Как романтично…

Разве нет совсем никакого шанса?

Повседневное рабочее кресло вдруг стало слишком жёстким и неудобным, хотя до этого с необычайной лёгкостью заменяло кровать. Рабочее место казалось новым и непривычным, хотя сопровождало судью эти 5 лет. Слишком долгие 5 лет.

Полумрак. Сухой воздух. Запах. Все стало совсем другим и будто наполнилось совершенно иным, несуществующим смыслом. Некой сутью.

Судья полулежал в кресле. С точки зрения постороннего, могло показаться, что старый, осыпающийся потолок здания вот-вот в конец обрушится под томительным взглядом, а пол провалится под непрерывным отрывистым ритмом, отбиваемым подошвой совсем новых туфель.

В таких ситуациях, и правда, лишь остаётся глупым взглядом проедать бездонные дыры в потолке, впрочем, не сопротивлявшемся, и отстукивать бесконечную чечётку на ламинате, будто для этого и предназначенном. Всё равно они будут терпеть до последнего.

Стены нагло подслушивают. Окна бесстыдно подглядывают.

Лишь пол и потолок. Только эти двое совсем не имеют намерений или собственных корыстных целей.

Единственные, кому можно доверять.

Единственные, с кем можно молча поговорить.

Единственные, кто правда выслушает.

И, пожалуй, единственные, кто не изменился в тот день.

Веки то опускались, то поднимались. Сами собой. Ведь начинаешь моргать ими самостоятельно, только если обратишь внимание. Внимания же не было вовсе.

Сознание расплылось внутри звенящей головы, унося в водоворот все мысли, способность понимать материальное окружающее.

Глупые, бессмысленные мысли.

То, что лишено смысла, не всегда лишено сути.

Суть сгинула в тот же треклятый водоворот сознания.

–Разве нет совсем никакого шанса?

Зачем нужно было задать именно этот вопрос? Мы и сами знаем ответы на слишком многие личные вопросы, хотя иногда боимся, или просто не желаем принимать собственные, пусть и не всегда очевидные ответы. Нет, шанса нет. И судья лучше, чем кто-либо это знал. Но отказывался принять. Вопрос был задан с заранее известным ответом.

–Нет, Альфред. Шанса нет.

Для окончательного утверждения мысли человеку нужна сторонняя поддержка, или просто слово. Не обязательно утвердительное. В словах заключена гораздо большая сила, чем в чём-либо ещё. Люди знают это, но никогда не поймут, насколько.

–Не обманывайте свой мозг, Альфред. Не стоит. Мозг может и поддастся. Но болезнь – никогда.

Теперь судья ничем не отличался от своих подсудимых. Такой же обречённый. Такой же беспомощный перед всем миром. Хотя в этом смысле ситуация изменилась меньше всего. Как иронично.

Врач сказал, ему осталось меньше двух недель.

Так мало? Срок на принятие участи по определению короток, поэтому нет, не мало.

Так много? Всё равно не хватит, чтобы вновь переосмыслить и переобдумать всё, что терзает. Поэтому нет, не много.

Совсем другой взгляд. Совсем другое восприятие и чувства. С чего бы это? Попытки мозга уцепиться за ускользающую ниточку жизни? Скорее всего так и есть.

А может, что-то иное? Это странное ощущение внутри. Вновь появившаяся цель и надежда.

Какая же отменная глупость.

Врач, может быть, и сам не знал, сколько осталось Альфреду. Просто сказал. Всё-таки, это имело наименьшее значение.

Судья наполовину очнулся из состояния транса. Нужно было зайти к доктору… Ещё раз. Для закрепления диагноза в личном деле. С последующим выселением.

Смертельно больные совсем не подходили идеологии Купола. Сутки на обдумывание и повторный визит к доктору. После отправлялась информация в Правительство и заводилось досье на выселение.

Судья медленно, как и всегда, поднялся из кресла. Окинул взглядом рабочее место. Вновь. И вновь не увидел здесь ничего, что хоть чуть-чуть держало его. Ничего привязавшегося или полюбившегося. Причина этому была одна, пусть судья и не совсем чётко её понимал.

Такового никогда не было.

Воздух на улице ничем не отличался от воздуха в помещении. Такой же спёртый и сухой. Без малейшей доли освежающей прохлады от дуновения ветра или моросящего дождика. Только холодный свет ламп. Холодный и столь ненавистный.

Не широкая улица вела к выходу из сектора Юриспруденции. По дороге проезжали только редкие служебные машины. Толпы людей под вечер расходились по домам. Хотя, судья никогда не считал это общество за людей. Бездумные куклы, не более того. Сколько ни всматривался он в этих жертв системы, никогда не мог увидеть в них хоть долю человеческих принципов. Даже в людях, на первый взгляд, образцах примерного гражданина. Всё-таки, общество делилось на несколько частей: покорно подстроивших свою жизнь под Нормы, и притворщиков, просто смирившихся с ними. “Ненормальных” не было. Каждого поглотила система, но в разной степени. Иные рано или поздно попадали под солнце.

Судья относился к третьей группе. Полностью смириться с такой жизнью – было для него равносильно смерти. До вчерашнего подтверждения диагноза.

Эта болезнь будто рычаг перевернула всё с ног на голову. Его представления, его принципы, его самого. Смириться с системой и принять правила – вот единственный ключ к спасению жизни. Или, хотя бы, её продлению. Пусть не осмысленной или справедливой. Но жизни.

–Ваш идентификатор, пожалуйста.

Судья медленно поднял глаза на сотрудника охраны медицинского центра. Так быстро? Путь, раньше составлявший около сорока минут, теперь был преодолён за…а сколько времени прошло с того момента, как судья вышел на улицу?

Он протянул карточку идентификатора охраннику. Последний провёл ей по сканирующему аппарату, открывающему турникет, после чего отдал её обратно в руки судьи. Их взгляды ненароком пересеклись. Пустые взгляды.

К чёрту эту систему.

Систему, ставшую очередной нормой. Въевшуюся в жизнь людей, как червь-паразит, не дающий покоя ни днём ни ночью. Пусть со временем даже это станет нормой.

К чёрту это всё.

Людей, на пределе сил пытающихся выжимать из этого подобия жизни всё, что можно, даже осознавая, что этого давно не осталось. И людей, не пытающихся сделать даже это.

Нормы, изначальной целью которых было внести в жизнь жёсткий, но существующий порядок. Порядок, который будет залогом справедливости, ради живущих в Куполе людей.

Может быть, когда-то люди искренне верили, что их соблюдение будет нести в себе такие высшие цели. Привыкли к ним и смирились.

Даже самыми сильными человеческими поступками движет внутренняя слабость. Мы способны приспособиться к любому исходу событий, решений, принятых нами или за нас. Мы способны терпеть, способны идти даже на последнем издыхании, способны отдать жизнь за придуманные нами высшие цели.

Но ради чего?

Людьми двигают чувства? Сила воли, любовь, мечта? Нет. Людьми двигает слабость. Вынуждает идти на, зачастую, крайние меры, прикрываясь подсознательными высшими чувствами. Мы можем сделать очень многое, ради собственной лёгкой жизни. Как бы парадоксально это не было. Весь мир стоял на парадоксах. И никогда не стоял бы устойчивее.

Но сейчас они смирились. Стали куклами, бесчувственными манекенами. Отринули все, что когда-то было залогом счастья. Оправдываясь Нормами, мнимой основой мнимой безопасности и лёгкой жизни. Даже не замечая собственных желаний. Не замечая не из-за каких-то ограничений, а из-за смирения и тупой, даже незаметной веры в то, что так проще.

Теперь Альфред понял. Они все ненормальные.

Снова кресло. Снова письменный стол. Та же работа. Правда, перед глазами уже несколько другая бумажка. Очень похожая на те многочисленные досье, что уже прошли через этот стол, и уже давно навсегда стёршиеся из памяти судьи. Сегодняшние судебные досье, лежащие рядом, пока что нисколько не волновали его.

Идентификатор 210621.

Одно дело, когда смотришь на простую бумажку с именем человека, о котором уже завтра не вспомнишь. И совсем другое, когда на этой жёлтой, постаревшей бумаге написано твоё имя. Подписи и печати не было. А значит не было и факта болезни. Факта не было. Болезнь была.

Судья вновь прошёлся глазами по строчкам. Вновь и вновь. Как иронично, что человек понимает некоторые вещи тогда, когда этого уже не требуется. Когда уже слишком поздно.

И вновь этот невероятный и неописуемый сумбур в голове. Мысли о приближающейся, неминуемой смерти смешались с никак не прекращающимся шоком от происходящего. На застывшем лице судьи сейчас не было написано ничего. Лишь бегающие туда-сюда, будто догоняя тщетно пытающиеся покинуть сознание строки медицинского заключения, глаза могли выдать некие особые чувства в голове этого человека, только вчера осознавшего, что бывшего судьи больше нет. Он умер уже тогда, когда врач сообщил о результатах обследования. Если бы не их товарищеские отношения, судья бы даже в глаза не увидел эту бумажку. Сейчас остался Альфред. Каким он, возможно, всегда был. С его мыслями, чувствами. И мечтой. До поры до времени никогда не замечаемой.

Зажигалка плавно подплыла к кромке тонкого листа. Взгляд судьи вновь не был в силах оторваться от мерцающего пламени, за пару секунд превратившего дряхлую бумажку в ничто. Не оставив даже горстки пепла. И упоминаний о человеке с именем Альфред.

Он убрал зажигалку в карман и взглянул на сегодняшнюю кипу досье, начиная вечернюю церемонию. Нельзя сказать, что Альфред с какими-то новыми ощущениями пролистывал все эти тонкие папки, не отличающиеся друг от друга. Разве что, имена их обладателей, пока что ещё живых, в этот раз вгрызались в мозг куда чётче.

Следующая папка…Конлей Райан. Альфред приметил совсем необычное имя. Идентификатор 300042. Нарушение Порядка №5. Убийство.

Зрачки Альфреда округлились. Дела по таким серьёзным нарушениям редко попадали в его руки. Чаще всего до суда даже не доходило. В графе «примечания», также столь редко заполняемой, была написана короткая фраза.

«Добровольный донос на самого себя».

Альфред даже вздрогнул от неожиданности. Он видел подобные случаи. И каждый раз они вызывали у него смешанные эмоции и лёгкий шок.

Нет, Альфред мог понять этого человека…как и многих других. Но от этого не было легче. Это лишь подтверждало его догадку. Люди в абсолютно преобладающем большинстве случаев идут по пути, более лёгком для них самих. Каждый может лишь понять, что это естественно. Альфред понял.

Судья даже не заметил, что это досье было последним. Он аккуратно, словно боясь нарушить какую-то хрупкую деталь этого вечера, подровнял башенку из тонких папок и с непонятным благоговением присел обратно на кресло. Уличные лампы должны были вот-вот погаснуть и оставить Альфреда в кромешной темноте, наедине с фантомами его мрачных, нагнетающих мыслей, витающих в столь же кромешной пустоте сознания. Мыслей, лишь ухудшающих моральное состояние, и не приводящих ни к каким выводам. На что-то более осмысленное Альфред сейчас был не способен. Да и был ли когда-то?..

Каждую ночь один и тот же сон. Судья никогда не понимал его, и не стремился к этому. Мало кто придаёт должное значение таким вещам, как сны. Хотя иногда в мире грёз можно обнаружить куда больше смысла, чем в жизни наяву.

Один и тот же сон. Простейший, как большинство истин мира. Короткий, словно у его творца было ограничен сонный хронометраж. И в то же время донельзя странный и непонятный.

Коридор. Пустой и без малейших признаков жизни. Длинный, словно магистраль, ведущая куда-то далеко. Туда, где будет лучше. Туда, где будет спокойно душе.

А потом вспышка. И гробовая тишина.

Продолжения Альфред никогда не видел.

Забавно. Времени перед последним заседанием судья просто не замечал. День просто начинался и проходил в одних и тех же красках. С одними и теми же мыслями. А может быть, и отсутствием всего этого. Просто потому что судья не хотел обращать внимание на всё это. Во избежание очередных депрессивных мыслей, избавления от которых не было.

Агрессивная система, созданная Правительством, поставила прогресс в тупик. Люди уже не были способны мыслить творчески и подходить к делам с амбициями или креативностью. Превратились в бездумных рабочих, по сути напоминая муравьёв с их стадным инстинктом, но слаженной физической работой. Хотя во многом мы не отличались от животных и до создания системы Купола.

С минуты на минуту в зале должен был появиться человек со странным именем, на досье которого Альфред ещё вчера обратил внимание. Конлей Райан, сдавшийся в руки службе контроля и обвиняемый в убийстве. Совесть вынудила его принять такое решение? Как бы то ни было, это в любом случае не смогло бы спасти его жизнь от единственного возможного приговора.

Двери наконец распахнулись. Не нужно было яркого освещения, чтобы разглядеть эти золотисто-рыжие волосы и отливающие изумрудом глаза.

Воздух застыл в глотке судьи, когда их взгляды встретились. В отличие от первой встречи, сейчас эти глаза горели словно искры, а на лице зияла безумная ухмылка. По коже пробежали мурашки. Судья вспомнил тот день. Конлей Райан. Это он тогда пересёкся с Альфредом в коридоре больницы. Это он убил главного врача. И отложил смерть Альфреда.

–Всем встать, – судья был потрясён до мозга костей вполне ожидаемой, но от этого не теряющей своей неожиданности встречи, – суд идёт.

Он приподнялся с кресла и нервно сглотнул слюну. Хотя с чего бы это? Нужно успокоиться, ведь ничего особенного сейчас не происходит… Пожалуй.

После того как все опустились в кресла он снова продолжил свой монолог с неким трепетом в голосе.

–Подсудимый Конлей Райан, – губы особенно тряслись на этих словах, из-за чего могло показаться, что судья начал заикаться, – обвиняется в нарушении Порядка №5,– он снова сглотнул слюну, – убийство гражданского лица.

Альфред посмотрел на сидящих в зале. Их ничуть не смутило столь тяжёлое по сегодняшним меркам преступление. Их никогда ничего не смущало и не волновало, они лишь покорно слушали и поднимали свои задницы с кресел, когда это требовалось. Довольно странная работа. Как и у прочих актёров театра абсурда.

В голове судьи пробежала странная мысль. В теории мысль о незначительном отступлении от принятого сценария была не столь ужасной. Он посмотрел на сидящего на скамье рыжеволосого статного человека.

–Подсудимый, вы признаёте свою вину? – уже увереннее спросил Альфред, чего раньше никогда не делал. Наблюдатели может и слегка смутились, но перечить не стали.

Конлей поднял голову и рыжие кудри упали с его лица. Он посмотрел в пустые, но не лишённые чего-то человечного глаза судьи. Судья в ответ взглянул на изумрудные, горящие глаза, даже не надеясь услышать ответа.

–Полностью. – прохрипел рыжеволосый и вновь его лицо помрачила ухмылка.

В своих мыслях судья сделал совсем небольшую, почти незаметную пометку, скорее всего даже неосознанную. Эти мысли оперативно упаковались в полусвязанный вывод и осели где-то в глубине сознания.

Небрежный ход мыслей Альфреда, заминку в судебном процессе и некое удовлетворение Конлея прервали невнятные крики и громкие хлопки, послышавшиеся с улицы.

Все присутствующие в зале мгновенно переполошились, включая невозмутимых слушателей и грозных охранников. Пару секунд ничего не происходило, но с улицы не переставали доноситься нарастающий крик и отрывистый, но очень громкий гул.

Один из охранников подошёл к входной двери и чуть погодя толкнул её ногой, после чего выглянул на улицу. Он не успел отреагировать. Прямо в висок охранника прилетела пуля и он замертво упал на старый ламинат, заливая его кровью. Какая-то женщина в зале закричала, а через секунду люди уже бросились в рассыпную. Запахло чем-то странным. Для многих этот запах был в новинку. Пахло дымом.

Альфред не заметил, как быстро всё произошло. Почти все люди пытались выбежать из здания суда. Он же не мог двинуться с места. Рыжеволосый вскочил со скамьи и схватился за решётку руками, пытаясь разглядеть, что происходило на улице.

Никто не понимал, что сейчас происходило. Всех обуял страх и животные инстинкты к самосохранению. Они в ужасе цеплялись за ниточки жизни, убегая из здания в неизвестном направлении.

На улице сейчас творилась история.

История о сбросе гнёта системы с узких плеч людей. История, которая потом войдёт в детские учебники. История о смелости отдельных лиц, на деле просто являющаяся оправданием перед своей слабостью и банальным, неосознанным толчком к новой, быть может, лучшей жизни.

Но сейчас, здесь, в здании суда, этого не понимал никто. Слушатели уже выбежали из здания, потихоньку затуманивавшегося едким и слезоточивым дымом. Второй охранник до конца колебался, но предпочёл увидеть, что же случилось на улице.

Альфред остался почти наедине с рыжеволосым Конлеем, с трепетом смотрящим на происходящее из своей клетки.

Мечта. Абсолютное большинство даже не имеет представления о ней. Не считает чем-то серьёзным и нуждающимся во внимании.