Наивная звукопись дождя за стеклом. Полуподвал, и ящики-ящики-ящики с надписью «Вес нетто». Беременная фасовщица Инна попыталась сдвинуть один, и тут её накрыло невероятной болью. Начались схватки. Она закричала по-звериному, истошно, хрипло! К ней подоспели товарки. Инна повалилась на спину, широко раскинув ноги. Роды были стремительные.

– Ну надо же, первые роды, и так быстро! – зазвучали голоса.

– Надо вызвать скорую.

– Её в роддом надо!

Инна с трудом различала звуки. Она начала терять сознание.

– Как девочку-то назовёшь, Инн?

Но она уже ничего не слышала. Перед глазами туманно кривились буквы: «Вес нетто».

– Вес нетто, – пробормотала она холодеющими губами.

– Что? Веснетта? Красиво.

– А разве есть такое имя?

Скорая приехала через полчаса. Врач диагностировал остановку сердца. Ребёнок был жив. Его увезли в роддом. Девочка родилась недоношенной. Тело роженицы увезли на той же машине.

– Интересно, кто отец ребёнка? – сказала любопытная Зося вслед уносящейся скорой.

Фасовщицы толпились у подъезда и возбуждённо обсуждали происшествие. Дул холодный ветер, дождь усилился. Вернулись в помещение. Онинта принесла ведро воды и швабру. Гульмира вымыла пол.

А потом поминали в подсобке водочкой с солёными огурчиками, блинами, и другой снедью. Остаток рабочего дня прошёл интересно. Рассуждали о покойной:

– Ну, сущая овца была, безответная, – говорила Бася.

– А родные у неё есть? – говорила Мухаббат. – Она из Белоруссии, кому сообщить надо?

– Так что теперь с ребёнком будет? Детдом? – говорила Диларам. – Вот от кого она залетела-то, вообще? – говорила Ганна.

– С кем путалась? Ничего непонятно, – говорила Богуся.

Потом пели с подвыванием, раскачиваясь за столом. Говорили о себе, о детях, о знакомых. И снова о Инне. Растрогались, хмельно всплакнули, пожалели её и малышку. Посмеялись над анекдотами. Разделили имущество покойной: туфли, тапочки, ботинки, кофту, куртку, полотенце, косметичку, сумочку, мобильник, кошелёк, восемьсот рублей и лотерейный билет.

Зося пару раз наведывалась в роддом, справлялась о малышке. Со слов Зоси в свидетельстве о рождении было записано: «Веснетта Александровна Нечарада», в графе «Отец» – прочерк.

– А почему Александровна? – спросили Зосю фасовщицы.

– Да ведь пуповину резала Шурка. Вот потому.

А Веснетте повезло. Её усыновила бездетная пара – Алёна и Виктор. Не сразу, спустя год и два месяца. Девочку теперь звали Веснетта Викторовна Голикова. Алёна давно мечтала о ребёнке, но ничего не получалось. Устала делать ЭКО, были сильные боли и выкидыши. И супруги решились на усыновление. Хорошенькая девочка с большими грустными глазами им сразу приглянулась. И необычное имя понравилось, слышалось в нём что-то весеннее, свежее.

Виктор был предпринимателем, с утра до вечера – в делах. Домой приходил поздно, уставший. А Алёна занималась малышкой. Часами гуляла с ней на детской площадке, читала ей книжки с картинками. Учила рисовать. Вместе они складывали из кубиков с нарисованными буквами слова. Малышке всё это очень нравилось. Однажды летом Алёна повела девочку в парк.

– Смотри, смотри, белка! Вот сидит, смотри-ка! – воскликнула Алёна.

На траве возле дерева сидел маленький серый зверёк с пушистым хвостом.

Веснетта удивлённо вытаращила глаза, и вдруг отчаянно заревела, слёзы – ручьём.

– Ты что? Что случилось?

– Она меня съе-е-ест! – плакала девочка.

– Да нет же! Она ведь такая маленькая, а ты большая! – успокаивала её Алёна.

– Съе-е-ест! – рыдала девочка и пятилась назад.

– Ну, ты же не жёлудь, – говорила Алёна. – Белочки только жёлуди кушают да орешки. Ты посмотри, какая она крохотная и красивая! Ну, не бойся, ну, перестань. Пойдём-ка на горку.

Она вытерла слёзы малышке, и увела её на детскую площадку. «Вот загадка детской психики», – думала она. – «Никогда не слыхала, чтобы дети боялись белок. А может, Веснетта особо сверхчувствительная какая-то? Чует, что на этой планете все друг друга едят? Да, все мы – звенья одной пищевой цепочки…».

На детской площадке двухлетняя малышка сразу же направилась к фанерному домику. Алёна села на скамейку, и с улыбкой, ласково смотрела на дочь. Веснетта обошла вокруг красивого расписного теремка. Остановилась, разглядывая картинки на стенках и деревянные фигурки сказочных персонажей вокруг. Алёна наблюдала. На скамейках сидели мамаши и бабушки, многие уставились в свои смартфоны, на детей почти не обращали внимания. Рядом с Алёной сидела блондинка лет тридцати.

– Эх, разрядился! – воскликнула она с досадой, и сунула смартфон в карман.

Она принялась наблюдать за играми детей.

– А, вон мой! А у вас где? – обернулась она к Алёне.

– Вон та девочка в красной маечке, – сказала она. – Возле домика. Юбочка такая пышная, красные туфельки. Видите?

– А, вижу, да. Рядом – мой сынуля, Митя. Он у меня такой шебутной! Представляете, упал с горки и стал заикаться. Врачиха наша прописала ему успокоительную микстуру. Состав простой – пустырник, валериана, пион, ну и другие травы. И что вы себе думаете? Влила я ему в рот ложку этого, и тут он, вместо того, чтобы стать сонным и спокойным, вдруг как начал бегать, прыгать, всё крушить! Пока я убирала разрушения и приводила всё в порядок, ну и по телефону поболтала слегка, Митя исчез. Ищу-ищу – нет ребёнка. Вхожу в детскую – и тут в меня полетели игрушки откуда-то сверху. Гляжу – мой мальчик на шкафу, натащил туда игрушек и швыряет их в меня! А впритык к шкафу – стол, на нём стул, на нём табуретка, на ней скамейка, целая баррикада! Вот залез-то!

Блондинка засмеялась. Алёна тоже улыбнулась, и спросила:

– Он заикаится?

– Уже нет, – ответила блондинка.

– А моя тоже вот, – сказала Алёна. – Ничего не ест, нет аппетита. А готовлю я хорошо. И даже «Агушу» игнорирует. Трудно с кормёжкой, но я придумала ход. Моя западает на слово «полезно». Ей отец что-то про пользу рассказал очень образно, и ей теперь, если скажешь – «это полезно», ест. Раз как-то отправила я её в ванную руки мыть, вдруг она вылетает с воплями: «Мамочка, там жук, страшный! Убей его!» Захожу – паук. Говорю ей – «Это не жук, солнышко, а паук, его нельзя убивать, он полезный». А она мне: «Я не буду его есть!»

Женщины расхохотались.

А Веснетта подошла к горке, постояла задумчиво. Дети вокруг бегали, прыгали, лазали, съезжали вниз, ползали по ворсистому зелёному настилу. А Веснетта полностью погрузилась в свои ощущения. Она так любила свою маму, она вся была переполнена этой любовью, нежностью, чем-то невыразимо прекрасным, каким-то переливчатым ярким сиянием, оно рвалось из неё наружу, и от этого её маленькое личико с большими глазами – уже не грустными, а счастливыми, – сияло, а кожа светилась! В её светлых лёгких волосах, красиво заплетённых во французскую косичку и украшенных цветочными заколочками, запутались солнечные зайчики. Красная маечка и пышная газовая юбочка придавали ей кукольно-мультяшный вид.

– Ну, тево застыла, статуя сто ли? – спросил мальчик в полосатом костюмчике.

Он с интересом разглядывал Веснетту. Она молча посмотрела на него. Мальчик был очень симпатичный, голубоглазый, с длинными тёмными ресницами. Он ей понравился. Ему было года четыре на вид.

– Бегать не мозесь, сто ли? Тогда ползай, – сказал он.

– Могу, – ответила Веснетта. – И ползать могу. – Плюхнулась на ворсистое покрытие, и поползла.

– Ну ты, челвяк! Смотли, как это делают настоясие удавы! – сказал он, и быстро пополз к качелям.

Червяк с трудом поспевал за удавом.

Потом они качались вместе, и знакомились. Мальчика звали Митя. Он был шустрый и говорливый. Всё время что-то рассказывал.

– Стланные эти взлослые, – говорил он. – Мама лазбила вазу, папа сказал, сто это к стястью посуда когда лазбивается. Когда они усли, я сделал им много стястья, много-много, всё лазбил. Мама плакала, папа селдился. Потиму? Не понял я.

Веснетта подумала, что никогда не стала бы так делать с тарелками и чашками и вазами. Чтобы её мамочка плакала – никогда! Ведь мамочка такая самая-самая лучшая!

И любовь к маме с новой силой нахлынуло на малышку! Веснетта словно растворилась в этом чувстве, в этой охватившей её волне любви и невероятной нежности!

А обе молодые женщины н скамейке увлечённо говорили, поглядывая на детей.

– Моя боится белок, – сетовала Алёна. – Думает, что белка её съест.

– Интересная девочка, – отвечала блондинка. – Белки хищники. Я сама видела, как белка ела воробья. Схватила когтистыми лапками, крепко держала, и ела, начиная с гузки. Воробей висел в её лапах, головой вниз. Вдруг дёрнулся вбок, хотел вырваться. Но не смог.

– Вот не думала. А с виду – такие мелкие симпатичные зверьки, – ответила Алёна.

– Гуляла я с подругой в одном парке, рядом с её домом. Там есть сумасшедшая белка, гоняется за людьми. Мы кормили белок орешками. Пошли. Вдруг на скамейку прыгнула эта. Подруга говорит: «Не подходи, кинь ей орех». Я бросила ей грецкий. Она тут же схватила его цепко, за минуту сгрызла, и вдруг уставилась на меня таким странным взглядом! Лапки в мою сторону тянет и пальцами шевелит, словно притянуть меня к себе хочет. Не орешки просит, нет, другой жест, пугающий. Солнце её ушки так красиво подсвечивает, а глаза – странные, просто жуть. Мы быстро ушли.

В полдень Алёна с дочкой пошли домой. Высокая стройная брюнетка и крохотная светловолосая малышка медленно двигались по солнечной дорожке парка. Девочке пора было обедать и спать. Веснетта устала, она зевала, тёрла кулачками глаза. Алёна подхватила её на руки, и прибавила шагу. Опалённый зноем август был словно огромный костёр, который дымил, угасая.

Небо – словно расплавленный лазурит, горячий и сияющий! Пух облаков – пышное невестинское платье! День будто мёдом насыщен! Беременная Римма прислушивается к сыну внутри себя, она счастлива! Она идёт рядом c соседкой по лестничной клетке, Сабиной. Та везёт коляску с трёхмесячной дочуркой Ирмой. Женщины гуляют и лениво перебрасываются словами.

– А мой Всеволод уже брыкается, ножками бьёт! – ласково и отрешённо говорит Римма. – Я его так люблю! Скоро уж родится, миленький мой птенчик! Родной мой, кровиночка моя, солнышко ненаглядное! – воркует она, и гладит свой живот.

– Классно! Ты его уже так сильно любишь! – откликается Сабина.

– Ну а как же? Сынуля мой! – Римма расплывается в океане нежности.

Сабина – художница, богема, и не очень-то правильная мать. Её больше увлекает творчество, чем возня с младенцем. Детская коляска большую часть времени торчит посреди комнаты в хаосе картин, холстов, красок, пьяных друзей Сабины. Гуляет она с младенцем недолго. Летом, правда, подольше. А вот Римма выгуливает свой эмбрион тщательно, читает ему сказки, ходит по музеям, выставкам, концертам, заранее планирует его жизнь, его судьбу. Она пока ещё не знает, кем будет её мальчик. Это будет видно позже. Но наверняка кем-то творческим: художником, писателем, певцом. И, конечно же, очень талантливым и знаменитым!

Женщины медленно шли по июньской дорожке, а воздух цвёл, дышал, переливался и благоухал! Сабина болтала о чём-то своём, словно беседовала с собственными мыслями.

– " Жить прошлым – по магической спирали вращаться в исчезающих мирах". Сказал поэт. А прошлое всё время лезет в душу и в мысли, как его остановить? Вот мы с тобой, Римм, мы родили по залёту. Ну, ты ещё не родила, но всё равно. Планировали ли мы детей? Нет. Мне вообще никто не нужен – ни муж, ни сопляк. Мне бойфрендов достаточно и картин. У меня выставки…

– Эй, не надо так огульно, обо всех, – возмутилась Римма. – У моего сынули есть папа, я его специально выбирала, он талантлив, красив, умён!

– Ну, и кто это?

– Не важно. Я просто хотела умного, талантливого, красивого ребёнка. И всё. И никаких чтоб мужей, чтоб никто не вмешивался в воспитание, не претендовал на моего сына!

– А его папа знает, что он папа?

– Нет! Конечно нет! Сын только мой, я его зачала, выносила!

– Ну, конечно, зачем тебе ещё мужик какой-то. Ты же у нас сама себе королева, обеспеченная со всех сторон.

Мысли были словно замёрзшие листья, а небо – будто холодный океан. Так бывает. Так было. С ней. Так она ощущала мир вокруг себя. И этот тёмный зимний вечер, и эту пустоту, которая была по-волчьи откровенна, она чувствовала её до отточенности остро. У неё была какая-то своя многомерность сознания. Спонтанная, неожиданная, непонятная. Она тащилась с набитой пакетами тележкой – маленькая, согнутая, в дурацкой старой шляпке-колпачке на макушке, в потрёпанной курточке, найденной на помойке – там же, где и шляпка. Старый гном. Бывшая красотка – невысокая натуральная блондинка с бирюзовыми глазами. Бывшая малышка редкостной красоты, с льняными кудряшками. Очаровательный ребёнок красивых родителей. С трагической судьбой. Теперь уже – сплющенная грудой лет. Она приезжала на рынок в Тёплый Стан перед закрытием, и ей отдавали бесплатно подпорченные продукты. Её там знали. Она являлась туда каждый вечер. А потом волокла тяжёлую старую тележку домой, варила кашу с подтухшим мясом и дохлыми овощами для всех них – своих и бездомных кошек и собак. Её однокомнатная квартирка на десятом этаже была завалена барахлом, подобранным на помойках. Найденную одежду она иногда перешивала, если это требовалось, превращала в нечто оригинальное и примоднённое, и чуть свет ехала на загородный рынок «Блошинку». «Блошиный рынок». Продавать. Там было много интересных вещиц. Можно было за бесценок купить старинные серебряные вилки. Иконы. Всякие необычные и обычные предметы. Но она, Эмка, Эмилия Белова, ничего не покупала. Продавала найденное на помойках, которые она каждую ночь, вместе со своей слепой старой собакой, тщательно штудировала. Ей ведь надо было кормить семью – небольшой табун кошек и собаку. И другую семью, дворовую. А ещё, у неё была армия тараканов.

– Эмка, да вызови ты санэпидстанцию, уничтожь тараканов-то, – говорила я ей.

А она мне:

– Зачем, они ведь тоже жить хотят. Тоже Божьи твари.

– Ну конечно, – смеялась я. – У них там своя тараканья цивилизация.

– Да, – серьёзно отвечала она.

Её гнобили соседи по лестничной клетке. Её ненавидел весь подъезд. Из-за тараканов, которые проникали из её квартиры к другим. О ней ходили фантастические сплетни. Соседи не раз вызывали полицию. А она только смеялась. Такая форма самозащиты.

– Эмка, убирайся отсюда со своими тараканами, – раздражённо говорили ей.

– А при чём тут мои тараканы? – отвечала она. – Что они вам сделали? Обычные животные. У вас просто инсектофобия.

– Это не животные, а насекомые, – говорили ей.

– А насекомые что, не живые? Животные от слова живот, жизнь. Всяка тварь есть животное. Разумное. И они тоже. Может, они поумнее вас будут.

Её возражения доводили соседей до белого каления. Её многократно пытались выселить. Но не получалось.

А через дом от неё жила интеллигентная, весьма обеспеченная любительница крепких напитков – Эльмира Ночвина. Да и как ей не пить, если само имя, да и сама фамилия у неё были такие весёлые. Эль мира ночь вина. Эль – это же крепкое пиво. Хмельная фамилия, вкусная – назюзюкаться пивом с вином, и балдеть. Что она и делала. Но предпочитала водку. Самую дорогую. Эльмиру все звали Элька. Почти как Эмку. Но Эльку любили, она дорого одевалась, и у неё был властный голос. И собака у неё была породистая и холёная. А у Эмки – подобранная на помойке ещё щенком, больным, которого она выходила, вылечила, вырастила. И голос у Эмки был пронзительный и тонкий. Непрезентабельный какой-то голос. А Элька была высокая, с большими мужскими ногами, а Эмка по контрасту с ней – Дюймовочка с маленькими ступнями.

Была очаровательная вьюга, я гуляла в своей пушистой длинной шубе. Чудесный морозный вечер. Мимо тащилась со своей вечной тележкой Эмка, гном в дурацкой шляпке, спина согнута, башка вниз, ничего вокруг не видит.

– Эмка, привет! – окликнула я её.

Она подняла голову, заулыбалась. Заговорила о чём-то своём пронзительным голосом. Я её оборвала:

– Ты мне вчера приснилась. Что ты померла дома, и тебя тараканы съели. Большие такие, упитанные, блестящие.

– А кошки-то и собака как? Как они-то, живы?

– Живы, даже растолстели и распушились. Смотрели, как тебя тараканы жрут.

– Ну и хорошо, – засмеялась Эмка. – Пусть жрут. Хоть какая-то польза от меня. Зачем мне тело, если душа-то уже ушла. Пусть хоть живность попирует.

– Да уж, пир ты им устроила царский. Правда, во сне только, в моём. А тебе что снилось?

– Да ничего. Я так устаю, что снов не вижу, – ответила она, и начала было что-то рассказывать про своих уличных питомцев – собак и кошек, какие они были красивые, умные, и как их всех потравили догхантеры, и как они в мученьях умирали. Я не стала слушать этот негатив.

– Ну, пока, Эмка, я спешу, – сказала я, и прошла мимо.

Да, у судеб разный почерк. А мы просто – разные скитальцы. Снег такой хрусткий, мороз так вкусно пахнет. А в голову лезут картины смерти несчастных собак и кошек, жалость, возмущение, злость пронзают душу. Ну, Эмка, вечно ты что-нибудь гадкое расскажешь! В тот раз – про замерзающего бомжа пришлось выслушать, которому она таскала еду, тёплую куртку, сапоги на помойке искала. Просто – старый бомж. И рассказала про него какую-то пронзительную, страшную историю. Мне после этого её рассказа словно душу прищемили. Первый порыв был – броситься спасать человека. Но я тут же затоптала в себе вспыхнувшую искру. Зачем мне эта морока? Мало ли бомжей в Москве, всех не спасёшь. Да и что я могу сделать? В конце-концов, у каждого своя судьба. Но океан эмоций, мыслей распирал мозг, и невозможно было достигнуть дна. И жалость, бездонная, как небо. А потом она сжалась, словно лоскут. И я засунула её в карман прошедших дней. В пятницу меня затащила к себе большеногая Элька. Она купила очередные высокие сапоги ботфорты, кожаные, бронзового цвета. Мы весело болтали, она пила водку, я – кракадэ. Люблю этот чай. На столе была хурма, оранжевая, яркая, вкусная! Элькина породистая собака просовывала морду через моё плечо, хватала хурму, и сжирала. Какая-то необычно всеядная псина. Элька затянулась сигаретой, дорогой аромат повис в воздухе. Налила себе "Абсолют" В не зашторенных ещё соседских окнах сквозила обнажённость года.

– А я себе стельки заказала, – сказала Элька.

– Зачем? В магазине полно стелек, – сказала я.

– Э-э, там не те, – сказала Элька. – У меня особенные. Из шкуры бизона, на которую нашита в два слоя шкура койота, и всё простёгано. На сайте у охотников.

– И сколько же это чудо стоит? – поинтересовалась я.

Она назвала цену. Я вытаращила глаза.

– Теперь я буду звать тебя Элька-стелька, – сказала я.

– Когда-то была Элька-постелька, но теперь время вышло, – усмехнулась она.

Понедельник был облачный. Работа находилась рядом с домом, и Рая не спешила. Она медленно шла по улице, жары не было, и она наслаждалась парнЫм летним утром. Магазин был на первом этаже огромного торгового центра. Ада была уже там. Рая надела фирменный костюм с бейджиком, и принялась болтать с подругой. Покупатели в магазин редко заглядывали. Вещи там были стандартные, а цены – заоблачные. Обычно сюда забредал случайный люд, любопытствовал и быстро уходил. Но зарплата у девушек была приличная. Устроили их сюда работать по знакомству. Хорошее это было место.

– Слушай, мне тут анекдотец рассказали, вот… – Ада не закончила фразу. Её прервал громкий хохот. Девушки вздрогнули и подняли глаза. Напротив них стояла пожилая дама и заливалась смехом.

– В чём дело? – удивились подруги.

– А вы в зеркало когда смотрели? – давилась смехом дама.

– Не поняла, что смешного-то? – спросила Рая.

– Ваши бейджики. Консультант Рая и консультант Ада.

– Ну и что? Мы консультанты, и это наши имена.

– А вы про рай и ад в курсе, вообще-то? – усмехнулась пожилая дама. – Какой у вас тут глупый магазинчик. Хозяин криминальный, сразу видно, деньги отмывает. На таком барахле – такие ценники.

Она скорчила смешную рожицу, и ушла.

– Слушай, Рай, это та самая бабка, – прошептала Ада. – Та, с букетом. Не нравится мне она. Плохая примета.

– Ну ты что, нет такой приметы, не выдумывай, – сказала Рая.

– А я думаю, неспроста она тут возникла. К беде это, – поёжилась Ада. – Может, это нечистая сила какая-то?

– Это ты ужастиков насмотрелась потусторонних, – успокоила подругу Рая.

– Девчонки, футбол! – кивнул на экран сотрудник с бейджиком «seller Павел». – Португалия с Францией играют!

– Я за Португалию болеть буду, – сказала Рая.

– А я за Францию! – решила Ада.

Консультантки и seller уставились на огромный телеэкран, встроенный в стену.

– Бей!

– Мимо!

– Гол!

– Мои побеждают!

– Нет, мои!

– А-а! Уроды!

– Португалия, вперёд!

– Франция, вперёд!

– Да иди ты!

– Сама иди, дура!

– Сама дура! Слушай, а Франция в какой форме играет? – спросила Ада, болельщица за Францию.

Павел захохотал.

Тут в магазинчике опять возникла та самая пожилая дама.

– Ребята, сделайте мне кофе, сил нет, все этажи обошла. Ну и компашка тут у вас, консультанты адские и райские, да ещё апостол Павел. Паша, отлипни от телика и дай мне кофе.

Голос у неё был повелительный, властный, и Паша сразу же повиновался. Он отошёл от экрана и нажал клавишу кофемашины.

– Поставь мне кресло вот сюда, – скомандовала пожилая дама. – Посмотрю футбол. Меня Эра зовут, можно Эрочка.

Ада тихо произнесла, наклонясь к уху подруги:

– Бабка странная. Ей лет шестьдесят, а такая энергичная.

– Какие там шестьдесят, – прокомментировала Эрочка. – Мне восемьдесят семь.

– И слышит всё как кошка, – прошептала Рая. – Действительно, странно.

– Собаки тоже прекрасно слышат, и многие другие животные, – отозвалась Эрочка. – Если вы не в курсе.

– Ты чего это чёрный пояс для чулок напялила на лосины телесного цвета?

– Это интерактивный пояс.

– Ну, ты даёшь! И топик у тебя телесный. Зачем?

– Так задумано.

– Такой вид, будто ты голая и только что сняла чёрные чулки.

– Да.

– Ну, ты даёшь! Смотри, все на тебя пялятся и фоткают.

– Да. И на видео снимают. Вижу.

– И что, как тебе это?

– Отлично. Растащат по инстаграмам, потом я стану мемом, потом меня снимут в рекламе, а это – деньги, узнаваемость, известность. И стану я медийным лицом.

– Ладно. А дальше что?

– Увидим. Самой интересно.

Она кокетливо склонила к плечу свою светловолосую головку с немыслимой фаллической причёской. Высоко над ней дымился тусклый уголёк солнца в прозрачном белье облаков. Густел знойный воздух.

– Ну, ты даёшь! – сказала я. – Это всё твои фантазии.

– А ты не понимаешь, что истина во мне, что есть на солнце пятна, и кляксы на луне. Экспромт, – сказала она с серьёзным видом, и расхохоталась.

– К чему ты это говоришь, – сказала я. – Мысли у тебя невпопад.

– Мои мысли пахнут мятой даже в маечке помятой, – добавила она, и сощурила глаза.

– У тебя не маечка, а топик, – сказала я.

– Раньше это была маечка. Я её превратила, – сказала она.

– Ты и сама превратилась, – сказала я.

– Не я, а лишь мой облик, – ответила она.

– Облик не изменился, – сказала я.

– Ну да, он вхож, как прежде, в тишину, и выхож в дождь, то бежевый, то белый, – ответила она.

– Опять это словоблудие. У тебя душа вывернулась наизнанку, – сказала я.

– Душа моя наивна и вольна, твоя ж душа побитая годами, – ответила она.

– Но-но, мы ровесницы. Наш возраст совпадает, не борзей, и пыль стряхни с седеющих бровей, – поддразнила я её.

– Это лишь возраст тел совпадает, а у души свой возраст, – сказала Злата. – Да и у тел тоже всё индивидуально, независимо от даты рождения. А брови мои поседеют не скоро, заткнись.

Не очень молодая шатенка в длинном цветастом платье подошла к нам. Невысокая, худощавая. Это была Нина из дома напротив.

– Ой, здравствуйте, рада вас видеть! – воскликнула она. – А у меня вчера был День Рожденья, дети пришли, я приготовила отварной язык, такой вкусный!

– Поздравляем, – сказали мы со Златой одновременно.

Рядом с нами остановилась Галя, балерина. Бывшая.На руках у неё пушистились две сонные маленькие чихуашки. Из кармана курточки торчал поводок. Это была узколицая брюнетка с очень прямой спиной.

– Привет, девчонки, – сказала она. – Я тоже язык покупаю, собак кормлю.

Она чихнула, и пошла дальше. Нина вдруг расплакалась.

– Ты что, в чём дело? – спросила я.

– Меня ещё никто так не оскорблял, – ответила она.

Для Нины язык был праздничным деликатесом, очень дорогим для её бюджета.

– Ну, вот ещё, расстроилась из-за чего, ну, ты что, – стала я её успокаивать. – Просто Галя вегетарианка, она хотела сказать, что мясо есть не полезно.

Нина быстро ушла, глотая слёзы.

– Какая- то она эмоциональная, – сказала Злата, глядя ей вслед.

«Сейчас она очередной экспромт нелепый выдаст, чокнутая поэтка», – подумала я. Но она промолчала. И мы пошли ко мне.

Сначала пили кофе, потом – чай, потом ели арбуз. Злата без конца болтала витиевато и загадочно, не всегда можно было уловить ход её мыслей. Это мне нравилось. Потом мы переместились в мою спальню-кабинет, и я продемонстрировала свою новую забавную лампу в виде хрустального шара, внутри которого кружились разноцветные огоньки. Они карусельно мчались по стенам, потолку, полу, и моя пёстрая кошка Мякуся прыгала за яркими бликами, пытаясь их поймать. Было очень смешно.

– Кошка у тебя шустрая какая! – восхитилась Злата. – Расскажи про неё.

– А что рассказывать, кошка как кошка, – сказала я. – Когда в Мякуське заводится скука, она идёт спать. Когда она просыпается, в ней уже нет скуки, а заодно и еды. Всё путём.

– И это всё? – протянула разочарованно Злата.

– Ну, не всё. Много ещё чего. Например, Мякуське не стыдно за хвост в кружке с чаем, за шерсть на новом пальто, за битую чашку, за покусанную рыбу, за драную мебель. За то, что она бесцеремонно лезет ласкаться, когда я занята. Ей хорошо, она – кошка, она так живёт. С этим надо смириться. Просто она классная, милая, она – мой любимый ласковый пушистик, она громко мурчит у меня под одеялом, мне тепло, уютно и радостно.

– Вот это уже полная картина, это я и хотела узреть, – сказала Злата.

– Кошка кошкой, а время летит, – намекнула я Злате.

– Время – лабиринты суеты, зной минут, и летопись мечты, – ответила она, как всегда, нелепым экспромтом.

Похоже, уходить она не собирается. А у меня ещё куча дел. Ну, если честно, не такая уж и куча, просто мелкие делишки, и желание сесть за комп.

– Знаешь, как меня дразнили в школе? – зачем-то спросила она.

– Ну и как?

– Злата злаялата.

– Забавно, – ответила я. – Пойдём, я тебя провожу. Прогуляюсь ещё раз, погода супер.

И мы пошли.

– А почему Галя вегетарианка? – спросила вдруг Злата.

– Я говорила с ней об этом, – ответила я. – И знаешь, что она мне сказала?

– Что?

– Она сказала: «Если ребёнку дать яблоко, он его съест. А если ребёнку дать кролика, он будет с ним играть».

– Ну, если ребёнок будет играть с жареным кроликом, то это уже повод обратиться к психиатру, – сказала Злата.

Я расхохоталась. Проводила до угла её дома, это рядом. И вернулась к себе.

Больше я Злату не видела. Она исчезла. На звонки не отвечала, из социальных сетей пропала, на улице и в магазине возле дома – где я с ней часто сталкивалась – не появлялась. Соседи её тоже не видели. Мы ходили в полицию, писали заявление. Никаких действий полиция не предприняла, сказали нам, что она, возможно, уехала. Мы добились вскрытия её квартиры. Там Златы не было.

– Наверно, её украли горячие кавказские парни, – пошутил полицейский, молодой весёлый здоровяк.

– Не знаю, что и делать, Оль, – горестно произнёс Артём. – Я совсем облысел.

– А, вот почему ты всегда в бейсболке, – протянула я.

– Башка как колобок стала.

– Ну и что, многие вообще специально бреют свои черепушки, это нынче в моде.

– Мне не идёт. Помнишь, какой я пышный кудряш был? Потом плешь возникла. А теперь вообще чёрт те чё.

– Так это же брутально, зря комплексуешь, – сказала я.

– Не хочу. Чё я только не делал! К трихологам ходил, дорогие средства покупал, маски делал, втирания, шампуни специальные, столько денег угробил на всё, и без толку.

– Ну, тогда попробуй моё средство, вдруг поможет?

– О, правда, что ли? – глаза его вспыхнули, он встрепенулся, дёрнул носом как пёс, взявший след.

– Артём, я не уверена, просто попробуй. Вдруг поможет? Ты не думай, это просто настойка на моих домашних целебных растениях и ещё кое на чём, я её пью, когда заболеваю, чайную ложку в горячий чай. И вылечиваюсь. Иногда.

– А какой состав? – насторожился он.

– Алоэ, каланхоэ, золотой ус, имбирь, кайенский перец, акулий зуб.

– А зуб откуда?

– Из акулы. Гала Гри подарила, известная путешественница.

– Не знаю такую.

– Она есть в Фэйсбуке, в Инстаграме, запусти глаз туда, там фото, видео, много. За эффект настойки не отвечаю, просто эксперимент. Рискни. Кто не рискует, тот не выигрывает.

Вечером я отлила ему немного своего снадобья. Он с сомнением повертел в руках бутылочку от детского сока с моей зеленоватой жидкостью. Поблагодарил, и ушёл.

В его холостяцкой квартире было уютно и пустынно. Много простора. На подоконнике – большой кактус, который никогда не цвёл. На столе – ноутбук. Несколько книг на полке. Он прошёл на кухню, включил кофеварку. Налил себе кофе. Вынул из кармана бутылочку с зельем. Открыл, понюхал. Закрыл. И задумался. От кофе потянуло в сон, да и пора уж. Принял душ, и бухнулся в постель. Спать не давала мысль: лысая башка и зелье. Вдруг оно чудодейственное? Хотя, кто его знает, что там намешала ещё эта писательница. А может, в чём-то она права: кто не рискует, тот… Что, попробовать?

Голова слегка закружилась, или это кружится постель? Он всё же встал, прошёл на кухню, схватил бутылочку и вылил на голову всё содержимое, быстро втирая это в голову. К его удивлению, зелье оказалось тягучим и густым, словно пюре. И тёплым. Было приятно и жутко. Странно, на вид это была жидкость – подумал он. Вернулся в постель, и уснул.

Утро было яркое, солнечное, июльское. Он распахнул глаза, потянулся. И ощутил: что-то происходит. Какое-то неясное чувство шевельнулось в груди. Артём пощупал голову – и обалдел: растительность! Он подскочил так, словно его ударили током. И метнулся к зеркалу. Его голову покрывала яркая изумрудная зелень! Глянул внимательно – трава! Башка травой покрылась, как весенний луг! Сердце оборвалось. Он схватил бритву и сноровисто избавился от растительности. И вспомнил, что сегодня рабочий день! Он спустился к парковке, сел в свой «седан», и… «Странно, что я не в отпуске», – сверлила мысль, – я же… И этот газон на черепе… Мистика…

Голова невыносимо чесалась под бейсболкой, то и дело он бегал в туалет чесать черепушку.

На следующий день трава выросла гуще и выше, да ещё кузнечики завелись. Артём в ужасе чуть лбом зеркало не вышиб. Он взирал на себя с изумлением. Да, форменный газон. Кузнечики скачут!

Из глотки вырвался вопль:

– Так не бывает! Не может быть!

И тут раздался чей-то голос:

– А здесь это так!

Глюк какой-то слуховой от стресса! Бесовщина! Да, такое только бесы могли сотворить, они способны на любую пакость сверхъестественную!

Артём нахлобучил бейсболку, и помчался в церковь. Там служба была в самом разгаре. «Положено без шапок мужикам» – вспомнил он, и стянул с себя бейсболку. С башки полетела саранча прямо на священников и дьяконов, на прихожан, разлетелась по церкви, в пламя свечек залетела, затрещала, жуть! Начался переполох, люди заметались! Он выскочил из церкви и понял, что кузнечики мутировали в саранчу и жутко расплодились. Они так чесали череп, что он чуть с ума не сошёл! Что делать?!!!!!

Дома он перегнулся через балкон и принялся вытряхивать из растительности саранчу. Крупная, жирная, она взлетала густым облаком, и снова зарывалась в траву на голове Артёма. В отчаянии он громко взвыл и… проснулся. Ощупал голову: гладкая, как бильярдный шар. Он облегчённо вздохнул.

– Это же был сон! – вскричал он. – Нет этого кошмара! И я в отпуске!

Он встал, прошёл в ванную, полюбовался в зеркало своей свободной от растительности головой, побрился, принял душ, снова посмотрел на себя, и сказал:

– А что, очень даже брутально.

Подмигнул зеркалу, похлопал себя по черепу, и расхохотался.

– Парень красава!

Утренний кофе сегодня был особенно хорош. Он съел четыре сардельки с кетчупом, и ощутил прилив сил. Взгляд его упал на бутылочку с зельем. Он взял её, повертел в ладонях, открыл, и вылил содержимое в кактус. Кактус удивился.