меня в комнате, — пробормотала я, когда синьора удалилась.

Я постепенно обживалась в своей новой комнате. Наслаждалась утренним солнечным светом, воркованием голубей на карнизе, кусочком Гранд-канала, видневшимся между зданий. Кот Бруно частенько приходил меня навестить, проявляя интерес ко всем моим вещам, так что теперь я точно знала, что по крайней мере одна жительница Венеции держит дома представителя кошачьего семейства. Ты ошибался, Лео. Интересно, как там мои котята? Лео сказал, они теперь прадедушки и прабабушки. Надеюсь, так оно и есть и они не пошли ко дну, стоило мне только отвернуться. Я стараюсь не думать о Лео, но, проходя или проезжая мимо палаццо Росси, всегда невольно бросаю взгляд в его сторону.

Я сходила в академию и получила список принадлежностей, которые понадобятся мне на занятиях. Боюсь, они окажутся дорогими, но у меня довольно приличная стипендия, а тратить деньги на всякую ерунду вроде выпивки я не собираюсь, — хотя вино тут дешевле воды, и это, конечно, совершенно удивительно.

Я заново открываю для себя Венецию. Впервые у меня есть возможность свободно бродить по ней без сопровождающих и исследовать ее. Думаю, этот город можно изучать всю жизнь и все равно находить что-то новое. После того, как синьора Мартинелли упомянула про мусор и уголь, для которых существуют шкивы, я заметила, что эти подъемники используют еще много для чего. Рано утром жители спускают вниз корзины, а потом поднимают их уже с бутылкой молока или газетой. С бутылками минералки, с продуктами. Нужно проявлять осторожность, чтобы какая-нибудь корзина не приземлилась невзначай прямо на голову!

Я только что вернулась с суаре у профессора Корсетти и, скорее всего, не усну в ближайшее время. Меня переполняют энергия и энтузиазм. Именно на такую жизнь я и надеялась, когда приняла решение провести год за границей.

Синьора Мартинелли не слишком обрадовалась, когда я сообщила, что не буду ужинать дома.

— Могли бы сказать и пораньше, — проворчала она.

— Прошу меня простить. Профессор пригласил нас только после занятия. Видимо, он всегда приглашает иностранных студентов после первого урока. Не могла же я отказаться, правда?

— Пожалуй, не могли, — согласилась она. — Надеюсь, вы не опоздаете.

— А можно ли попросить вас дать мне ключ? — спросила я. — Мы приглашены только к восьми, и мне не хотелось бы уходить раньше всех остальных.

Хозяйка поколебалась.

— Что ж, пожалуй, ключ вам доверить можно — сказала она наконец.

— Уверена, я не особенно задержусь, наверно, приду сразу после десяти. И обещаю не шуметь.

Она вздохнула. Я заметила, что она вообще так часто вздыхает, как будто все в этом мире для нее — тяжкая обуза. Этим она отчасти напоминала мне мать, которая тоже была не склонна к оптимизму.

Синьора Мартинелли подошла к столику в прихожей, выдвинула ящик и вручила мне связку ключей.

— Тот, что побольше, от парадной, — сказала она, — а поменьше — от квартиры. И уж постарайтесь их не потерять.

— Я буду внимательна, — пообещала я. — И еще раз прошу прощения, что доставила вам неудобства из-за ужина.

— Ничего страшного, — ответила она. — Я все равно собиралась подать только салями и чуть-чуть салата.

Я пошла в свою комнату и задумалась, что надеть. В прошлом году Лео застал меня врасплох, пригласив поужинать в шикарном отеле. Дамы в Венеции хорошо одеваются, поэтому в этот раз я прихватила с собой кое-что нарядное и теперь разглядывала голубое шелковое платье. Для студенческой вечеринки оно, определенно, слишком официальное. Мне ужасно хотелось вписаться в обстановку, стать своей, не выглядеть старомодной особой преклонных лет. Я представила, как Имельда станет неприязненно поглядывать на меня; сама-то она наверняка будет великолепно выглядеть в каком-нибудь простом черном платье и, возможно, шелковом шарфике, небрежно наброшенном вокруг шеи — подобное удается только континентальным женщинам, мы, англичанки, так не умеем.

В конце концов я остановилась на зеленом платье в белый горошек с белым воротничком. Оно скорее подходило для послеобеденного чая, чем для вечера, но я сомневалась, что мои товарищи явятся в официальных нарядах. А еще наша деревенская портниха сшила его всего год назад, поэтому фасон у него был вполне современный. Глядя в зеркало, я подумала, что хорошо бы тоже иметь простое черное платье, оно бы сейчас очень подошло. Но я избегала черного после того, как умер отец и мама месяцами заставляла нас носить траурную одежду, которая совсем не шла к моим каштаново-рыжим волосам и очень светлой коже. Я гладко зачесала волосы, подумала, не дополнить ли прическу гребнем с самоцветами, но отказалась от этой идеи и вышла из дому.

У меня возникла мысль перейти через мост Академии, а потом двинуться в обход церкви Фрари, но, похоже, прямого пути там не было, к тому же я боялась заблудиться в угасающем свете дня. Потом мне вспомнилось, что кто-то упомянул трагетто на Сан-Тома, и действительно, на моей карте там была изображена пунктирная линия, которая тянулась через канал. Я точно не знала значение слова «трагетто», но подозревала, что это какой-то паром. Решив рискнуть, я срезала путь по Кампо Санто-Стефано, добралась до Гранд-канала и обнаружила очередь людей, желавших переправиться на тот берег. Потом я увидела паром — и он оказался гондолой! Тем, кто стоял впереди меня, помогли спуститься; люди так и остались стоять на дне гондолы, набившись как селедки в бочку, пока их перевозили на другую сторону. Затем гондола вернулась, и я попала в следующую партию. Стоять на дне утлого суденышка было страшновато, особенно когда мимо, подняв волну, промчался вапоретто. Однако все прошло благополучно, а дальше мне уже не составило труда найти Фондамента дель Форнер. Я впервые узнала, что калле — это улица, а фондамента — улица, которая тянется вдоль канала.

Я позвонила в звонок, и меня впустили в подъезд. Квартира находилась на третьем этаже, но в здании был лифт, и я с удовольствием поднялась на нем, вместо того чтобы топать три пролета по ступенькам. Профессор лично открыл дверь и провел меня в большую комнату, окна которой смотрели на город. В этот час солнце только-только село, и черепичные крыши купались в розовых сумерках, низко над ними проносились ласточки, кружили чайки. Великолепное зрелище, и комната тоже была ему под стать: современная белая мебель, длинный низкий диван, современные полотна на стенах — яркие вспышки цвета. Я не успела их рассмотреть, потому что профессор Корсетти представил меня собравшимся:

— А эта молодая дама, мисс Браунинг, приехала к нам из Англии.

Я огляделась и увидела, что Имельда, Гастон и Франц уже здесь, а вот Генри пока нет. Вперед выступила женщина, приветливо протягивая ко мне руки.

— Как мы рады, что вы пришли к нам в гости! — сказала она. — Я жена профессора, Анджелика. Позвольте познакомить вас с нашими гостями.

Я не ожидала, что на суаре будет кто-то, кроме моих однокурсников, и запоздало призадумалась, не следовало ли все же надеть вечернее платье. Обоснованность сомнений подтвердилась немедленно, едва только меня подвели к немолодой женщине, одетой в поразительное темно-синее платье с подходящим жакетом и сапфировым ожерельем. У нее было узкое лицо, по-мальчишески коротко постриженные седые волосы и темные, умные глаза, которые с интересом разглядывали меня. Она напоминала хищную птицу, быть может, ястреба. Мне стало неуютно.

— Графиня, позвольте представить вам мисс Браунинг из Англии, — проговорила синьора Корсетти. — Моя милая, это наша дорогая подруга, графиня Фьорито, известная у нас в городе покровительница искусств.

Я не была уверена, следует ли сделать книксен, и взяла протянутую руку — весьма изящную белую руку с синими жилками, просвечивающими сквозь очень белую кожу.

— Как мило, — сказала графиня на великолепном английском. — И как смело вы поступили, решившись приехать. Учитывая напряженную ситуацию, мы и не надеялись увидеть у себя в этом году англичан. Но не бойтесь, это Венеция. Мы тут не верим в войну.

— А если она все-таки начнется, вы сможете не пустить ее сюда? — спросила я.

— Конечно. Мы просто взорвем нашу дамбу, — сказала она и рассмеялась. — Однако не тревожьтесь. У нашего великого лидера грандиозные планы, но пытаться отправить итальянцев на войну — это все равно что пасти кошек. Думаю, с чудовищными замыслами герра Гитлера нам не по пути.

— Пожалуйста, Габриэлла, говори по-итальянски, — подошел к нам профессор. — Несправедливо, что вы вдвоем ведете разговор, к которому не могут присоединиться остальные гости. К тому же как ей совершенствоваться в итальянском, когда она говорит на родном языке?

— Скузи, Альфредо. — Графиня заговорщически подмигнула мне. — Как у вас с итальянским? — спросила она на упомянутом языке.

— Довольно сносно, — ответила я. — Мне просто нужна практика.

— И вы ее получите, хотя, должна вас предупредить, венецианское наречие ужасно. Мы как будто говорим на своем собственном языке. Мы не здороваемся словами буон джорно, как вся остальная Италия, а приветствуем друг друга, говоря бонди. Вы скоро с этим разберетесь.

— Помолчи минутку, Габриэлла, дай мне закончить знакомство, — сказал профессор. — Это Витторио Скарпа, владелец галереи, он помогает графине собирать ее коллекцию. — Он положил руку на плечо синьору Скарпе. — Если вы освоите то, чему я вас учу, то, возможно, ваши работы появятся у него в галерее или даже на следующей биеннале.

— Профессор, прошу вас, не подавайте студентам ложных надежд. Чтобы выставляться у меня в галерее, им придется выйти на уровень Сальвадора Дали. Как вам отлично известно, я весьма, весьма требователен. Мне подходит только самое лучшее, не так ли, дорогая графиня?

Владелец галереи был куда моложе — пожалуй, около сорока лет — и недурен на латинский лад: с темными вьющимися волосами (хотя, на мой взгляд, он немного перестарался с бриолином), сверкающими карими глазами, в костюме, вероятно, сшитом из шелка-сырца. Его ладонь показалась мне рыхлой и липкой, не самое приятное ощущение. Он снисходительно улыбнулся и проговорил:

— Добро пожаловать в Венецию.

Третий гость был священником. Меня вырастили в лоне англиканской церкви, поэтому я весьма подозрительно отношусь ко всему католическому, но в этом человеке не было ничего пугающего: он был крупным, почти круглым, с розовыми щеками и искрящимися весельем глазами. Его представили мне как падре Тревизана.

— Он тоже иностранец вроде вас, — сообщил профессор.

— Неужели? — спросила я.

Священник хохотнул.

— Это все из-за моей фамилии. Она происходит от города Тревизо, он на материке в получасе езды отсюда. Так что для венецианцев я всегда буду чужаком, хоть и должен отметить, что по меньшей мере один из наших дожей был Тревизан.

— Отец, вы принадлежите к какому-нибудь ордену? — спросил Гастон.

Священник изобразил невинную улыбочку.

— Меня немного тревожили обеты бедности, целомудрия и послушания, — сказал он. — С целомудрием у меня всегда было неплохо, а вот с послушанием не очень, это вам и мое начальство подтвердит, к тому же я люблю порой вкусно поесть и выпить хорошего старого вина.

Все рассмеялись.

— Альфредо, слишком много разговоров, — сказала жена профессора. — Не пора ли ужинать?

— Мы до сих пор ждем еще одного, последнего гостя, кара миа, — ответил он. — Наш американский друг пока не явился.

— Наверно, блуждает по Сан-Марко или Каннареджо, ищет ваш дом, — с нервным смешком произнесла Имельда. — Похоже, он даже не знал, где находится Сан-Поло.

— Должна согласиться, что у нашего города очень запутанная планировка, — сказала синьора Корсетти. — Дадим этому гостю еще немного времени, но мне не хотелось бы, чтобы еда испортилась. А пока, Альфредо, можно угостить наших гостей вином.

— Хорошая идея, — кивнул хозяин и направился к буфету с бутылками и стаканами. — Сегодняшнее событие мы отпразднуем нашим местным игристым, — сказал он, подходя к столу. — Просекко из Венеции. Самое лучшее. — С этими словами он умело свернул пробку, и бутылка с приятным хлопком открылась. Потом профессор открыл вторую бутылку и наполнил бокалы. — Тост за наших гостей из-за рубежа. Пусть они познают, как освобождать свое искусство от всего, чему их учили.

Он поднял бокал. Мы поступили так же и сделали по глотку. Вино было освежающим и лопалось пузырьками, поэтому я с удовольствием его выпила. Мы уже собирались переходить в столовую, когда зазвонил дверной колокольчик и на пороге возник запыхавшийся Генри.

— Скузи, профессоре, — еле вымолвил он. — Заблудился. Не тот путь. От вапоретто пошел направо. Спросил церковь, все подумали, что мне нужно к Сан-Поло.

— Ничего страшного, мой мальчик. Мы вас ждали, но теперь, думаю, можно идти ужинать.

Профессор провел нас через арочный коридор в длинную столовую. Там за раскрытыми остекленными дверями виднелся укрытый от солнца балкон, и по комнате гулял легкий приятный бриз, в котором чувствовался легкий запах морской соли. На столе лежали карточки с именами, и я заняла свое место между графиней и священником. Напротив меня сидел Франц.

— Может быть, вам помочь? — спросила я у жены профессора, которая вошла с подносом маленьких тарелочек.

— О нет, спасибо. Сегодня вы наша гостья, — сказала она, ставя передо мной тарелку с единственным щупальцем осьминога в окружении зеленого салата.

Я уже ела такое в прошлом году в «Даниели» и не смутилась при виде угощения, а вот глаза у Генри и Франца стали встревоженными, тут сомнений не было.

— Наш местный деликатес, — пояснил профессор. — Прочтете молитву, падре?

Священник перекрестился и пробормотал что-то на латыни. Все остальные, кроме нас с Генри, тоже перекрестились. Надо бы тоже научиться таким вещам, если я хочу вписаться в местную жизнь. Я попробовала щупальце, и оно оказалось мягким, как масло, с легким привкусом специй, и вообще вкусным. Но Генри попытался запрятать свою долю осьминога под салатный лист. Заметив это, я с пониманием ему улыбнулась.

Затем последовали паста с крохотными креветками и телятина под густым, приправленным травами томатным соусом. На сладкое было тирамису, мой любимый итальянский десерт. Все начисто опустошили свои тарелки, и сама я съела все до последней крошки. Профессорская жена сияла от удовольствия.

— Вам, молодежь, нужно заглядывать сюда, когда захочется как следует поесть, — сказала она. — Или если понадобится поплакаться в жилетку. И пожаловаться на моего мужа и на его суровые методы преподавания.

— Это для их же блага, Анджелика, — возразил профессор. — Если я не сломаю их стереотипов и не заставлю отказаться от правил, как они найдут способ выразить себя?

В течение всего ужина я беседовала с графиней. Она рассказала, что родилась в Польше, но ее еще ребенком увезли в Париж. Ее родители были еврейскими эмигрантами. В молодости она работала натурщицей у разных художников, в том числе известных импрессионистов, а потом и экспрессионистов.

— Я знавала Мэри Кассат, — сказала она, — и позировала Мане и Берте Моризо. Позже еще и Пикассо, но только однажды: у него были уж очень похотливые глазки и страшно ревнивая любовница. — Графиня коснулась моей руки. — Некоторые художники в знак признательности дарили мне свои наброски.

— Невероятно, — восхитилась я. — Надеюсь, они сохранились?

— О да, я берегла их как страховку на случай бедности, — ответила она, — но, к счастью, вышла за богатого итальянского графа и теперь могу не опасаться нищеты.

— Ваш супруг тоже любит искусство? — спросила я.

— Мой супруг, дорогая, умер двадцать лет назад. С тех пор я — одинокая вдова, но окружила себя замечательными людьми и по-прежнему люблю коллекционировать живопись. — Она поманила меня пальцем. — Вы должны прийти ко мне на суаре, там бывают поистине удивительные люди. Падре Тревизан — мой постоянный гость, но, кажется, его привлекают скорее мои винные погреба, чем беседы. И ваш профессор тоже у меня бывает. Ну и, конечно, Витторио — моя тень.

— Мне бы очень хотелось прийти, — сказала я.

— Передайте своим новым друзьям, что они тоже приглашены, — заявила графиня. Собственно говоря, ближайший прием у меня в воскресенье. Летом народу немного, ведь многие сбегают от жары в горы. Но у вас будет возможность увидеть мою виллу.

— А где вы живете? — поинтересовалась я.

— В Лидо, дорогая моя. Вы уже там бывали?

— Да, я возила туда как-то своих школьниц, чтобы они искупались.

— Ну, тогда вы знаете, как туда добраться на вапоретто, а от причала нужно идти в сторону пляжа по широкой дороге. Моя вилла будет примерно на полпути, справа, за высокими коваными воротами. Вилла Фьорито, у ворот написано. При жизни мужа у нас было в городе маленькое палаццо, но я от него отказалась. Тут слишком шумно.

— Как палаццо может быть маленьким? — удивилась я, и графиня засмеялась.

— Маленькое по сравнению с другими, всего восемнадцать комнат. Но оно было слишком темным и угнетающим, на мой вкус. Я подарила его Маурицио, племяннику моего покойного мужа. Теперь он живет там с супругой. Разве это не мило с моей стороны?

— Очень мило, — подтвердила я.

— Мне нравится делать людей счастливыми, — сказала она. — Тогда, значит, увидимся в воскресенье. Вам понравятся мои друзья.

И вот я сижу у себя на кровати, улыбаюсь и пишу все это. Я меньше недели в Венеции, а уже приглашена на виллу к графине.

Сегодня я научилась рисовать церковь, лицо и апельсин, а еще ужинала с католическим священником и графиней. Неплохо для первого дня в академии! Жду не дождусь, когда напишу обо всем маме. Думаю, мои новости произведут впечатление даже на тетушку Гортензию.

Воскресенье. В Англии это день отдыха. Все магазины закрыты. Утром звонят колокола, но не в такую бессовестную рань, как тут, и упорядоченно, а не как попало. В погожий денек на деревенской лужайке могут устроить пикник или крикетный матч. Но здесь воскресенье — день шумных празднеств. По всему городу в разное время звонят колокола, сзывая горожан к мессе. Почти все жители, кажется, истово верующие. Синьора Мартинелли, например, пошла сегодня на восьмичасовую службу. Она вежливо спросила, не хочу ли я к ней присоединиться и не возражаю ли, если завтрак будет попозже. Я сказала, что насчет завтрака не возражаю, но отклонила любезное приглашение.

— Знаете, тут ведь есть англиканская церковь. Святого Георгия. Рядом с вашей академией, совсем недалеко. Вроде бы у них службы начинаются попозже, я так понимаю, англичане не из ранних пташек, и, конечно, они не должны поститься перед причастием, раз уж у них нет нормального таинства принятия святых даров. — Она снова фыркнула.

Я поблагодарила ее и постаралась сделать вид, что рада новости о церкви — создавалось ощущение, будто, по ее мнению, тот, кто не посещает хоть какую-нибудь, проклят и обречен на адовы муки. На самом деле мне хотелось побывать в католическом храме, и я сообщила хозяйке, что, пожалуй, схожу в Сан-Марко. Та одобрительно кивнула.

— И прекрасно, — сказала она. — Может, вы еще обратитесь в истинную веру.

Мы вместе позавтракали (без всяких свежих булочек, потому что пекарни закрыты, только мясная нарезка и персики), сидя у открытого окна и слушая далекий звон колоколов. Потом я отправилась в базилику.

Раньше я бывала там только как турист. Сейчас церковь была полна народу. Пел хор, и прекрасные звуки эхом отдавались под куполами. В окна купола лился свет, осветив сперва один альков, потом другой. Везде сияло золото, высокий алтарь блистал драгоценными камнями. В воздухе витал сладкий запах ладана. Привыкшая к простоте англиканских храмов, я была ошеломлена, как будто оказалась на каком-то театральном действе, а не в доме молитвы. Попытки следить за ходом мессы по книге, половина текста которой была на итальянском языке, а вторая половина на латыни, не увенчались успехом. Ударил колокол. Все преклонили колени. Колокол ударил снова. Все встали. Я постоянно отставала от остальных на полсекунды и понятия не имела, что происходит. Внезапно мне стало очень одиноко. Все прихожане сидели со своими семьями — длинные ряды детишек рядом с гордыми родителями, вот один, самый младший, закапризничал, и отец взял его на колени. А у меня никого не было.

Я вышла из храма с чувством неловкости и неудовлетворенности. Может, на следующей неделе нужно будет все-таки сходить в храм Святого Георгия.

Я упомянула в разговоре с хозяйкой, что приглашена на суаре в Лидо — к графине, ни много ни мало. Это произвело впечатление, и синьора Мартинелли предложила пообедать вместе, раз уж меня не будет во время ужина, за который я плачу. На обратном пути из церкви я встречала семьи, направлявшиеся к остановке вапоретто с полотенцами и принадлежностями для пикника. Мне подумалось, что было бы неплохо тоже искупаться, но я уже приняла приглашение своей квартирной хозяйки к обеду. Должна сказать, что та постаралась на славу. Стол — обеденный, а не кухонный, за которым мы обычно ели — был застелен кружевной скатертью. Синьора Мартинелли подала антипасто из дыни и прошутто, потом — пасту с сыром, и под конец — маленькую свиную отбивную с кабачком. Я уже понимала, что приготовить мясо значило для нее пойти на серьезную жертву, и порадовалась, что по условиям найма она все-таки должна иногда подавать его. Она даже открыла бутылку красного вина.

Я спросила синьору Мартинелли о ее семье. Оказывается, ее муж умер много лет назад, но есть сын, который теперь живет в Милане и иногда приезжает в гости. Его жена не очень-то симпатико. И у них нет детей. Могу я такое вообразить? Нет детей. А значит, у нее ни одного внука.

— У моей матери тоже пока нет внуков, — сказала я, — но, наверно, у моей сестры Винни скоро появятся дети. Просто она пока еще не слишком давно замужем.

— А вы? Почему вы не выходите замуж? Вы привлекательная женщина. Неужели вам никогда не хотелось связать жизнь с мужчиной?

— Я живу в деревне и ухаживаю за матерью. Преподаю в женской школе. На самом деле, у меня мало возможностей знакомиться с мужчинами.

— Может, пока вы тут, вам встретится хороший итальянский мужчина, — предположила она.

Я улыбнулась.

— Это было бы славно, но, боюсь, потом я должна буду вернуться к маме.

Мы закончили трапезу фруктами, и я помогла хозяйке вымыть посуду. Голова немного кружилась, потому что привычки пить днем у меня не было. На самом деле у меня вообще не было привычки к вину. Я вернулась к себе в комнату и погрузилась в глубокий сон, а проснулась оттого, что на улице внизу раздавалась песня. Высунувшись в окно, я увидела человека, который сидел у нас на крыльце, играл на аккордеоне и распевал. Вокруг столпились люди, они хлопали и подпевали. Какая-то девочка пустилась в пляс и закружилась так, что ее длинные темные косы взлетели в воздух. Это была радостная, веселая сценка, но я снова почувствовала себя посторонней, наблюдательницей.

В семь часов я оделась, на этот раз в вечернее платье и накидку с бахромой, и собралась на остановку вапоретто. Синьора Мартинелли без всяких просьб вручила мне ключи, как будто вечер с графиней все оправдывал.

— Узнайте, во сколько последнее вапоретто, — сказала она. — По воскресеньям они ходят не так часто.

Я двинулась в путь, полная ожиданий и молясь, чтобы по пути через лагуну ветер не уничтожил мою прическу. Нас пригласили к восьми, но меня воспитали в убеждении, что приходить точно вовремя невежливо. Однако я не ожидала, что вапоретто не будет так долго и что в него набьется такая куча народу, направляющегося в Лидо, чтобы потанцевать или поиграть в азартные игры (оказалось, там расположены ночные клубы и казино). Мы целую вечность высаживали пассажиров сперва на Сан-Дзаккариа, а потом и на других остановках. Поэтому на место я прибыла поздно и поспешила от причала через площадь и дальше по широкой улице под названием Гранвиале Санта-Мария-Элизабета. Мне вспомнилось, как язвительно Имельда прокомментировала опоздание Генри. Интересно, что она говорит обо мне сейчас — если, конечно, приехала сама. Я передала приглашение остальным иностранным студентам, но оно, казалось, не привело их в восторг.

— Ну, если ничего получше не подвернется, — сказал тогда Гастон. — Не то чтобы мне хотелось провести воскресенье именно так. Никто не знает, где можно как следует потанцевать?

Ну а сейчас я глубоко вздохнула, прежде чем открыть эти высокие, увенчанные золочеными пиками ворота и пройти по гравиевой дорожке между пальмами к кроваво-красной вилле. Мне открыл дверь пожилой слуга, который провел меня подлинному мраморному коридору в патио за домом. Между деревьев были развешаны фонарики, мерцавшие от прохладного адриатического бриза. Хотя еще не совсем стемнело, фигуры людей во внутреннем дворике окутывал сумрак, и я на мгновение притормозила, чувствуя неуверенность и побаиваясь толпы.

Но тут меня заметила графиня.

— А-а, вот и моя английская приятельница, — сказала она, выступая вперед и протягивая ко мне руки. — Вы пришли, как замечательно. Позвольте же представить вас моим друзьям.

Я ужасно застеснялась, но выйти к остальным все-таки пришлось. Оказалось, остальные студенты тоже были тут. Даже Генри успел добраться до виллы раньше меня. Он махнул мне рукой и отсалютовал бокалом. Они с Францем стояли возле нашего профессора и его жены. Еще я узнала веселого священника и лощеного Витторио, который болтал с болезненно худой, но ужасно элегантной блондинкой.

— Позвольте представить вам Биби и Артуро из Испании, — сказала графиня. — А это еще одна наша гостья, мисс Браунинг из Англии.

Они вежливо кивнули и вернулись к разговору, а графиня повела меня дальше. Я не сомневалась, что Биби с первого же взгляда на мое платье решила, что со мной даже разговаривать не стоит. Тем временем я оказалась возле другой, высокопоставленной с виду пары.

— Позвольте представить вас графу Да Росси.

Я обнаружила, что почти неприлично уставилась в лицо мужчине с военной выправкой и седыми, стального оттенка волосами, который определенно выглядел как более пожилая версия Лео. Почему тот никогда не упоминал, что его отец — граф?

А граф, видимо, заметил мою тревогу, потому что дружелюбно улыбнулся мне.

— Не надо так волноваться, — сказал он, — уверяю вас, я не кусаюсь.

— С вашей стороны так любезно почтить нас своим присутствием, граф, — сказала графиня и обратилась ко мне: — Вообще-то граф не славится как покровитель искусств.

Это не так, — возразил граф Да Росси. — Я большой ценитель настоящего искусства. Пригласите меня на выставку Караваджо, Леонардо или даже Ренуара, и я немедленно буду там. Я ценю красоту. Но не уверяйте меня, что изображение женщины с двумя головами, одним глазом и тремя грудями красиво!

— Искусство — это не всегда красота, — проговорил профессор Корсетти. — Оно призвано вызывать эмоциональный отклик, будить гнев или даже печалить.

— И какой отклик должна вызывать эта одноглазая дама с тремя грудями? — требовательно спросил граф. — Жалость? Омерзение?

— Может быть, восхищение?

Граф мотнул головой.

— Но вы все же пришли, — сказала графиня, — хоть и знали, что я собираюсь продемонстрировать новое произведение искусства.

— Не смог устоять перед искушением снова увидеть вас, — ответил он.

— Льстец. Но где же ваш сын и очаровательная Бьянка?

— Она не пожелала проделать нелегкое путешествие через лагуну, — с улыбкой сообщил граф.

— Она нездорова? Может быть, в интересном положении?

— Насколько мне известно, нет. Хотя, конечно, надежда есть, — сказал граф Да Росси. — Но я скорее думаю, ей неинтересно наше общество. Слишком многие здесь чересчур стары и скучны для нее.

— Чепуха! — воскликнула графиня. — Говорите за себя. Я, может, и стара, но никто не посмеет заявить, что я скучна, не так ли, дорогой? — Она обернулась к Витторио.

— Категорически нет, кара миа.

Я с интересом наблюдала эту сцену. Так значит, графиня, возможно, не просто покровительствует Скарпе, как меценат галеристу, хотя он моложе ее по крайней мере лет на тридцать? Но она действительно все еще привлекательная женщина с такими живыми глазами!

— Вам до сих пор не предложили выпить.

С этими словами графиня взяла меня за руку и увела от отца Лео.

Меня продолжала бить легкая дрожь. Я чувствовала облегчение от того, что Лео и Бьянка не явились на суаре.

— Ага, вот и приветливое лицо, — сказала графиня Фьорито, переключаясь на английский при виде человека, стоявшего у столика с напитками. На нем был блейзер типично английского вида. — Это мистер Реджинальд Синклер, консул ее величества в Венеции. Реджи, дорогой, это ваша соотечественница мисс Браунинг.

— Здравствуйте, дорогая моя, — приветливо улыбнулся мне консул, пожилой мужчина со светлыми усами и обвислыми щеками, придававшими ему довольно понурый вид. — Так приятно встретить тут землячку, англичанку. Большинство наших сограждан сбежали домой. Подозреваю, они опасаются худшего.

— Вы думаете, будет хуже?

— Боюсь, что да, — ответил он. — Я все жду, не отзовут ли и меня, и если да, то когда это случится. Все зависит от Муссолини: решит ли он взять пример со своего кумира Адольфа. Сомневаюсь, что у него есть ресурсы, чтобы развязать настоящую войну, но даже если он предложит Германии использовать Венецию в качестве военной базы и, следовательно, втянет город в свои политические интриги против воли его горожан, это уже будет достаточно плохо.

— Незадача какая, — сказала я. — Наверно, из Венеции выйдет отличная военно-морская база.

— Нацисты имеют виды на Триест, который до мировой войны был крупной австрийской базой, — объяснил консул, — но Венеция — более безопасная гавань, к тому же среди здешних мелких островков легче спрятать корабли. — Он покачал головой. — Но давайте не будем гадать, что может случиться. Постараемся получить как можно больше удовольствия от великолепного венецианского вечера и приятного общества, согласны?

Я кивнула. Консул взял бокал просекко и передал мне.

— Так вы здесь в гостях?

— Я приехала на год, учиться в академии, — проговорила я. — Получила стипендию и на время распрощалась с учительской работой.

— Ах как славно! На вашем месте я воспользовался бы этим на полную катушку. Венеция по-прежнему один из немногих цивилизованных городов этого мира. Националистические законы, принятые дуче в прошлом году, должны были устранить евреев из сферы образования, а затем лишить их собственности. Но ничего подобного тут не произошло. Венецианцы живут как жили, благополучно ведут дела с гетто и закрывают глаза на горожан еврейского происхождения вроде нашей дорогой графини.

Я в удивлении уставилась на него, а потом перевела взгляд на графиню Фьорито. До сих пор я толком не принимала во внимание того факта, что она еврейка.

— Но ведь ее муж был итальянским графом, — заметила я.

— Разумеется, был, но это не имеет никакого отношения к ее национальности. Насколько я понимаю, она родилась в Париже, в бедной еврейской семье. Конечно, здесь она пользуется большим уважением и многое делает для города, занимается благотворительностью. Большинство даже не знает о ее происхождении. — Консул придвинулся ко мне поближе. — Я посоветовал ей подготовить план побега, просто на всякий случай.

Подошел слуга с подносом закусок. Мистер Синклер с энтузиазмом занялся ими, а я взяла себе шампур с креветками. К нам присоединились Генри Данби и священник, и тревожный разговор закончился. Я знала, что война уже, возможно, маячит на горизонте, но до сих пор не задумывалась над тем, что мне может грозить настоящая опасность.

Когда принесли еще еды, разговоры стихли. Фуа-гра на тонких узких кусочках поджаренного хлеба, почти прозрачные ломтики сырокопченой говядины, брускетты с тапенадом — все это было вкусным, будоражащим и новым для меня. Я огляделась и увидела, как сверкают в свете развешанных между деревьями фонариков бокалы и надетые на женщинах драгоценности. Трудно поверить, что всего каких-то пару недель назад я была Джулиет Браунинг, школьной учительницей, которая живет в деревеньке и под аккомпанемент передаваемых по радио вечерних новостей ест на ужин сэндвичи с печеной фасолью. Потом мой взгляд остановился на графе Да Росси. Будучи мужчиной в возрасте, он все еще оставался хорош собой. Я обернулась к Генри, который решил завязать со мной беседу.

— Как тебе здешняя еда?

— Великолепная, правда?

— На мой вкус, немножко слишком затейливая. Я бы каждый день ел стейки или рубленые бифштексы, только подавай!

— Значит, ты, наверно, не из богатой семьи?

Он засмеялся.

— Мой отец сам выбился из низов. Он начинал с продажи автомобилей, и дело у него пошло, несмотря на депрессию. Но мама училась в колледже и для детей хотела того же, поэтому я начал изучать бизнес, а потом открыл для себя искусство. Конечно, папа не собирался платить за то, чтобы я учился живописи, пришлось переключиться на промышленный дизайн. Отец думал, что я смогу спроектировать новый автомобиль и мы на этом разбогатеем — ну, знаешь, переплюнем Форда. — Он издал иронический смешок. — А потом я увидел, что можно подать на стипендию и учиться в Европе, и подумал, почему нет? И вот я здесь. Мой старик, конечно, не в восторге, но платит-то не он, так? Я решил, это мой шанс хоть немного повидать мир, прежде чем я на всю оставшуюся жизнь погрязну в продаже машин.

Я посмотрела на его круглое серьезное лицо.

— Разве ты обязан идти по стопам отца?

— Я — его единственный сын. Если не я, то кто со временем его заменит?

Я задумалась над его словами. Вот и с Лео произошла та же история. Единственный сын обязан оправдать все возложенные на него ожидания и жить не своей собственной жизнью, а какой велят. Потом я поняла, что и со мной дела обстоят похожим образом. Я могла бы в свое время остаться в колледже, работать официанткой, чтобы оплачивать жилье и еду, и в один прекрасный день стать художницей. Но вместо этого я поступила как подобает почтительной дочери, и теперь живу жизнью своей матери, а не собственной.

— Зато сейчас мы оба свободны, хотя бы на время, — сказала я.

— Ты права. Вроде как сюрреализм какой-то, да? Все, что вокруг, и мы с тобой попиваем шампанское в обществе аристократов, которые денег не считают.

— Ну да, — согласилась я.

К нам присоединился Франц.

— Хороший вечер, правда? — проговорил он.

— А ты привык к таким вещам? — поинтересовалась я у него, перейдя на итальянский. — Мы с Генри как раз обсуждали, что это как будто жить в сказке.

— Да, мне тоже так кажется. У моего отца пекарня. Он думал, я сошел с ума, раз собрался учиться на художника. Зачем мне все это, если я когда-нибудь стану пекарем? Я сказал, что научу его делать высокохудожественный хлеб.

Мы посмеялись, но когда Франц отошел, Генри коснулся моей руки.

— Будь с ним поосторожнее, — прошептал он. — Думаю, его подослали немцы.

— Ты считаешь, он нацистский шпион? — потрясенно спросила я.

Генри кивнул.

— У меня просто чувство такое. Все они говорят, что из Австрии, но есть в нем что-то такое неправильное. Не могу упрекнуть его ни в чем конкретном, но…

— Когда же мы увидим ваше новое приобретение? — с нажимом спросила испанка Биби. — Мы умираем от любопытства.

— Ну хорошо, — ответила графиня Фьорито, — следуйте за мной, дорогие мои.

И она повела гостей через застекленные створчатые двери в оформленную с большим вкусом комнату: полы из белого мрамора, голубые, обитые шелком диванчики, низкие золоченые столики. На мольберте в самом центре пряталось под покрывалом большое полотно.

— Витторио, драгоценный мой, не окажешь нам честь? — проговорила графиня. — Раз уж именно ты так умно посоветовал мне эту картину и, более того, добыл ее для меня.

Скарпа поклонился ей, коротко и вежливо, потом пересек комнату и одним плавным движением сбросил покров. Все присутствующие дружно ахнули. Картина была разительно современной: яркие вспышки цвета складывались в окровавленную руку, пронзающую одно из цветных пятен, бесплотные лица смотрели из темноты в промежутках между сполохами, их рты были открыты в безмолвном протесте. Она оставляла гнетущее впечатление, но, как мне пришлось признать, была великолепно задумана и выполнена.

— Поразительно, Габриэлла, — сказал профессор Корсетти. — Не правда ли, Артуро?

— Совершенно согласен. Это ведь та работа, которую пришлось вывозить из Германии контрабандой?

— Она самая. — У графини был радостно-взволнованный вид. — До меня доходили про нее разные слухи, и Витторио умудрился встретиться с художником и вывезти картину, спрятав под эталонным пасторальным кошмаром одного из одобренных нацистами пачкунов.

— А этот художник, как я понимаю, не относится к нацистским любимчикам? — спросил мистер Синклер.

— Какое там любимчик, он еще и еврей вдобавок! — воскликнула графиня. — Мы умоляли его эмигрировать, пока еще можно, но у него старые родители, которые никуда не хотят уезжать, поэтому он тоже остался. Я говорила, что заберу родителей к себе, но он сидит в Германии, работает, и, боюсь, у него скоро могут начаться неприятности.

— В каком городе он живет? — спросил Франц.

— В Штутгарте. Днем работает инженером на заводе «Мерседес-Бенц». Он считает, что в безопасности, потому что его цех производит бронемашины, и его там ценят. Свои работы он подписывает псевдонимом, и про них никто не знает, кроме его друзей за пределами Германии.

— Боюсь, он очень рискует, — сказал мистер Синклер.

— Да. Таких, как он, много — тех, кто, вопреки всему, протестует, не демонстративно, но при этом твердо. Храбрые мальчики и девочки.

Имельда коснулась моей руки.

— Наверно, нам скоро пора уходить, если мы хотим успеть на десятичасовой вапоретто. Если опоздаем, придется ждать до одиннадцати тридцати, а там всегда толпа.

— Хорошая мысль, спасибо тебе, — поблагодарила я и пошла за Генри.

— А вы и правда считаете, что это — будущее искусства, Габриэлла? — услышала я слова графа Да Росси. — И отвергаете красоту? Лично я все-таки предпочел бы нацистскую пасторальную сценку.

— Но у вас нет души, Массимо. Я всегда это знала.

Франц внимательно разглядывал картину, и я подумала, не ищет ли он подпись. Вдруг Генри прав и он в самом деле немецкий шпион? Я порадовалась, что художник подписывает свои работы вымышленным именем.

Я подошла к графине, поблагодарила за чудесный вечер и сказала, что мы должны успеть на вапоретто.

— Конечно, дорогая, — сказала она. — Но я буду рада вам в любое время, на всех моих суаре. И заходите как-нибудь чайку выпить — устроим с вами вдвоем милый британский файв-о-клок, хорошо?

— Только не говорите, что у вас есть настоящий британский чай, — смеясь, ответила я. — А то мне тут попадаются только бледные и безвкусные чаи, какой ни попробую.

— Но, дорогая, чай мне привозят исключительно из «Харродса», — сообщила она. — Откуда же еще?

Она потянулась ко мне и легонько поцеловала в щеку. Боюсь, я покраснела, потому что не привыкла, чтобы меня целовали графини. Наша студенческая компания распрощалась и двинулась по бульвару к причалу, где в ожидании вапоретто толпился народ.

— Надеюсь, мы все туда влезем, — заметил Генри, — пусть и как селедки в бочку.

— Надеюсь, всех разом на борт не возьмут, — сказала Имельда, — а то плаванье может закончиться на дне лагуны.

— Я совершенно точно не хочу ждать до половины двенадцатого, — заявил Гастон. — Может, попробовать пробиться вперед?

Но это казалось абсолютно невозможным. Путь нам преграждали семьи с корзинами для пикников, шезлонгами и зонтиками, а еще свирепые с виду бабки, готовые биться насмерть за свой пятачок пространства. К тому же мне совестно было бы взойти на борт на глазах у всех этих старушек и малышей. Франц определенно придерживался того же мнения.

— Думаю, это будет неправильно, — сказал он.

До того как мы успели что-нибудь предпринять, к нам присоединился граф Да Росси.

— А-а, молодежь! Вы тоже сбежали с суаре Габриэллы? Лично мне быстро надоедает современное искусство, и я не могу притворяться, что наслаждаюсь им так же, как остальные. — Тут он заметил, сколько народу на пристани, и проговорил: — Дио мио, не думаю, что все эти люди влезут в одно маленькое суденышко. Вам-то на него точно не попасть, уверяю.

Мы как раз собирались попробовать пролезть вперед, — сообщил Гастон.

— Погодите, я посмотрю, прибыла ли моя моторка, — сказал граф. — Может, я смогу вас подкинуть; надеюсь, вы разместитесь на борту.

— Как вы добры, — произнесла Имельда.

— Нельзя же бросать в беде таких же любителей искусства, как я сам. — Его обаятельная улыбка напомнила мне о Лео. — Идемте посмотрим, тут ли уже моя лодочка, я просил прислать ее к десяти — не сомневался, что дольше мне не продержаться, но отказать Габриэлле очень трудно. — Он говорил, одновременно окидывая взглядом набережную с несколькими причалами поменьше, а потом показал на слишком хорошо знакомый мне катерок из гладкого тика и воскликнул: — Ага, вот и она!

Все мы двинулись за ним, я шла с некоторой неохотой.

— Я прихватил с собой нескольких молодых друзей. Как думаешь, сможем их всех разместить? — крикнул граф человеку у штурвала.

— Попробуем.

Мужчина ступил на пристань из лодки, и мое сердце внезапно подпрыгнуло, потому что это оказался Лео собственной персоной. Граф тоже удивился.

— Лео, что ты здесь делаешь? — Он повернулся к нам. — Это мой сын. Он почему-то приехал за мной вместо слуги. Что случилось с Марио?

— У его брата день рождения, и я отпустил его на весь вечер. К тому же я не против прокатиться по лагуне, сегодня такой хороший вечер. — Лео меня не видел. Он протянул руку, чтобы помочь отцу, потом — Имельде. Франц с его неизменно хорошими манерами пропустил меня вперед. Лео протянул руку мне и вдруг застыл. — Джульетта! Я что, сплю? Вы что здесь делаете?

— Здравствуйте, Лео, — сказала я, — какой сюрприз. Я приехала учиться в академии искусств.

Спускаясь в катер, я почувствовала, как дрожит его рука. Потом он механически повернулся помочь парням.

— Учиться? К нам? И надолго?

— На год.

— Ты знаком с этой молодой леди, Лео? — спросил граф.

— Мы встречались в прошлом году на биеннале, — спокойно заявил Лео. — Помнишь, когда я сопровождал богатых финансистов?

— Ах да. Вам понравилось на биеннале, мисс Браунинг?

— По-моему, там было великолепно. И вокруг такой чудесный сад!

— Это не моя стихия, хотя сын не оставляет попыток затащить меня туда. Но в наши дни какой только мусор не называют искусством!

— Отцу хотелось бы, чтобы на биеннале были сплошь старые мастера, — сказал Лео.

— Конечно, потому что это и есть настоящее искусство. Видел бы ты картину, за которую Габриэлла Фьорито наверняка выложила кругленькую сумму, — жизнерадостно продолжал граф. — Уродливая мазня. Цветные пятна, и все. Грубо и крикливо. Написана подающим надежды еврейским художником, который все еще живет в Германии.

— Ну, такая уж она, графиня Фьорито, — заметил Лео. — Она считает себя великой благодетельницей — вроде Медичи нашего времени. Ей нравится спасать людей, как другие спасают бездомных кошек.

Он поднял взгляд от руля, и наши глаза встретились. Потом лодка полным ходом помчалась через лагуну, и в лица нам задул соленый свежий ветер. Мое сердце билось ужасно громко, я даже боялась, что его стук слышат мои сокурсники, с которыми мы вместе втиснулись на заднее сиденье. Как можно было надеяться, что мне удастся побороть себя? Находиться рядом с Лео оказалось пыткой. Неужели я не понимала, насколько мала Венеция, в которой, чем ни займись, встречи в конце концов не избежать?

— Где вас высадить, молодые люди? — спросил граф. — Наверно, вы все живете рядом с академией?

— Да, пожалуй, недалеко, — сказал Гастон. — Пожалуйста, остановите, где будет удобно. Мы так благодарны за вашу доброту! Без вас мы бы проторчали еще полтора часа на пристани и, может, все равно не влезли на последний рейс.

— Тогда, Лео, причаль рядом с академией, — распорядился граф.

Лео подвел катер к берегу, ловко выпрыгнул из него, закрепил трос и протянул руку, помогая нам сойти с катера. Я пропустила вперед Имельду, и вот пришла моя очередь. Лео уверенно сжал мою ладонь.

— Спасибо, что подвезли, — проговорила я.

— Рад был помочь, — ответил он, — и узнать, что у вас появилась возможность учиться в Венеции. Теперь вы, может быть, все-таки станете великой художницей.

— Вряд ли, — возразила я. — Но учеба наверняка пойдет мне на пользу.

— Вы живете у академии?

— Да, недалеко, пешком дойти можно. — Я поняла, что он хочет узнать мой адрес, но этому не бывать. — Еще раз спасибо. Утром увидимся, — сказала я остальным студентам и зашагала прочь, но задержалась на мосту Академиа и подождала, пока моторка не отчалит. А потом очень быстро пошла домой, и стук моих шагов отдавался от пустынной мостовой и эхом разносился по улицам.

Я старалась не думать о Лео, однако несколько часов пролежала без сна, прислушиваясь к далеким звукам города, и заснула лишь рано утром. Естественно, проснулась я квелая и разбитая. Мыться и готовиться к занятиям пришлось в спешке. Сегодня утром у меня была обнаженная натура; из всех иностранных студентов этот курс, кроме меня, выбрал только Гастон. Судя по всему, нас объединили с итальянскими первокурсниками, все они выглядели ужасно юными, и я чувствовала на себе их взгляды. Один парнишка даже спросил, не преподавательница ли я. После того, как я отрекомендовалась вольнослушательницей из Англии, он смутился и поспешил вернуться на свое место.

Настоящей преподавательницей оказалась пышная дама с крашенными в рыжий цвет волосами, которые каскадом ниспадали ей на плечи, одетая в струящееся платье с внушительным декольте. Во время речи она активно жестикулировала, и я не могла отделаться от ощущения, что ей следовало стать актрисой, а не художницей. Она говорила о красоте человеческой фигуры, о важности линии. Если линия проведена верно, детали сами встанут на места. Кое-кому из младших студентов это показалось смешным, наверно, они воображали эти самые детали.

Посреди аудитории располагался помост, на котором стоял стул со спинкой в виде лестницы. Профессоресса, завершив вступительное слово о том, к чему мы должны стремиться, позвала натурщика. Им оказался хорошо сложенный мужчина, и я поняла, что немного нервничаю. Он поднялся на помост в халате, спокойно скинул его и предстал перед нами абсолютно голым. Послышались тихие вздохи, ахи и даже смешки. Должна признать, что я и сама была поражена, сообразив, что впервые в жизни вижу раздетого мужчину. Конечно, я изучала обнаженные фигуры по художественным книгам с иллюстрациями, но тут было нечто совсем иное. Я изо всех сил старалась не таращиться на него.

Нашим первым заданием было сделать набросок за тридцать секунд. Потом — за минуту. Потом — за пять минут.

— Вы обращаете слишком много внимания на детали, — упрекала профессоресса, прогуливаясь по аудитории. — Прикройте глаза наполовину и рисуйте, что увидели. — Она остановилась за моей спиной и проговорила: — Неплохо.

Поза натурщика поменялась, он уже не сидел, а стоял, а потом стоял, поставив одну ногу на стул, и мы рисовали его в каждом положении. Только после этого нам разрешили сделать законченный рисунок, на выбор углем, пастелью или акварелью. Я выбрала уголь. Оставшийся час мы рисовали, и профессоресса, кажется, осталась мною довольна.

— Вижу, у вас уже был такой курс, — сказала она. — Вы у нас новенькая?

— Я вольнослушательница из Англии, — ответила я, — и училась год в художественном колледже. Но такого курса у меня никогда не было, потому я его и выбрала.

— Хорошо. У вас есть способности к изображению человеческой фигуры. — Одобрительно кивнув, она перешла к следующему студенту.

— Кое-кто явно скрывает от нас свои таланты, — прошептал Гастон, который сидел за мной. — Наверняка ты уже в деталях изучила многих мужчин, вроде того вчерашнего красавчика с лодки, а?

Я ничего не смогла с собой поделать, чудовищно покраснела и сказала:

— Не говори ерунды. Мне удается рисовать людей, вот и все.

— Чувствую, что чопорная мисс Браунинг не так проста, как кажется на первый взгляд, — продолжал он.

Я проигнорировала его и услышала, что он посмеивается. Мне было не совсем понятно, как с ним себя вести: этот парень определенно заигрывал, вот только что он во мне нашел? Особенно если учесть, что он явно интересуется Имельдой. Может, заигрывания — это такой французский национальный вид спорта? Я вообще слишком мало знала о мужчинах, к какой бы национальности они ни принадлежали, мне было известно лишь, что английские мальчишки, которых я знавала в юности, не отличалась утонченностью в обращении с противоположным полом. Подозреваю, всему виной долгие годы, проведенные в закрытой школе.

Однако наша пикировка неожиданно и странно взбодрила меня. Казалось бы, все это должно было меня смутить, но я вдруг поняла, что мне приятно не чувствовать себя позабытой-позаброшенной всеми старой девой, а знать, что я вовсе не такая. Я собрала свои вещи и стала спускаться по лестнице, гадая, где бы пообедать. Неподалеку от академии на Калле делла Толетта была бутербродная, где делали отличные трамеццини — это такие крошечные аппетитные сэндвичи с тунцом и оливками, ветчиной и креветками, которые к тому же отличались дешевизной: берешь штук шесть, а платишь всего ничего. Я понимала, что днем надо бы есть поплотнее, но не могла заставить себя в такую жару умять целую тарелку спагетти. Единственная проблема с этой бутербродной заключалась в том, что там говорили исключительно по-венециански. Теперь я уже понимала, что это не просто диалект, отличающийся главным образом произношением, а какой-то отдельный язык. «Бонди» — это классический пример, ничего общего с «бонджорно», нормальным итальянским приветствием, означающим «добрый день».

Я услышала, как разговаривают на этом языке двое студентов, которые шли впереди меня. Я совершенно их не понимала. Мне страшно повезло, что моя квартирная хозяйка родом из Турина и поэтому не является носительницей местного языка. Пока я предавалась таким мыслям, меня нагнала одна из девушек из класса обнаженной натуры, обладательница юного свежего личика, светлых волос и светлых глаз. Я подумала, что это, возможно, еще одна иностранная студентка, но она приветствовала меня на безупречном итальянском.

— Ну что, глаза открылись, правда же? — смеясь, проговорила она. — Во всех смыслах этого выражения. Если бы это увидела моя бабушка, она потребовала бы немедленно вернуть меня домой.

Я улыбнулась вместе с ней и спросила:

— Ты откуда? Не из Венеции?

— Я из Южного Тироля. Раньше мы относились к Австрии, теперь стали Италией, но у себя дома до сих пор говорим по-немецки. Я скучаю по нашим горам. А ты откуда?

— Из Англии.

— Мадонна! — воскликнула девушка. — И ты не боишься войны? По всему похоже, что Гитлер собирается напасть на Польшу, а как только он это сделает, Англия объявит войну.

— Англия позволила Германии захватить Чехословакию. Может, насчет Польши они тоже как-нибудь договорятся, — ответила я.

Моя собеседница мотнула головой.

— Разве ты не понимаешь? Польша — только предлог. Гитлер хочет изобразить, что его якобы вынудили воевать, хочет выглядеть пострадавшей стороной. Вот, мол, я возвращаю исконно немецкую территорию вокруг Данцига, а эти скоты-англичане пытаются не дать моему народу вернуть то, что всегда ему принадлежало. И Россия его поддержит, так и знай. А Франция поддержит Англию, и вся эта заваруха довольно быстро распространится. Гитлер хочет захватить весь мир. Сталин тоже хочет захватить весь мир, а Муссолини скромный, ему нужно только Средиземноморье и больше ничего. Только кто их всех остановит?

— Думаю, ты права. Англия попытается это сделать.

Она кивнула:

— Думаю, чем дальше, тем хуже. Я видела, что нацисты творят в Германии. Понастроили много танков и всякой военной техники. И уже захватили Австрию, родину моих дедушки и бабушки. — Она притормозила и наклонилась ко мне поближе. — Что ты будешь делать, если начнется? Поедешь домой?

— Наверно, придется, — сказала я. — Хотя все говорят, что в Венеции будет относительно спокойно. Такую красоту никто бомбить не станет.

— Надеюсь, ты права, — проговорила она. — Хотя Италия поддержит Германию. И тебя объявят врагом, ведь так?

— Когда это произойдет, тогда и буду думать, — сказала я, — а пока что я хочу наслаждаться каждым мгновением. На самом деле, мне…

Передо мной стоял Лео с нахальной улыбкой на лице.

— Бонди, — сказал он по-венециански, прежде чем перейти на английский. Мимо нас в ослепительном солнечном свете текли ручейки студентов. — Вот я вас и нашел! Я случайно оказался тут неподалеку, проголодался и подумал, что вы, может быть, со мной пообедаете.

Моя новая знакомая слегка подтолкнула меня локтем, мол, не тушуйся, и растворилась, а я стояла посреди улицы, вцепившись в портфель. Сердце отбивало барабанную дробь.

— Я не могу обедать с вами, Лео, — сказала я, — и вы это знаете. Вы — человек женатый. Неловко выйдет, если вас увидят с другой женщиной.

— Вы думаете, это применимо и к моей жене? — нахмурясь, спросил он. Потом его лицо смягчилось. — Кроме того, это же просто обед, не ночной клуб в Лидо. И не интимный ужин в «Даниэли», как в прошлый раз. Вам нужно поесть, мне нужно поесть. Почему нет?

Нужно было проявить твердость, и я покачала головой.

— Простите, но нет. Это жестоко по отношению ко мне. Вы дразните меня чем-то недостижимым — все равно что морковку перед мордой у осла повесить, чтобы он никак до нее не дотянулся. Разве вам неясно, что, когда я вижу вас, у меня сердце разрывается, ведь я знаю, что вы женаты на другой?.. А еще это просто глупо, потому что мы едва знакомы. Да, мы пару раз встречались, и мне показалось все таким чудесным и романтичным, да только это не реальная жизнь, а просто прекрасный сон. На самом деле вы не знаете меня, а я не знаю вас. Может, я ходячий кошмар.

Это заставило Лео рассмеяться, но его улыбка быстро пропала.

— Я уверен, бывают случаи, когда двух людей мгновенно притягивает друг к другу, — сказал он, — но мне понятно, что вы имеете в виду. Я не хочу повредить вашей репутации в этом городе и не сомневаюсь, что отцу мигом доложат о нашем совместном обеде. — Он стоял и смотрел на меня так, что я смутилась. — Как насчет моего дерева? — спросил он. — Не могли бы мы как-нибудь снова встретиться у моего дерева? И устроить еще один пикник. Помните, как тогда, в «Джардини», за статуей? Там нас никто не увидит.

— Увидят приходящими или уходящими, — возразила я. — Я уже поняла, что это очень маленький город, где все друг друга знают. Уверяю вас, что даже об этом нашем разговоре вашей семье немедленно доложат. — Я глубоко вздохнула и хотела дотронуться до его руки, но потом сочла, что этого лучше не делать. — У вас своя жизнь, Лео. У вас жена, и скоро ваша семья станет еще больше. А я — вовсе не часть этой жизни и никогда не смогу ею стать, и поэтому, пожалуйста, не мучайте меня.

Его глаза затуманились.

— Я совершенно не хочу причинять вам боль, мне просто было необходимо вас увидеть. Убедиться, что вы реальны. Я думал, что вчера вечером в лодке вы мне просто приснились. Или что я навоображал себе всякого. Вы действительно приехали на год?

— Если мою учебу не прервет война.

Он кивнул.

— Жаль, что год нечетный, я был бы рад сводить вас на биеннале. Если в мае вы еще будете здесь, тогда, возможно…

— Думаете, если даже заговорят пушки, у вас в городе все равно состоится международный фестиваль искусств?

— Конечно. Венецианцы никогда не позволят мелочи вроде войны вмешиваться в их культуру. Мы живем нашим искусством и дышим им. Оно — часть наших организмов. — Без всякого предупреждения он вдруг схватил мою папку. — Покажите, что вы нарисовали.

— Нет! — Я попыталась отобрать папку обратно, но опоздала — Лео уже развязал ее завязки.

И сверху, конечно же, оказался изображенный во всех деталях голый мужчина. Лео несколько секунд разглядывал его, потом просмотрел наброски, снова закрыл папку и вручил мне. При этом наши пальцы соприкоснулись, и целое мгновение его рука касалась моей.

— У вас хорошо получается, — сказал он. — Вы чувствуете человеческую фигуру. Начните что-нибудь готовить для биеннале следующего года. Наверно, я смогу сделать, чтобы вашу работу выставили.

— Уверена, на нее никто не захочет смотреть, — возразила я. — Мне легко копировать то, что я вижу, но сомневаюсь, что у меня есть дар изобразить какой-то объект так, чтобы он превратился в мое собственное творение, как это делают великие мастера.

— Тогда, может быть, вам стоит рисовать то, что вы видите. Обычных людей, которые ведут обычную жизнь. Важно задокументировать и это тоже, ведь мы не знаем, что готовит нам будущее.

— Мне нужно идти обедать, — сказала я. — У меня меньше получаса до следующего занятия.

— И вы уверены… — начал он.

— Совершенно уверена. Пожалуйста, возвращайтесь домой, к своей семье.

Он кивнул.

— Ну что же, ладно. Но мне было очень приятно вас увидеть. Это как чудо, правда. Когда в прошлом году я поцеловал вас на прощание, то думал, что это в последний раз.

— Это и было в последний раз, — подтвердила я. — Мне действительно пора идти.

Я чувствовала, как начинают чесаться глаза, и намеревалась уйти, пока предательская слеза не покатилась по щеке. Пошатываясь, я слепо побрела в солнечный свет. От тротуара шли волны жара, от каналов не слишком приятно тянуло запахом гниющей воды. Я пересекла пьяцца перед академией, маленький горбатый мостик и вошла в глубокую тень узкой улицы. Зачем он так со мной? Ему что, совсем нет никакого дела до моих чувств? А потом я вдруг сообразила, что он тоже страдает. Он связан с женщиной, которую не может любить и которая, совершенно ясно, не любит его. Что может быть хуже? Однако я сразу же поняла что: любить мужчину, который никогда не станет твоим. И остаться ни с чем.

Сделав неуверенный шаг в большую тихую комнату, Каролина вдруг почувствовала, что у нее перехватило дыхание. И тут, как по команде, из прорехи в темных тучах выглянуло солнце, бросив луч света на воды канала Джудекка и открывавшуюся за ним лагуну. Каролина даже негромко ахнула от восторга.

— Это чудесно, — прошептала она.

— Синьора, — начал мужчина, выступая вперед. — Или правильнее будет синьорина?

— Синьора, — ответила Каролина, ощущая неловкость от прикосновения его руки, но не зная, как выйти из положения, чтобы это не выглядело грубо. Она повернулась к нему лицом. — У меня сейчас развод в разгаре. Муж переехал в Нью-Йорк.

Сообщив это, она почувствовала себя очень глупо; как будто ей хотелось дать этому человеку знать, что она свободна. Поразительная нелепость.

— Синьора, — продолжил он, — боюсь, что документ все-таки поддельный. Кто-то заморочил вашей бабушке голову. Есть же такое английское выражение? — И он подошел, чтобы забрать у нее бумагу. — Теперь я с вашего разрешения отнесу его юристу Да Росси, чтобы он разобрался, подлинник это или фальшивка.

Каролина документ не отдала.

— Вы, должно быть, считаете меня очень наивной, — сказала она. — Думаете, я разрешу вам забрать единственное доказательство того, что эта квартира принадлежит мне? С ним же может случиться какая-нибудь неприятность. Улетит, например, в окно и упадет прямо в канал. О ужас, какая досада, простите-извините.

— Нет-нет, уверяю вас, — начал ее собеседник, но Каролина перебила его:

— Не беспокойтесь, синьор, я лично отнесу его в мэрию. Уверена, там сверятся с записями того времени, чтобы разобраться, имеет ли он силу, а заодно выяснят, не переуступила ли бабушка свои права кому-нибудь еще.

Она снова убрала документ в сумочку и стала расхаживать по комнате. Сняла пылезащитный чехол с чего-то стоящего возле окна, и это оказался симпатичный инкрустированный столик из лимонного дерева.

— О-о! — Каролина провела рукой по столешнице. Чтобы бабушка Летти владела когда-нибудь такой красотой… Она выдвинула ящик, который оказался набит бумагой, вытащила верхний лист, ахнула и подняла взгляд, торжествующе улыбаясь: — Ну, вот, думаю, и доказательство того, что бабушка когда-то владела этой квартирой, согласны? — На листе был изображен вид из окна, перед которым они стояли, внизу виднелась подпись. Д. Б. — Вот, пожалуйста. Джулиет Браунинг. Моя двоюродная бабушка. Она была художницей. У меня с собой кое-какие ее работы, и могу утверждать, что и это тоже ее рука.

— Джулиет Браунинг? — Мужчина по-прежнему хмурился. — Художница? С чего бы семье Да Росси сдавать эту квартиру иностранной художнице? Не думаю, чтобы они когда-нибудь покровительствовали искусствам.

— Может быть, кто-то из старших членов семьи в курсе?

— Послушайте, — сказал мужчина, поглядывая на часы, — сейчас время обеда, мне нужно поесть. У меня сегодня еще полно дел.

— Хорошо, — ответила Каролина. — Я отнесу документ в мэрию и найду там департамент, где проверят этот документ на подлинность.

— На что? — До сих пор его английский был на диво хорош, но последнее слово, кажется, оказалось ему неизвестно.

— Проверят, принадлежит ли эта квартира до сих пор моей двоюродной бабушке, а следовательно, мне.

— Ясно, — сказал он. — Не хотите составить мне компанию за обедом?

Такое предложение застало ее врасплох.

— А что скажет ваш наниматель насчет того, что вы ведете леди обедать, вместо того чтобы работать? — спросила она.

Эти слова заставили мужчину улыбнуться, и улыбка совершенно преобразила его. Он оказался моложе, чем Каролина подумала вначале, и на его лице появилась какая-то дерзкая самоуверенность.

— Видите ли, дело в том, что я — Лука Да Росси. Я только что принял у отца руководство нашей компанией.

— Поздравляю, — сказала она.

— Не уверен, что это уместно. Боюсь, я унаследовал ту еще головную боль. — Он помолчал. — Вы знаете мое имя, но я по-прежнему не знаю вашего.

— Каролина, — сказала она. — Каролина Грант.

— И что же, Каролина Грант, вы со мной пообедаете?

Она заколебалась и даже хотела сказать: «Вы надеетесь, что я смягчусь?», но вместо этого снисходительно кивнула. Незачем враждовать с собственником здания.

— Спасибо, — сказала она, — я уже тоже слегка проголодалась.

Каролина заперла за собой дверь и вместе с Лукой отправилась вниз по лестнице. Она уже была одержима замечательной квартиркой наверху. Теперь-то ей стало ясно, почему бабушке Летти так тут нравилось. В молчании преодолев три пролета, они вышли под ливень. Лука Да Росси раскрыл зонтик, который до этого стоял за входной дверью.

— Сюда, прошу вас, — сказал он, — я знаю тут за углом одно местечко. Это недалеко.

Чувствуя некоторую неловкость, Каролина позволила ему держать над ней зонт. Их плечи соприкасались. Дул сильный ветер, поэтому зонт плохо защищал от косого дождя, и оба они промокли и продрогли к тому времени, как добрались до маленькой траттории. Там Лука принял у нее плащ и повесил на вешалку вместе со своим пальто. Будучи человеком, вращавшимся в модной индустрии, Каролина обратила внимание на лейбл — «Армани». Очень дорогая фирма. Вероятно, Луку тут хорошо знали. Крупный румяный усач проводил их к столику у окна и, после быстрого обмена репликами на каком-то языке, не слишком похожем на итальянский, удалился, возвратившись с бутылкой белого вина.

— Ой нет, сомневаюсь, что я буду пить в такое время, — запротестовала Каролина.

— Но ведь все пьют за обедом. Иначе зачем бы придумали послеобеденный отдых, рипосо? — он засмеялся. — Хозяин сказал, что у него сегодня хорошее фритто мисто, вы его любите?

— Не знаю, не пробовала, но буду рада попробовать.

— И оленина. Сейчас сезон хорошей оленины с холмов.

— Вы плотно обедаете, — заметила Каролина, когда официантка поставила перед ними емкость с сухариками, корзинку с булочками, блюдце оливок и бутыль оливкового масла.

— Обычно это наша самая серьезная трапеза, — сообщил он. — Так полезнее для здоровья. Мы лучше спим, потому что не страдаем несварением. — Лука помолчал и добавил: — И потому что у нас чистая совесть. — Его глаза искрились весельем. Он почти что флиртовал.

Каролина пригубила вино — насыщенное, с фруктовым привкусом, согревающее — и отломила кусочек сухарика, остро осознавая, что сидит за столом с незнакомцем, который наверняка попытается прибрать к рукам вроде бы принадлежащую ей квартиру.

Она глубоко вздохнула, прежде чем сказать:

— Синьор Да Росси, кто-то из вашей семьи может знать о моей бабушке и о том, как она сняла эту квартиру?

Лука нахмурился.

— Отец для этого слишком молод, он родился в тридцать девятом году. Деда убили на войне, а прадед умер в шестидесятые. Бабушка жива…

— Так может, она знает?

Он опасливо кивнул.

— Бабушка не всегда — как это у вас говорится — ясно мыслит. Она уже старая женщина, ей за восемьдесят. Но мы можем попытаться. Предлагаю вам для начала выяснить, не подделка ли эта ваша бумажка и имеет ли до сих пор законную силу, чтобы не тревожить бабушку без нужды.

— Хорошо, — сказала Каролина. — Значит, вначале я должна сходить в мэрию, так?

Лука пожал плечами.

— Если честно, наш юрист справился бы с этим не хуже.

— Я предпочитаю услышать все своими ушами, — ответила Каролина, встретившись с Лукой взглядом и удивившись, что глаза у того оказались синими, а не карими, как она предполагала.: — Где ваш муниципалитет или, может, какая-нибудь подчиненная ему контора?

— Муниципалитет в Ка-Лоредане, это бывшее палаццо на Гранд-канале, недалеко от Риальто, — объяснил он. — Но может оказаться, что старые записи хранятся где-то в другом месте. В Венеции вообще неважно с организацией, тут нет огромных административных офисов, как, например, в Америке. Разные службы раскиданы по всему городу.

— Вы бывали в Америке? — спросила она, заметив в его произношении английских слов легкий американский акцент.

— Да, провел год в университете Колумбии, — сказал Лука, — изучал экономику. И моя мама оттуда родом.

— Ваша мать — американка?

Он кивнул.

— Да, из Нью-Йорка. Они с отцом познакомились, когда мама была студенткой и приехала сюда по обмену из колледжа Рэдклифф. Она тут на третьем курсе училась.

— А ваши родители живы? И вместе?

— Да, и похоже, у них вполне счастливый брак. Отцу только что перевалило за шестьдесят, и он решил отойти от непосредственного руководства нашей компанией. Моя сестра живет в Австралии, и родители часто ездят навестить ее и внуков. Они и сейчас там. Похоже, их очень тянет к внукам, а от меня они пока не дождались ни одного. — Он криво усмехнулся. — У вас есть дети?

— Сын Эдвард, сокращенно Тедди. Ему шесть лет.

— И с кем он, пока вы тут?

— Со своим отцом в Нью-Йорке.

Должно быть, Лука заметил, как ее лицо исказилось.

— Мадонна! Но с ним все в порядке после той ужасной трагедии?

— Слава богу, да, но, похоже, боится летать. Во всяком случае, так говорит его отец. Вернее, его отец говорит, что так говорит психотерапевт.

Ее собеседник нахмурился.

— Повод задержать ребенка у себя?

— Может оказаться, что да.

— Ага. — Он кивнул. — И вы сбежали в этот красивый город, чтобы не волноваться слишком сильно?

Его предположение оказалось чересчур близко к истине, поэтому Каролине захотелось огрызнуться, но она подавила это желание и чопорно проговорила:

— Я приехала отдать дань памяти своей двоюродной бабушке, которая только что умерла. Это от нее я унаследовала квартиру. Я привезла ее прах.

Он вскинул руку.

— Извините, я не хотел лезть не в свое дело.

— А вы и не лезете, и, конечно, вся эта история с сыном еще очень свежа. Муж ушел совсем недавно, а теперь вот не отдает сына. — Она тоже подняла руку. — Простите, нельзя грузить постороннего человека своими бедами.

Кажется, Лука смотрел на нее по-настоящему заботливо.

— Ничего страшного, я понимаю ваши чувства. Это горе и тревога. Они могут просто разъедать.

— Да, — сказала она.

— Я тоже был женат, — выпалил ее собеседник. — Жена погибла через месяц после свадьбы. В автокатастрофе.

— Как я вам сочувствую!

— Да уж, — вздохнул он. — Она тогда слишком много выпила. Нельзя было позволять ей садиться за руль. Теперь я с этим живу.

— Вы не отвечаете за поступки другого человека.

— Только от этого не легче.

— Да, не легче.

Их глаза встретились, и на миг Каролине показалось, что между ними возникла связь, как будто этот симпатичный незнакомец читает ее мысли. Она смутилась, опустила взгляд и принялась теребить салфетку, радуясь, что перед столиком возник усач с тарелкой каких-то непонятных кусочков неизвестно чего. Из кляра торчали усики креветок и щупальца крошечных кальмарчиков. От одного взгляда на все это становилось несколько тревожно, и Каролина осторожно откусила от кальмара, мякоть которого под хрустящим кляром оказалась нежной и сочной. Она подняла взгляд и кивнула:

— Вкусно.

— Вы никогда раньше такого не пробовали?

— Я ела кальмары, но другие.

— У нас самые лучшие морепродукты, — сказал Лука, — и оленина в это время года тоже. Вот погодите, сейчас попробуете. Мы в Венеции хорошо питаемся, если знать места.

— Вы живете в городе? — спросила она.

— Я? У меня сейчас квартира в Лидо с видом на море. Мне там больше нравится. Больше простора. У семьи было палаццо в городе. Знаете палаццо Росси? Отец уже давно от него отказался, там теперь пятизвездочный отель. Очень дорого содержать такой дворец, учитывая прислугу и ремонты. Так что теперь у отца квартира в одном из новых домов на Гранд-канале, а палаццо у нас арендует гостиничная компания. — Он с довольной улыбкой посмотрел на Каролину. — Это достаточно выгодно, правда, не сейчас. Сейчас никто не осмеливается путешествовать.

Официант унес тарелки, а Лука снова наполнил бокалы.

— А вы где живете, синьора Грант? И чем занимаетесь?

— Я жила в Лондоне, мы с мужем оба работали в модной индустрии. Он модельером, а я — в дамском журнале.

— Очень мило.

— Было мило, да. Пока он не уехал в Нью-Йорк и не завел там женщину. — Ее поразила злость в собственном голосе.

— Ясно. И что вы теперь собираетесь делать? Останетесь в Лондоне работать в журнале мод?

— Нет, я собираюсь переехать к бабуле. Двоюродная бабушка умерла, и она теперь совсем одна у себя в деревне. Там очень спокойно.

— А вы нуждаетесь в спокойствии?

— Думаю, да. Мне нужно принять то, что со мной случилось.

Лука неожиданно вскинул глаза и посмотрел на нее через стол.

— А я думаю, вам надо бороться, — сказал он. — Муж забрал вашего сына, а вы хотите его вернуть. Спокойствие тут не поможет.

— Да, — согласилась она, — вы правы. Но пока у него все карты на руках, он же разбогател. У него знаменитая влиятельная любовница, и он утверждает, что ее мозгоправ не разрешает нашему сыну летать.

— Знаменитая любовница?

— Певица Дезире.

— Ах, эта! — Лука пренебрежительно усмехнулся. — Помню, я читал что-то… Ваш муж выиграл конкурс модельеров и стал встречаться с этой певицей, так? — Он мотнул головой. — Не беспокойтесь, все это ненадолго. Если захотите его вернуть, он к вам приползет, обещаю.

— Вы так думаете? — удивилась Каролина.

Он кивнул.

— Конечно. Многие соблазняются чужой славой, но большинство знаменитых людей — как это у вас говорится? — очень поверхностные. Они хотят, чтобы их обожали, и больше ничего. От такой жизни быстро устаешь.

Пока он говорил, перед ними поставили тарелки с олениной, и они в молчании приступили к нежному мясу в крепком красном соусе в окружении крохотных картофелинок и зеленой фасоли. Когда тарелки опустели, им подали кофе и маленькие миндальные пирожные.

— Все было очень вкусно, спасибо, — сказала Каролина.

Лука полез в свой бумажник.

— Вот моя визитка, — сказал он. — Позвоните мне, когда сверитесь с записями городских служб. Если квартира ваша, значит, она ваша. Мне непонятно, как так могло получиться, но придется это принять. И очень прошу вас быть осторожной, потому что в здании идет ремонт. Вы хотите там пожить?

Она еще не думала об этом, и такая идея показалась ей заманчивой.

— Может быть.

— Тогда, пожалуйста, позвоните мне, мы договоримся и сходим к бабушке. Выясним, что ей известно.

Усач подошел помочь им с верхней одеждой, и они вышли в ветреный, дождливый день. Лука взял ее руку.

— Аривидерчи, синьора Каролина. У нас с вами получилась интересная встреча.

— До свидания, Лука. Спасибо за вкусный обед. — Эти слова вылетели из нее машинально, повинуясь британскому воспитанию. Она пошла прочь, чувствуя воодушевление и одновременно понимая, что запуталась. Кто такой Лука Да Росси, очаровательный враг? Если он ремонтирует дом под сдачу, ему определенно захочется прибрать к рукам квартиру на верхнем этаже с ошеломляющим видом. А она тут иностранка. Ей придется действовать очень осторожно.

Каролина быстро шла по Дорсодуро, не замечая ни капающей с балконов воды, ни пронизывающего ветра, который толкал ее в спину. Ею владело всепоглощающее желание подтвердить свои права на квартиру. Она не позволит какому-то незнакомцу завладеть венецианской берлогой своей двоюродной бабушки. То, что она первым делом обнаружила в комнате ящик, полный рисунков молодой Летти, доказывало, что та какое-то время жила там. Теперь Каролине до смерти хотелось разузнать все остальное, понять, чем же занималась бабушка в Венеции. Она подозревала, что объяснение самое простое: бабуля же говорила о какой-то стипендии, которую ее сестра получила на обучение за границей. Наверно, Летти поехала в Венецию и сняла квартиру, чтобы жить там во время учебы. Хотя… зачем снимать жилье на девяносто девять лет, если учеба длится, всего несколько месяцев? И откуда взялись деньги на такую долгосрочную аренду? Лука явно сразу заметил, что квартира высококлассная.

Каролина добралась до моста Академиа как раз в тот момент, когда к причалу подошел водный трамвай. Она села в него и порадовалась, что не придется топать пешком под дождем и ветром до самого Риальто. Сойдя на нужной остановке, она направилась к ратуше, где с раздражением увидела на большой входной двери табличку с часами приема: с десяти до часа и с трех до шести. Между тем было чуть больше двух, и все окрестные магазинчики, похоже, тоже закрылись на обеденный перерыв. Она перешла мост и обошла рынок, который тоже уже закрывался до утра. Лишь на мраморном прилавке лежала одинокая рыбина. Торговец окликнул Каролину, перейдя на английский, когда она сказала, что не понимает его:

— Хотите? Последняя рыба? Хорошая цена, а?

— Извините. Остановилась в отеле, — ответила она и зашагала дальше, воображая, как приходит сюда каждый день и учится торговаться с лоточниками, покупая свежую рыбу и овощи. Фантазии увлекали, но потом ей пришлось напомнить себе о том, что в Англии осталась ее жизнь, что есть сын, которого нужно растить, и бабуля, которую нужно поддерживать.

Наконец часы где-то вдалеке отбили три, и она вернулась по мосту обратно к палаццо. Увы, обстановка внутри не соответствовала внешнему великолепию, а двое служащих, к которым обратилась Каролина, не говорили по-английски. Наконец позвали какую-то молодую женщину, и Каролина объяснила ей, чего хочет. Как и подозревал Лука, записи давних лет хранились в совершенно другом здании. Чтобы попасть туда, нужно было пересечь канал по мосту Риальто, пройти по менее привлекательной части города и, оказавшись в темноватом внутреннем дворике, преодолеть несколько лестничных пролетов. Снова потребовались люди со знанием английского, все происходящее сопровождалось буйной жестикуляцией, и в конце концов некий пожилой господин предложил оставить сертификат у них.

— Нет, простите, — возразила Каролина, — я его из рук не выпущу. Он слишком важный. Можете сделать копию и проверить все по ней?

Господин в конце концов согласился, но дал понять, что поиски могут занять несколько дней, не исключено, что неделю, а может, и еще больше.

— Очень старый документ, — пожал он плечами.

В ней вскипела досада.

— Послушайте, пожалуйста, — сказала она, — очень важно узнать, принадлежит ли мне эта квартира. Кое-кто хочет отобрать ее, если я не смогу доказать, что она моя. Пожалуйста, помогите мне.

Конечно, устоять, когда леди произносит слова «Пожалуйста, помогите», не способен ни один итальянец. Пожилой господин устало улыбнулся:

— Для вас, синьора, я сделаю все, что смогу. Приходите завтра, хорошо?

В результате ей пришлось довольствоваться тем, что синьор Алесси взял у нее фотокопию документа и согласился встретиться на следующий день после полудня. Погода, казалось, испортилась на весь остаток дня и не собиралась исправляться, поэтому Каролина сдалась, вернулась в пансион и провалилась в долгий дневной сон, чему, без сомнения, способствовало выпитое в такой несуразный час вино. Вечером дождь лишь усилился, поэтому она пошла в ближайший ресторанчик, похоже набитый студентами близлежащего университета, где ее приятно удивило качество ризотто с морепродуктами.

Той ночью ей долго не спалось, то ли из-за чересчур обильной пищи, то ли оттого, что ее слишком ошеломили открытия минувшего дня. Каролина лежала, слушая звуки города, пыталась освоиться с мыслью, что она является потенциальной владелицей чудесной квартирки, но существует человек, который постарается сделать все, что в его силах, лишь бы эту самую квартирку отобрать. Ну зачем, черт возьми, ему понадобилось быть настолько привлекательным? Потом она вдруг поняла, что ни один мужчина очень давно не казался ей интересным с определенной точки зрения. Что ж, это пусть и маленький, но все же шажок вперед, прочь от Джоша.

Следующее утро выдалось солнечным, но ветреным. За завтраком Каролина болтала с хозяйкой пансиона и рассказала ей о своих открытиях.

— Семья Да Росси? — Ее собеседница была ошарашена. — Это, знаете ли, один из самых старых родов Венеции, известный аж с Средневековья. Среди них были дож и папа. Они разбогатели на судоходстве, а потом, еще больше, — на судостроении во время Второй мировой. Работали на этих свиней, Муссолини и Гитлера. Вот уж нечем гордиться! — Она с многозначительным видом подтолкнула Каролину локтем. — Я слышала, их патриарх недавно отошел от дел, и теперь всем заправляет его сын. Только теперь тут никто больше не строит корабли. Теперь все верфи в Азии, так ведь?

После завтрака Каролина надела плащ и прокатилась на вапоретто мимо собора Святого Марка, мимо садов, по большей части голых, лишенных листвы, ведь на дворе стоял октябрь, и до самого Лидо. Там она прошла через весь остров до пляжа и некоторое время смотрела, как разбиваются о песок сердитые волны, жалея, что не надела шарф, который защитил бы ее от ветра. Потом перехватила в маленьком кафе мисочку супа минестроне, нетерпеливо ожидая, когда наконец-то можно будет отправиться на встречу с синьором Алесси. В половину пятого она преодолела все лестницы, ведущие к его кабинету. Синьора Алесси на месте не оказалось. Каролина боролась с недовольством, пока не явилась какая-то девушка.

— Ун моментино. Он придет, синьора. Подождите.

Она стала ждать, и пожилой господин действительно пришел, улыбаясь.

— Я нашел запись о вашем сертификате, — сказал он, — это оказалось не слишком сложно. Искать информацию о владениях Да Росси вообще легко. Счастлив сообщить, что с арендой все в порядке. Ва тутто бене, да? Никаких проблем.

Каролина импульсивно подалась к нему и поцеловала в щеку со словами:

— Вы ангел.

Вид у пожилого господина стал до невозможности довольный. Каролина спускалась по лестнице, чуть ли не пританцовывая. С арендой все в порядке. Квартира ее! Она набрала номер Луки Да Росси и оставила сообщение: «Город подтверждает, что мой сертификат в порядке и еще не просрочен. Завтра я вступаю во владение квартирой. Мы можем встретиться с вашей бабушкой?»

Моя здешняя жизнь идет своим чередом, в ней установился определенный порядок, и он мне нравится. Я встаю, принимаю ванну, завтракаю — обычно мы с квартирной хозяйкой сплетничаем в это время, кто был у мессы, что на ком было надето и что сказал священник — а потом иду учиться. Кажется, у меня появились друзья, или, по крайней мере, приятные знакомства. Я обедала с Генри, который похож на славного щенка сенбернара, и с Имельдой, которая удивительно мила со мной и оказалась вовсе не такой ужасной, как я вначале вообразила. Она и ее родители пострадали от Франко, им пришлось оставить свою жизнь в Мадриде и перебраться во французский город Биарриц. Ее отец, бывший профессор, теперь вынужден работать вахтером. Но дедушка с бабушкой, большие поклонники Франко, платят за обучение внучки. Должна признаться, что сама я пока не достигла той стадии дружеского доверия, чтобы так же откровенничать. Имельда обратила внимание на этот факт, когда мы как-то раз пили перед обедом кофе.

— Ты никогда не рассказываешь мне о себе, — сказала она.

— А нечего рассказывать, — ответила я. — После смерти отца мне пришлось бросить художественный колледж, и с тех пор у меня самая обыкновенная на свете жизнь. Я учу девочек. Иду домой. Живу с матерью, тихо, уединенно.

— А как насчет мужчин? — поинтересовалась она. — Должны же быть какие-то мужчины. Ты не хочешь выйти замуж?

— Конечно, хочу. Но из мужчин у нас в деревне женатый викарий, мясник, тоже женатый, и несколько пожилых работников ферм. И я не могу оставить маму. Она с некоторых пор очень от меня зависит.

— Как же тебе удалось сбежать сюда?

— Тетушка согласилась пожить с мамой этот год.

— Какая она добрая!

— Не совсем так, — улыбнулась я. — Она лишилась австрийской служанки и, кажется, просто не хочет сама делать домашнюю работу.

— Ну, все мы чего-то хотим и не хотим, правда? — сказала Имельда. — Но лично я сомневаюсь, что смогла бы жить без мужчин. Физическая сторона отношений между полами доставляет мне удовольствие, а тебе?

Я почувствовала, что краснею.

— У меня не слишком много опыта по этой части, возможностей почти не подворачивалось. Но несколько раз было очень хорошо.

Еще я подружилась с блондинкой из Южного Тироля, ее зовут Вероника. Она не такая бесцеремонная и прямолинейная, к тому же забавная, милая и очень молоденькая. Отличное противоядие моей подавленности. А еще я снова видела Лео, несмотря на все старания избегать встреч. По большей части у нас нет занятий после обеда. Похоже, тут, как и в Испании, это время сиесты. Все магазины закрываются до четырех. Город дремлет, исключение составляют лишь энергичные туристы. Но я обнаружила, что не способна отдыхать днем. Мозг лихорадочно работает после утренних уроков, и ужасно тянет порисовать. Для студентов академии зарезервированы студии, куда можно прийти поработать, но я последовала совету Лео и стала выходить с альбомом на улицы, стараясь запечатлеть обычных людей за их повседневными занятиями.

Два дня назад я рисовала на узкой улочке сразу за Кампо Сант-Анцоло, что по другую сторону большого храма Санто-Стефано, то есть неподалеку от своего дома. Мне нравилось, как тут рядами висит выстиранное белье, создавая интересный контраст света и тени. Я думала, что картина может получиться хорошая — даже не исключено, что полуабстрактная, из тех, что одобряет профессор Корсетти. Я глубоко погрузилась в свои мысли, а потом почувствовала, что кто-то стоит за спиной, и, обернувшись, увидела Лео.

— Вы что, не смогли найти ничего покрасивее, чем мокрые подштанники и простыни? — с улыбкой спросил он.

Я изо всех сил постаралась, чтобы мое лицо сохранило холодное и отстраненное выражение.

— Вы что, шпионите за мной?

— Нет, это чистой воды совпадение, уверяю вас. Я только что вышел от Альберто Бетори — у него книжный магазин на углу. Вы там уже бывали? Один из старейших магазинов в городе, там можно найти удивительные вещи. Настоящие сокровища. Я возвращался домой после деловой встречи с отцом, шел мимо, ну и меня туда потянуло. А потом я увидел вас. Два приятных сюрприза за один день.

Я сидела на лестнице, и он присел на корточки рядом, на самом ее верху.

— Как вам нравится наш город? И ваша академия?

— Очень нравится и то, и другое, спасибо.

— А как вы оказались в этом районе?

— Я живу неподалеку. — Я пожалела об этих словах сразу, как только их произнесла, заметив, что его глаза блеснули.

— Правда? А на какой улице?

— Я не собираюсь говорить вам этого, а то вы еще нагрянете в гости, и у нас обоих будут неприятности.

— Ладно, но ведь это не ваша улица, я правильно понял?

— Не моя.

— Вы же знаете, как она называется?

— Нет, не знаю.

Он улыбнулся:

— Это Рио Тера дей Ассасини.

— Рио тера вроде бы обозначает бывшую реку, которую засыпали, чтобы сделать улицу.

— Правильно. А ассасини?

— Звучит совсем как «ассасины».

— Именно! Вы правы. Улица ассасинов.

— Боже! — Я, встревожившись, подняла взгляд. — У ассасинов есть в Венеции своя улица?

— Конечно. А как еще их найти, если они вам понадобятся!

Я посмотрела на Лео, не понимая, не шутит ли он. Но вид у него был вполне серьезный.

— Но ведь не в наши дни, конечно? — Я вгляделась в тихую улочку: облупившиеся ставни закрыты, чтобы не пускать в дома зной, на крылечках сидят вездесущие голуби.

Он чуть пожал плечами.

— А что полиция?

— Я уверен, что и ей время от времени требуются ассасины.

— По-моему, вы просто водите меня за нос, Лео, — засмеялась я.

— Вовсе нет! Я и пальцем не дотронулся до вашего очаровательного носика, хотя мне и очень хотелось бы.

— Нет, я имела в виду… Это просто одно…

— Я знаю. Такое английское выраженьице. Вы знаете, что у вас совершенно сумасшедший язык? Отныне мы должны говорить только по-итальянски.

— Сейчас с итальянским у меня получше, — признала я. — За едой мне приходится беседовать, с квартирной хозяйкой, ну и, конечно, в академии тоже все время.

— А хозяйка говорит на чистом итальянском или на венецианском? Не хочу, чтобы вы научились плохому.

— Она родом из Турина, так что, по мне, она говорит на итальянском.

— Это хорошо. — Он снова встал. — Ладно, оставлю вас с вашими набросками. Я должен вернуться к работе, у нас сейчас большой проект. Лично Муссолини заказал у отца Бьянки суда, а наша задача — снабжать армию. Поставлять ей все необходимое по Средиземному морю.

— Для войны?

Он кивнул.

— Отец и тесть, кажется, без всяких колебаний готовы извлекать выгоду из таких вещей.

— А вы?

— Скажем так, я крепко подумаю, прежде чем согласиться. — Он пошел было прочь, но потом снова обернулся ко мне. — Придете в воскресенье посмотреть, как я гребу?

— Где?

— Во время большого праздника будет регата. Вы не знали?

Я покачала головой.

— Это одно из наших главных событий года, праздник Реденторе, спасителя. Его начали отмечать после того, как в шестнадцатом веке город был спасен от чумы. Днем устраивают всевозможные соревнования по гребле, и мне придется участвовать, хотя, боюсь, я не преуспею. Меня записал кузен, мы будем с ним вдвоем в одном экипаже. Он моложе и более ловкий в этом деле. А потом все пойдут по мосту к мессе в церковь Реденторе, и…

— А где она находится? — спросила я, потому что, хотя теперь уже знала много церквей, про эту слышала впервые.

— На Джудекке.

Я нахмурилась, пытаясь сообразить, что к чему.

— Но это же остров. Там нет моста.

— В воскресенье будет. — Вид у Лео стал очень довольный, он явно был рад меня удивить. — Его составят из барж, и люди пойдут к мессе прямо из Дзаттере, а потом будут устраивать пикники со своими родственниками и смотреть фейерверки. Вы должны сходить. Вам понравится.

— У меня нет родственников, чтобы устроить с ними пикник, — напомнила я ему.

— Позовите своих новых друзей из академии. Им тоже понравится.

— Предложу им, — согласилась я. — И посмотреть соревнования по гребле уж точно приду. И на фейерверки тоже останусь. Я их очень люблю.

— Я тоже. Раз вы собираетесь за меня болеть, буду грести изо всех сил. — Он послал мне воздушный поцелуй и поспешил прочь, а я осталась — взволнованная, встревоженная и вновь поставленная в тупик.

Мне очень нравилось беседовать с Лео. Мы разговаривали с ним так непринужденно, словно и не расставались. Шутили, смеялись. И все-таки это как-то неправильно. Ну с чего я решила, что приехать сюда — хорошая идея?

На следующий день, когда я пришла домой, квартирная хозяйка встретила меня подозрительным взглядом.

— Кто-то принес вам цветы, — сказала она, указывая на завернутый в бумагу и перевязанный белой ленточкой букет, лежавший на столе в прихожей.

— Правда? Как мило! — Я понятия не имела, кто бы это мог быть. — А записка там есть?

— Я так понимаю, да, — проговорила синьора Мартинелли, и у меня создалось впечатление, что она уже нашла записку и прочла ее.

Я подошла, взяла букет и вдохнула сладкий аромат роз. Хозяйка была права, среди цветов оказалась записочка. Я развернула ее.

Подписи не оказалось, что меня порадовало. Я слегка улыбнулась хозяйке.

— У вас найдется ваза? Можно поставить их на кухонный стол и вместе наслаждаться их красотой.

— И от кого же такой букет? У вас есть поклонник?

— Нет-нет, это просто друг.

Она кивнула и бросила будто невзначай:

— Мне сказали, что на нашей улице видели младшего Да Росси. — Мое лицо вспыхнуло, подтвердив ее подозрения. — Не советую вам связываться с этой семьей. И о жене этого парня я всякое слышала. Ее папаша связан с мафиози, если вы понимаете, о чем я. Он не будет церемониться с теми, кто… — Она не закончила фразу, но я поняла, что имеется в виду: «с теми, кто перейдет дорогу его дочери».

— Это просто друг детства, — заявила я, — и все.

— Вот пусть им и остается.

— Не волнуйтесь, синьора, у меня и в мыслях ничего другого нет, — сказала я, взяла цветы и отнесла их в кухню.

На следующее утро Каролина отправилась в унаследованную квартиру. Она решила пока не выписываться из пансиона, просто на случай, если квартира непригодна для жилья. Поднимаясь по лестнице и открывая дверь в тайный приют двоюродной бабушки, Каролина слышала стук молотка и отдаленные голоса, но Лука ей не попался. Солнце светило ярко, и перед ней открылся впечатляющий вид на лагуну. Она простояла перед окном несколько долгих минут, прежде чем начать исследование остальных комнат. С одной стороны обнаружилась кухонька с кастрюлями и сковородками, на сушилке у раковины стояли две чашки и тарелки. С другой стороны в дверном проеме виднелась ванная, а за ней — спальня. На кровати все еще лежали простыни, но, судя по следам, постель уже давно облюбовали мыши.

— Нужна будет новая кровать, — сказала себе Каролина.

Потом она открыла шкафы и обнаружила, что там полно лежащей в беспорядке мятой одежды. Это само по себе было странно, ведь двоюродная бабушка всегда поражала педантичной аккуратностью. Еще более странным казалось то, что бабушка Летти, уезжая, не забрала свои вещи. Все тут выглядело так, словно она просто вышла, собираясь вернуться. Потом Каролина в изумлении застыла, потому что среди женских вещей обнаружились еще и детские: девчоночий джемперок, юбочка, пара носков. Ну кто же, скажите на милость, делил квартиру с бабушкой Летти? Может быть, пожилая синьора Да Росси прольет на это свет.

Каролина подняла голову, услышав на лестнице шаги. Потом раздался стук в дверь, и вошел Лука. Он тяжело дышал.

— Просто восхождение какое-то, — сказал он. — Вы здорово накачаетесь, если будете тут жить.

— Я не собираюсь здесь жить, — возразила Каролина, — моя жизнь в Англии. Но мне бы хотелось приезжать сюда в отпуск. А на лето, может, буду сдавать.

— Поздравляю вас, — проговорил Лука. — Я переговорил с нашим адвокатом и старшими менеджерами, они не меньше меня озадачены тем, что кто-то из компании сдал часть нашей собственности. Но город объявил сделку действительной, так что мне больше нечего сказать. — Он подошел к окну. — У вас один из лучших видов в городе.

— Да, знаю, — согласилась она. — Я только начала осматриваться, и так странно… Бабушка как будто собиралась вернуться сюда и поэтому все оставила. Посмотрите, вон чашки у раковины стоят. Даже баночка с чаем есть. А в шкафах в спальне полно ее вещей, и еще там детская одежда.

— У вашей двоюродной бабушки были дети?

— Нет! — невольно засмеялась Каролина. — Она была настоящей старой девой, ужасно благопристойной, никогда не выходила замуж. А одежда подошла бы девочке-подростку. У нас в семье никого подходящего по возрасту нет.

— Есть еще одна странность, — сказал Лука. — Документ датирован тридцать девятым годом, когда Англия уже воевала. Почему ваша бабушка не вернулась домой? Италия подписала с Германией пакт о ненападении и летом должна была вступить в войну. Ваша родственница должна была понимать, что будет в опасности, если останется.

— Может, это и есть объяснение, — предположила Каролина. — Ей пришлось уезжать в спешке, когда за ней пришли власти. Тогда-то она, наверно, и сбежала в Швейцарию. Бабуля рассказывала, что ее сестра провела там войну и помогала детям-беженцам.

— Тогда, возможно, это объясняет вторую загадку, — ответил Лука. — Наверно, девочка как раз была из этих детей.

— Надеюсь, ваша бабушка что-нибудь вспомнит.

— Ах да, я же пришел сказать, что мы можем сегодня ее навестить, но гарантий, что голова у нее будет ясной, конечно, нет. Иногда с ней все в порядке, а иногда ее уносит в другие миры.

— Можно попытаться, — сказала Каролина. — Если у вас найдется время.

Он пожал плечами.

— Эти ленивые задницы внизу возятся с ремонтом дольше, чем мне хотелось бы, так что я совершенно свободен. Вы хотите идти прямо сейчас, или вначале все тут получше разведаете?

— Лучше пойти сразу, — решила она. — Я собираюсь переехать сюда, как только раздобуду новую кровать. В старой, похоже, мыши пригрелись.

Лука оглянулся по сторонам.

— Удивительно, что все остальное в порядке, ведь столько лет прошло. Кстати, сколько? Шестьдесят? Почему тогда тут так мало паутины? И пыли? Такое впечатление, что она съехала неделю назад… если не считать мышей. — И он засмеялся.

— Замок спящей красавицы, — пробормотала Каролина.

— А ваша двоюродная бабушка была красавицей?

Каролина улыбнулась.

— Я знала ее только старушкой. Как я уже сказала, она всегда была ужасно чопорной. Никакой суеты, никаких излишеств. Но бабуля говорила, что в молодости у нее были чудесные рыжевато-каштановые волосы.

— Каштановые?

— Ну, знаете, цвета меди. Немножко в красноту. — Она помолчала, глядя на Луку. — Вот как у вас.

— A-а, ясно. Это я в мать пошел. Меня за них в школе дразнили. И у отца, кажется, тоже были рыжеватые волосы, пока он не поседел. Мой отец — очень привлекательный мужчина.

«И ты тоже», — подумала Каролина, но, конечно, не произнесла этого вслух. Они спустились по лестнице. Небо быстро затягивало тучами.

— Далеко живет ваша бабушка? — спросила Каролина.

— Она в доме престарелых, в Лидо.

— Значит, поедем на вапоретто? — Она нервно подняла глаза: дождь явно собирался зарядить снова.

— Нет, зачем? — Он махнул рукой. — У меня катер, на нем гораздо быстрее.

Лука отвел ее к причалу и спрыгнул в ухоженную тиковую лодку с кабиной на корме. Он помог Каролине спуститься и отвязал канат. Взревел, оживая, мотор, и катер помчался по каналу к морю. Как только последние дома остались позади, Лука прибавил газу. Каролину ошеломили мощь и скорость этого маленького судна. Лука обернулся к ней с радостным оживлением на лице.

— Красота, да? Моя новая игрушка. — И добавил: — Не бойтесь, я хорошо вожу.

— Я вовсе не боюсь, — возразила она.

Лука усмехнулся, подмигнул и снова сосредоточился на управлении. Каролина уставилась ему в затылок. Эта улыбка с подмигиванием… он определенно заигрывал. «Держи ухо востро с итальянцами», — велела она себе. Их катер обогнул заходящие в гавань грузовые суда и в мгновение ока оказался на острове Лидо. Лука выпрыгнул на причал, привязал катер и протянул Каролине руку.

— Надеюсь, вы не слишком промокли? — спросил он.

— Нет, со мной все отлично. На самом деле, мне понравилось.

Он одобрительно кивнул и направился к современному белому зданию, фасад которого выходил к воде. Внутри Луку приветствовала медсестра в белом халате, она отвела их в комнату, расположенную в глубине здания. Там, опираясь на подушки, сидела маленькая старая дама. Ее волосы были белоснежными, лицо — спокойным, но когда она открыла глаза, те оказались темными и тревожными.

— Что такое? — требовательно спросила она.

— Нонна, я хочу познакомить тебя со своей подругой, — сказал Лука.

Итальянского Каролины хватило, чтобы понять его.

— На этой-то ты в конце концов женишься? — спросила старая дама. — И дашь нам наследника?

Лука против воли улыбнулся и повернулся к Каролине перевести сказанное:

— Она хочет, чтобы я на вас женился и произвел на свет наследника. — Он уселся на краешек бабушкиной кровати. — Эта леди из Англии, она хочет с тобой поговорить.

Старуха всмотрелась в лицо Каролины, моргнула и встрепенулась.

— Из Англии? — Ее лицо неожиданно стало враждебным. — Англичан я не люблю.

— Она просто хочет задать тебе пару вопросов, а потом мы уйдем, — терпеливо объяснил Лука. — Ей нужно узнать, не помнишь ли ты одну англичанку, вы могли встречаться в начале войны. Она жила в одном из наших домов. Мисс Браунинг. Ты была с ней знакома? Может, она была подругой семьи? Тебе говорит что-нибудь это имя?

— Нет, я ее не знаю. И никогда не слышала об этой женщине. С чего бы мне вдруг дружить с англичанками? Я вообще ненавижу англичан. Как по мне, пусть бы они все умерли. — Она принялась размахивать руками, как будто гоняла мух. — Уведи ее отсюда. Никогда больше не хочу ее видеть. Эта англичанка явилась, чтобы мне напакостить. Чтобы заставить меня страдать.

Лука поймал ее руку и погладил.

— Нет, нонна, она тебя не обидит. Она просто хочет узнать о своей родственнице, которая когда-то здесь жила, вот и все.

Но старушка явно расстроилась и никак не могла успокоиться. Каролина коснулась плеча Луки и прошептала:

— Нам лучше уйти.

— Извините, — сказал он, когда они снова оказались под открытым небом. — Не знаю, много ли вы поняли. Она по каким-то причинам невзлюбила британцев. Может, много лет назад произошло что-нибудь неприятное. У нее путается прошлое и настоящее. Но она сказала, что не знает вашу двоюродную бабушку и никогда с ней не встречалась.

— Ничего страшного, — ответила Каролина, — у бабушки не было причин встречаться с членами вашей семьи. Думаю, квартиру ей сдала компания. Наверно, люди уезжали из города, боясь войны, и в компании предпочитали, чтобы квартиры были арендованы, а то в них набились бы сквоттеры.

— Это похоже на правду, — сказал Лука, — но сдавать жилье на девяносто девять лет? Я не вижу в этом никакого смысла. — Он вздохнул. — Ну, вряд ли мы теперь что-то еще узнаем, разве что вы отыщете какие-нибудь письма от вашей тетушки нашей компании, или наоборот. Может, они что-то прояснят.

— А может, что-нибудь найдется в ваших архивах, — предположила Каролина.

— Возможно. Раз городские власти не считают, что это надувательство, мне приходится принять такое положение вещей. Наверно, кто-то из компании совершил ошибку или пошел на поводу у каприза, и теперь мы, скорее всего, даже не узнаем, кто это был. — Он помог Каролине сесть в катер. — Так что наслаждайтесь своей новой квартирой. Ведь как знать, может, я решу, что хочу выкупить у вас сертификат. Собственность в Венеции сейчас стоит хороших денег.

Каролина чуть не выпалила, что ничего не хочет продавать, но потом смолчала. Незачем проявлять сентиментальность. Деньги понадобятся на адвоката, если он потребуется, чтобы вернуть Тедди. Они промчались по лагуне, катер подпрыгивал на волнах, потом с глухим стуком ткнулся в причал, от которого начинался их путь. Лука помог Каролине выйти на берег.

— Боюсь, рабочие будут шуметь, — сказал он, — и еще в здании нет отопления. Но в остальном, надеюсь, вам там понравится. Дайте мне знать, если найдете что-то интересное — например, какую-нибудь переписку.

Он снова завел мотор и был таков. Каролина опять поднялась по лестнице на самый верх и, оказавшись в квартире, опустилась в одно из кресел. Ее совершенно вымотало это утро, слишком уж много эмоций пришлось испытать. Определенно, ее появление разбудило в бабушке Луки какие-то болезненные воспоминания. Чем больше Каролина об этом думала, тем сильнее утверждалась в мысли, что их вызвал именно ее вид. Она начала подозревать, что старуха все-таки помнит мисс Браунинг.

Не знаю, как изложить все на бумаге, но я должна это сделать. Когда-нибудь мне захочется вспомнить сегодняшний день во всех деталях. Во всех деталях, включая самые мелкие и незначительные.

Это был день Феста дель Реденторе. Квартирная хозяйка поставила меня в известность, что из-за праздника готовить вечером не будет. Вы же помните, сказала она, я говорила вам об этом празднике, одном из самых главных событий в Венеции. В нем участвуют все. Те, у кого есть лодка, будут в лодках. Она сама собирается перейти через мост, чтобы поучаствовать в пикнике, сходить к мессе и полюбоваться фейерверками. Вообще-то это семейный праздник, но раз родственников в городе у нее не осталось, она присоединится к другим вдовам с их улицы, их детям и внукам. Если я захочу, мне тоже будут рады. Большая месса начнется в семь вечера, но перед этим состоятся соревнования гребцов, ярмарка и игры для детей.

— Значит, утром вы не пойдете в церковь, раз месса будет вечером? — спросила я.

Вид у синьоры Мартинелли стал настолько возмущенный, как будто я предположила, что она может прогуляться по окрестностям нагишом.

— Как это не пойду в церковь? Конечно, я должна пойти. Чтобы причаститься. А перед причастием полагается поститься с полуночи, значит, надо идти к утренней мессе, потому что я не дотяну до вечера без еды и питья.

Мне, выросшей в лоне нестрогой, лояльной англиканской церкви, такие правила казались странными. Если для получения причастия важен пустой желудок, тогда достаточно не есть всего час, это же ясно. Почему поститься следует с полуночи? Выходит как-то слишком долго. Но я вообще многого не понимаю у католиков — например, того, что им полагается признаваться в грехах священнику и получать от него прощение. Мои блуждающие мысли прервал вопрос квартирной хозяйки:

— Так вы пойдете на праздник?

— Наверно, но, скорее всего, не на мессу, — ответила я. — Может, посмотрю соревнования гребцов и фейерверки. И, может, кто-то из студентов сходит со мной на пикник, хотя, на самом деле, это же семейный праздник, правильно?

— Вечером меня дома не будет, так что еды я вам не приготовлю.

— Не беспокойтесь, ведь какие-то магазины наверняка еще не закроются? Я сама куплю что-нибудь для пикника.

Хозяйка вдруг похлопала меня по руке.

— Не переживайте, у меня тут полно еды. Ее всегда слишком много. Сможете сами все сделать.

Поспать подольше в воскресный день, если ты в Венеции, просто невозможно. Первые колокола начинают бить в шесть утра, а потом почти каждые полчаса эстафету подхватывают другие церкви. Иногда колокола четырех или пяти храмов звонят одновременно, и тогда весь город наполняется их звуком. Я слышала, как квартирная хозяйка суетится в кухне, как обычно разговаривая со своим котом Бруно. Чем лежать в кровати и ничего не делать, подумала я, лучше тоже встать. Я сполоснулась, надела самое легкое хлопчатобумажное платье, потому что уже становилось жарко и душно, а потом вышла в кухню. Ясно было, что синьоре Мартинелли предстоит непростой день, поэтому я взяла на себя смелость сварить нам кофе и выставить на стол хлеб, сыры и варенье. Когда хозяйка вернулась из церкви, и обнаружила, что ее ждет завтрак, вид у нее стал невероятно довольный.

— Надеюсь, вы не возражаете, — сказала я. — Я же знаю, у вас сегодня много дел.

— Очень вам благодарна, — отозвалась она. — Мне еще булочки печь, а день будет жарким. — Она подумала, а потом добавила: — К счастью, вдова Греви предложила сделать сарде ин саор[19]. Вы же знаете, как я не люблю, когда в моем доме пахнет рыбой.

Я однажды видела такое блюдо в меню и понимала, что это свежие сардины, приготовленные в каком-то соусе, но пока его не пробовала. Может быть, удастся это сделать вечером, если я найду синьору Мартинелли с ее компанией и мне предложат угоститься.

Мы вместе позавтракали, потом я вызвалась помыть посуду, а хозяйка тем временем достала свои книги с рецептами и принялась за дело. В кухне аппетитно запахло чесноком и луком, а потом и выпечкой. Я вернулась к себе в комнату и уселась там поработать над некоторыми из набросков и довести их до ума. Где-то в полдень синьора Мартинелли постучалась ко мне и сказала:

— Ну так я пошла. — На ней были цветастое шелковое платье и выходная шляпка — весь наряд подходил скорее для свадьбы, чем для пикника. — Синьора Бертолини только что вышла из дому, я видела. Могу я попросить вас запереть дверь и взять с собой ключ? Я оставила вам на кухонном столе еду для пикника.

Я наблюдала из кухонного окна, как она вышла из дому и присоединилась к ватаге вдов, каждая из которых несла большую коробку или корзину с едой. Ясно, что голодать им не придется. Потом я увидела, что она разложила на тарелке нарезанную ветчину, салями, помидоры и сыр. Отдельно лежали ломтик какого-то открытого пирога и несколько слив. Я упаковала все это, подождала того времени, когда, по моему разумению, все должно было начаться, и тоже надела шляпу. Сидеть на солнце наверняка будет жарко. Мне не хотелось нагружать себя множеством вещей, поэтому я положила в карман платья ключи и немного денег, а сумку с кошельком оставила дома, подозревая, что в праздничный день карманникам самое раздолье. Хотя у меня им много и не взять.

Улицы были почти пустынны, когда я вышла на пьяцца перед Санто-Стефано, подняла глаза и только сейчас заметила, что все балконы декорированы гирляндами, бумажными фонариками и цветами. Идя по мосту Академиа, я увидела бесконечный поток лодок, он тек по Гранд-каналу; большинство из них были тоже украшены, и в каждой пила, ела и веселилась многочисленная публика. Глядя на все это с моста, я заметила, что над материком сгущаются тучи. Такое явление не было необычным для этого времени года: над Доломитовыми Альпами часто гремят грозы, но нас на острове они накрывают редко.

Я шла через сестьер Дорсодуро к набережной под названием Дзаттере. Странно, но до сих пор мне не доводилось бывать в этой части Дорсодуро, хотя это довольно небольшой островок. Променад Дзаттере тянулся вдоль широкой водной артерии — широкой настолько, что называть ее каналом казалось неправильно. По другую ее сторону находился остров Джудекка; обычно туда не добраться без парома, но сегодня к нему протянулся импровизированный мост. Баржи выстроились борт о борт, а поверх их палуб проложили деревянный настил. Вся эта конструкция показалась мне довольно ненадежной. Мост заканчивался перед выходящим на набережную красивым белым фасадом церкви. Из книг я знала, что такой стиль в архитектуре называется палладианским — нечто вроде неоклассики с колоннами. Остальная часть церкви была теплого оранжевато-розового цвета, а венчали ее большие купола.

Я осмотрелась, не видать ли кого-то из однокурсников. Мой рассказ о предстоящих гребных гонках, а также о возможности устроить пикник и полюбоваться фейерверками не вызвал особого энтузиазма. Имельда заявила, что не намерена сидеть на солнце, рискуя получить солнечный удар. Гастон сообщил, что не интересуется религией. Франц предположил, что может прийти, если на дом зададут не слишком много, а Генри только заметил, что по описанию вроде бы будет весело. Я сказала, что постараюсь быть где-нибудь неподалеку от моста, но кругом толпились люди, кто-то ждал возможности перебраться на ту сторону, кто-то уже занял места, чтобы пировать, наблюдая за гонками. Генри я не увидела и подумала, что вряд ли смогу найти кого-нибудь в хаотично движущейся людской массе. Да и отыскать место в тени, скорее всего, тоже не удастся: похоже, каждый дюйм по обе стороны канала был уже занят покрывалами, стульями, столами, корзинками для пикника и даже зонтами.

Долетевшие от набережной приветственные крики возвестили о начале соревнований. Я пристроилась в хвост очереди желающих перебраться на тот берег. Странно было идти по настилу, который поднимался и опускался вместе с водой — и никаких тебе перил. Интересно, подумалось мне, сколько народу попадает отсюда до конца дня, особенно если учесть предстоящие возлияния. Я добралась до острова и двинулась к его оконечности, надеясь, что оттуда хорошо видны гребцы, которые вроде бы должны стартовать напротив собора Святого Марка. По всей лагуне кишели лодки, а в центре была очищена трасса для заплыва.

Я еле нашла тенистый уголок, втиснувшись в толпу на ступенях какого-то здания, и почувствовала, что разделяю волнение окружающих, которые громко кричали и аплодировали. Вначале состоялся заплыв на гондолах с двумя гребцами, которые двигались на диво быстро. Ради праздника обычно черные гондолы раскрасили в яркие цвета. Я подметила, что некоторые болельщики надели шейные платки цветов своей команды. Эти особенно шумели. Сама я ни за кого не болела и просто наблюдала за происходящим. Зрелище захватывало, особенно когда одна команда, поравнявшись с другой, переворачивала лодку противника на финишной прямой. Заплывы следовали один за другим. Церемония награждения происходила на одной из пристаней у дальнего берега и сопровождалась взрывами ликования, когда побеждал гондольер, которого народ особенно поддерживал. Потом прошли соревнования для юниоров, и, наконец, начались гонки для лодок с двумя гребцами. Мне показалось, что я узнала Лео еще издалека, хотя почти все гребцы были темноволосыми и мускулистыми. Я тоже стала махать и кричать, в точности как и все остальные. Лодка Лео пришла третьей, обоим гребцам помогли подняться на пристань, где их окружили родственники и друзья, поздравляя, обнимая, хлопая по спинам. Потом я получила подтверждение того, что не ошиблась: сквозь толпу пробиралась одетая в простое льняное платье, но невероятно прекрасная Бьянка. Даже отсюда я мгновенно ее узнала. Она подошла к Лео и демонстративно одарила его поцелуем. Он обнял ее одной рукой, и они смешались с толпой.

Гонки завершились, и все вокруг устраивались, чтобы заняться серьезным делом: едой. Я немного походила туда-сюда в надежде найти компанию синьоры Мартинелли, но быстро поняла всю безнадежность этой затеи. К тому же мне не хотелось навязываться кому бы то ни было. Да и, честно говоря, после сцены, увиденной буквально несколько минут назад, аппетит напрочь исчез. Я была совсем одна и чувствовала себя не в своей тарелке. Всех тут окружали родственники и друзья, все смеялись, поддразнивали друг друга, ели и пили. Мне вдруг стало ясно, что даже если бы дело происходило в Англии, это мало что изменило бы. Мы с матерью пришли бы вдвоем — ведь у нас нет ни большой семьи, ни многочисленных друзей. Настроение совсем упало. Я присела на ступеньку, открыла пакет с едой, заглянула в него и решила убрать обратно. Лучше вернуться в свою комнату, пока не начался фейерверк. Нет никакого смысла тут торчать.

— Синьорина! Сюда! Идите сюда!

Я подняла взгляд и увидела, что мне машет корпулентный мужчина средних лет, который сидел за столом в окружении семьи. Только я не сразу поняла, что он машет именно мне. Потом он что-то сказал молодому парню, который поднялся и подошел.

— Отец говорит, что в такой день вы не должны есть в одиночестве. Пожалуйста, пойдемте к нам, у нас много всего.

Я попыталась отказаться, потому что не представляла, как можно вот так влезть в чужое семейное празднование. Но юноша настаивал, взял меня под руку, и мне против желания пришлось последовать за ним. Отец семейства быстро представил. мне всех по порядку: жену, дочь, мужа дочери, их двоих детей, двух своих сыновей, свою мать. Услышав, что я англичанка, они пришли в восторг и засыпали меня вопросами. Бывают ли у нас в Англии такие праздники? Сколько у меня братьев и сестер? Почему я до сих пор не замужем? Я отвечала им всем. Они были очень удивлены тем, что у такой красивой молодой женщины нет мужа.

— С этим нужно что-то делать, — заявила мать семейства. — У кого из наших знакомых есть неженатые сыновья?

Посыпались предложения, все смеялись, и я потихоньку начала расслабляться в их кругу. Меня угощали разной едой, в том числе сардинами в собственном соусе, полентой, пастой, и все это было чудесным на вкус. Я поймала себя на мысли о том, как бледна и тускла наша жизнь в Англии по сравнению со здешней. А потом в голову закралась крамольная мыслишка: да захочу ли я вообще возвращаться домой, когда этот год закончится? Что, если просто взять и остаться, найти работу и прожить жизнь среди этих счастливых, шумных, душевных людей?

Достали и разлили вино, мы провозглашали тост за тостом. А потом зазвонили церковные колокола.

— Надо идти к мессе, если мы хотим занять сидячие места, — сказала мать семейства. — Вы с нами?

Отказаться было невозможно. Мать семейства и ее дочь взяли меня под руки. Вроде бы их звали Джованна и София, но я точно не разобрала, кто из них кто. Мы оставили стол с едой в абсолютной уверенности, что никто ничего не тронет, и отправились в церковь, которая быстро наполнялась. Народ набивался на скамьи. Мне было ужасно неловко оттого, что ко мне с двух сторон прижимаются чужие тела, запахи пота и съеденного во время пикника смешивались с ароматом ладана. Людей становилось все больше и больше, они уже толпились в проходах, стояли вдоль стен. Потом зазвонил колокол, и появилась величественная процессия, состоящая из священников, причетчиков и хористов. Я мало что понимала в происходящем, вставала, когда вставали все остальные, преклоняла вместе с ними колена. Когда пели гимны, вся церковь гудела от величественных звуков. Окружавшие меня явно испытывали воодушевление, а я невыносимо страдала от жары. У многих женщин, включая и тех, что входили в приютившую меня семью, были веера, и от легкого движения воздуха становилось немного легче, но служба все тянулась и тянулась. Мне стало нехорошо, я чувствовала себя липкой от пота и боялась, что могу вот-вот потерять сознание. Когда все встали под последнее благословение, за которым последовала заключительная молитва и серьезная борьба за то, чтобы поскорее преодолеть дверной проем, я почувствовала настоящее облегчение.

Когда мы оказались снаружи, уже темнело. Обычно в это время царят светлые сумерки, но сегодня над городом стояли тучи, которые принес с материка порывистый ветер.

— Нехорошо это, — сказала мать семейства, бурно жестикулируя обеими руками. — Как же фейерверки? Во время дождя их не устроишь. По радио говорили, что может быть гроза, да кто же верит радио? Но, может, лучше все-таки собраться, пока все не намокло, а, Луиджи?

Я помогла им уложить еду в две корзины. Оказалось, что они жили на Джудекке и намеревались унести домой продукты и мебель. Если не будет дождя, они вернутся посмотреть фейерверк. Не хочу ли я пойти с ними?

Пока мать семейства говорила, с неба упали первые капли, и ветер стал трепать скатерти на соседних столах.

— Наверно, мне лучше пойти домой, пока еще не поздно, — ответила я. — Не хочу промокнуть, пока буду идти по двум мостам.

— Приходите нас навестить, — сказал отец. — Мы — семья Оливетти. Все знают, где мы живем, тут недалеко, сразу за углом. Договорились? Обязательно приходите в гости. В любое время. Лучше в воскресенье, у нас всегда по воскресеньям много еды, как сегодня, да, Джованна?

Его жена, улыбаясь, кивнула в знак согласия.

Я горячо их поблагодарила. Мать семейства ущипнула меня за щеку и сказала, что постарается найти мне хорошего мужа. Остальные обняли меня. Это было одновременно странно и замечательно. Я смотрела, как они уходят, по-прежнему громко болтая и смеясь, и тут дождевые капли стали чаще и крупнее. Не поискать ли укрытия, подумала я, но потом решила, что разумнее будет перейти мост, пока гроза не усилилась. К сожалению, такая идея посетила слишком многих, и к мосту выстроилась длинная очередь. Я тоже встала в нее, и мы черепашьим шагом двинулись вперед, все сильнее намокая. Вокруг раздавались причитания и жалобы, дождь все усиливался. Я была где-то на середине моста, когда небесные хляби наконец разверзлись, и ливень обрушился стеной, а потом превратился в град. Ледяные шарики отскакивали от настила и жалили тело. Неподалеку сверкнула молния. Загремел гром. Налетел яростный ветер и поднял волну. Люди кричали и молились. Я с трудом удерживала равновесие, и вдруг какая-то толстушка рядом оступилась и схватилась за меня. Волна ударила в деревянный настил, и мы обе шлепнулись в воду.

Вода оказалась на удивление холодной, и у меня перехватило дыхание. Толстушка все еще держалась за меня, и мы ушли под воду с головой. Я вынырнула на поверхность, судорожно вдохнула, а волны и дождь хлестали мне лицо. Вкус соли во рту вызывал рвотные позывы. Женщина хваталась за меня, обвив руками шею.

— Помогите, я не умею плавать, — выкрикнула она, дернулась и сильнее вцепилась в меня.

Под ее тяжестью мы обе снова пошли ко дну, потом наши головы снова оказались над водой. Толстушка задыхалась и плакала. Еще немного, она утопит нас обеих, и никто не придет на помощь. Вокруг я видела лишь темноту и волны. Стало ясно, что, чтобы выжить, нужно от нее освободиться. Пусть ее спасает кто-нибудь другой. Теперь я понимала, что в воде барахтается довольно много людей, слышала их крики и звуки приближающихся моторных лодок. Очередная волна снова накрыла нас целиком. Я впилась ногтями в руки женщины, освободилась и вынырнула, развернувшись так, что она очутилась передо мной. Она задыхалась и кашляла, я видела панику в ее глазах.

— Мария Верджине, — выдохнула она.

И конечно же, я поняла, что не могу дать ей утонуть. Мне удалось сделать так, чтобы она оказалась ко мне спиной и не могла за меня хвататься. Я удерживала ее голову над водой. Как сказать по-итальянски «Не сопротивляйтесь»? Все нужные слова куда-то делись.

— Спокойно, — умудрилась выговорить я, — нас спасут.

Оставалось лишь надеяться, что так оно и будет.

Когда меня поднимало волной, я пыталась осмотреться. Течение несло нас прочь от моста, который, насколько мне удалось разглядеть за дождем и волнами, вроде бы распался на отдельные баржи. В любом случае ухватиться было не за что. Я гадала, сколько смогу удержать женщину на поверхности, удастся ли доплыть с ней до берега. Пловчиха из меня не слишком хорошая, в холодных морях Англии особенно не натренируешься, к тому же платье облепило ноги, и шевелить ими было трудно. Я видела вдали огни, но вот именно что вдали, безнадежно далеко. Наверно, нужно бросить толстушку и спасаться самой? Эти слова набатом звучали у меня в голове, но поступить так я не могла. Потом к нам приблизилась какая-то тень. К воде протянулись руки и втащили женщину на борт лодки. Потом те же руки схватили меня, и я оказалась в безопасности.

Я села на деревянной палубе, куда меня положили, кашляя и задыхаясь. Женщина теперь плакала, громко всхлипывая и выкрикивая между рыданиями:

— Слава тебе Боже! Благодарю тебя, Мадонна!

— Мне что, на роду написано все время вытаскивать вас из воды? — произнес знакомый голос, я подняла глаза и увидела, что рядом стоит Лео и смотрит на меня сверху вниз. Он пытался напустить на себя беспечный вид, но в его глазах я видела неподдельную тревогу.

Сочетание напряжения, шока и облегчения подействовали на меня слишком сильно.

— Вам обязательно нужно все вышучивать? — ответила я по-английски. — Я чуть не утонула. Эта женщина не умеет плавать, поэтому вцепилась в меня и тянула ко дну. Если бы вы не подоспели… — и я подавила рыдание.

Лео положил руку мне на плечо.

— Все хорошо. Все будет хорошо. Теперь вы в безопасности. Не плачьте.

Плакать при нем мне действительно не хотелось, поэтому пришлось усилием воли загнать слезы назад.

— Я не плачу, — вызывающе бросила я.

Тут я заметила, что на корме сбились в кучу еще какие-то люди, судя по их виду, тоже спасенные Лео.

— Она — ангел, ее мне Бог послал, — сказала им толстушка, указывая им на меня. — Если бы она не держала меня над водой, я бы уже рыб кормила.

Лео отвел лодку к пристани, где уже ждали полицейские и волонтеры, чтобы вытащить нас на берег. Я пропустила вперед тех, кто постарше, и тут Лео придержал меня.

— А эту юную леди я отвезу домой, — сказал он. — Я знаю, где она живет.

— В этом нет необходимости, — возразила я, хотя меня била сильная дрожь.

— Мне нетрудно, — заявил он. — Идти вы не сможете. Вам нужно переодеться в сухое, чем скорее, тем лучше.

Он снова запустил мотор и, маневрируя среди лодок, пронесся до конца Дзаттере, мимо Санта-Мария-делла-Салюте и по Гранд-каналу. Буря несколько утихла, сменившись сильным дождем, но на воде по-прежнему творился хаос, лодки двигались во всех направлениях: кто-то пытался попасть домой, кто-то продолжал настойчиво стремиться к базилике Святого Марка в надежде на фейерверки. Лео пару раз ругнулся, когда в нас чуть не врезались. Но вот впереди наконец возник мост Академиа, и Лео свернул лодку в узкий канал прямо перед ним.

— Ближе никак, — сказал он. — Идти сможете?

— Думаю, да.

Говорить было трудно, потому что зубы стучали от холода. Лео привязал лодку и помог мне выйти из нее. Я попыталась пойти в сторону дома, но ноги не держали.

— Подождите, я понадежнее привяжу лодку, — проговорил он, выскакивая на фондаменту (так здесь называют набережные) и помогая мне. Пока мы шли по переулку, а потом и по моей улице, он поддерживал меня, обняв за талию. Я не сопротивлялась. Не думаю, что смогла бы проделать этот путь самостоятельно. Потом я вспомнила о ключах, ощупала карман и с облегчением обнаружила, что они никуда не делись, в отличие от пакета с едой, который плавал теперь где-то в канале Джудекка. Я достала их, но рука так дрожала, что попасть в замочную скважину не получалось. Лео взял у меня ключ, открыл входную дверь и помог подняться по лестнице.

— Спасибо, что доставили меня домой, — сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более церемонно. — А теперь вам, вероятно, нужно вернуться к семье.

— Я не могу вас оставить в таком состоянии, — возразил он и направился впереди меня в кухню. — У вашей квартирной хозяйки есть граппа?

— Не уверена, — ответила я.

Лео стал открывать шкафчики и проглядывал содержимое полок, пока наконец не воскликнул:

— Ага, вот она!

— Мне нельзя брать ее спиртное без разрешения, — запротестовала я, возвращаясь к истинно английской манере поведения.

Лео свирепо посмотрел на меня:

— Если она поднимет шум, я куплю ей целую бутылку.

И в моей руке оказался стакан.

— Выпейте это, потом снимите мокрую одежду и примите горячую ванну, — велел он.

Я сделала глоток. Граппа оказалась огненной на вкус, и я раскашлялась.

— Пейте до дна, — скомандовал Лео. — Это вам сейчас необходимо. А я пойду набирать ванну.

Допивая траппу, я вдруг вспомнила про газовую колонку и крикнула:

— Лео, осторожно! Когда откроете кран…

Конец моей реплики был заглушен громким хлопком, за которым последовала череда итальянских ругательств. Я бросилась в ванную.

— Я чуть без бровей не остался, — сообщил Лео.

— Простите, надо было вас предупредить. С этой колонкой нужно очень осторожно обращаться, — проговорила я. — Я-то уже приспособилась, но…

— Почему некоторые держат в доме неисправные вещи? — проникновенно вопрошал он. — Эта штука, наверно, времен самого Марко Поло.

— Дайте посмотрю. — Я развернула его к себе. Лицо у него слегка закоптилось. — Вроде бы брови на месте, — сказала я и потерла ему нос пальцем. — Вы только немножко в саже запачкались. Лучше сполоснитесь, а то потом объясняться придется.

Наши глаза встретились, и мы дружно расхохотались.

— Господи, и что дальше? — требовательно спросил он. — Ладно, во всяком случае, с вами не соскучишься. А теперь снимайте одежду.

И Лео стал расстегивать мое платье. Не понимаю, как это случилось, но только что мы смеялись, а в следующую минуту уже страстно целовались, и его пальцы возились с моими пуговицами, а потом платье упало на пол. И вот уже, спотыкаясь, мы вместе бредем в спальню, не прерывая жадных поцелуев, а затем падаем на мою кровать. Я чувствовала соль на его губах, ощущала его теплое тело, прижавшееся к моему, холодному, будто лед, осознавала, что он снимает с меня нижнее белье, и не могла остановить все это, даже если бы захотела. Но я не хотела. Я страстно, всем своим существом желала быть с ним. Это было одновременно болезненно и чудесно. Я знаю, что закричала, но не знаю, от боли или от наслаждения.

Потом, когда мы оба выбились из сил, он лежал рядом со мной, и на его лице была написана такая нежность, что мое сердце таяло.

— Знаешь, какая моя самая заветная мечта? — спросил он. — Вот так провести с тобой рядом всю ночь, проснуться утром, увидеть твое милое лицо и целовать его. Вот так, — и он коснулся губами моих губ.

— Лео, это было безумие, — сказала я, когда на меня навалилось осознание произошедшего. — Нельзя, чтобы такое повторилось. Мы никогда не должны больше этого делать, никогда, понимаешь?

Он кивнул.

— Я знаю. Но я рад, что это произошло, а ты?

— Я тоже, — согласилась я. — Я рада, что теперь знаю, как оно бывает.

— Ты была девственницей?

— Конечно. — Я помолчала и добавила: — Я буду помнить, как это было, всю оставшуюся жизнь. — Тут я неожиданно выпрямилась и закричала: — Ванна!

И мы оба бросились к ней. Вода не доходила до края где-то на полдюйма. Лео закрутил краны, и мы переглянулись, на миг развеселившись.

— Теперь можешь принять ванну, — сказал Лео. — А мне, боюсь, пора возвращаться. Домашние будут гадать, что со мной. Могут даже решить, что я тоже утонул.

Я кивнула.

— Мы какое-то время не увидимся, в августе я с семьей буду жить на вилле в Венето, — говорил он, одеваясь. Закончив, он провел пальцами по моим мокрым волосам. — Береги себя, хорошо?

— И ты тоже береги себя.

Он кивнул и явно собрался сказать что-то еще, потянулся ко мне, но вдруг повернулся и быстро вышел. Я немного постояла, глядя на закрытую дверь, а потом легла в горячую ванну, в которой уже не нуждалась. Меня уже не трясло — по правде говоря, все тело горело, как в огне, — но вода успокаивала. Возможно, хозяйка будет недовольна, что я израсходовала столько воды, но мне в кои-то веки было все равно. Я старалась серьезно обдумать то, что сейчас случилось. Это произошло под влиянием момента, уверяла я себя, ведь мы оба были в шоковом состоянии и не владели собой. Но потом я задалась вопросом: а если он снова станет искать со мной встреч? Смогу ли я противиться этому? Неужели мне хочется оказаться в положении любовницы? И разве в Библии не сказано, что прелюбодеяние — это грех?

Я лежала в ванне, пока вода не остыла, потом вылезла из нее и переоделась в ночное. Грохот за окном сообщил мне, что начался фейерверк. Я открыла окно и смотрела, как вспыхивает, озаряясь, ночное небо над лагуной перед храмом Святого Марка. Каждую новую вспышку сопровождали громкие охи, ахи и приветственные крики. Фейерверк был просто чудесным, поэтому я перестала тревожиться насчет будущего и позволила себе просто насладиться моментом. Я еще стояла у окна, когда услышала, как дверь в квартиру открылась и вошла синьора Мартинелли, которая запыхалась, поднявшись по лестнице со своей корзиной.

— Мы решили вернуться, пока не началась давка, — сказала она и поставила корзину на стол. — Столько еды осталось! Теперь неделями доедать придется.

Тут она посмотрела на мою домашнюю одежду.

— Вы что, не ходили на фейерверк? Было очень красиво.

— Я смотрела отсюда, — сказала я. — Из моего окна видно небо.

— Ну да, видно. Но до этого-то вы, конечно, выходили? Были в Джудекке? В церкви? Видели соревнования гребцов? А слышали, какое произошло несчастье? Поднялся сильный ветер и развалил мост. Несколько человек утонуло. Страшная трагедия.

Я кивнула.

— Выходит, вы сидели дома, — заключила она, — и не получили никакого удовольствия.

— Это не совсем так, — возразила я.

На следующее утро я вернулась в реальность. Осмыслила случившееся в холодном свете дня и не могла в него поверить. Стыд боролся с удивлением и восторгом от того, что красивый мужчина из влиятельной семьи был со мной близок. Хотел меня. И я тоже явно хотела его, судя по своей реакции. Я чувствовала, что краснею от воспоминаний о вчерашнем вечере, о страсти, на которую даже не считала себя способной. Но, конечно, такое не может повториться. Не должно повториться. Вчерашний вечер был чистой воды безрассудством, на которое спровоцировала меня близость гибели. Однако отныне я буду разумной, здравомыслящей хозяйкой собственной жизни. Лео уехал на месяц, и это хорошо. У меня будет время решить, готова ли я рискнуть, оставаясь здесь, учитывая опасность войны, грозовыми тучами сгустившуюся над континентом, и близость мужчины, которого я отчаянно люблю и который, судя по всему, тоже меня любит.

Самым разумным было бы уехать домой прямо сейчас, пока Лео не вернулся с виллы. Конечно, тогда придется бросить учебу, но есть ли вообще в ней смысл? Сомнительно, что я когда-нибудь стану великим художником, а чтобы учить скучающих школьниц, моих навыков вполне достаточно. А если начнется война, мое место рядом с матерью.

— Еще неделя-другая, а там посмотрим, — прошептала я.

Но мне было ясно: дело в том, что я не смогу уехать, не попрощавшись. Я должна еще раз увидеться с Лео.

Вернувшись в квартиру, некогда принадлежавшую двоюродной бабушке, Каролина взялась за дело. Сняла и выбросила постельное белье, порадовавшись, что матрас вроде бы в порядке, без мышиных гнезд. С трудом перевернула его, распахнула окна, чтобы проветрить, и принялась подметать, мыть и вытирать пыль. Ее приятно поразило, что при этом не обнаружилось никаких свежих признаков насекомых или грызунов, лишь на подоконниках валялось насколько сухих дохлых мух. Работа была тяжелой, но к концу дня у нее возникло необъяснимое чувство, будто она достигла чего-то важного. Каролина составила список дел на завтра. Нужно будет купить постельное белье и новый обогреватель вместо старого электрокамина, который выглядит как музейный экспонат, способный в мгновение ока устроить пожар. Наличие в доме электричества привело ее в восторг, как и то, что непонятная конструкция над ванной действительно позволяет получить горячую воду.

В список входили также продукты, чай, вино. «Только самое основное», — решила Каролина. Чтобы подкрепиться как следует, можно ходить в одну из близлежащих тратторий. Очень хотелось поскорее тут заночевать, но это придется отложить до тех пор, когда у нее будут постельные принадлежности и еда, поэтому она вернулась в пансион и снова поужинала в маленькой траттории. Потом села за компьютер для постояльцев в одной из гостиных и отправила электронное письмо Джошу.

«Похоже, двоюродная бабушка Летти завещала мне квартиру в Венеции, — написала она. — Я с большим удовольствием привожу ее в пригодное для жизни состояние и предвкушаю, как привезу сюда Тедди на следующую Пасху. Ему наверняка очень понравятся гондолы, а еще тут отличный песчаный пляж». Она не стала спрашивать о Дезире.

Когда Каролина закончила, хозяйка пригласила ее на стакан лимончелло, явно интересуясь новостями, и изумилась, придя в восторг от того, что узнала.

— Квартира на Дзаттере! Дио мио, в наши дни хорошо иметь там жилье. Многие иностранцы покупают недвижимость в этом районе. Особенно немцы. Мы от этого не в восторге. Старшее поколение до сих пор помнит, как они обходились с нами в войну.

— Здесь были немецкие войска? спросила Каролина. — Я думала, Германия с Италией были союзниками.

— Вначале да, а потом мы перешли на другую сторону. Тогда немцы разозлились и оккупировали город. Они вели себя жестоко. Было много арестов, убийств, людей увозили в лагеря. Они пытались заморить нас голодом. Два года тут распоряжались, пока нас не спасли союзники. Как раз ваша британская армия, вот так.

Удивительно, как долго висела над Европой тень войны, подумалось Каролине. Но двоюродной бабушке удалось сбежать в Швейцарию, ей не пришлось выносить ужасы нацистской оккупации. И, судя по состоянию квартиры, бежала она в спешке. Вопрос в том, почему после объявления войны она предпочла остаться в Венеции, а не вернулась к родне в Англию.

На следующее утро Каролина взяла свой список и нашла на противоположном конце Дзаттере большой супермаркет, где приобрела постельное белье, подушку, пуховое одеяло, все нужные продукты и бутылку вина. Она поняла, что несколько перестаралась, только когда тащилась обратно через всю набережную с кошмарным количеством магазинных пакетов. Одолев подъем по лестнице, хватая ртом воздух, Каролина бросила все на пол, едва переступив порог квартиры, и прежде чем взяться за что-то еще, сделала себе чая. Хорошо посидеть с чашкой в собственной гостиной, глядя на движущиеся по водам канала суда, среди которых были большие круизные лайнеры и баржи. К концу дня постель была застелена, а еще Каролина отыскала чистое полотенце и вымыла окна, впустив розовый свет заходящего солнца. Она налила себе бокал вина (попутно отметив отсутствие холодильника) и закусила хлебом с оливками, чувствуя удивительное умиротворение.

«Это то, чего ты хотела, дорогая бабушка Летти? — думалось ей. — Ты хотела, чтобы у твоей внучатой племянницы было место, где можно по-быть наедине с собой, отбросив все тревоги?» Это напомнило, что первоочередная задача этой поездки — развеять прах двоюродной бабушки — до сих пор не выполнена. Может быть, та надеялась, что ее прах развеют над каналом из окна квартиры? Возможно. Но Каролина пока не была готова это сделать.

Она позвонила бабуле и описала квартиру.

— Так что я выяснила, от чего два ключа. Но есть же еще третий, серебристый, он до сих пор загадка. Я осмотрела всю квартиру, тут нигде нет замка под такой малюсенький ключик. Остается только думать, что он от какой-то шкатулки, которую бабушка Летти забрала с собой.

Каролина не пошла ужинать, а съела купленную заранее банку супа с минестроне, закусывая хлебом и сыром. Из своего списка она не купила только обогреватель, и в комнате становилось все холоднее. Она задернула большие занавески, обнаружив на них проеденные молью дыры. Значит, их тоже нужно будет заменить, если она решит оставить квартиру за собой. Потом Каролина обнаружила на полке в ванной древнюю керамическую грелку вроде тех, что видишь в музеях, и наполнила ее горячей водой. Постель стала приятно теплой, и она легла пораньше, глядя в потолок и пытаясь осмыслить все, что случилось: квартиру, старуху из семьи Да Росси, которая злобно смотрела на нее полными ненависти глазами, и Луку, внука этой женщины. О нем она как раз старалась не думать. Хотя, конечно, странно: он казался вполне довольным тем, что квартира на верхнем этаже оказалась в ее владении. Может, конечно, Лука просто продумывает наилучшую стратегию, чтобы избавиться от неожиданного жильца. Может, его адвокаты уже работают над тем, чтобы оспорить договор аренды. Люди не всегда заслуживают доверия, взять хоть Джоша. Только вот почему Лука оказался таким чертовски обаятельным?

Той ночью ей приснился странный сон — девочка, игравшая на пианино. Возможно, это была та самая девочка, одежда которой до сих пор аккуратно сложена в нижнем ящике комода? Интересно, что связывает ее с бабушкой Летти? Не исключено, что утро и содержимое одного из ящиков прольют свет на эту загадку.

Ее разбудили солнечные лучи. Перед ней, сверкая в свете раннего утра, раскинулась панорама лагуны. В квартире было чертовски холодно, значит, надо не забыть и как можно скорее обзавестись обогревателем. Каролина заварила чай, съела булочку с абрикосовым вареньем, а потом, полная ожиданий, приступила к изысканиям. В шкафчике прихожей она обнаружила папку с разнообразными рисунками, включая наброски обнаженной натуры — наброски, напоминавшие те, что были в альбомах, странные абстракции и несколько портретов. У бабушки Летти был талант, подумала Каролина и отложила папку, чтобы потом как следует просмотреть ее содержимое. Затем она занялась письменным столом. Некоторые ящики оказались пустыми. Никаких документов ей не попалось, лишь еще наброски и несколько законченных работ. Она залезла под кровать и нашла там чемодан с одеждой, тоже смятой, которую, похоже, запихивали туда как попало. Почему двоюродная бабушка не взяла его с собой? Должно быть, ей пришлось бежать в сильной спешке, возможно, это произошло, когда Италия вступила в войну и стало ясно, что нужно пробираться в Швейцарию.

Проверив все места, где могли храниться бумаги, Каролина закуталась в вязаный шерстяной плед, который нашла в шкафу, уселась в одно из больших кресел и принялась разглядывать картины и скетчи. Она переворачивала лист за листом, одобрительно кивая, пока не наткнулась на один, который заставил ее остановиться и уставиться на него. На рисунке был младенец. Каролина отложила его в сторону и продолжила смотреть работы, натыкаясь на все новые изображения этого же ребенка. Более того, она его узнала. Портрет этого ребенка в образе херувимчика висел в комнате бабушки Летти. Может, это просто соседский малыш, которого она использовала в качестве модели? Но тут Каролину посетила новая мысль. Конечно же! Вот какая связь существует между бабушкой и семейством Да Росси: она была няней их ребенка. Захотелось поскорее рассказать об этом Луке. Но почему же тогда упоминание англичанки вызвало такую враждебность у старой синьоры Да Росси? Может быть, произошла трагедия, ребенок умер, и синьора винит в этом бабушку Летти. Не исключено, что еще и поэтому той пришлось так поспешно уехать.

Услышав на лестнице шаги, Каролина отложила рисунки на низенький столик и встала.

Потом в дверь постучали, и вошел Лука.

— Доброе утро, — улыбнулся он. — Ну как вам новая резиденция, наслаждаетесь?

— Великолепно, хотя сейчас тут холодновато. Нужно раздобыть обогреватель.

— Попрошу своих людей, чтобы они решили этот вопрос, — сказал Лука, подошел к окну и снова обернулся к ней. — Нашли какие-нибудь бабушкины документы? Которые относятся к аренде.

— Вообще ничего, только множество картин и набросков, — но кое-что интересное нашлось. Кажется, я поняла, как бабушка была связана с вашей семьей. Вот посмотрите. — Она села в кресло и протянула Луке наброски. — Как думаете, может быть, что она работала у вас няней?

Лука склонился над скетчами, внимательно их разглядывая.

— Да, такое возможно. Тут есть сходство с ранними фотографиями моего отца. И знаете что еще? В палаццо, где я вырос, в старой детской висел его портрет. Не знаю; что с ним потом случилось… Может, вашей бабушке поручили его написать, и она вначале сделала эти наброски.

Каролина кивнула.

— Меня смущает только, что ваша бабушка так резко отреагировала на то, что я британка. У меня есть подозрение, что ее враждебность как-то связала с моей двоюродной бабушкой.

Лука покачал головой.

— Думаю, более вероятно, что у нонны остались неприятные воспоминания о британских солдатах, знаете, с тех времен, когда город заняли союзники. Войска победителей не всегда ведут себя как положено.

— Это точно, — согласилась Каролина, которая никак не могла забыть злость в глазах старухи. Ясно, что та страдала от деменции. Может, в голове у нее все перепуталось, но… — Я тут думала, — нерешительно начала она, — не было ли у вас в семье трагедии? Допустим, ребенок, которого нянчила бабушка, умер, а ее в этом обвинили?

Лука нахмурился.

— Вряд ли. Никогда не слышал упоминаний ни о каких умерших детях. Кроме того, мой отец родился примерно в то время, а он до сих пор жив-здоров. И я точно знаю, что близнеца у него не было. — Он снова отошел к окну, а потом вернулся и примостился на подлокотнике ее кресла.

Каролина ощутила острую неловкость от его близости.

— Если ваша бабушка работала няней, это довольно просто выяснить. В главном офисе компании у нас должны быть все записи о наемных работниках.

Каролина пожалела, что сидит: это делало ее положение уязвимым, пусть ее гость и не проявлял никакой враждебности.

— Единственное, чего я по-прежнему не могу понять, — это девяносто девять лет аренды. Ну кто сдает прислуге насколько высококлассное жилье? А если она была художницей, а не няней, кто расплачивается с художником такими чудесными квартирами?

— Может, в войну тут было не так уж чудесно. Может, тут было опасно из-за обстрелов? — предположила Каролина.

— Не исключено, что вы правы. Вероятно, мои родственники хотели, чтобы тут жил хоть кто-нибудь… да кто угодно! Но тогда логично было бы сдавать ее помесячно, правда же?

— Возможно, мы никогда этого не выясним. — Каролина снова уставилась на изображение улыбающегося малыша.

— Сколько вы планируете тут пробыть? — неожиданно спросил Лука, снова вставая.

— Я взяла на работе двухнедельный отпуск, он мне как раз полагался. Может, я столько и не пробуду, раз уж тут нет небольшого камина, чтобы все согреть. Бабушкины вещи я просмотрела, кроме картин и рисунков, ничего нет. Я даже пока не знаю, какие хочу забрать. Они все довольно хороши, но…

— Не в вашем вкусе?

— Не совсем, особенно абстракции и нагая натура.

— Мне-то хорошая обнаженка нравится, — сказал он, озорно улыбаясь Каролине. Потом поправился: — Простите, это вышло невежливо.

— Вовсе нет. Мне вот, например, очень нравятся некоторые обнаженные Дега. Я большая поклонница импрессионистов.

— Я тоже.

— О, так вы любите искусство?

— Кое-что да. У меня старомодные вкусы, хоть моя новая квартира и очень современная: прямые линии, все белое, голые стены.

— Вам просто не хочется самовыражаться, — сказала она, вставая, потому что ей не нравилось находиться в невыгодном положении. — С комнатой двоюродной бабушки была та же история. Когда она умерла, там вообще ничего о ней не напоминало. По такой комнате ни за что не догадаешься, каким человеком она была. Ну опрятным, ну педантичным, и на этом все.

— О моих комнатах такого не скажешь, — проговорил Лука и повернулся к двери. Я должен идти. Пришлю вам обогреватель. Конечно, когда капитальный ремонт закончится, везде будет центральное отопление. Когда вы снова приедете, вам будет хорошо и тепло.

— Да, — согласилась Каролина, глядя в окно: внизу из канала выходило большое грузовое судно. — Но не знаю, когда это будет. Это зависит от того…

— Когда вернется ваш сын, — закончил за нее Лука.

Их глаза встретились.

— Да, — снова сказала она.

Лука направился было к дверям, но остановился.

— Останьтесь еще на несколько дней. Отец написал по электронке, что они едут домой. Им жаль расставаться с внуками, но у мамы плановый визит к врачу. Вам хорошо бы встретиться с ними и выяснить, помнит ли папа что-нибудь о своей нянюшке.

— Спасибо, — сказала Каролина. — Мне бы хотелось.

— Моя мама — американка. Она сможет побеседовать с вами по-английски, это для нее большая радость. Она устает постоянно говорить по-итальянски и по-венециански.

— А что, есть отдельный венецианский язык?

— О да, он сильно отличается. Старшее поколение до сих пор его использует.

— Тут у вас столько всего завораживающего, даже хотелось бы остаться подольше.

— Почему бы и нет?

— Из-за работы, дохода, бабули, сына…

— Вы любите свою работу?

Каролина снова замялась. Почему этот человек, которого она едва знает, обладает способностью заглядывать ей в душу, читать мысли? Почему его так это интересует?

Она пожала плечами.

— Она нас кормит, но я не использую там ни своего образования, ни таланта.

— А это…

— Дизайн одежды. Я окончила художественный колледж.

— Вот как! Значит, искусство — это у вас наследственное. И чем бы вы хотели заниматься? Посрамить Армани?

Каролина поразмыслила, неуверенная в себе.

— Теперь уже не знаю. Раньше я думала, что могу создать блестящую коллекцию, но такой, как Джош, не была никогда. Ему всегда хотелось разрушать стереотипы и делать эпатажные вещи. А меня больше тянет к красоте и чистым линиям.

— Да, я вижу. Что ж, вы можете продать мне квартиру и пустить вырученные деньги на собственный модный дом.

Она улыбнулась.

— Звучит заманчиво, правда.

— Подумайте об этом, — он улыбнулся ей в ответ. — Скоро увидимся.

Когда Лука ушел, Каролина обнаружила, что все еще смотрит на дверь. Неужели, пока он ее тут очаровывает, его юристы ищут способ от нее избавиться? Или, может, он попытается выкупить у нее квартиру за бесценок? Ей просто-напросто хотелось знать, можно ли доверять ему.

В это воскресное утро колокола дразнили нас своей безмятежностью. «Все хорошо, все спокойно, — вызванивали они. — Можете идти к мессе, как обычно. Все в порядке». Голуби беззаботно хлопали крыльями, в чистом голубом небе нарезали круги чайки. Синьора Мартинелли сходила в церковь.

— Мы все должны усердно молиться, чтобы не произошла еще одна катастрофа, — сказала она. — Нам не пережить снова таких страданий, как в предыдущую войну. — Она с жалостью посмотрела на меня. — Вы слишком молоды. Наверно, ничего толком не помните, правда?

— Мне всего четыре было, когда война началась, но я помню, как мама плакала, когда отца забрали на фронт, — сказала я. — Он вернулся с тяжелым ранением, от которого так и не смог оправиться. И у нас в деревне есть мемориал с именами погибших. Столько сыновей не вернулось! Вы правы, надо молиться, чтобы такое не повторилось.

Поэтому я наконец-то перешла мост, ведущий к англиканской церкви Святого Георгия, и села там на скамью, вбирая в себя простоту белых стен и темного полированного дерева, а еще — безмятежно спокойный свет, падавший сквозь витражи на плиточный пол. Я пыталась молиться, но в голове теснились настолько противоречивые мысли и тревоги, что было никак не сосредоточиться. С тех пор, как умер отец, я разучилась ощущать близость Бога, мне казалось, что он нас оставил. Поэтому я просто сидела как статуя, слушала службу, преисполненную веры и надежды, губы шевелились, повторяя слова знакомых гимнов — «Господь, наша опора в минувшем и грядущем» и «Сражайся на стороне добра», — а потом вышла из храма все такой же опустошенной и не понимая, что мне делать.

Кстати, церковь была полна. Я и понятия не имела, что в Венеции столько моих соотечественников. Думаю, среди них были и туристы, но многие знали друг друга и явно жили здесь. Я заметила мистера Синклера, консула, с которым познакомилась на суаре у графини. Когда мы вышли после службы, он приветствовал меня кивком головы.

— Вижу, мисс Браунинг, вы все еще тут. Но теперь, я так понимаю, поедете домой?

— Я пока еще не решила, — ответила я. — Меня тут уверяли, что Венецию не затронет никакая война. Мол, никто не посмеет ее бомбить. И еще говорят, что Италия вообще пока не готова воевать и Муссолини сперва хочет создать сильную армию.

— В целом так и есть, — сказал мистер Синклер. — Но Муссолини подписал пакт о ненападении с Гитлером. Мы можем оказаться втянутыми в войну, хотим того или нет. Всем придется выбирать, за кого они, и Италия будет на стороне Германии.

— Вы уверены, что будет война? — спросила одна из женщин. — Неужели мистер Чемберлен не сумеет снова заключить мир? Пусть бы Германия захватила Польшу, в конце концов, это же часть их исторической территории, правда?

— Если не остановить Гитлера, он станет хватать все, что ему приглянется, и подгребет под себя всю Европу, — сказал мистер Синклер. — Боюсь, война неизбежна. Мы начертили линию на песке, а Гитлер ее переступил. Не знаю, как долго Италия сможет оставаться в стороне.

И наша мрачная группа разошлась в разные стороны. А в два часа того же дня мы услышали по радио, что Англия и Франция объявили Германии войну.

После этого мне стало ясно, что надо ехать домой, несмотря на страстное желание остаться. Нельзя было допустить, чтобы мама оказалась во время войны без моей поддержки, пусть даже с ней жила тетушка Гортензия. И нельзя подвергать себя риску оказаться в ловушке во враждебной стране, если боевые действия в этих краях все-таки начнутся. Я гадала, вернулся ли Лео в город. Мне ужасно не хотелось уезжать, не попрощавшись.

На следующий день я пришла в академию. В воздухе висело напряжение. Парни-итальянцы шептались о том, что будут делать, если их призовут. На войну никто не хотел.

— Моего брата убили в Абиссинии, — говорил один из них. — Совершенно зря погиб. Зачем вообще Италии эта Абиссиния? Какой от нее толк? Только чтобы Муссолини мог потешить свое тщеславие, мол, у него теперь империя.

— Тихо! Осторожнее со словами, — другой парень тронул его за рукав. — Никогда не знаешь, кто тебя слушает, а есть такие, кто считает Муссолини спасителем нашей страны. Они правда верят, что он создаст новую Римскую империю и мы все заживем по-королевски.

Эти слова вызвали у других ребят недоверчивые смешки, но парень был прав. Действительно, никогда не знаешь, кто тебя слушает. Я обнаружила, что думаю о Франце. Может, Генри не ошибается, и он действительно доносит в Германию о событиях в Венеции.

Я постаралась выкинуть из головы тревожные мысли и по максимуму извлечь пользу из своих последних занятий. По радио передавали, что война похожа на боксерский Поединок, когда двое выходят на ринг и оценивают друг друга, прежде чем нанести удар, так что время до того, как Гитлер или его противники предпримут что-то серьезное, еще оставалось, и можно успеть сесть на идущий через Францию поезд, который отвезет меня домой. Судя по тому, что я слышала в церкви, Британия пока не готова к активным действиям, потому что у нас недостаточно вооружения и войск, чтобы противостоять мощи Гитлера.

За обедом Гастон заговорил о возвращении на родину.

— Думаю, мой долг — вступить во французскую армию, — сказал он. В голосе звучала бравада, но я видела отчаяние в его глазах. — Не то чтобы у нас было много шансов против Германии, но я просто молюсь, чтобы не повторилась последняя война и все мы не погибли в окопах.

Мы сидели в молчании, обдумывая его слова. Потом Имельда сказала:

— А я, наверно, останусь. Родители говорят, что собираются на всякий случай переехать в горы, в Страну Басков. Что мне там делать? И куда я еще могу податься? Италия хотя бы пока не собирается никому объявлять войну.

— И я так думаю, — согласился Генри. За это время его итальянский явно улучшился, и он уже не упускал нить разговора. — Америка в этой войне не участвует, поэтому я думаю остаться и доучиться год.

— Значит, молись, чтобы тебе удалось добраться домой, когда немецкие подлодки начнут патрулировать Атлантику, — сухо произнесла Имельда.

Генри пожал плечами:

— Тогда я поеду в Швейцарию и пересижу там, пока все не окончится. Швейцарию же никто не тронет? Или Австралию? Австралия тоже хорошо. — Он посмотрел на меня и переключился на английский язык: — А ты хочешь вернуться в Англию, когда есть риск, что Германия на нее нападет?

— Я не хочу уезжать, — ответила я, — но чувствую, что это мой долг. Мама начнет ужасно волноваться, если я буду далеко. Она сразу была против моего отъезда, но с ней согласилась пожить моя тетя. Наверно, пора выяснить, ходят ли еще поезда через Францию. И есть ли паромы через Ла-Манш.

— Плохо, у нас как раз все только-только устоялось, и занятия такие интересные, — сказал Генри. — У меня такое ощущение, что за эти недели я узнал больше, чем за все время учебы в Америке.

— У меня тоже, — согласилась я. — Мне очень не хочется уезжать.

Мы закончили обед и вернулись в академию. Первым человеком, которого мы там встретили, оказался профессор Корсетти.

— А вот те самые люди, которых я хотел видеть, — воскликнул он. — У меня для вас наказ от моей жены. Она хочет устроить званый ужин в честь вашего возвращения с каникул, невзирая на тяжелую ситуацию. Вас устроит воскресенье? И еще, жена собирается подать моллюсков, вы их едите?

— Как хорошо! Мне нравятся все здешние морепродукты, — сказала я.

Остальные покивали.

— Ваша супруга хорошо готовит, — проговорил Гастон. — Я уверен, что у нее любое блюдо выйдет вкусным.

— Льстец, — пробормотала Имельда, когда мы попрощались с профессором.

Гастон улыбнулся.

— А как еще мне получить у него высокий балл? Вряд ли из меня выйдет Пикассо или Миро.

— Согласна, — поддержала я. — Я вот тоже не склонна к искажению реальности.

— Да-да, я заметил, — подхватил Гастон. — Твои рисунки обнаженной натуры очень точны в деталях.

— Помалкивай лучше, — я, смеясь, шлепнула его своим блокнотом.

И в тот же миг я вдруг остро осознала, что у меня годами не было возможности так себя вести. Быть свободной, поддразнивать, смеяться и — как я начала понимать — любить. Вскоре придется вернуться в мрачную реальность, где меня ждут война, опасность, отчаяние и, возможно, даже вторжение врага.

— Мои последние деньки, — шепнула я сама себе, когда мы поднимались по лестнице в аудиторию.

Я стояла одна в густой тени, не зная, куда теперь идти. Не зная, что делать. Сказать Лео я не могла. Но я должна была ему сказать. Он имеет право знать, ведь так? А потом пришло ужасное окончательное понимание: домой мне не вернуться. Я подумала о маме — столпе церкви, главе женской алтарной гильдии нашей маленькой деревни, где сплетни — самое главное развлечение. Да она умрет со стыда! А как же я сама? Чем я буду заниматься? Уж конечно, меня не возьмут обратно в школу, где хвалятся христианскими ценностями, которые там воспитывают в юных леди. На что нам жить без моего жалованья? Знаю, у тети Гортензии до сих пор есть небольшой доход, но хватит ли его на всех? Я могла вообразить лошадиное лицо тетушки с этим ее надменным, вечно изумленным выражением. Она наверняка скажет:

— А я всегда знала, что эта девочка пойдет по дурной дорожке. Она даже в юности слишком интересовалась противоположным полом. И здравого смысла у нее никакого.

Интересно, удивилась бы она, узнав, что виновником моего падения стал тот самый мужчина, против которого она меня когда-то предостерегала? Мысли вихрем кружились в голове, и на миг показалось, что я сейчас потеряю сознание. Чтобы не упасть, я положила ладонь на холодную каменную стену какого-то здания.

— Ладно, — сказала я себе, — думай, Джулиет.

До следующего лета у меня будет стипендия. Когда, значит, должен родиться ребенок? Через девять месяцев, так? Как же мало я знаю о беременности и родах! Мне вспомнилась история, как забеременела одна девушка из нашей деревни, работница с фермы. И сколько было пересудов. Все эти разговоры, вертевшиеся вокруг того, кто мог бы быть отцом ребенка и почему он на ней не женился. Сплетни насчет того, с кем она встречалась девять месяцев назад. Я быстро подсчитала в голове: конец апреля или начало мая, и у меня забрезжила надежда. Девять месяцев. Я смогу остаться здесь, продолжать учебу, если мне разрешат. Потом, когда ребенок появится, отдам его на усыновление, вернусь домой, и никто ничего не узнает. Надо написать матери, мол, все уверяют меня, что в Венеции совершенно безопасно, и разумнее остаться здесь, закончить обучение, а не рисковать, пустившись в такой момент в дорогу. Кроме того, если повезет, к лету война окончится. Я знала, что мама будет сердиться, но это казалось единственным решением.

Я изрядно удивляла саму себя тем, как бесстрастно все это воспринимаю. Наверно, дело просто в отчаянном старании не давать волю страху — страху и ощущению безысходности. Той эмоциональной девчонкой, которая легко начинала плакать, я уже не была, давно научившись держать чувства в узде. Я не плакала, когда мне сказали, что придется бросить художественный колледж, потому что видела, в каком ужасном состоянии мать и как тяжело болен отец. Не плакала даже, когда он умер, потому что мама рыдала за нас обеих. У меня вообще создалось впечатление, что я больше не способна испытывать эмоции — пока благодаря Лео не ощутила себя вновь живой и ко мне не пришла любовь. Я не могла заставить себя даже обдумывать, как сообщу ему свою новость. Вдруг он станет отрицать свою причастность? Полностью проигнорирует все, что я скажу? Принять решение никак не получалось. Если бы у меня только был кто-то, с кем можно поделиться, поговорить обо всем! Но такого человека не было.

И я вернулась в академию. Посещала занятия. Обнаружила, что с помощью газировки и крекеров можно подавить тошноту. Хитрость заключалась в том, чтобы постоянно что-нибудь закидывать в желудок, избегая при этом острого и жирного. На обед я стала есть в ближайшей траттории овощные супы с гренками, сваренные на курином бульоне и потому довольно питательные. Еще мой организм принимал печенье, похожее на маленькие бисквитики.

Сентябрь превратился в октябрь, а тот — в ноябрь. Славная летняя погодка, которая всегда ассоциировалась у меня с Венецией, закончилась вместе с сентябрем. Теперь над Доломитами частенько собирались тучи, проливавшиеся сильными дождями. Я помогала синьоре Мартинелли таскать уголь для котла. В моей комнате, даром что она с батареей, по-прежнему было холодно и волгло. Даже голуби на карнизе перед окном нахохлились и дрожали. Ласточки давно улетели в теплые края, туристы разъехались. Город казался пустым.

Но для меня все изменилось к лучшему. Приступы тошноты и головокружения постепенно прекратились, я снова чувствовала себя хорошо. На самом деле, мне трудно даже было верить в свою беременность. Но врач Лео, которого я посетила, заверил, что я действительно жду ребенка.

— Вы еще относительно молоды и здоровы, — сказал он, — никаких осложнений я не предвижу. Главное, как следует питайтесь, много отдыхайте и дышите свежим воздухом. И побольше качественных продуктов, чтобы поправляться. — Он окинул меня критическим взором. — Вы слишком худая. Ешьте много хорошей пасты, договорились?

Итак, моя жизнь пошла своим чередом: учеба, прогулки, время от времени — званые вечера. Жена профессора больше не приглашала меня к себе, возможно, боялась, что ее блюда снова повлияют на меня не лучшим образом. От графини я держалась подальше: говорить ей правду не хотелось, врать — тем более. Я отклонила вначале ее сентябрьское приглашение, а затем и октябрьское. Наверно, вдобавок мне было страшно встретить у нее отца Лео, хоть тот и не производил впечатления страстного почитателя искусства. Но однажды я шла по площади Святого Марка, собираясь в очередной раз попытаться изобразить невероятные купола и статуи базилики, и вдруг наткнулась на нее.

— Деточка, дорогая, я не сомневалась, что вы уехали, раз не приходите ко мне на суаре, — воскликнула она, хватая меня за руки и целуя в обе щеки. — До чего я рада, что вы решили остаться! Вы должны прийти ко мне на чай. Я направлялась во «Флориан», пойдемте со мной.

Мне всегда хотелось сходить в это кафе на площади, но я не осмеливалась пойти туда в одиночестве: оно казалось невозможно величественным с этими своими изысканно расписанными стенами и потолками, позолотой и зеркалами, бархатными диванами и мраморными столиками. Оно выглядело как дворец в миниатюре. Тетушка Го говорила мне, что это старейшее кафе в мире. Но у графини при входе в столь респектабельное заведение вроде бы не наблюдалось никаких колебаний. Она взяла меня под руку и увлекла за порог внушительной двери. Персонал приветствовал ее многочисленными поклонами. Нас провели к лучшему столику в китайском зале. Чай был заказан, выпечка выбрана. Я предусмотрительно отказалась от всего со сливками, предпочтя яблочную тарталетку.

Покончив с чаем, графиня снова заговорила.

— Я страшно расстроилась, когда вы перестали меня навещать. Все думала, может, я вас обидела чем-то? Может, вам не нравится мое общество?

— Нет, что вы, — поспешно возразила я. — Уверяю, я очень люблю бывать в вашем прекрасном доме. Просто тогда у меня никак не получалось. В первый раз я болела, а во второй у меня было большое домашнее задание.

Графиня махнула рукой.

— В следующий раз передайте профессору, что я настаиваю на вашем присутствии. Он не осмелится со мной ссориться. — Она усмехнулась. — Но вы, конечно же, непременно должны прийти на ноябрьское суаре. Ни за что не догадаетесь, кто согласился на нем быть. Не кто иной, как сам великий Пауль Клее! До чего мне повезло, а? Вы, конечно, знаете его работы. Он сильно пострадал от нацистов в Германии и принял мудрое решение вернуться в родную Швейцарию. Это выдающаяся фигура в мире современного искусства. Скажите же, что придете.

Отказаться было практически невозможно. Я бормотала что-то о том, что в академии много задают на дом, но отрицательного ответа графиня не принимала.

— Если вы хотите стать выдающейся художницей, то должны общаться с лучшими творцами, — заявила она.

И я согласилась прийти. Во всяком случае, опасности, что меня начнет тошнить в людном месте, больше не было. Мы чаевничали, и я думала о том, как странно: графиня устраивает суаре с известными художниками в то время, когда вся остальная Европа уже охвачена войной.

Потом мы распрощались, снова расцеловавшись в обе щеки. Пришлось пообещать, что я приду на званый вечер. Я двинулась через площадь к дому. Пока мы сидели в кафе, собрались тучи, и теперь в лицо бил резкий холодный дождь. Чтобы спастись от него, я была вынуждена нырнуть под крышу колоннады. Чаепитие с графиней было каким-то нереальным, а вот дождь вернул в реальность, напомнив, как тяжела жизнь и как она может ранить.

В академии на стенде висело объявление, сообщавшее, что занятия сегодня можно пропустить из-за праздника Мадонны делла Салюте — ведь, предположительно, все студенты захотят пойти к мессе. Судя по тому, что я слышала, большинство моих соучеников считали, что у них просто дополнительный выходной, и не собирались участвовать в религиозных ритуалах. А вот моя квартирная хозяйка, напротив, заранее трепетала от восторга.

— Это один из самых священных дней года, — сказала она. — Сегодня вечером я собираюсь к мессе. Она особенно прекрасна, когда темно. Вы пойдете со мной?

— А где это все будет происходить? — спросила я.

Синьора Мартинелли посмотрела на меня как на безнадежную тупицу.

— В соборе Санта-Мария делла Салюте, конечно же. Да вы его знаете, такой большой храм с белыми куполами на самой оконечности Дорсодуро. Ради праздника наводят специальный мост из барж через канал Гранде. И все несут свечи. В этот день мы благодарим Мадонну за то, что она спасла наш город от чумы.

Слов «мост из барж» оказалось достаточно, чтобы я приняла решение. Рисковать, ступая на подобную конструкцию, я больше не собиралась, пусть даже водная преграда в этот раз была уже, чем летом, Гранд-канал ведь не Джудекка. Впрочем, я поняла, куда именно нужно идти.

— Спасибо за приглашение, но на мессу я с вами не пойду, — ответила я. — Буду наблюдать с моста Академия.

Она вздохнула.

— Неужели мне не получится сделать из вас добрую католичку? Мой духовник говорит, что я недостаточно стараюсь спасти вашу душу.

— Что вы, синьора, вы подаете прекрасный пример, — возразила я, — просто дело в том, что у меня уже есть своя собственная религия.

— Англиканская церковь, как вы ее называете? — квартирная хозяйка бросила на меня испепеляющий взгляд. — Отступническая религия, бросившая вызов папе.

— Во всяком случае, мы с вами обе — христианки, — заметила я.

Она пренебрежительно фыркнула.

— И еще насчет сегодняшнего ужина. Вечером я пойду в гости к подруге, вдове Франчетти с нашей улицы. Я могу оставить вам…

— Не нужно, — ответила я, не дав ей закончить, — я найду, чего поесть. Раз день праздничный, наверняка еду будут продавать с лотков.

— Да, и во множестве. — Вид у синьоры Мартинелли вновь стал неодобрительным. — Кое-кто считает, что сегодня — день карнавала, а не церковного празднества.

У меня создалось впечатление, что мало кто из студентов придет сегодня на занятия, а оказаться одной среди преподавателей мне не хотелось. Я подумала, что можно сесть в лодку и отправиться на какой-нибудь из островов, но погода не благоприятствовала. Все утро лил беспрерывный дождь. Это заставило хозяйку глянуть на окно, вздохнуть и перекреститься:

— Такой дождь — и на праздник Мадонны! Я никогда не видела ничего подобного. Мне кажется, это плохой знак, вы согласны?

— Может, до темноты еще распогодится, — предположила я.

— Нам остается только молиться, чтобы во время мессы не случилось аква альта, — сказала она. — Люди будут в своих лучших нарядах. Никому не хочется брести домой вброд.

— Вброд? — переспросила я, не поняв итальянского слова.

Она кивнула и сказала:

— Иногда вода поднимается вот на сколько, — тут синьора приложила руку к середине бедра. — Обычно только до лодыжек доходит, но никогда не знаешь, как будет. Надо молиться, чтобы Господь ради особого праздничного дня удержал воду в заливе.

Я принялась гадать, внимает ли Господь молитвам насчет наводнений. Каждый год мы узнаем из новостей об очередных смытых деревнях, некоторые из которых, весьма вероятно, населяют добрые христиане. Не верится, что Бог сильно озабочен контролем над погодой, иначе над Ватиканом всегда сияло бы солнышко, а коммунистическую Россию заливало бесконечным дождем. Я невольно улыбнулась своим мыслям.

На закате моя квартирная хозяйка появилась в лучшей шляпке и пальто, а также с зонтиком — «на тот случай, если Бог не сочтет нужным остановить дождь».

— Я пойду с вами и понесу зонт, — сказала я. — Тогда вы сможете держать свечу.

— Если свеча вообще будет гореть в такую погоду, — с разочарованием в голосе проговорила она. — Может оказаться, что свечи удастся зажечь, только когда мы войдем в храм. Но я рада, что буду не одна хотя бы до моста.

Итак, мы отправились вместе, смешавшись с шумной толпой. Некоторые люди несли свечи в банках и фонарях, и их свет колебался на мрачных стенах домов. Миновав церкви Сан-Маурицио и Санта-Мария-дель-Джильо, мы вышли к Калле-Ларга. Эта улица вела к площади Святого Марка. Потом мы пересекли небольшую водную артерию и повернули к Гранд-каналу. Все вокруг кишело лоточниками, которые продавали воздушные шары, игрушки, конфеты и даже джелато, хоть мне и непонятно было, кому в такую холодную, мрачную ночь может захотеться мороженого. Узкая калле раздалась в стороны, перед нами возник мост из барж с церковью на противоположной стороне. Над пьяцца и среди деревьев были развешаны гирлянды фонарей. Они отчаянно плясали на свежем ветру с лагуны. На мосту толпа превращалась в тоненький ручеек, и огоньки свечей в руках паломников прыгали то вверх, то вниз.

Моя квартирная хозяйка увидела каких-то знакомых. Кивнув ей, я стала смотреть, как течет на мост людская река. Из церкви уже доносилось пение — оно звучало гулко, как всегда в громадном помещении. Все это трогало душу, и я даже почувствовала искушение отправиться в храм вместе с остальными, но меня остановила мысль о толкучке и о том, что придется не меньше часа провести стоя на одном месте. Я остановилась в сторонке и уже собиралась уйти, когда заметила человека, явно чьего-то слугу, который нес на шесте фонарь. За ним следовала группа хорошо одетых людей. Когда они проходили под уличной лампой, я их узнала. Первым шествовал граф Да Росси, он выглядел как некий одетый в широкий плащ патриарх эпохи Ренессанса, за ним — Лео с Бьянкой. Одной рукой она держала над головой изящный красный зонтик, а другой сжимала руку Лео.

Неожиданно все происходящее утратило свою магию. Я отвернулась, нырнула в темноту и отправилась домой. Даже желания найти открытую тратторию у меня не возникло. Дома я сделала себе сэндвич с сыром и заварила чаю. «Что я здесь делаю? — спрашивала я себя. — Это же безумие». Лучше столкнуться с маминым недовольством, деревенскими сплетнями, тетушкиным презрением, чем оказаться пойманной в ловушку города, где у меня нет ни родни, ни друзей, вообще никого.

На следующий день дождь еще шел. Во время прилива вода снова поднялась, и по пути в академию мне пришлось обходить участки стоячей воды и выброшенные на тротуары водоросли. Зато, выйдя под дождь после утренних занятий, я обнаружила Лео, который прятался под большим черным зонтом.

— Чао, белла, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Ты не должен так делать, — сказала я. — Люди увидят.

— Мы, итальянцы, целуем всех, — заявил он. — Это ничего не значит. Пойдем куда-нибудь поесть?

— Хорошо. В какое-нибудь тихое место, где можно поговорить.

— Ладно. Иди ко мне под зонт. Тут хватит места на двоих.

Присоединившись к нему, я остро ощутила его близость, тепло его дыхания на своей холодной щеке.

— Так значит, ты пережила свою первую аква альта, да? Надеюсь, наводнение не захватило тебя на улице. Оно может наступить очень быстро.

— Очень даже захватило. Я вся промокла. Трагетто не работало, пришлось идти в обход, через мост.

— До чего тебе не повезло!

— Сильнее, чем ты думаешь, — сообщила я. — Квартирная хозяйка была очень заботлива, помогала мне снять мокрую одежду — а потом увидела мой живот и пришла в ярость. Обвинила меня в том, что я падшая женщина, и сказала, что хочет, чтобы я немедленно убралась.

— Дио мио! — воскликнул Лео. — Но все же это не так уж плохо, правда? Когда ты будешь готовиться к появлению малыша, тебе в любом случае захочется жить отдельно.

По правде сказать, я пока что не позволяла себе особенно серьезно об этом задумываться. Где я буду рожать — дома, в больнице? И что будет с ребенком, если вопрос с усыновлением к тому времени уже решится? Его сразу же заберут у меня?

— Не беспокойся. — Лео переложил зонтик в другую руку и обнял меня за талию. — Я найду тебе хорошее жилье. Место, где ты будешь счастлива.

— Это будет замечательно, — сказала я.

— Дай мне на это день-другой, и все решится.

Он остановился перед довольно роскошной с виду тратторией и провел меня внутрь. Там мы съели спагетти под соусом из моллюсков, по телячьему эскалопу и бисквит в горячем шоколадном соусе на десерт. Я проглотила все до последней крошки, сообразив, что в последние двадцать четыре часа почти ничего не ела. Приятно будет самой себе готовить, думалось мне. Я смогу есть то, что захочу, полезную питательную пишу, как и советовал доктор.

Возвращаясь в академию на послеобеденные занятия, я чувствовала себя бодрой и полной надежд.

Генри подошел и сел со мной рядом.

— Я видел тебя с мужчиной, — проговорил он. — Это просто друг?

— Просто друг, — подтвердила я. Улыбнулась и поддразнила: — А ты что, ревнуешь?

Он вдруг вспыхнул, и я сообразила, что могла попасть в яблочко. Вот это неожиданность!.. Он же моложе меня лет на шесть, и я ничем его не поощряла. Хотя, как мне стало ясно в тот же миг, может быть, и поощряла. Я искала его общества во время прогулок и обедов, любила проводить вместе выходные, главным образом потому, что он вел себя дружелюбно, говорил со мной по-английски, и с ним было безопасно.

А теперь я не знала, что и сказать.

— Тебе нужно найти милую итальянку своего возраста, — сказала я.

— Ты так говоришь, будто мне в бабушки годишься. Не такая уж большая у нас разница. Мне двадцать четыре, а тебе?

— Тридцать, — сообщила я. — Я почти что дама средних лет.

— Неважно. Я считаю, что ты красивая. И добрая. Мне это нравится.

Ну надо же! И как мне сказать ему правду? Она же его уничтожит. Похоже, вся моя жизнь превратилась в минное поле, а все потому, что я не хочу причинить кому-нибудь боль.

Двое рабочих привезли хороший настенный обогреватель, благодаря которому в спальне сразу стало уютно. Каролина разбиралась с одеждой двоюродной бабушки, раскладывала ее по кучкам — что-то на благотворительность, что-то на выброс. Впервые у нее появилось несколько настоящих винтажных вещей: два платья — чайное и длинное вечернее, шаль с бахромой. Их не грех оставить себе, а вот джемпера безнадежно проела моль, и их пришлось отнести к ближайшему мусорному баку вместе с давно просроченной бытовой химией для кухни и ванной. Еще Каролина сохранила пару обшитых кружевами носовых платков и флакончик одеколона — он каким-то мистическим образом оказался нераспечатанным и не испортился. Потом она занялась картинами и рисунками. Венецианские наброски определенно нужно сберечь. Семейство Да Росси, возможно, заинтересуется рисунками с младенцем, если выяснится, что это отец Луки. Каролина отложила их в сторону, отметив, что на самых ранних изображен пухленький новорожденный, а на самых поздних примерно годовалый ребенок, и после этого — ничего. Так что, возможно, двоюродная бабушка перестала ходить за малышом после того, как ему исполнился год, или, что более вероятно, ей пришлось бежать. Интересно будет узнать, не сохранилось ли каких-нибудь записей о том, где она жила в Швейцарии. Тамошние жители настолько привержены порядку, что подобное наверняка возможно. Она улыбнулась, подумав об этом.

На третий день стало ясно: ничто тут ее больше не держит, кроме встречи с отцом Луки (когда и если тот приедет). В квартире воцарился безупречный порядок. Комод был вычищен, в старом чемодане лежали вещи, которые она возьмет с собой. Становилось холоднее, и Каролина все чаще вспоминала о бабулиной теплой кухне и сытных супчиках. А еще она думала о Тедди. Сколько времени прошло с тех пор, как Джош позволил ей поговорить с сыном? Может, он убедил Тедди, что тому не хочется возвращаться в Англию? Каролина не знала, ответил ли Джош на ее электронное письмо, потому что выхода в сеть у нее не было, и она не знала, где его найти. Она лежала в теплой спальне, и в голову пробирались тревожные мысли. Вдруг Тедди заболел, а Джош не может с ней связаться и поэтому ей ничего не известно? Но ведь у бабули есть и ее адрес, и телефон. Хватит волноваться, велела она себе. Наслаждайся моментом. Наслаждайся красотой. Будь свободна. Надейся.

В выходные зазвонил телефон. Лука.

— Родители вернулись домой и отдохнули. Не хотите с нами поужинать? — и он дал ей адрес.

В восемь вечера, приодевшись, насколько это оказалось возможно, Каролина вышла из дому и обнаружила, что на улице снова льет. На Дзаттере накатывали волны. «Господи, добравшись, я буду выглядеть как крыса-утопленница», — подумала она. Существовало два варианта: идти через Дорсодуро, укрываясь от стихии на узких улочках, но зато потом испытать все ее неистовство на мосту Академиа, или подождать вапоретто и долго плыть на нем вкруговую, в конце концов вновь оказавшись на Гранд-канале.

Каролина выбрала первый путь, преодолела Дорсодуро (и ее даже не сдуло ветром), а потом, на мосту, выдержала сражение за обладание своим зонтиком. Оказавшись на одном берегу с площадью Святого Марка, она довольно удачно пряталась под балконами, пока искала нужный дом. Это оказалось не так-то просто, несмотря на все инструкции, которыми снабдил ее Лука. Наконец она вошла в красивое мраморное здание; швейцар в униформе приветствовал ее жестом и нажал на кнопку лифта, отправляя его на верхний этаж.

В лифте Каролина сняла с головы платок и постаралась привести прическу в порядок, думая о том, что, наверно, выглядит ужасно. Стоя у выкрашенной белой краской входной двери, она чувствовала нервную дрожь. Даже на пике формы ей наверняка не тягаться с семейством Луки в элегантности, а уж сейчас и подавно. А вдруг там сейчас большой званый ужин? Но тут Лука открыл дверь.

— Каролина, прошу меня извинить. Дождь начался, когда было уже слишком поздно за вами ехать. Пожалуйста, позвольте мне забрать ваше мокрое пальто.

Он помог ей раздеться, сунул зонтик, с которого капала вода, в специальную подставку. Потом с ободряющей улыбкой провел из квадратного мраморного холла в комнату — просторную, но не подавляющую своими размерами, хорошо обставленную и вполне обжитую. У камина сидела пара. Когда Каролина вошла, мужчина встал.

— Итак, отец, это миссис Грант, та англичанка, о которой я тебе говорил. Каролина, это мои отец и мать, граф и графиня Да Росси.

Слова «граф и графиня» застали ее врасплох. Почему Лука не упоминал, что у него аристократическая семья? Хотя хозяйка пансиона говорила что-то о величии рода Да Росси, так что ей следовало бы быть к такому готовой. Мужчина, должно быть, заметил ее терзания и, протянув к ней руки, выступил вперед.

— Дорогая миссис Грант, добро пожаловать. Такая жалость, что вас захватил этот внезапный ливень. Боюсь, это недостаток жизни в Венеции в зимние месяцы. Лука, налей нашей гостье просекко.

— Проходите, садитесь рядом со мной. — Графиня похлопала ладонью по своему диванчику. — Вам нужно согреться после такой неудачной прогулки. И мы можем говорить по-английски.

Она выглядела моложе своих лет, в отличие от мужа с его копной поседевших волос. Волосы графини сохранили свой красивый золотистый оттенок, хотя неясно было, натуральные они или крашеные. Зато Каролина заметила, как элегантно выглядит эта женщина в простом сером кашемировом платье и с платком от «Эрмес» на шее.

— Так любезно с вашей стороны пригласить меня, когда вы, наверно, еще неважно себя чувствуете из-за смены часовых поясов, — сказала Каролина.

— Ничего подобного. Ваше появление спасло нас от того, чтобы завалиться спать в семь вечера и потом проснуться среди ночи, — ответил граф… — Итак, наш сын рассказал, что вы унаследовали квартиру в одном из зданий Да Росси. Удивительная история. И мы не знаем, как и почему был выдан этот сертификат?

— Не знаем, — согласилась Каролина. — Можем только предполагать, что все дело в войне. Может, вашим предкам было выгодно, чтобы там кто-то жил.

— Такое вполне вероятно, — сказал граф. — И что вы планируете делать с этой квартирой? Сохраните и устроите там гнездышко для отпусков?

— Я пока еще не решила, — призналась Каролина. — Вся эта история меня совершенно потрясла. Понимаете, мы ни о чем даже не догадывались. Моя двоюродная бабушка была скрытным человеком и никогда не упоминала никому из родственников, что когда-то жила в Венеции. И для начала я узнала, что унаследовала ключ от ее банковского сейфа.

Услышав приятный хлопок — это Лука открыл бутылку просекко, — Каролина подняла глаза.

— Она была из тех женщин, которые любят перемены? Такая светская путешественница? — спросил граф.

Каролина улыбнулась.

— Наоборот, полная противоположность этому, сколько я ее знала. Она была спокойной, сдержанной — типичная британская старая дева. Потому-то я до сих пор так удивляюсь. Мы тут гадали… — она сделала паузу, посмотрела на Луку, который приближался к ней с бокалом, — не могла ли она работать у вас в семье няней, присматривать за ребенком. Хотя она, скорее всего, покинула Венецию, когда вы были еще младенцем. Вы помните свою няню?

Лицо графа осветилось, внезапно став гораздо моложе.

— Да-да. Вышло так, что я прекрасно ее помню, сказал он. — Она была очень славная. Душевная. Не как мать, которая редко заглядывала в детскую.

— А как звали вашу няню? Вы это знаете?

— Дайте подумать. Я-то, конечно, всегда так ее и звал — няня. Да. А ее звали… Джул…

— Джулиет?

— Нет-нет, Джулиана. Крупная такая женщина, руки как стволы деревьев. — Он засмеялся. — Она обнимала меня, и все сразу становилось хорошо. А еще она разговаривала со мной по-венециански.

— Ага, — кивнула Каролина, — выходит, это не моя двоюродная бабушка.

— Но у Каролины есть рисунки с младенцем, который очень на тебя похож — вернее, на тот твой старый портрет, который висел на стене в детской. Что с ним потом случилось? — спросил Лука.

— Понятия не имею. Он исчез много лет назад. — Граф поднял глаза. — О-о, хорошо, вот наконец и ужин.

Вошла горничная, у нее на подносе лежали креветки, оливки, брускетты и то, что на них можно намазывать. Во время еды разговоры стихли. Потом их пригласили в столовую. Разговор коснулся поездки Луки в Соединенные Штаты к родственникам со стороны матери и того, как отличается жизнь в разных странах.

— У всех моих кузенов и кузин машины появились в шестнадцать лет. Можете себе представить? — сказал Лука — Мне пришлось ждать до двадцати!

— А куда в Венеции ездить? — спросил его отец, и все засмеялись.

Графиня расспрашивала Каролину о её жизни, и та сама не заметила, как рассказала кое-что о Тедди, застрявшем в Нью-Йорке после взрыва башен — близнецов.

— Вы наверняка ужасно по нему скучаете, — сказала графиня. — Уверена, он уже скоро сможет летать.

— По-моему, Каролине нужно просто лететь туда самой и забрать его, я ей уже говорил, — заявил Лука. — Ну какой ребенок не захочет полететь домой вместе с мамой?

— Я просто молюсь, чтобы они там не настроили его против меня, — проговорила Каролина. — Мой бывший муж отлично манипулирует людьми. Но вам наверняка не хочется беседовать о моих тревогах. Я здесь, чтобы выяснить что-нибудь насчет своей двоюродной бабушки, но, думаю, мы не узнаем о ней ничего нового.

— Так вы говорите, ваша бабушка рисовала Анджело в младенчестве? — спросила графиня.

Анджело. Каролина до сих пор не слышала имени графа, и ее мысли мгновенно перенеслись к картине, которая висела на стене у нее дома. Анджело. Маленький ангелок. Это был он. Подняв глаза, она обнаружила, что граф смотрит прямо на нее. Что-то в этом взгляде лишило ее покоя. Что-то в его глазах. Потом она поняла, в чем дело. Он смотрел на нее в точности как бабушка Летти до того, как ослепла. Голова чуть склонена набок, брови чуть приподняты. Теперь Каролине все стало ясно. Бабушка Летти не была его няней. Она была его матерью.

В голове кружились тысячи мыслей, поэтому дождаться конца ужина и поддерживать легкий разговор было тяжело. Раз подметив сходство, Каролина находила в графе все новые знакомые черты: линия верхней губы, длинные пальцы, намек на каштановый оттенок в поседевших волосах. Так значит, у бабушки Летти был внебрачный сын, предположительно — от покойного деда Луки. Что же получается, эта семья его узаконила? Неужели старуха в доме престарелых приняла его как собственного ребенка? Каролина вспомнила, как Анджело упомянул мать, которая, по его словам, редко заглядывала в детскую.

Кое-как она продержалась остаток вечера. Кофе был подан в крохотных чашечках, а лимончелло — в маленьких хрустальных рюмочках. Не привыкшая к алкоголю Каролина обнаружила, что чувствует себя приятно расслабленной и даже сонной, пока ее не вернул к реальности резкий звук сирены.

— О нет, — мать Луки встала и подошла к окну, — не может быть, что уже аква альта, еще же слишком рано, правда?

— С каждым годом они начинаются все раньше, заметили? — сказал Анджело. — Климат меняется. Об этом постоянно повсюду кричат.

— Что случилось? — нервно спросила Каролина.

— Когда во время прилива идет сильный дождь, у нас бывают наводнения, — объяснил отец Луки. — А тут, в сестьере Сан-Марко, ситуация в этом плане очень неблагополучная. Лука, наверно, тебе следует отвезти эту молодую даму домой, иначе ей придется добираться туда вплавь, а? — Он засмеялся и похлопал Каролину по колену.

— Ой, нет, все будет в порядке. Лука не обязан… — начала Каролина, поднимая на него взгляд.

Но ее перебила графиня.

— Конечно же, он отвезет вас домой. У него есть катер, хотя, может, в пути вас слегка и покачает.

Лука тут же поднялся.

— Вы готовы? Мои родители совершенно правы. Надо выдвигаться, если мы не хотим идти по воде.

— Идти вброд, Лука, — сказала его мать. — Так это правильно говорится.

Лука покосился на Каролину и закатил глаза, заставив ее улыбнуться.

— Она всегда поправляет мои ошибки в английском. Пойдемте, Кара.

Каролина отметила, что он использовал краткую форму ее имени. Так до сих пор называл ее только Джош. Она поблагодарила графа с графиней, последняя тепло обняла гостью на прощанье и сказала:

— Приятно было с вами познакомиться, дорогая. Если вы собираетесь пробыть тут еще какое-то время, нужно будет снова встретиться, вот только вечерок лучше выбрать посуше.

Каролина позволила Луке подать ей все еще влажноватое пальто, а потом они вместе направились к лифту.

— У вас очень милые родители, — сказала она по пути вниз. — Я совсем иначе представляла графов и графинь.

— И каким, по-вашему, должен быть граф? — явно забавляясь, поинтересовался Лука.

— Чопорным. Аристократичным.

Лука рассмеялся.

— Я когда-нибудь и сам стану графом, но чопорным становиться вовсе не собираюсь. А вот отцу скатиться в чопорность вечно не давала мама. Она сторонница равенства и, если бы не вышла за него, изучала бы. юриспруденцию, потому что происходит из нью-йоркской династии юристов. На самом деле, она даже уехала домой и собиралась там вернуться в университет, но отец отправился следом за ней. Он не давал ей прохода и твердил, что жить без нее не может, поэтому она все бросила и вышла за него. Мой отец — мужчина очень пылкий. Но вообще большинство итальянцев такие. — И он быстро улыбнулся озорной улыбкой.

— Какая романтическая история, — сказала Каролина.

Оказавшись на улице, они обнаружили, что дождь хлещет изо всех сил, а вода уже плещется на мостовой.

— Боюсь, мы немного промокнем, — проговорил Лука. — Идите ко мне под зонтик. Моя лодка недалеко.

Он обвил рукой ее талию, словно ничего естественнее и быть не может, и повел по узкому проходу меж зданиями, пока не добрался до пришвартованного к столбу катера. Идеально балансируя, он ступил на нос, а потом подтащил судно ближе к берегу, чтобы Каролине было удобнее в него сойти.

— Извините, в этот раз мы не сможем ехать быстро, — сказал Лука. — На Гранд-канале запрещено разгоняться, чтобы не повредить здания. Зато в кабине вы сможете худо-бедно укрыться от дождя.

— Но вы промокнете.

Он пожал плечами.

— Да неважно. Видите, дождь уже не такой сильный. И скоро мы снова будем в Дорсодуро.

— Я буду держать над вами зонтик, — заявила Каролина.

— Незачем. Мне нравится, когда дождь в лицо. К тому же ветер мигом вывернет зонт.

Лука завел мотор и направил катер в Гранд-канал. Там почти не было судов. Каролина встала рядом с ним, глядя вперед. Дождь и ветер хлестали ее по лицу.

— Не хотите сесть там, где сухо? — предложил Лука.

Она мотнула головой, гадая, как рассказать ему о своих подозрениях.

— Что не так? — спросил Лука, посмотрев на нее. — Я заметил, что вечером вы выглядели озабоченной и расстроенной.

Каролина колебалась.

— Не знаю, надо ли вам это рассказывать, — сказала она. — И уж точно не нужно говорить этого вашему отцу, но я думаю, что моя двоюродная бабушка Джулиет была его матерью.

Лука ошарашенно посмотрел на нее, а потом покачал головой и принужденно рассмеялся.

— Ну нет, такого не может быть. У него есть мать, и это моя бабушка. Вы с ней виделись.

— Мать, которая редко заходила в детскую. Так сказал ваш отец. Мать, которая ужасно разозлилась, когда увидела меня. Она заметила фамильное сходство, в точности как и я. Ваш отец, Лука, посмотрел на меня один в один так же, как смотрела двоюродная бабушка. Есть что-то такое у него в глазах. До чего это жутко! Вот почему бабушка так часто рисовала его младенцем — ее ведь вынудили от него отказаться.

Лука смущенно закашлялся.

— Каролина, вам не кажется, что вы зашли чересчур далеко? Может быть, вам просто хочется, чтобы вы оказались правы? Я знаю свою бабушку, помню ее еще до того, как она стала такой вот несчастной старухой. Да, я согласен, душевным теплом она никогда не славилась. Никогда не демонстрировала никаких привязанностей. Она была человеком, которому нравится, чтобы его обожали. В дни ее рождения мы должны были собираться вокруг нее и дарить дорогие подарки. Она всегда была полностью сосредоточена на себе любимой. Вы можете вообразить, чтобы такая особа приняла ребенка другой женщины? Женщины, которая обманывала ее вместе с ее же мужем?

— Согласна, это сложно понять. Но в наши дни всегда можно выяснить такие вещи при помощи анализа ДНК. Он безошибочно указывает на родство. Если мы добудем образцы ДНК ваших бабушки и отца, то сможем все узнать.

— И как это сделать, чтобы они ничего не заподозрили? — спросил Лука. — На это уж точно понадобятся недели, если не месяцы. Сомневаюсь, что такие тесты делают на каждом углу. — Он замолчал, глядя на нее. — Кроме того, я не знаю, нужна ли мне правда.

Их катер поднимался по Гранд-каналу, потом свернул в другой, боковой, миновал пансион «Академия», где останавливалась Каролина. Навстречу шла одинокая гондола с откормленным пожилым коротышкой. Гондольер с несчастным видом держал весло, и воротник его черного непромокаемого костюма был поднят в попытке защититься от дождя. «А ты совсем иначе представляла гондольеров», — подумала Каролина, и вдруг ее осенило. Может, у нее есть доказательство. Нужно будет показать его Луке. Они добрались до противоположного берега Дорсодуро, и Лука отвел катер к причалу, от которого было ближе всего до ее дома. Это далось ему не без труда, потому что волны все еще захлестывали набережную. Он привязал свое судно и, когда Каролина выходила на берег, поддержал ее. Стоило ей только сделать шаг, как набежала волна, катер сильно накренился, и Каролина практически оказалась в объятиях Луки.

— Не бойтесь, я вас поймал, — сказал он, дыша теплом ей в щеку.

— Спасибо. — Она со смущенной улыбкой выпрямилась. Вдвоем они направились к большой двери в подъезд. — Лука, я думаю, что у меня есть доказательство моей версии. Или, может, не доказательство, а подтверждение того, что я на правильном пути.

— О чем это вы?

— Если вы подниметесь ко мне, я вам покажу.

На лице у него мелькнуло изумление пополам с весельем. Каролина видела, как сверкнули в свете фонаря его глаза.

— Это не тот случай, когда вы, англичане, зовете к себе, чтобы посмотреть гравюры?

Она вспыхнула от неловкости.

— Конечно, нет. Я только хотела…

Он коснулся ее руки.

— Не переживайте, я просто вас дразню. Не сомневаюсь, у вас самые чистые мотивы. Хотя… — не договорив и по-прежнему держа Каролину под руку, Лука повел ее к входной двери.

В такой поздний час та оказалась на замке. Каролина рылась в сумочке, а ветер тем временем теребил ей пальто и юбку. Наконец она выудила ключ и вручила Луке, а тот вставил его в замочную скважину и отпер дверь. Потом они вошли в полнейшую тьму.

— Мерда! — пробормотал Лука, запнувшись о порог. — И где этот проклятый свет? Только не говорите мне, что электричество вырубили.

— У меня в квартире свет был, — сказала Каролина.

Лука пошарил вокруг, но не нашел выключателя.

— Моменто. — Он полез в карман, вытащил зажигалку и щелкнул ею. — Все равно я его не вижу. Лучше нам подняться. Идите вперед.

Лука поднял зажигалку и следом за Каролиной двинулся вверх по лестнице. Добравшись до первой площадки, Каролина повернулась; чтобы посмотреть на следующий пролет, вскрикнула, отступила и врезалась в Луку, да так, что они оба чуть не скатились обратно вниз. Слева от них в дверном проеме висела белая фигура. Каролина вцепилась в своего спутника.

— Смотрите, привидение! Вон там.

— Все о’кей, я вас от него спасу, — отозвался Лука, придерживая ее.

Его собственный голос тоже звучал неуверенно. Он поднял зажигалку выше и засмеялся:

— Маляр повесил на стремянке свой белый халат.

Потом Лука без всякого предупреждения щелкнул зажигалкой, дав ей погаснуть, обнял Каролину и поцеловал. Та настолько растерялась, что даже не знала, как реагировать, лишь чувствовала, как его холодные губы жадно прижимаются к ее собственным губам. А еще она к собственной неловкости обнаружила, что отвечает на его поцелуй.

— Простите, — сказал он, когда поцелуй прервался, — но когда посторонняя женщина второй раз за вечер бросается тебе в объятия, устоять довольно трудно.

— Не извиняйтесь, — возразила Каролина, — я ведь действительно на вас бросилась, правда? — Она смущенно засмеялась. — Тем более что мне даже понравилось.

Лука снова щелкнул зажигалкой и обнаружил на стене выключатель. Лестничную клетку залил резкий свет лампочки без абажура. Стал отчетливо виден не таящий в себе никакой угрозы белый халат маляра, брошенный на стремянку. Они миновали очередной пролет, прошли через кладовку, и Каролина открыла дверь, ведущую к ее квартире. После того, что проскочило между ними, она толком не знала, как вести себя в присутствии Луки. Ей подумалось, что все это безумие, но намерение показать Луке недавнюю находку оставалось твердым. Возможно, тогда будет легче довериться инстинкту.

Они вошли в квартиру, Каролина сняла макинтош.

— И вы снимите мокрый плащ, — сказала она. — Сделать какого-нибудь горячего питья? Давайте вы сядете, а я пока найду альбом, который хотела вам показать.

Она сообразила, что говорит слишком быстро. Нервно. Теперь, когда Лука был тут, ей было неловко.

— А как насчет того, чтобы вначале выпить бокал вина? Все эти лестницы вызывают во мне жажду, — ответил он, немедленно зашагал в кухню, нашел там открытую бутылку и налил вино в два бокала. — Вам нужен холодильник. Хотя оно и так достаточно холодное.

Лука вручил ей бокал, они чокнулись, и его глаза с вызовом заглянули в ее.

— Я тут думал, — проговорил он, — если вы правы, тогда, выходит, мы троюродные брат и сестра. Какая жалость!

— Вы не хотите быть моим троюродным братом?

— Не знаю, что за законы у вас в Англии, но у нас тут троюродные…

Каролина сообразила, к чему он ведет, и снова почувствовала радостное возбуждение.

— Ну, все-таки троюродные не двоюродные, — ответила она. — Я внучатая племянница Джулиет Браунинг, а не родная.

— Ах да, это радует. — Он сделал долгий глоток и скорчил гримасу. — Вы пьете дешевое вино. Нужно будет заняться вашим образованием.

— Мы пьем то, что нам по средствам, — отметила Каролина. — Но образование мне, конечно, не помешает. До сих пор я пила в своей жизни только то, что мы иногда называем бормотухой.

— Бормотуха. — Лука хохотнул. — Странные слова есть у вас в английском языке.

— Наверно, — начала Каролина, направляясь через комнату к окну, — если мы с вами родственники, то можем и сами сделать тест ДНК. И ваша бабушка нам вовсе не понадобится.

— Может, вы и правы, — ответил он, — но такие тесты вроде бы делаются неделями. И в любом случае я до сих пор не могу поверить, что вы не ошибаетесь.

— Подождите, сейчас вы все увидите.

Она открыла ящик письменного стола и вытащила первый альбом двоюродной бабушки Летти. Лука сел в одно из кресел, Каролина примостилась на его подлокотнике и сказала:

— Вот альбом моей двоюродной бабушки, в котором она рисовала во время первой поездки в Венецию. Ей было восемнадцать. Это все написано на первой странице. — Она перевернула несколько листов, показала на портрет молодого человека, которого всегда считала гондольером, и проговорила, суя альбом в руки Луки: — Вот. Он очень на вас похож, согласны?

Ей было слышно, как он с усилием втянул в себя воздух, а потом наконец сказал:

— Да. Это мой дед, я уверен. Я видел его фотографии. Все говорят, что я его копия.

— Значит, я не ошибаюсь?

— Вы говорите, ей тогда было восемнадцать? Выходит, это тысяча девятьсот двадцать восьмой год? А мой отец родился только в сороковом. Получается, она долгие годы была любовницей деда, — медленно проговорил Лука. — Он подарил ей эту квартиру, чтобы они могли встречаться.

Все в Каролине сопротивлялось мысли о двоюродной бабушке Летти, лелеемой в любовном гнездышке в качестве чьей-то пассии.

— Ну уж точно не когда ей было восемнадцать, — сказала она. — Тогда она приезжала совсем ненадолго.

— Однако они познакомились, и после этого дед ее не забыл. Возможно, они оставались на связи, и она нашла способ приехать и навестить его. Поводом была школьная экскурсия, но на самом деле она хотела с ним повидаться. У них был роман. — Лука поднял взгляд, и их глаза встретились.

— Тогда почему он на ней не женился? Почему он женился на вашей бабушке? — спросила Каролина.

Лука слегка погладил ладонью ее предплечье. От этого стало как-то беспокойно.

— В таких семьях, как моя, браки заключаются ради связей. Бабушка происходит из очень могущественного рода. Богатого рода. Это была выгодная партия. Скорее всего, о ней договорились, когда жених и невеста еще были в пеленках.

— Значит, он женился на нелюбимой исключительно из деловых соображений?

— Так уж у нас заведено.

— Но теперь-то уже наверняка нет? Вы ведь не женились по каким-то там экономическим причинам?

— Как раз так я и женился, и это было частью проблемы, — тихо проговорил он. — Вряд ли я хоть когда-то любил ее по-настоящему. Все говорили: она так тебе подходит, такая образованная, состоявшаяся, она станет для тебя хорошей женой. Но этого не случилось. Она слишком много пила даже в свои двадцать четыре года. Мы все время были в каком-то кризисе. Сейчас это прозвучит ужасно, но в какой-то смысле даже хорошо, что она погибла.

— Я так вам сочувствую, Лука.

— Уже незачем. Я довольно долго переживал, но теперь готов двигаться дальше.

— Собираетесь искать очередную подходящую невесту? — спросила, поддразнивая его, Каролина.

Он покачал головой.

— Отец осмелился пойти наперекор семье и жениться на маме. Правда, ее родня не без денег и связей, но все-таки. И мы уже не насколько могущественны, как до войны. Поэтому не думаю, что это имеет теперь такое уж большое значение.

Ливень с новой силой ударил в окно. Лука поднял взгляд.

— Похоже, дождь зарядил на всю ночь. И аква альта вдобавок. Что-то мне не хочется в такую погоду пилить весь этот путь до Лидо, — сказал он. — На самом деле, это было бы просто глупо и опасно. — Его голос стал мягче. Вы же не выгоните меня в такую бурю, правда? — Скользнув рукой вниз, он провел пальцем по линии на ее ладони. — А еще мне бы хотелось переспать с вами. Вы же не считаете, что это будет очень неправильно? Даже если я ваш кузен.

— А разумно ли это затевать? — спросила Каролина, которая, впрочем, вынуждена была признать, что трепещет от возбуждения. — Посмотрите хотя бы, что случилось с двоюродной бабушкой Летти.

— Обещаю, с вами этого не произойдет, — с вызовом посмотрел на нее Лука. — И у вас же не хватит жестокости выставить меня во время аква альта, да? — Он продолжал гладить пальцем ее ладонь. — Но только если вам тоже этого хочется. А вам, мне кажется, хочется.

Каролина улыбнулась ему в ответ.

— Почему бы и нет? — сказала она.

Мое первое Рождество вдали от родины. Оно показалось мне странным и пустым, но кое-что хорошее все-таки тоже произошло. Я переехала на новую квартиру — в свой собственный дом, который будет принадлежать мне ближайшие девяносто девять лет, — шестнадцатого декабря и обнаружила на полу новые ковры, новую колонку в ванной (вроде той, что была на прежнем месте, только не склонную ко взрывам) и новую кровать, застеленную чистым бельем и громадным пуховым стеганым одеялом. На окнах висели бархатные шторы. В квартире было тепло, у печки лежал уголь. День стоял солнечный, все сверкало, и я смотрела в окно, впервые за долгие месяцы чувствуя себя по-настоящему счастливой. Это было замечательно.

В тот же день, но попозже, я познакомилась с Франческой. Нельзя назвать ее самым добросердечным человеком на свете, но к тяжелой работе она явно привыкла. Она говорит с таким сильным венецианским акцентом, что я с трудом разбираю ее речь, но зато ей понятен мой итальянский. В первый же вечер она приготовила мне отличное грибное ризотто — сытное, густое. Я заранее сделала покупки и отправилась в постель с горячим шоколадом и печеньем, ощущая себя очень довольной. В следующие дни я прикупила еще кое-что, чтобы тут стало уютнее — подушки, шерстяной плед, вазу (и апельсины, чтобы положить их туда) и настольную лампу для письменного стола. В этот стол я просто влюбилась. Он инкрустирован вставками из лимонного дерева, выращенного на юге Италии, и до сих пор, после всех этих лет, пахнет лимончиками. А еще у него множество всяких отделений и секций, включая потайной ящичек, который привел меня в полный восторг. До него можно добраться, только целиком вытащив одну из полок и открыв его маленьким ключом. Не то чтобы у меня много вещей, которые нужно прятать, да и Франческа даже по-итальянски читает через пень-колоду, чего уж говорить об английском, но приятно знать, что такой ящичек есть.

В академии начались каникулы. Имельда поехала домой, к родителям, которые перебрались ближе к испанской границе на случай, если Германия оккупирует Францию. Я купила на рынке подарки маме и тете Гортензии: отделанные кружевом носовые платки, которые делают на острове Торчелло, крошечные елочные украшения и коробку нуги. Добавила к этому рождественскую открытку, долго думала, что бы написать им достаточно убедительное, и решила, конечно же, обратиться к теме денег. «Причины, по которым я решила остаться в Венеции, исключительно финансовые, — писала я. — Как вы знаете, в этом году я получаю щедрую стипендию, которая перекрывает мое учительское жалованье. Если я вернусь, стипендии не будет, а школа наверняка уже наняла временную учительницу, поэтому совершенно неизвестно, на что нам всем в таком случае жить. Так что я временно остаюсь тут ради нашего общего благополучия, но обещаю принять разумное решение, когда возникнет необходимость уехать». Конечно, я чувствовала, что плутую, но мне не хотелось никого огорчать. В свою очередь накануне Рождества я получила от мамы посылку с рождественским пудингом, несколькими кусочками торта и шарфом, который она сама связала. Это меня тронуло.

Я некоторое время не могла решить, не купить ли небольшой подарок для Генри, и в конце концов остановилась на стеклянном песике из муранского стекла с умилительно грустной мордочкой. От одного взгляда на него хотелось смеяться, даже если до этого настроение было подавленное. А еще был Лео. Что подарить человеку, который очень богат и может купить все, что ему заблагорассудится? Потом я решила в кои-то веки повести себя смело. Встретила на рынке простой серебряный медальон, приобрела его, отрезала завиток своих волос и перевязала розовой ленточкой. Во всяком случае, когда мы расстанемся, у Лео будет память обо мне.

Я запаслась панеттоне, традиционным рождественским кексом, который сейчас есть во всех булочных, купила цыпленка, чтобы его пожарить, и решила днем пригласить к себе Генри. Профессор передал мне от графини Фьорито приглашение прийти к ней на ежегодную вечеринку, которую она устраивала во второй день праздников. Это меня удивило, ведь я думала, что, будучи еврейкой, графиня вообще не отмечает Рождество. После долгих и тяжелых раздумий я решила подарить ей купленный на рынке горшок с подснежниками — вид цветов всегда бодрит, а эти напомнили мне о первых признаках весны у нас в Англии.

Зная, что Рождество — важный семейный праздник, я не ожидала увидеть Лео, но в рождественский сочельник, едва только стемнело, услышала стук в свою дверь. Франческа уже несколько часов как ушла, приготовив мне к ужину традиционное рыбное рагу. Я дала ей щедрые чаевые и впервые увидела улыбку на ее лице. Открыв дверь, я очень удивилась, потому что увидела запыхавшегося Лео с большой коробкой в руках.

— Я пробежал три пролета, — сказал он, заходя в квартиру и целуя меня в щеку, — и вообще-то должен уже быть на семейном ужине, но не мог не увидеть тебя в праздник. И принес тебе подарок. — Он поставил коробку на стол, с радостным предвкушением глядя, как я ее открываю.

— Ой, — воскликнула я, удивленная и восхищенная, — это же радио! Как здорово!

— Хочу, чтобы ты знала, что творится в мире, — проговорил он.

— У меня тоже есть для тебя маленький подарок, — сказала я и вручила ему перевязанную лентой кожаную коробочку.

Лео поднял на меня вопрошающий взгляд и открыл ее. Когда он увидел медальон, на его лице появилась широкая улыбка. Вытащив медальон, Лео раскрыл его и подержал на ладони.

— Это твой локон? — спросил он. — Прядь твоих волос?

Я кивнула.

— Хотела, чтобы у тебя было что-то на память обо мне, когда я уеду.

— На эту тему, — начал он, — у меня есть к тебе предложение.

Лео сделал несколько шагов, потом уселся в одно из кресел. Тяжелые шторы были задернуты, чтобы тепло от печи не уходило.

— Хочешь бокальчик вина? — предложила я.

Он покачал головой.

— У меня нет времени, кара. Прости. Но я долго думал, как лучше всего будет поступить с тобой и с ребенком, и хочу предложить тебе один вариант. Ты говоришь, что намерена отдать ребенка в хорошую семью, так вот, я ее нашел.

— Нашел? — Я сама услышала, как дрожит мой голос, потому что его слова прозвучали окончательно, как приговор.

Он кивнул.

— Я бы хотел усыновить ребенка и растить у себя как законного отпрыска. Когда-нибудь он унаследует все, включая титул. За ним будут хорошо присматривать, его будут любить. Ты это одобряешь?

Я была так потрясена услышанным, что некоторое время не могла вымолвить ни слова, пытаясь понять, о чем это он.

— Но как же Бьянка? — теперь мой голос стал каким-то визгливым — слишком силен оказался шок. — Ей же наверняка не захочется жить под одной крышей с ребенком другой женщины, особенно если она выяснит, что он родился в результате нашей с тобой связи?

Лео пожал плечами.

— Похоже, что Бьянка не может иметь детей. А выяснилось это только после того, как мы поженились. То есть это ее врач говорит, что не может. Не исключено, что она просто не хочет, чтобы они были, и все. Так или иначе, у меня не будет наследника, если я не признаю нашего сына по закону.

— Ты так уверен, что это будет мальчик!

Он самонадеянно улыбнулся.

— На мужчин нашей семьи в этом плане вполне можно положиться. У нас рождаются сыновья.

— А если все-таки родится девочка, ты ее не примешь?

— Не родится. — Он наклонился впереди взял обе моих руки. — Так что ты об этом думаешь? Это хорошее решение, правда? Для нас обоих.

— Откуда мне знать, что Бьянка будет хорошо обращаться с малышом? Может, она начнет ревновать. Я не хочу подвергать своего ребенка опасности.

— Уверяю тебя, Бьянка не интересуется младенцами настолько, что меньше просто некуда. Мы наймем лучшую няньку, которая будет любить его и баловать.

— А как ты объяснишь внезапное появление ребенка? Я уже знаю, какой силой обладают в этом городе сплетни.

— Я и об этом тоже подумал. Это будет якобы ребенок какой-нибудь деревенской родственницы. Допустим, она доблестно родила сына, но потом умерла. А я пообещал вырастить его в нашей семье и поэтому забрал.

Пока он говорил, я пыталась переварить всю эту информацию. В сознание, как серебряный лучик надежды, прокралась одна мысль.

— Лео, но если Бьянка не может иметь детей и женила тебя на себе обманом, разве это не основание для расторжения брака?

— Конечно, основание, — сказал он, — в любой другой семье. Но мой брак — это деловое соглашение, контракт. Если он будет расторгнут, нашему партнерству с отцом Бьянки придет конец, а он — человек гордый и мстительный. Он нас уничтожит. И это не все — я подозреваю, что у него есть связи с мафией. Если я задену чем-то его дочь, то, подозреваю, вскоре мой труп найдут на дне лагуны.

— Боже, — сказала я, — как все сложно.

— Так и есть, — подтвердил он. — Думаю, у вас к семейным обязательствам относятся иначе, не так, как у нас тут. Это священный долг — всегда ставить семью превыше всего.

Он посмотрел на свои часы и поднялся.

— Прости, мне очень жаль, но сейчас я должен тебя покинуть. Придется бежать всю дорогу. Счастье еще, что сегодня нет аква альта и не придется идти к полуночной мессе по колено в воде. Спаси тебя Боже, кара миа. Буон натале[21].

Он послал мне воздушный поцелуй и ушел, оставив меня с вихрем мыслей и узлом боли в животе.

Моя жизнь устоялась и вошла в определенное русло. Я хожу в академию, обедаю с Генри и иногда — с Лео, прихожу домой в теплую, безупречно прибранную квартиру, где, стараниями моей славной Франчески, меня ждет ужин. Погода в последнее время стояла унылая, мрачная, с неба постоянно лило и несколько раз бывали наводнения, но мою часть Дорсодуро не так-то легко затопить, поэтому я могла выходить, не боясь промочить ноги.

Имельда не вернулась после каникул, и это не слишком меня удивило: путешествия через Францию должны были скоро стать опасными, а то и вовсе невозможными. Франца тоже нигде было не видно, поэтому из иностранцев на нашем курсе остались лишь старый добрый Генри да я. Я ездила к графине Фьорито, в первый раз на ее январский званый вечер, а во второй отправилась навестить ее одна, чтобы рассказать свои новости, потому что решила: неправильно будет и дальше держать ее в неведении.

— Должна признать, что у меня были такие подозрения, — сказала она. — Я догадывалась. — Графиня посмотрела на меня, по своему обыкновению склонив голову к плечу, как птица. — А молодой человек… он не счел нужным поступить как подобает?

— Он не может, потому что женат.

— Счастливый брак? Такой, что он не хочет оставить ради вас жену? Знаете ли, даже в нашей стране к разводу нынче относятся не так строго.

— Нет, брак не счастливый, просто такой, при котором не существует возможности развода.

— Понятно. — Последовало долгое молчание. — Мы, случайно, говорим не о молодом Да Росси?

Я покраснела до корней волос.

— Откуда вы знаете?

— Просто вспомнила ваше лицо, когда знакомила вас с его отцом. Вы вели себя не как человек, которого представляют какому-то незнакомцу. Тогда я подумала, что, может, встреча с красавцем-графом внушила вам благоговейный страх.

— Это был шок, — сказала я.

Графиня вертела в руках чайную ложку.

— Молодой Да Росси. Всем известно, что у них с женой не все ладно, но от такого брака легко не отделаешься.

— Да.

Она снова посмотрела мимо меня, куда-то в свой прелестный сад, где качало ветвями на свежем ветру пальмовое дерево.

— Как вы собираетесь пройти через это в одиночестве? И ребенок? Вы попытаетесь воспитать его самостоятельно? Ваша семья примет его?

— Нет. Я собираюсь отдать его на усыновление. Все уже устроено. Он будет расти в хорошей семье, — сказала я.

— Ах вот как. Вы — практичная молодая женщина. — Она помолчала. — Я восхищаюсь вами. Сама я в юности поступила не так благородно. Я была гораздо моложе вас, когда обнаружила, что беременна. Средств растить ребенка у меня не было, поэтому я пошла на аборт. Вот уж никому такого бы не порекомендовала. Такие операции находились под запретом. Все происходило в какой-то подсобке, о стерильности и речи не шло. Я чуть не умерла тогда. Но в то время было невозможно растить ребенка, не будучи замужем. — Графиня протянула похожую на птичью лапку руку и вцепилась ею в мою ладонь. — Знаете что? Вы всегда можете поселиться у меня. Я принимаю у себя бездомных, и мне нравится ваше общество.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Вы так добры ко мне, и, должна признаться, это соблазнительное предложение, но у меня теперь есть собственная симпатичная квартирка на Дорсодуро. Оттуда недалеко до академии.

— Такая жалость, что теперь вы не сможете помочь мне планировать биеннале! Это было бы так кстати. Вы же знаете, она открывается в мае.

— Даже несмотря на войну?

Графиня хихикнула.

— Мы тут в Венеции не позволим такой мелочи, как война, становиться на пути у искусства. Конечно, число стран-участниц будет ограничено. Немцы и русские уже заняли свои павильоны, американцы — тоже. Боюсь, искусство в этом году будет с душком пропаганды, но зато у итальянских художников появится хороший шанс продемонстрировать свои работы. И у наших еврейских изгнанников тоже.

Кажется, время шло как в тумане. По радио почти не упоминали о войне. Италия все еще сражалась в Абиссинии и захватила Албанию, но Гитлер не совершал никаких поползновений в сторону Западной Европы. А я тем временем достигла некоторых успехов в живописи. Похоже, беременность высвободила мой творческий потенциал, и мне все время хотелось рисовать. Даже профессор Корсетти похвалил мою обнаженную в стиле Сальвадора Дали. После отъезда Генри в городе установилась великолепная весенняя погода. В ящиках под окнами и во всевозможных садиках буйно цвели цветы. В воздухе стоял великолепный аромат. Люди выходили на улицы в светлых одеждах и усаживались у стен, чтобы насладиться солнышком.

Это странно признать, но нередко я даже забывала о том, что жду ребенка. Если не считать все возрастающих сложностей при подъеме по лестнице да ночных пробуждений от бодрых пинков изнутри, его словно бы и не существовало. Наступила и прошла Пасха. Лео часто уезжал из города, вероятно, по поручению тестя инспектировал верфи. В результате моя жизнь шла уединенно, но достаточно приятно. Мы с Франческой научились понимать друг друга. Мне нравилось думать, что теперь я усвоила и зачатки венецианского вдобавок к беглому итальянскому. Даже в снах, которые мне снились, все разговаривали по-итальянски.

Осознание надвигающихся родов пришло в мой дом вместе с Франческой, которая однажды принесла большой мешок шерстяной пряжи.

Как вы готовитесь к рождению ребенка? — спросила она. Я не вижу малышовых одежек, вы ничего не вяжете. Ни покрывалец, ни одеялец, даже колыбельки нет.

— Я собираюсь отдать его на усыновление, — напомнила я, а Франческа ответила:

— Все равно ему понадобится одежка, чтобы выйти в мир. Вы умеете вязать?

— Умею, — сказала я.

— Тогда найдите в этом мешке образцы и шерсть, — сообщила она. — А еще я спрошу у старшей дочки, не поделится ли она распашонками. Но вы хоть колыбельку-то купите, чтобы было куда бедное дите положить.

Она будто разбудила меня, сподвигнув снова показаться доктору. Он осмотрел меня, кивнул и сказал:

— Все идет нормально. Теперь уже недолго. Вот мой номер телефона. Звоните, когда схватки станут регулярными. В любое время дня и ночи.

Но я не понимала, как это сделать, потому что жила одна и без телефона. Не спускаться же в разгар схваток по всем этим лестницам на поиски телефона-автомата… Но тут Франческа объявила, что ей велено ближе к родам не оставлять меня одну, и я очень обрадовалась. Казалось, все идет гладко. Родится ребенок, я восстановлю силы и вернусь домой. Забавно, как легко я тогда все это воспринимала.

Однако сегодня, девятого апреля, по радио передали сводку новостей. Германия вторглась в Данию и Норвегию. Британия разбомбила немецкую военно-морскую базу. Неожиданно война снова стала реальностью, но я утешаю себя тем, что, пока Гитлер занимается Норвегией, путь через Францию будет для меня открыт.

Вскоре приехал врач, осмотрел меня и, перед тем как уехать, заявил, что с нами обоими все в порядке. Франческа сделала мне молоко с бренди, и я, должно быть, заснула, потому что, когда открыла глаза, увидела Лео, который с огромной нежностью смотрел на меня.

— У нас чудесный сын, — сказал он. — Что я тебе говорил? От нас, мужчин Да Росси, всегда рождаются чудесные сыновья. Как мы его назовем? Леонардо в мою честь? Бруно в честь моего отца?

— Господи, только не это, — запротестовала я. — Кота моей квартирной хозяйки тоже звали Бруно.

Лео невольно засмеялся.

— Тогда, может, в честь твоего отца?

— Моего отца звали Уилфред. Не могу представить более ужасного имени. — Я повернулась к младенцу, лежавшему в колыбельке, которую передала дочь Франчески. Он мирно спал, длинные реснички лежали на пухлых щеках. — Он похож на маленького ангелочка, — сказала я, на одного из херувимчиков с полотен эпохи Возрождения.

— Тогда, может, ты хочешь назвать его Анджело?

Я встретилась с Лео взглядом и кивнула.

— Анджело. Мой маленький ангел. Идеально.

— Значит, я внесу это имя в документы об усыновлении. Они уже готовы.

Я села.

— Лео, ты не можешь забрать его прямо сейчас. Я еще не готова с ним расстаться.

Он опустился рядом со мной на краешек кровати.

— Но, кара, ты должна отправиться домой, как только достаточно окрепнешь, а то может оказаться слишком поздно. И взять его с собой тебе нельзя. Лучше дай я заберу его прямо сейчас, пока ты не слишком к нему привязалась. Я уже нашел кормилицу, приготовил детскую. Он будет в хороших руках.

Я неистово замотала головой.

— Прости, но я не могу его вот так просто взять и отдать. Я уже люблю его. Он — мое дитя. Я только что дала ему жизнь… Носила его в себе. Я хочу, чтобы он остался со мной хотя бы до тех пор, пока не придет время отлучать его от груди. Франческа говорит, что материнское молоко защищает от болезней. Разреши мне это.

Я видела, как он борется с собой, пытаясь принять эту мысль.

— Кара миа, ты понимаешь, что, когда немцы ударят по Франции, ты можешь надолго оказаться здесь в ловушке?

— Так ли это ужасно? Я смогу растить своего сына.

— Ты должна понять, что, пока я не усыновлю его официально, у него не будет никаких документов и никаких прав. Не будет удостоверения личности, а оно скоро станет важным. Нам велели постоянно носить их при себе. Правительство уже поговаривает о продовольственных карточках, а ты не гражданка, и поэтому тебе их не полагается. И что будет дальше? Ну, проживет он с тобой два года, может, даже три. Ты же все равно не сможешь забрать его в Англию, ведь так? И как тебе его растить? Я могу устроить его судьбу, и ты это знаешь.

Но я не знала этого и знать не хотела.

— Давай не будем пока заглядывать так далеко, — сказала я. — Пусть он будет у меня, пока я кормлю, а потом уж заберешь.

— Хорошо, — после долгих колебаний согласился Лео, — если тебе так сильно этого хочется. Я должен сделать для тебя хотя бы это. Распоряжусь, чтобы необходимые вещи из детской пока что прислали сюда.

— Я так понимаю, ты рассказал обо всем Бьянке? Что она сказала про детскую, которая вдруг появилась у нее в доме? И о непонятном ребенке?

Лео коротко криво улыбнулся.

— Она сказала: «Если мне не придется заниматься твоим отродьем, почему нет? Во всяком случае, ты получишь себе драгоценного сына-наследника, а я смогу жить своей жизнью». — Он помолчал. — Я же говорил, у нее нет материнского инстинкта.

Вот так и вышло, что на следующий день мне привезли кроватку и детские вещи. Малыша Анджело нарядили в обшитые кружевами распашонки, и это меня рассмешило.

— Ты стал похож на девочку, — сказала я, и он посмотрел сердито, недовольный моим смехом. У него очень выразительное личико. Глядя на него, я думала: «Увезу его в Англию, пока это еще можно сделать. Он здоровенький, сможет перенести путешествие. И наплевать, кто там что скажет».

Мне пришлось взывать к собственному здравому смыслу. Как я могу отказать собственному сыну в той жизни, которую предлагает Лео? Ведь ничего лучшего и не придумаешь. И он унаследует состояние. Мне стало ясно, что я не могу повести себя настолько эгоистично. Если я действительно люблю Анджело, то должна найти в себе силы с ним расстаться. Просто не сейчас, а когда-нибудь после.

Утром я вышла запастись продуктами, пока не ввели карточки, оставив спящего Анджело на попечение Франчески. Приятно было пройтись по Дзаттере, оказаться на свежем воздухе, ощутить солнечное тепло. Со стороны порта показался военный корабль, напомнив мне о недавнем обещании. Зачем я вообще ввязалась в эту авантюру? Надо было просто отказаться, и все, а теперь опасность может грозить и мне, и моему сыну. Но меня воспитали в традициях верности долгу, и ничего тут не поделаешь.

Я свернула с широкой набережной и пошла вдоль бокового канала туда, где обычно стояла баржа с овощами, когда ко мне направились двое мужчин в форме. Это были карабинеры, которые обычно не показываются в городе, где за все отвечает полиция. Я попыталась пройти мимо, но один из них вдруг схватил меня за руку.

— Эй, — сказал он грубо, — где твое удостоверение личности?

— Извините, я его не захватила, — солгала я, стараясь выговаривать слова с венецианским произношением.

— Ты что, не слышала распоряжение всегда иметь при себе документы? — он преградил мне путь.

— Простите, пожалуйста, я исправлюсь, — пробормотала я.

— Пойдешь со мной, — заявил карабинер.

— Но я ничего не сделала.

Тот карабинер, что постарше, крупный смуглый мужчина, выступил вперед.

— Говорят, что ты — англичанка. Гражданка враждебного государства. Тебя отправят в лагерь.

— Нет, это какая-то ошибка, — сказала я, пытаясь освободиться. — Отпустите меня.

Но эти двое только скалились, как будто все происходящее доставляло им удовольствие.

— Вы ошиблись. Я местная жительница.

Неожиданно раздался крик, и мы, увидели, что к нам спешит какая-то толстушка, угрожающе размахивая руками.

— Отпустите ее немедленно, вы, громилы сицилийские! — возмущалась она. — Оставьте ее в покое, слышите меня?

— Иди-ка по своим делам, женщина, — бросил тот, что держал меня.

— И не подумаю, пока вы не отстанете от нее! Эта молодая дама спасла мне жизнь, когда в прошлом году на празднике Спасителя разошелся лодочный мост — да только вы, небось, об этом и не слыхали, верно? Явились в наш город непонятно откуда! А эта женщина удерживала меня над водой, только поэтому я и не утонула. Она просто ангел. И я не позволю вам ее хватать, верно же, сестрички?

Оказывается, вокруг нас уже образовалась толпа, по большей части состоявшая из женщин.

— Верно, — отозвалась одна из них. — Оставьте ее в покое, или будете иметь дело с нами.

— Не думай, что можно заявиться в Венецию и начать тут распоряжаться, — заявила третья женщина, подойдя вплотную к карабинеру. — Тут тебе не Палермо и не Мессина. Мы — цивилизованные люди. Убирайся туда, откуда приехал.

— Отойди и не нарывайся на неприятности, — сказал карабинер, но как-то уже менее уверенно.

— Иди лучше в канал прыгни.

— Правильно, давайте скинем их в канал, — раздались голоса.

Карабинер огляделся. Вокруг собралась большая толпа, все кричали и жестикулировали.

— Вы не смеете являться в наш город и арестовывать ни в чем не повинных горожан, — раздался из задних рядов мужской голос.

— Идем, мой ангел. Идем со мной. — Моя спасительница взяла меня под руку и потащила прочь от карабинера. — Домой пора.

И она увела меня. Когда мы свернули за угол, я горячо ее поблагодарила.

— Да на здоровье, было бы за что, — сказала она. — Я вон в том доме живу, будет нужна помощь, приходи. Меня зовут Констанца.

— Спасибо, а я Джульетта.

Констанца поцеловала меня в щеку, а я поспешила домой, так и не сделав покупок. Однако я волновалась. Как мне передвигаться по городу, если улицы патрулируются? Я рассказала Франческе, что со мной случилось.

— Проклятые сицилийцы! — Она сплюнула в раковину. — Кому они тут нужны? Не бойся, ты среди друзей.

Я собралась написать Лео, но он в тот же день явился сам, взбежав по многочисленным лестницам.

— Слышал, тебя пытались арестовать карабинеры? — сказал он.

— Пытались. Хотели отвезти меня в лагерь.

Лео вздохнул.

— Какая жалость, что ты не уехала домой, пока еще было можно, Джульетта. Как мне тебя защитить? Я могу сделать так, чтобы наша полиция тебя не трогала, но этих чужаков из новых военизированных частей городские власти не контролируют. Пожалуйста, сиди в основном дома, пока мы как-нибудь не решим этот вопрос.

— Как мы можем его решить? — спросила я, слыша, что мой голос слегка дрожит. — Я же гражданка враждебного государства, ты забыл? И мое место в лагере.

— Тогда ты должна немедленно отправиться в Швейцарию, — заявил он.

— Я не могу оставить Анджело. Правда не могу.

— Кара, — он нежно дотронулся до меня, — чем дольше ты будешь за него держаться, тем сложнее будет потом. Я хочу для тебя безопасности, и для своего сына тоже.

Он ушел, оставив меня в издерганном, близком к отчаянию состоянии. Я взяла Анджело на руки и не сводила с него глаз, пока он деловито сосал, положив пухлый кулачок мне на грудь. С ним-то в любом случае все будет хорошо, думала я. Но если меня все-таки заберут в лагерь? Как мне понять, когда пора будет уезжать? Разве я не слишком эгоистично веду себя, стараясь остаться в Венеции как можно дольше?

До чего же странный это был год! В Венеции ничего не изменилось, разве что еды стало мало. Теперь продукты не подвозят из Венето так четко, как раньше. Думаю, продовольствие уходит, чтобы кормить большие города вроде Милана и Турина, где на заводах производится военная техника. К счастью, моя подруга графиня Фьорито, которую я регулярно навещаю, устроила у себя огород и снабжает меня свежими овощами. Но это скоро закончится, потому что внезапно похолодало и начались дожди.

Графиня утроила свои усилия по освобождению евреев из нацистской Германии. Странно и жутко, на самом деле: нацисты так явно дают понять евреям, что не желают иметь с ними ничего общего, и в то же время не выпускают их из страны.

— Не знаю, сколько я еще смогу этим заниматься, — сказала мне на прошлой неделе графиня. — Теперь мы союзники этих немецких агрессоров, и наше правительство придерживается гитлеровской политики. Там уже додумались до плана заставить всех евреев носить звезду Давида и переселить их в гетто.

— И вас это тоже коснется? — спросила я, и мое сердце подпрыгнуло от страха.

Графиня улыбнулась.

— Деточка моя, никто же не знает, что я еврейка. А те, кто знает, легко забудут, ведь они ценят все, что я делаю для города. Так что не волнуйтесь обо мне, я в полной безопасности. А вот за вас мне тревожно.

— Думаю, со мной все будет в порядке, — сказала я. — Лео научил меня, как сказать по-венециански «ясное дело, у меня есть удостоверение личности» и всяким другим полезным, но не очень вежливым фразам. Большинство карабинеров привезли с юга, они не понимают здешнего языка.

Графиня-потянулась и положила мне на колено свою худую костлявую руку.

— Я бы хотела попросить вас о небольшом одолжении.

— Конечно, — сказала я, — вы же так много для меня сделали.

— Мне бы хотелось, чтобы вы кое-кого встретили на вокзале. Иозеф больше не со мной, я отослала его к другу. Умберто слишком стар для таких подвигов и к тому же не одобряет то, что я делаю. Из слуг при мне сейчас только совсем юная девчушка, и она для этого совершенно не подходит.

— А как же Витторио? — спросила я. — Что-то не видела его в последнее время. Может быть, он уехал?

— Витторио знает, кто мажет масло на его хлеб, ответила она, чуть улыбнувшись. — Он сумел затесаться в ближний круг Муссолини. Похоже, там так или иначе заинтересованы в приобретении произведений искусства.

— Ничего себе, — сказала я, на самом деле чувствуя облегчение оттого, что Скарпа больше не ошивается вокруг графини. — Хорошо, буду рада помочь. Кого там нужно встретить на вокзале?

— Дочь Антона Готтфрида, бывшей первой скрипки оркестра венской государственной оперы. Отец девочки сидит под домашним арестом в Вене, опасается за свою безопасность и хочет вывезти дочку из страны. Сейчас как раз представился такой шанс. Ханни училась в школе при францисканском женском монастыре, пока ей не запретили. Похоже, тамошние монахини тепло к ней относятся. Две из них отправляются на этой неделе в паломничество в Рим, Они согласились взять Ханни с собой. Когда их поезд остановится в Милане, девочку пересадят на другой, до Венеции. Она приедет в пятницу, в районе полудня. Вы сможете ее забрать?

— Конечно, — сказала я. — Как она выглядит?

— Понятия не имею, — рассмеялась графиня. — Двенадцатилетняя еврейская девочка из Вены. Я даже не знаю, говорит ли она на каком-нибудь языке, кроме немецкого. Как у вас с немецким?

— Боюсь, что никак. Но, может быть, она учила в школе английский или французский.

— Будем надеяться, иначе нам предстоят трудные деньки. — Она улыбнулась. — Я попытаюсь вспомнить идиш, но мне не приходилось на нем говорить с раннего детства. — Тут ее улыбка увяла. — А еще будем надеяться, что в поезде не устроят проверку документов.

Военные новости доходили лишь время от времени. Мы слышали о том, что Англию бомбят, но знали очень мало об итальянской армии, которая терпела одно за другим поражения в Северной Африке. Многие солдаты попали в плен. Местные женщины тревожились о своих близких, в их числе была и Констанца, та самая толстушка, которая спасла меня от карабинеров. Она месяцами не получала от сына вестей, не знала даже, жив он или погиб. Каждый раз, когда она упоминала об этом, я чувствовала укол вины, зная, что моя собственная мать сейчас в таком же положении. Я писала ей, но, вероятно, письма не доходили, а если даже и доходили, мне ни разу не пришло ответа.

Несмотря на войну, мне живется довольно неплохо, хотя, выходя, я каждый раз боюсь, что меня схватят и станут допрашивать. Конечно, я каждый день внимательно смотрю на канал. Я отмечаю, когда приходят немецкие военные корабли, а потом, бывает, чувствую мимолетную радость, если кое-кто из них не возвращается в порт. Я освоила азбуку Морзе и быстро приспосабливаюсь, когда приходит новый ключ к шифру — книжечки то оказываются в корзинах с продуктами, то кто-то сует мне их под дверь. Понятия не имею, кто именно их приносит. Знать не знаю и знать не хочу. Я прячу рацию от Франчески. Женщина она хорошая, но убирать ленится, и я уверена, что ей и в голову не придет отодвинуть тумбочку, чтобы вымыть под нею пол. А если даже и придет, то она, скорее всего, не заинтересуется вырезанным в паркете квадратом. Ее абсолютно не заботит то, что находится за пределами ее мирка. Дети, внуки, соседи — до всего остального ей просто нет дела, даже, пожалуй, до войны, если не считать того, что ее старший внук приближается к призывному возрасту, а она сама терпеть не может маргарин, который теперь полностью вытеснил настоящее масло.

Помимо ежедневных отчетов я занимаюсь ребенком и в хорошую погоду хожу гулять, а в последнее время она просто замечательная. Вернулись ласточки, я наблюдаю, как они снуют и кружат над головой, их пронзительные крики разносятся по городу. Обычно я сажаю Анджело в коляску и везу в ближайший парк посмотреть на голубей и на проходящие по каналу Джудекка корабли. Он стал чересчур подвижным, все время хочет бегать и пытается ловить этих самых голубей. Как минимум раз в неделю я выезжаю в Лидо и теперь беру сына с собой. Графиня просто обожает Ханни и балует ее до невозможности, но девочка все равно тоскует по родителям, и с этим ничего не поделаешь. Она держится и старается быть благодарной, но при этом все равно остается ранимым ребенком. Видно, как сильно девочка переживает, то и дело спрашивая о своей семье.

— Как ты думаешь, мои родители еще могут добраться до Венеции? — как-то раз поинтересовалась она вдруг посреди карточной игры. — Почему они не пишут?

— Я уверена, дорогая, они пытались написать тебе, — сказала я. — Может, им не разрешают. А может, они пишут, но письма изымают на границе.

— Они же в опасности, да? — спросила Ханни.

— Может, быть, — согласилась я. Незачем внушать ребенку ложных надежд. — Поэтому они и отослали тебя сюда, когда появилась такая возможность.

— Да. — Она вернулась к игре.

Ханни делает значительные успехи в итальянском, и я помогаю ей в учебе по другим школьным предметам. Она очень умная, и мне печально думать, чего ее лишили. В обычные времена она наверняка поступила бы в университет. Унаследовав от отца способности к музыке, она хорошо играет на фортепьяно. Этот инструмент зачаровывает Анджело, и я люблю наблюдать, как он сидит на коленях у Ханни, а она кладет его пальчики на клавиатуру, чтобы сыграть детскую песенку-потешку. Анджело всегда с таким удивлением на нее смотрит!

Я знаю, что буду вечно лелеять такие вот маленькие воспоминания. Анджело вот-вот исполнится год, и я понимаю, что нам скоро придется расстаться. Что тогда будет? Скорее всего, мне придется уехать в Швейцарию и ждать окончания войны. Сейчас здесь, может, и безопасно, но никогда не знаешь, как все обернется со временем и когда это произойдет. Пока Лео где-то неподалеку, я не слишком тревожусь. Он часто навещает меня и обычно приносит игрушку, или пирожное, или шмат сливочного масла, которое почти исчезло из магазинов. Остался только мерзкий на вкус маргарин. Мясо тоже стало редкостью. Но для меня это не имеет значения, поскольку мои липовые продуктовые карточки давно просрочены, и в плане пропитания мне приходится полагаться на Франческу и графиню. Во всяком случае, тут, в Венеции, никто не отнимет у нас рыбу, мидии и моллюсков. Я научилась у Франчески готовить лингвини с соусом из моллюсков. Она попыталась показать мне еще, как делается спагетти с чернилами каракатицы, но память о конфузе в профессорском доме все еще свежа.

Как быстро летит время! Сейчас все переполнены оптимизмом, ведь Америка вступила в войну на стороне союзников. «Американцы быстро положат этому конец», — говорят старики в парке. Год прошел довольно гладко, хоть я и беспокоилась каждый раз, когда выходила в город без удостоверения личности. В основном я жила на вилле у графини. Она хотела, чтобы я осталась у нее насовсем, но во мне властно заговорила совесть. Нужно наблюдать за судами, поэтому я стараюсь проводить пару дней в неделю у себя в квартире, оставив Анджело в безопасности, в Лидо. К счастью, активность немецких судов сильно снизилась в последнее время — в июне Гитлер напал на Советский Союз, и основные сражения происходят там. Надеюсь, это означает, что Германия больше не планирует вторжение в Британию и бомбардировок станет меньше. Я по-прежнему ничего не знаю о маме, и возможности с ней связаться нет. О Лео тоже ничего не известно. Это очень меня тревожит, но я надеюсь, что он на каком-нибудь тайном задании и в конце концов благополучно вернется.

Анджело растет крепким активным мальчиком. Волосы у него действительно становятся рыжевато-каштановыми, как у меня, а глаза чудесного синего цвета. До чего же симпатичный малыш! Он лазает по всей мебели, бегает по графининому саду и с удовольствием играет с Ханни, которая теперь свободно говорит по-итальянски и чувствует себя как дома. Однако от ее родителей у нас по-прежнему нет никаких вестей. Может, это предосторожность и они не пишут, чтобы не выдать местоположение дочери. Та, похоже, приняла такое положение вещей, и я частенько слышу, как она нежным высоким голоском поет Анджело немецкие детские песенки.

Не так давно нас несколько раз навестил Витторио. Он явился неведомо откуда, такой же очаровательный и внимательный, как обычно. Подозреваю, что он, возможно, впал в немилость у власть имущих в Риме. Почему-то я всегда нервничаю, когда его вижу. Ему явно не нравится, что графиня тепло ко мне относится, и присутствие Ханни его тоже возмущает. Графиня попросила Витторио просто на всякий случай поместить ее самые ценные картины на хранение в его галерею. Похоже, ее обрадовало, что он готов это сделать, а у меня вот есть сомнения. Синьор Скарпа производит впечатление человека, который всегда держит нос по ветру и готов в любой момент переметнуться на другую сторону, если ему это будет выгодно.

Когда я у графини, Франческа убирает у меня в квартире раз в неделю, но стоит только мне приехать, как она тут как тут, приходит каждый день, готовит еду и покупает продукты. Сейчас, когда на носу Рождество, я вернулась в город попытаться приобрести кое-что на праздничных базарах, которые по-прежнему устраивают перед церквями. Мне хочется что-нибудь подарить графине, Ханни и, конечно же, Анджело. Я гадала, что могло бы понравиться графине, и думала, осмелюсь ли написать для нее картину — как-никак, у нее на стенах висят полотна старых мастеров. Но ведь она к тому же покровительница биеннале, которая, как мне сказали, непременно состоится на будущий год, война там или не война. Поэтому я решилась написать ее портрет в абстракционистском стиле. Профессор Корсетти несколько раз навещал графиню; он поощряет меня не оставлять занятия живописью. Я показала ему портрет и услышала благосклонные комментарии. Сейчас портрет почти закончен, и я могу им гордиться.

Новый садовник графини Петер — хотя теперь скорее Пьетро — мастерит для Анджело деревянную машинку, в которой можно будет ездить. Я планировала заскочить на рынок, посмотреть, нет ли там апельсинов и конфет, а еще поискать что-нибудь для Ханни. Мне удалось приобрести маленькую стеклянную флейту, на ней действительно можно играть. А в моем любимом книжном магазине нашлось несколько книг на немецком. Я не хочу, чтобы девочка забыла свой родной язык. Пришлось долго ломать голову, чем порадовать весьма прагматичную Франческу, и я решила, что она не обидится, если подарить ей денег. Живя с графиней, я почти совсем не тратила свое ежемесячное пособие. Я предложила ей вносить определенную сумму за продукты, но она отказалась. Конечно, я очень благодарна, ведь продуктовых карточек у меня нет. Не знаю, что бы я делала без графини и Франчески. И Ханни. Я очень привязалась к этой девочке. Во многих отношениях она мудра не по годам и вдобавок очень ласковая. Такое впечатление, что материнство открыло в моей душе способность к любви. Мне очень нравится, когда Ханни видит меня и сразу бросается обниматься. Графиня ее просто обожает.

— Джулиет, если со мной что-нибудь случится, — сказала она мне однажды, — я предусмотрела в завещании, чтобы о Ханни позаботились и оплатили ее обучение в университете. Она достойна хорошей жизни.

— Только не говорите, что с вами что-то может случиться, — невольно вздрогнув, возразила я. — Вы же сами столько раз твердили, что в Венеции евреям ничего не грозит.

Она посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом и ответила:

— Никогда не знаешь, что готовит нам завтрашний день.

Я закончила покупки, приобретя найденный на рынке горшочек с цикламенами, и отправилась к себе на квартиру, весьма довольная собой. Теперь, когда Анджело уже достаточно большой, чтобы поучаствовать в празднике, какое же веселое получится у нас Рождество! Когда я вошла в дом, там стояла непривычная тишина.

— Франческа? — окликнула я. — А Анджело что, уснул?

Она вышла из кухни с мрачным лицом и сказала:

— Его забрали.

— Что? Кто забрал?

— Они не сказали. Просто взяли его, а когда я попыталась помешать, один тип сказал: «Не лезь, женщина».

Весь мир замер, лишь мое сердце колотилось так громко, что я была уверена: Франческа тоже слышит этот звук.

— Это были полицейские? Или военные?

Она покачала головой.

— Думаю, они работают на Да Росси.

— Они не имеют права! — вырвалось у меня. — Как они смели увезти моего ребенка! Я сейчас же пойду и заберу его обратно.

— У тебя не выйдет. Они, синьорита, люди могущественные. Я пыталась. Пыталась их остановить.

— Мне все равно, могущественные они или нет. Я собираюсь его вернуть.

Я сбежала по лестнице, пытаясь совладать с хаосом мыслей. Значит ли произошедшее, что Лео благополучно вернулся домой и забрал своего сына? А если нет, кто мог отдать такой возмутительный приказ? Отец Лео, которому нужен внук и наследник? Уж точно не лишенная материнских инстинктов Бьянка! Обычно средь бела дня я передвигалась по городу с опаской, избегая главных улиц, чтобы не нарваться на проверку документов, но сейчас мне было все равно. Я миновала здание академии, перешла через мост к палаццо Да Росси. Не колеблясь, взлетела по строгим ступеням, по обе стороны от которых сидели каменные львы, и забарабанила в огромную парадную дверь.

Мне открыл какой-то слуга.

— Синьор Леонардо Да Росси вернулся?

— Нет, синьора, — ответил он, — не вернулся. Мы не видели его много месяцев.

— Тогда мне нужно поговорить с синьорой Да Росси, — сказала я.

— Могу я поинтересоваться, кто ее спрашивает?

— Можете. Передайте ей, что я — мать Анджело и пришла насчет своего сына.

Я ждала, пытаясь отдышаться, потому что бежала всю дорогу, сердце отчаянно колотилось в груди. Слуга вернулся.

— Синьора сейчас не принимает.

Чепуха! — воскликнула я и скользнула мимо него прежде, чем он успел меня остановить….

Я понятия не имела, куда идти в доме такого размера, где здесь кого-то искать, и, спотыкаясь, по-; спешила через мраморный холл, слыша, как лакей что-то кричит мне вслед. Появилась горничная.

— Где синьора Да Росси?

— В своей спальне, синьора, но она не…

Я уже мчалась вверх по лестнице. Открыла дверь, потом другую, а потом оказалась в светлой симпатичной комнате, окна которой выходили на Гранд-канал. Бьянка сидела за туалетным столиком и наводила красоту, а когда я ворвалась, возмущенно обернулась к дверям.

— Господи помилуй, да что тут такое? — закричала она. — Выйдите немедленно.

— Синьора Да Росси, простите за вторжение, но я…

— Я знаю, кто вы такая, — ответила она, глядя на меня холодно и отстраненно. — Уж поверьте, я все о вас знаю.

— Мне пришлось прийти за сыном, — сказала я. Я не уйду без него. Где он?

Взгляд у нее стал почти триумфальным, когда она заявила:

— Вашего сына тут нет.

— Ваши люди его забрали. Франческа мне сказала.

— Не знаю, о чем вы говорите.

В дверях появился лакей.

— Джованни, уберите отсюда эту сумасшедшую. Она меня раздражает.

— Я не уйду без сына. Вы хотите, чтобы я обратилась в полицию? Они обыщут дом и найдут, моего ребенка.

Это была пустая угроза, и Бьянка прекрасно это знала.

— Единственный ребенок в доме — сын и наследник этого рода, — сказала она, — Анджело Да Росси. А теперь извольте уйти, пока мне не пришлось вас вышвырнуть.

— Скажите мне только одно, — попросила я, — это сделано по распоряжению Лео?

— Конечно, — сказала она. — Он оставил инструкции перед тем, как уехать. Он всегда этого хотел. У меня раньше просто руки не доходили. Младенцы меня не интересуют. Но сейчас, когда Лео нет и он может не вернуться, для семьи очень важно наличие наследника, не так ли?

— Может не вернуться? У вас есть какие-то новости?

— Новостей нет, в том-то и дело. Он пропал. Мы должны смириться с тем, что ваш драгоценный Лео, возможно, мертв. А теперь идите. Убирайтесь с глаз моих долой и больше не возвращайтесь. Если я еще раз вас увижу, то с огромной радостью вызову полицию и сообщу, что мы задержали гражданку вражеского государства. — Она в нетерпении махнула рукой. — Пожалуйста, проводите эту женщину до выхода, Джованни.

Мне в плечо вцепилась сильная рука, и меня повлекли прочь. Я отчаянно пыталась придумать что-то — хоть что-нибудь, чтобы вернуть сына, но поняла, что надежды нет. У меня нет доказательств, что Анджело — мой ребенок. Я не имею права даже находиться в этом городе. Я гражданка государства, с которым Италия ведет войну. Даже если мне удастся пробраться в дом и выкрасть Анджело, меня найдут, арестуют и отправят в лагерь для военнопленных.

«О нем будут заботиться, — пыталась убедить я себя. Меня так трясло, что пришлось закрыть лицо руками, чтобы остановить рыдания. — Он вырастет и когда-нибудь станет графом Да Росси. Какой еще судьбы можно пожелать для любого мальчика?»

Но я знала ответ. У Анджело никогда не будет любящей матери.

Я раскрыла дневник и попыталась описать все, что было. Все, кроме собственных чувств. Разбитое сердце не перенести на лист бумаги. Я еще не совсем осознала всю чудовищность случившегося, но знаю, что это скоро произойдет. Я никогда больше не увижу Анджело. Никогда не возьму его на руки, он не посмотрит на меня с милой улыбкой, не назовет мамой. Как мне это вынести? И все же выбора у меня нет.

Дописав, я закрыла дневник. Боюсь, я не смогу писать в нем снова, когда вокруг столько всего, что причиняет мне боль. Я открыла письменный стол, сдвинула в сторону полку, достала маленький ключик и открыла потайной ящичек. Дневник будет лежать там, чтобы у меня не возникло искушения прочитать о более счастливых временах.

Каролина продолжала твердить себе, что пора возвращаться домой. То, что происходило у них с Лукой, было безумием, она просто хотела отомстить так Джошу, напомнить себе, что все еще может вызывать в мужчинах желание.

«Это ничего не значит», — повторяла она про себя, но все же не могла отрицать, что ее тянет к Луке. Впрочем, насчет его чувств Каролина сомневалась, хоть он умудрялся как-то находить время каждый день навещать ее, а еще настойчиво приглашал в свой пентхаус в Лидо:

— У меня там полно хорошего вина, не бормотухи, как ты говоришь. И кровать не такая узкая и неудобная, как тут. — И он засмеялся.

— Лука, — сказала она, покраснев и сердясь на себя за это, — это безумие. Мы с тобой едва знакомы. Я не из тех женщин, которые прыгают в постель к каждому встречному-поперечному.

— Конечно же, нет, Кара, — ответил он. — Но мы оба — взрослые свободные люди, ты мне нравишься, и я вижу, что тоже нравлюсь тебе. Так почему нет? Ты ведь даже не католичка. Тебе, в отличие от меня, не придется признаваться в этом на исповеди.

— Ты до сих пор ходишь каяться в церковь?

— Естественно. Это обязательно надо делать. Но ты не волнуйся, у нас ручной священник, он назначает очень легкие епитимии. — Лука снова засмеялся. — Тебе нужно многое узнать о том, как нам живется тут, в Венеции. И я буду просто счастлив тебя просветить.

Каролина сказала себе, что должна бы испытывать чувство вины, и удивилась, что его нет и в помине. «Я взрослая, почти тридцатилетняя женщина, — рассуждала она, — и никому ничего не должна. Что плохого в отношениях с мужчиной, который тоже никому ничего не должен?» А это замечание о том, чтобы просветить ее насчет венецианского образа жизни — разве оно не означало, что Лука хочет с ней общаться и даже видит какое-то совместное будущее? Погода стояла ужасная, с несколькими случаями аква альта, поэтому Каролина пока не приняла приглашение посмотреть жилище Луки в Лидо. Он несколько раз ночевал у нее, ей не хотелось возвращаться в Англию, и от этого было стыдно. Почему-то она думала, что предает бабулю и сына тем, что закрутила роман и не уезжает из Венеции. Однако она все равно почти ничего не могла сделать сейчас для сына. Неподалеку нашлось кафе с вайфаем, и Каролина выходила оттуда на связь с Джошем. Его последнее электронное письмо содержало отчет врача, который настаивал на нестабильности психики Тедди, утверждая, что мальчик хорошо чувствует себя в нынешней обстановке. Заключение было таким: «Любая попытка перевезти его в другое место может нанести вред психическому здоровью». Это письмо повергло Каролину в панику.

— Я не знаю, что мне делать, Лука, — сказала она. — Я не хочу подвергать сына опасности, но сердце подсказывает, что ему будет куда лучше с мамой, которая всегда сможет его обнять. Что ему понравится жить в прабабушкином доме и носиться по нему, раз уж там куча комнат.

— Вот что я тебе скажу, Кара: всегда делай то, что подсказывает сердце, — ответил он и так посмотрел на нее, что стало ясно: речь идет не только о Тедди.

Возможно, он имеет в виду, что ей следует прислушаться к сердцу и рвануть в Нью-Йорк? Но ведь она до сих пор не развеяла прах двоюродной бабушки Летти и не может улететь, пока это не сделано. «Завтра, — подумала Каролина, — я уеду завтра». На следующий день, когда она убирала квартиру перед отъездом, ее неожиданно навестили. Шаги на лестнице были не такие тяжелые, как у Луки, а легче. Она открыла дверь и увидела перед собой его мать, которая слегка запыхалась после подъема.

— Боже, — сказала та, — это было настоящее восхождение. Можно я зайду?

— Какая неожиданность, графиня, — посторонилась, пропуская ее, Каролина. — Садитесь, пожалуйста. Хотите стаканчик воды или чашку чая?

— Просто воды, милая, спасибо, — сказала мать Луки. — Надеюсь, вы не возражаете, что я врываюсь без приглашения, просто я все время думаю о ваших неприятностях. Я имею в виду, с сыном. Мне очень жаль, что так вышло. Могу себе представить, что со мной было бы, если бы кто-то забрал у меня Луку. Уж поверьте, я бы насмерть за него билась! Так что я тут подумала… знаете, у меня брат — юрист в Нью-Йорке. Вернее сказать, он — очень влиятельный адвокат. И я решила спросить, вы не хотите его подключить? Может быть, одного его письма окажется достаточно.

— Я не уверена, что мне по средствам влиятельный адвокат, — с неловким смешком ответила Каролина.

Графиня похлопала ее по коленке.

— Деньги не понадобятся, это будет просто небольшое одолжение любимой сестре. Никаких угроз, всего лишь мягкое предупреждение, мол, вашему бывшему мужу следует поступить правильно.

— Даже не знаю, что сказать, — призналась Каролина.

— Можете просто сказать спасибо, — улыбнулась графиня. — Знаете, вы очень нравитесь Луке. Я не видела его таким бодрым с тех пор, как… — Она подняла глаза. — Надеюсь, что-нибудь из этого выйдет. Я была бы рада невестке, с которой можно поболтать, не думая о грамматических ошибках.

После ухода графини Каролина стояла у окна и думала о ее словах. Значит, она нравится Луке. Ее рука машинально скользила по письменному столику. До чего же красивая вещь! Может, отвезти его в Англию? Или лучше оставить тут и любоваться им, приезжая в отпуск? И как часто, интересно, будут происходить такие поездки? Наверно, глупо думать, что интерес к ней Луки продержится долго. Но она все равно оставит квартиру за собой, хотя бы на время. Тут будет ее убежище, ее берлога, ее маленькое гнездышко.

Каролина принялась разглядывать столик, прикидывая его размер: встанет ли он в ее комнату у бабули. Выходило, что столик довольно велик. Каролина, хмурясь, задумалась. Странно, ведь альбомы занимали его полки и ящики почти целиком. Она выдвинула ящик, измерила. Примерно восемнадцать дюймов, притом что сам стол явно больше двух футов в глубину.

— Интересно… — Каролина постучала по задней стенке и услышала гулкий звук. Разволновавшись, она выдвинула один ящик, потом вытащила все остальные. За одним обнаружилась малюсенькая замочная скважина. Каролина бросилась за самым маленьким серебристым ключиком, тот подошел идеально, повернулся, и перед ней открылось потайное отделение. Дрожа от возбуждения, она сунулась туда и извлекла толстую тетрадь, а следом — свернутые в трубочку листы. Тетрадь, судя по всему, была дневником, а в рулоне оказались рисунки Джулиет. Зачем она их спрятала, притом что все остальные оставались на виду? Каролина расположилась с находками в кресле, открыла дневник и погрузилась в чтение.

Прошло несколько часов, и она позвонила Луке.

— Я нашла дневник двоюродной бабушки, — прерывающимся от эмоций голосом проговорила она. — Можешь приехать? Я хочу, чтобы ты тоже его прочитал. Это важно и к тому же касается тебя.

Лука приехал час спустя.

— Ты плакала. — Он потянулся смахнуть слезинку у нее с подбородка.

Каролина кивнула.

— Это очень грустно, и хуже всего то, что мы не знаем, чем там все обернулось.

— Что ты имеешь в виду?

— Дневник обрывается на том, что Анджело забрали.

— Забрали?

— Да, твои родственники. Вероятно, его усыновили. Мы знаем, что бабушка Летти оказалась в Швейцарии, но неизвестно, как и когда ее туда занесло, встретилась ли она снова с твоим дедушкой, или его не стало раньше. Ты говорил, его на войне убили? — Она налила Луке вина. — Не смотри так, это не моя бормотуха, ты сам это купил.

Ее гость сел в кресло и приступил к чтению. Каролина примостилась рядом на подлокотнике, больше не смущаясь от того, что то и дело касается Луки, и периодически переводя ему незнакомые слова. В какой-то момент он посмотрел на нее, кивнул.

— Ага, ну конечно же, она посещала академию.

Потом, дойдя до упоминания графини Фьорито, сказал:

— Я знаю ее виллу, там теперь музей современного искусства. Она завещала свой дом городу.

Лука все читал, а она сидела смирно и молчала. Добравшись до особенно драматического момента, он поднял на Каролину глаза.

— Значит, она даже не была его любовницей в прямом смысле слова. Я о том, что они были вместе всего один раз. Но он любил ее, правда?

Каролина кивнула:

— Да, любил.

Прочтя еще сколько-то, Лука проговорил, указывая на страницу:

— И мой отец… — его голос дрожал от чувств. — Это же все о нем.

— Да.

Добравшись до конца, он закрыл тетрадь и положил руку на колено Каролине.

— Вот, значит, как. Мы никогда не узнаем, что там произошло. Больше никаких дневников нет?

— Я не нашла. Нам известно только, что она добралась до Швейцарии, а он погиб.

Мне вроде бы рассказывали, что его застрелили при попытке побега из лагеря для военнопленных.

Каролина в ужасе вскинула взгляд:

— Это был лагерь союзников?

— Нет, немецкий. Уже после того, как Италия перешла на другую сторону. Дед помогал союзникам.

— Ой, до чего это грустно. Я тут думала, а вдруг… — Она отвернулась. — Ладно, неважно.

— И за все эти годы она ни разу не заговорила об этом, — сказал Лука.

— Ни словечка никому не сказала. Мы все считали ее типичной британской старой девой, рафинированной, замкнутой, у которой никогда не было своей собственной жизни, только жизнь семьи. — Каролина потянулась и накрыла его руку ладонью. — Ты пойдешь со мной развеивать ее прах?

Их пальцы сплелись.

— А где ты хочешь это сделать?

— Я хочу отыскать их дерево. Думаю рассыпать пепел вокруг него.

— Хорошо. — Лука поколебался, а потом сказал: — Каролина, я сделал кое-что не совсем законное.

— А что? — нервно спросила она.

Он расплылся в улыбке.

— Подкупил кое-кого и добыл бабушкину медкарту:

— Как тебе удалось?

— Незачем тебе этого знать, ты вот что лучше послушай: никаких упоминаний о родах в районе сорокового года там нет.

— Ясно. — Она немного помолчала, а потом проговорила: — Вот и доказательство. Все это правда. Моя двоюродная бабушка — твоя родная бабушка.

— Похоже, так оно и есть.

У Каролины вырвался нервный смешок.

— Мы и правда родня.

— Да, как тебе это? — хохотнул он. — К счастью, не настолько близкая, чтобы возникли проблемы. — Тут его лицо опять посерьезнело. — Я считаю, моему отцу незачем это знать, согласна?

— Конечно. И моей бабуле тоже. Это будет нашим секретом. — Она помедлила и спросила: — Так когда бы ты хотел развеять прах своей бабушки?

В первый же погожий день его лодка отвезла их обоих в Джардини. Они вместе брели среди опавших листьев, а потом разом остановились и дружно ахнули. Их взорам предстала печальная статуя, лишившаяся еще нескольких пальцев. Ее обдуваемые солеными ветрами ноги почти скрылись за разросшимся кустарником и исполинским деревом. Каролина открыла маленькую урну и медленно, благоговейно высыпала часть ее содержимого.

— Прощай, дорогая бабушка Летти, прошептала она и вручила урну Луке, который обошел дерево, аккуратно развеивая пепел.

— До свидания, дорогая бабушка, — проговорил он. — Так жаль, что я тебя не знал.

Словно в ответ на это с моря налетел ветер, подхватил палые листья, смешал их с прахом и унес в сторону лагуны.

На обратном пути они вместе молча стояли у штурвала, а потом Лука сказал:

— Я разговаривал с матерью, она говорила, что приходила к тебе. А еще, что… — он оборвал себя. — Ладно, это пока неважно. Мы с ней думаем, что тебе нужно просто лететь в Нью-Йорк и забрать сына. — Лука помолчал. — Мне в любом случае скоро нужно будет туда по работе. Хочешь, полетим вместе?

Каролина смотрела в сторону, не смея перевести на него взгляд.

— Если ты хочешь, то да.

— Я хочу, — сказал Лука.

Я очень давно не вела дневников. Было слишком тяжело и больно, но я должна записать некоторые события последних месяцев, иначе они останутся тяжелым камнем лежать у меня на сердце.

После того, как у меня забрали Анджело, жизнь утратила смысл. Если честно, мне было все равно, жива я или мертва. Иногда я стояла на мосту Академиа и решала, не прыгнуть ли в воду. Однако мое существование все длилось, я проводила время то на вилле графини, то у себя в квартирке на верхнем этаже. Я осознала, что шпионаж стал для меня неприятной рутиной, которой не хочется заниматься, когда на душе такое горе. Зачем мне спасать чьи-то жизни, когда мою собственную так жестоко у меня отняли? Но все же типично британское чувство долга никуда не делось, а потому я не меньше двух-трех дней в неделю проводила сидя у окна. Иногда заглядывала Франческа, приносила мне еду, но есть совсем не хотелось. Я ходила с биноклем на канал, откуда можно было наблюдать за палаццо Да Росси, надеясь хотя бы мельком увидеть Анджело, но как-то раз ко мне подошел незнакомый мужчина и требовательно спросил:

— Что вы делаете?

— Наблюдаю за птицами, — быстро нашлась я. — Вон там на крыше чаячье гнездо, в нем недавно птенцы вывелись.

Он принял такое объяснение, но я поняла, что подвергаю себя серьезной опасности. Порой очень хотелось сбежать в Швейцарию, туда, где безопасно, но какие могут быть поездки без удостоверения личности? Даже если я выберу не поезд, а попытаюсь двинуться в сторону севера на автобусах, это все равно вызовет подозрения. Кто-нибудь непременно на меня донесет. На дорогах выставлены блокпосты, там устраивают проверки. И нужно будет что-то есть, покупать продукты, а у меня нет карточек. Так что я застряла в Венеции, хотелось мне того или нет, и продолжала твердить себе, что Лео вернется. Он вернется ко мне, и все станет хорошо, хоть я уже и смирилась с тем, что сына не вернуть. Все время мучила мысль: действительно ли он организовал налет на мою квартиру? Мог ли он приказать своим людям, чтобы они забрали Анджело в палаццо, если сам он не вернется к определенному времени? Мне не верилось, что Лео способен на такую жестокость — увезти моего ребенка, не дав даже попрощаться, но, возможно, ему казалось, что так будет лучше. Возможно, он считал, что иначе мне будет слишком тяжело расстаться с Анджело, ведь я так этого боялась.

Я стараюсь находить утешение в общении с графиней и Ханни. Я помогала составлять каталоги для биеннале — как ни удивительно, ее провели, будто и нет никакой войны. Витторио был в гуще событий, он с важным видом расхаживал по павильонам, раздавая указания тем, кто монтировал экспозицию, а еще убеждал графиню купить кое-какие работы. Я обрадовалась, когда он обратил внимание на мою картину, которая висела теперь на стене в библиотеке.

— Где ты это взяла? — поинтересовался он. — Надеюсь, не переплатила?

— Тебе нравится?

Витторио нахмурился.

— Что-то в этом определенно есть, — признал он. — Цвета так гармонично сочетаются, симпатично вышло. Это кто-то из твоих беженцев-евреев?

— Нет, это моя дорогая гостья, — Графиня взяла меня за руку. — У нее есть талант, ты согласен?

Такая вот маленькая радость в долгой череде темных дней.

Лео не вернулся. Я должна принять то, что говорила мне Бьянка: он исчез и либо мертв, либо схвачен. Я молю Бога о том, чтобы он был в плену. Если его поймали британцы, с ним обойдутся по справедливости. Но почему же тогда он до сих пор не прислал письма?

Вечером я уложила Ханни в свою постель, закутала и сидела рядом, поглаживая по голове, пока она лежала с закрытыми глазами, и стараясь не думать, как близка была девочка к тому, чтобы оказаться в концлагере. А моя дорогая графиня? Наверняка она сможет потянуть за нужные ниточки, чтобы освободиться. Все-таки ее знает весь город, она — его благодетельница, богатая и влиятельная женщина. Ханни будто прочла мои мысли, открыла глаза и посмотрела на меня.

— С ней все будет хорошо, да? Ее отпустят?

— Я уверена, что да, дорогая. Не тревожься, поспи.

Ханни задремала, а я все сидела, глядя в окно на луну над каналом Джудекка. Такое мирное, красивое зрелище это было, пока я не заметила немецкую канонерку. Выйти в эфир я не могла — Ханни наверняка заметит, незачем подвергать ее такому риску на случай допроса — и потому просто смотрела, пока судно не исчезло в темноте. Мне очень трудно было поверить, что графиню забрали. Она чувствовала себя в полной безопасности, однако за ней пришли, как и за всеми евреями, и неважно, что она была вдовой итальянского графа и весьма богатой женщиной. Она была еврейкой. Только это и имело значение.

А потом я вдруг подумала, что кто-то, должно быть, ее предал. И в тот же миг сообразила, кто именно. Я видела в глазах этого человека алчный блеск. Он донес на графиню и теперь приберет к рукам ее картины. Мне стало ясно, почему я никогда не симпатизировала и не доверяла ему. А еще поняла, что Ханни спаслась только чудом. Этот человек хотел избавиться от всех евреев и поэтому пришел за ней!

Возвращаясь домой, я сперва оставила Ханни в укромном месте на противоположной стороне улицы и долго оглядывалась, чтобы убедиться, что никто за нами не наблюдает. Потом я завела ее в дом, и мы вместе быстро поднялись по лестнице. Пока она восторгалась видом из окон, я достала рисунки, которые умыкнула с графининой виллы, и быстро проглядела. Даже мне — дилетанту — было ясно, что некоторые из них поистине бесценны. Я вытащила их, сунула в кипу своих рисунков и на всякий случай убрала в потайной ящик письменного стола.

Я мало что могу сказать о следующих неделях. Меня поселили в бараке вместе с еще двадцатью девятью женщинами. Некоторые из них помогали партизанам. Некоторые критиковали Муссолини, устно или письменно. Еще некоторые помогали евреям. Большинство были молодыми. Многих, до того как они оказались в лагере, изнасиловали немцы. Думаю, у каждой из нас были свои травмы, свои душевные раны. Мы почти не разговаривали между собой, будто боясь заводить подруг, а я вдобавок вызывала общее подозрение, будучи англичанкой и, следовательно, чужой. Меня это устраивало. У меня не осталось слов. И слез тоже не осталось.

Мы спали на деревянных трехъярусных нарах. Матрасы были набиты соломой и кишели блохами. Через несколько дней меня всю искусали. К тому же ужасно похолодало, а бараки не отапливались. У нас забрали все вещи, включая одежду, и выдали хлопчатобумажную тюремную форму, которая совсем не защищала от ветра, когда по утрам весь лагерь выстраивался на утреннюю перекличку. Ночью мы вместе забирались под одеяла и жались друг к дружке, чтобы согреться. Кормили нас только супами — то с пастой, то с бобами, то просто горячей водой с обрезками каких-то овощей. К ним давали по кусочку черствого хлеба. Как-то раз одна из женщин серьезно заболела, и ее унесли. Я больше никогда ее не видела и не знаю, умерла она или ее вылечили в госпитале.

Единственным спасением было, что лагерем все еще распоряжались итальянцы, а не немцы, поэтому условия оставались не столь ужасными, а правила — не такими жестокими, как могли бы быть. Когда на дежурство заступали приличные охранники, они не заставляли нас мерзнуть на плацу во время переклички, а устраивали ее в бараке, между делом покуривая снаружи, за дверью. В особенно хорошие дни охранник мог, скурив сигарету до половины, пустить ее по кругу, чтобы курящие могли сделать по затяжке. Я, к счастью, не курила и могла обменять свою затяжку на лишний кусок хлеба.

То и дело приезжал немецкий бронированный автомобиль и увозил заключенных на допросы. Потом они либо возвращались со следами жестоких побоев, либо не возвращались вовсе. Каждый раз, когда мы видели, как ворота лагеря открываются, пропуская эту машину, мы переставали дышать и даже, бывало, в ужасе хватались друг за дружку. Я знала, что рано или поздно придет мой черед. Поверят ли мне, что я ничего не знаю? Как я буду держаться под пытками?

Но в череде плохих дней случались и хорошие. В мягкую погоду нам разрешалось погулять. Наш сектор лагеря отделялся от мужского высокой оградой из колючей проволоки. В погожие дни мы смотрели, как мужчины играют в футбол. Они махали нам и кричали, если только строгий охранник не заставлял их помалкивать ударом приклада. Но однажды, когда октябрь сменился ноябрем, нас всех выставили из бараков, пока дежурные меняли в матрасах солому. Часть мужчин тем временем играла в футбол, остальные поддерживали их криками. Мы подошли к ограде посмотреть, и вдруг я заметила прямо перед собой Лео. Он бросился к разделявшей нас колючке. В лагере он похудел, его осунувшееся лицо стало костлявее, чем мне помнилось.

— Джульетта, что ты тут делаешь?

— Меня предали, — ответила я. — Кто-то донес немцам, что я не та, за кого себя выдаю, и что со мной еврейская девочка.

Я не хотела говорить, что предательницей оказалась Франческа. Я всегда была очень добра к ней и считала, что она ко мне привязана. Возможно, ей заплатили за информацию. Возможно, ее подтолкнули к такому вероломству неприязнь к евреям или тот факт, что с моим отъездом ей предстояло лишиться жалованья. Я не знаю, что вынуждает людей совершать в суровые времена те или иные поступки.

— Это ужасно. Надо тебя вытаскивать, — сказал он.

Я не выдержала и засмеялась.

— Кто бы говорил! Тебя схватили, когда ты возвращался к союзникам?

— Меня тоже предали, — ответил он. — Но, надеюсь, меня освободят, когда в семье узнают, что случилось. Отец, к сожалению, больше не в милости у властей, зато тесть преуспел и втерся в доверие к немцам. Остается только выяснить, насколько он привязан к своему единственному зятю.

— Не болтать! — охранник зашагал в нашу сторону, угрожающе размахивая пистолетом. — Отошли от ограды, оба. — Он подошел к Лео. — Сейчас не время флиртовать с девицами.

— Я не флиртую, — сказал Лео. — Эта женщина — любовь всей моей жизни, мать моего ребенка. Мы не делаем ничего плохого, неужели вы не позволите нам провести несколько минут вместе?

Семья для итальянцев святое, они ценят ее превыше всего остального. Я увидела, как выражение лица охранника смягчилось.

— У вас есть бамбино? — спросил он у меня.

Я кивнула.

— Его зовут Анджело. Ему почти четыре года.

— Ладно, — сказал охранник, — когда я дежурю, можете встречаться за сторожевой вышкой в углу. Но только на моих дежурствах, ясно?

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Вы хороший парень, — добавил Лео. — Слишком хороший для такой работы.

— Мне надо кормить семью. Раньше мы голодали, — проговорил охранник. — У нас ферма. Немцы забрали весь наш скот и все оливковое масло. Проклятые немцы. — И он сплюнул. Потом огляделся по сторонам. — Только не говорите никому, что я это сказал.

У нас появился союзник. Мы встретились еще несколько раз, а потом Лео подошел к ограде с воодушевленной улыбкой на лице.

— Вот возьми. — Он вручил мне конверт.

— Что это? Любовное письмо?

— Нет, это твой билет на свободу, мой тесть прислал. Это приказ о моем освобождении и пропуск. Я отдаю его тебе.

— Не глупи, — сказала я. — Я не могу им воспользоваться, даже если бы захотела. Он же выписан на твое имя.

— Нет. Там сказано «освободить предъявителя сего». Вот ты и будешь предъявителем. Покажешь приказ коменданту лагеря, и тебя отпустят.

— А как же ты? Я тебя не брошу.

— Тебе и не придется. Я уже написал тестю; что один исключительно злобный охранник порвал пропуск и нужно поскорее прислать мне новый. Так что к концу недели я отсюда выйду.

Держа в руке конверт, я не сводила с него глаз.

— Давай, — сказал он, — иди, не откладывай. До темноты успеешь добраться в Стрезу, там договоришься о лодке — тебе ведь обязаны вернуть все твои вещи. На всякий случай: фамилия моего тестя — Антонджовани. Он — в дружеских отношениях с верхушкой немецкого командования в Италии.

— Лео, — все еще колебалась я, — я не могу тебя оставить.

— Я не воспользуюсь пропуском, пока ты здесь, — заявил он. — Хочешь, чтобы из-за твоего упрямства мы оба умерли тут от холода и болезней? — Его голос смягчился. — Пожалуйста, уходи. Я и так причинил тебе достаточно боли. Позволь мне сделать для тебя хотя бы это.

— Ты не причинил мне боль. Ты дал мне больше счастья, чем можешь себе представить. Анджело — самое лучшее, что случилось со мной в жизни. И ты сам… я даже передать не могу, как прекрасно, что мы встретились и что мы есть друг у друга.

Он протянул руку сквозь колючую проволоку.

— Ты — любовь всей моей жизни. Честное слово, я найду тебя, где бы ты ни была. А после войны мы уедем куда-нибудь вместе — в Австралию или в Америку, — начнем там все сначала и будем счастливы.

Я тоже просунула руку через колючку, и наши пальцы едва-едва соприкоснулись.

— А Анджело?

— Боюсь, мы не сможем взять его с собой. В конце концов, он же наследник. Наследник должен быть всегда, и раз я дезертирую с этого поста, его придется занять моему сыну. Но мы с тобой… у нас же будут еще дети, правда?

— Конечно, да, — ответила я.

— Я не говорю тебе «прощай», аморе мио. Я скажу аривидерчи, оревуар, ауфвидерзейн… до новой встречи. Будь сильной. Моя любовь с тобой.

Он поцеловал губами воздух, и я ответила ему тем же. Кончики наших пальцев соприкоснулись в последний раз. Потом я повернулась и пошла прочь.

Я начала писать все это в поезде, который вез меня по побережью Франции, и продолжаю на пароме, идущем в Англию. Я ждала Лео. Он так никогда и не приехал. Я гадала, то ли он до сих пор в тюрьме, то ли все-таки вернулся в семью. После двух недель восстановления в швейцарской больнице я устроилась в школу при женском монастыре в Лозанне. Среди монахинь жилось мирно и покойно, но ничто не могло исцелить боль в моей душе. Мне снился Лео. Снилась Ханни. Снился Анджело. Когда союзники наконец освободили Италию, я написала отцу Лео и получила короткий ответ: «Леонардо Да Росси был застрелен при попытке побега из концлагеря в ноябре 1943 года».

Как только закончилась война, я попыталась найти Ханни. Я вступила в организацию, помогавшую детям-беженцам, но среди этих ребятишек почти не было евреев. Казалось, все они исчезли с лица земли. Прошло совсем немного времени, и мы услышали названия «Освенцим», «Треблинка», «Берген-Бельзен». Тогда мы всё поняли. У нас уже не осталось слез, мы выплакали их все.

Я не поехала в Англию сразу после окончания войны. Вначале надеялась найти Ханни, а потом, осознав ужасную правду, хотела сделать что-нибудь полезное — чтобы хоть как-то искупить нарушенное обещание, ведь я поклялась Ханни сберечь ее и не сберегла. Но я стала писать домой. Мама была счастлива получить от меня весточку, ее порадовало, что я работаю с беженцами в Швейцарии. Она вбила себе в голову, что я провела там всю войну, и слала мне длинные письма, расписывая, как они в Англии настрадались, пока я жировала на швейцарском молоке и сливках. Я не собираюсь выводить ее из заблуждения. Еще я решила, что не вернусь к преподаванию. Каждый раз при взгляде на девочек я вижу Ханни и думаю о том, что не смогла ее спасти. Я молюсь о том, чтобы у Анджело все было хорошо, но никогда не вернусь в Венецию, чтобы увидеть это своими глазами. Я никогда больше туда не приеду, слишком много там живет болезненных воспоминаний, лучше открою новую главу в жизни, стану новым человеком — этаким манекеном с запертым на замок сердцем. И еще я поняла, что больше не хочу рисовать.

Я думала сохранить эти записи, но теперь поняла, что не хочу, чтобы кто-нибудь узнал их содержание. И сама уж точно никогда не соберусь все это перечитать. Читать стоит лишь истории с хорошим концом. Поэтому я решила, что, как только мы пересечем Ла-Манш, я порву дневник и выброшу клочки в море, будто этой главы моей жизни никогда не существовало.

Самолет набрал скорость, поднялся в воздух и накренился в повороте. Внизу Каролина увидела всю Венецию — она раскинулась, как на карте, башня вздымалась над куполами собора Святого Марка, сверкали каналы, разделявшие город на маленькие островки внутри острова. Там в Дзаттере остался дом с ее квартирой, ожидавшей возвращения хозяйки.

Каролина разрешила себе хотя бы ненадолго почувствовать себя счастливой. Лука прав, пришло время новых начинаний. И у нее были подозрения, что к одному из этих начинаний имеет отношение и он сам. Сейчас она летела домой, в Англию, но Лука должен был к ней присоединиться. Он уже купил им обоим билеты в Нью-Йорк и забронировал номер люкс в «Плаза». Когда Каролина предложила внести свою долю, он со смехом отмахнулся и сказал:

— Деловые расходы.

Еще приятнее вся эта история становилась и потому, что в последние несколько дней на электронную почту пришло несколько писем от Джоша.

В другом письме было:

Самолет выровнялся, погас значок «пристегните ремни». Глядя в иллюминатор, где под крылом плыли пушистые облака, Каролина с ошеломляющей ясностью поняла, что не хочет возвращения Джоша. Он сказал, что женился на ней лишь потому, что счел подобный поступок правильным. Возможно, с ней произошла та же история. Она думала, что любит Джоша, но ей было всего двадцать лет. Что можно знать в этом возрасте о любви? Или о жизни? Вначале женская школа-интернат, потом колледж, всегда в безопасности, всегда в стороне от житейских невзгод. Она просто не была готова ни к замужеству, ни к долгим, серьезным отношениям. Их с Джошем связывал лишь Тедди. А теперь они оба повзрослели, пошли разными путями, и она готова двигаться дальше.

Возможно, этот новый путь приведет к Луке и к тому, чтобы жить на две страны, проводя какое-то время в Италии. Каролине было ясно, что принимать окончательное решение пока рано, но как здорово снова гадать о будущем и мечтать! Может, она вернется к дизайну одежды, или попробует себя в искусстве, или просто будет сдавать на большую часть года свою венецианскую квартиру и наслаждаться жизнью. Не этого ли, случайно, хотела двоюродная бабушка Летти, оставляя ей картонную коробку?

«Мой Анджело», — сказала она перед смертью. Не «Микеланджело», а «мой Анджело». Может быть, на самом деле бабушка Летти хотела, чтобы Каролина прожила ту жизнь, в которой ей самой было отказано? Нашла Анджело? Нашла свое счастье? А может быть, она даже знала о Луке и надеялась… Каролина улыбнулась про себя.

— Я сделала это, бабушка Летти. Все вышло так, как тебе хотелось, — прошептала она.

Потом вытащила из-под сиденья рюкзак и достала из него свернутые в трубочку рисунки. Она до сих пор гадала, почему Джулиет сочла именно эти наброски особенно ценными и припрятала, в то время как другие, ничуть не хуже, остались на виду. Каролина принялась разворачивать их один за другим и вдруг замерла, вгляделась, нахмурилась. Перед ней был рисунок, вернее, даже черновой набросок, но при этом явно сделанный не бабушкиной, а куда более опытной рукой. Возможно, это копия? Оттиск? Но нет, она отчетливо видела, как пропечатались на старой бумаге чернила, местами впитавшись в нее особенно глубоко. А в нижнем уголке обнаружилась подпись: «Пикассо».

— Рисунки, — шепнула самой себе Каролина.

Бабушка Летти отправила свою внучатую племянницу на поиски рисунков. Неизвестно, как ей удалось стать обладательницей подобных сокровищ, но дело явно было в них. Если рисунки действительно принадлежали двоюродной бабушке, Каролина может невероятно разбогатеть. Тут ей вспомнилось попавшееся в дневнике мимолетное упоминание о том, что графиня Фьорито, с ее собственных слов, позировала в юности некоторым великим художникам и в качестве благодарности получала от них в подарок рисунки. Может, сейчас Каролина держит в руках именно их? Может, графиня подарила их двоюродной бабушке? С этим нужно будет разобраться, но Лука наверняка поможет.

Каролина уже не могла дождаться, когда покажет Луке эти рисунки. И когда снова увидит самого Луку. А еще она вообразила, каким станет лицо Джоша, когда она вместе с Лукой прибудет в Нью-Йорк, чтобы забрать Тедди домой.