Нет ужаснее пытки, как поступившись любимым, спасти самого себя. Так что мне не понять Авраама. Чем могли его напугать, если и самые страшные пытки ада не сравнятся с терзанием его души по своему сыну. Если уж, конечно, он его любил. В этом рассказе есть своя любовь, детская, наивная, но оттого не менее настоящая.
Здравствуй дорогой друг! Не пугайся. Ты, наверное, знаешь, что медведи не говорят, поэтому я решил писать записки.
Запись первая:
Вчера мы сменили прописку. Я аккуратно уложен рядом с подушкой и гляжу в одну точку уже полдня. Кто меня туда положил? Так Ёрка – мой друг. Мы с ним давно. Не помню сколько, но так давно что уже и не важно. Он, конечно, думает, что родился первым, но я-то знаю кто из нас старший. До этого я жил в магазине, потом в пленке лежал, очень долго и не интересно. С Ёркой мне хорошо, он меня всюду с собой носит. Везде все глядим, рассматриваем. Даже в школу мы долго ходили вместе, потом, правда, реже, но я его понимаю. Было время, что я там, среди плюшевых, и вовсе один был. Да, забыл – быть плюшевым нормально, это почти такая же разница что и между бурыми и белыми зверьми. Пожалуй, я поменьше тех, хоть и не видел ни одного пусть бы даже и бурого. Ёрка подлец видел, а меня тогда не взял. В зоопарк ходил, видишь ли, с классом. Ну, ничего увидим еще.
Запись вторая:
Пришел вчера обнял. Молодец. Ну а потом, черт его знает что. Ушел куда-то, вернулся грустный, ничего толком не говорит. Спросил только «как тебе?», а что «как?». Жилье как жилье. Койка стоит, рядом стол, стул, на стене ковер – мягенький. Вот еще, побелка эта кругом во все стены кроме той, что с ковром, выпачкался ужасно. Нет, Ёрка не виноват, пришла тетя и давай все переворачивать, бросила. Не понравилась, одним словом. Ладно, двумя, но все равно. Был еще мужик, мрачный, даже по сравнению с тетей, хоть та и тучнее грифельной доски.
Запись третья:
Писать все сложнее. Меня вечно прерывают эти бродилы. Да, да – тетька с дядькой. Чем они занимаются? В школу не ходят, работать не работают. Вычислил определенный перерыв, вот пишу. Ёрка вроде ничего освоился, только пропадает изо дня в день. Может, растет парень. Ничего не поделаешь, а все равно жаль.
Запись четвертая:
В любви мне признавался, Ёрка то мой. Ну, эт ничего, у него бывает. Нахлынуло видимо, иль соскучился. Вот только общаемся мы теперь не раньше, чем перед сном. Но перед сном обязательно. Ну, он так, от чего-то, больше спрашивать стал. Раньше бывало разговорится… хвастался больше.
Все лежим, помолчали. Я ж чую, не спит и тут это: «а ты маму помнишь?». Слезы. А я и сказать-то ничего не могу, а сказать так хочется. Ведь я помню.
Запись пятая:
Уж если не поняли – Ёрка детдомовский. Теперь мы переехали, зажили. Наверное, не новой жизнью, но другой уж точно. Те дядя и тетя неизвестно чьи, наверное, свои собственные, а Ёрка живет с ними. Само собой и я. Правда, с некоторых пор это само собой уж не такое и само. Они все мальчишку к чему-то приучить хотят, все не понимал к чему. Вот краем уха только слышал, что-то вроде «ты взрослый человек, а у тебя все игрушечки в кроватке». К чему они это? У них там идеология какая-то своя, живут можно сказать ей. Пока только краем уха.
Запись шестая:
Наконец дошло. Долго я это конечно, но то-то я думаю неспроста мы с Ёркой библию зубрим и все какого-то пришествия ждем. Ведь вон оно кто его ждет больше всего – дядя и тетя. Ну, попали. Отрывками ничего. Иногда тоска смертная, как пойдут эти числа. Один одного, другой другого и так целый род. Мы уже много прошли.
Запись седьмая:
Мы до этого еще не дошли, но цифра сказали важная и надо запомнить. Ёрка часто меня просит запомнить что-нибудь, чтоб я ему напомнил, если он забудет. А я как и рад что мы теперь читаем вместе. Да хоть что. Жаль только что спросить его нельзя, вопросов много возникает. Сам Ёрка спрашивал у этих… ну, поняли. Они сначала нормально отвечали, а потом у них видимо сбилось там что-то и все, думай сам мол. Вот мы и думаем теперь.
Запись восьмая:
Мои предчувствия подтверждаются. Нам тут не больно-то рады. Пару дней как Ёрка перестал читать со мной. Вечером пришел, ухо красное как вареный рак. Видать попало за меня. Он молодец держится, только про школу совсем не говорит, да и про книжку эту. Так увидит чего за двором вот весь сказ. На днях тихонько побурчал мне на ухо. Сидел взаперти, пришли гости, ну не гости то, как их… странные люди, что и наши. Немного послушали их, так там и разговора-то толком нет. Одни сначала бу, бу, бу… потом будто черед следующих и уже давай то же самое и те. Крикнули в комнату, я аж напугался. Напугался я к слову не крика, а того что Ёрка таким галопом к ним рысанул, что чуть не убился. Он мне ничего не говорит, а видать их боится. Вот что страшно.
Запись девятая:
Может статься последняя. Времени много прошло и ужасно аж. Чудом каким меня Ёрка достал к себе и принес. По порядку: началось то с чего? Да, стал меня Ёрка прятать, тихонько так, чтоб вроде как в глаза не лез. Это вот, кстати, их словечко. Дальше хуже, спать стали врозь. Я перед ночью часто вспоминать стал, как он мне делился своими успехами, ситуации всякие, над собой часто смеялся. Кончилось тем, что забрали. Забрали и спрятали на чердак. В пыль в паутину, к червям одежным. После только одна пустота и осталась, до самого его прихода. Я ой как мечтал, чтоб он нашел меня. Всякий раз себе представлял, как обнимет, как обрадуется. Вот бы самому думал придти. Нельзя. И тут вот оно, случилось. Он нашел, а едва как нашел, цепанул за лапу и скорей-скорей к себе, а там под кровать. Больше не виделись.
Запись десятая:
Он уж совсем большой стал – мой Ёрка. Да уж не знаю и мой ли. Бывает, достанет меня и с такой тоской и какой-то чуть ли не злостью смотрит. Мне страшно, вдруг он теперь другой. Я даже и не знаю. Вот было раз отряхнул, почистил, но как будто и не меня вовсе. Глупо чувствую себя, как ковер что ли.
Запись одиннадцатая:
Я все ждал и ждал, хоть одно бы словечко в мой адрес. Дождался. Пропади бы оно. Черствый он какой-то стал. Ну, к делу. Как бывало, он прочел мне из книги отрывок. Вот только теперь было чувство словно читает дядя какой, а не он. Прочел и потом тихо так, но четко: «помнишь? Придется тебе быть Исааком, а я стало быть Авраам. Чтоб подтвердить мою веру им надо увидеть, как я легко могу расстаться с чем-то любимым. Я занесу над тобой нож, но не бойся, в последний момент они скажут остановиться». Вот так он и сказал. Все ровным тоном, как если бы самой этой книжке б и рассказал. Я уже не боюсь, да и когда я боялся? Он сунул меня под кровать, и шепнул что-то. Иногда не расслышишь, но не так чтобы совсем не разобрать, а так, когда ты начинаешь переспрашивать, и уже задавая вопрос, до тебя доходит. Я-то уж конечно не спросил, но дойти, до меня дошло. Шепотом: «Не бойся» – тихонечко так, уже и на меня не глядя, а как с подушкой.
Запись двенадцатая:
По числу колен Израилевых. Как сказали бы эти. Наверняка что-то связанное с этим и привело в дом толпу. Я лежу в большой комнате, впервые здесь, а кругом блаженные лица. Блаженные, но и какие-то огненные, не знаю, как описать, они как на иголках что ли. Смотрят все. Ёрка вошел, сел. Они причитают там чего-то, не разобрать, а не разобрать мне от того что Ёрка сам не свой перед ними и мне страшно что и из него полезут вот сейчас эти иголки. Пока блаженный, не такой конечно как те, но физиономию ему подправили. Ох, если б только ее, если б только снаружи. Наконец кончилось. Где кончилось одно, там началось другое. Меня кладут на стол. Ёрка стоит, рук не видать, но он подходит и в них нож. Неужели, правда? И как мне жаль его, как хочется, чтобы ему так же было жаль. Он стоит решительно и тут вдруг мне кажется, как вроде те самые иголки. Звучит команда. Секунда, две, дальше ничего и он глядит на них. «Реж» – голос тетки, и голос такой, какое это слово, со сжатыми зубами и выступающей челюстью.
А дальше просто слезы, они текут на меня из Ёркиных глаз и падает нож. Не знаю, куда девались все огненные, куда исчезли иголки, а мы бежали все дальше из дома со двора и далеко-далеко.
Запись тринадцатая:
Вчера мы были в зоопарке, и я видел мишек. Видел этих мохнатых, таких, как и я. С Ёркой конечно, куда ж без него.