Земли Восточных земель всегда были лакомым куском для людей. Они облизывались при виде густых шапок высоких деревьев, под которыми ходили сотни видов разных животных, наслаждались доносившейся музыкой птиц и мечтали о том, как бы поскорей человек изобрёл оружие, дабы истребить несносных и очень волевых нелюдей. Дичь, дикие травы, чистейшие водные хранилища, наполненные редкой и очень жирной рыбой – такие богатства хранились на этих Восточных пространствах, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Да что там говорить!? Кладоискатели и мастера по добыче камней видели высокие горы, в недрах которых содержались крупнейшие алмазы, бесконечные залежи золота, серебра, изумрудов. Ходили слухи о лесах, на деревьях которых росли вместо плодов янтари, рубины и сталактиты. О полянах, чьи травы были так густы и сочны; животные не переставали чавкать, а для человека эта трава напоминала по вкусу сласти. Бескрайними были эти земли. От просторных зелёных лугов, переходящих в маковые чащобы, до широколиственных лесов, за которыми раскрывались сады каменных деревьев, и высоченных гор, по которым стекали реки и превращались в целые каскады широчайших и красивейших синих водопадов, за которыми содержались таинственные гроты с чудной водицей, капающей по сосудам земли и собирающей волшебные свойства жизни и смерти.

Эти места потому и были местом мечтаний для людей, ибо подойти к ним не каждый осмелится. Знали, что не пропустят их сначала каменные пригорки, густые непроходимые лесные чащи с агрессивными волками и хмурыми медведями, а после – военные нелюди: феи, ведьмы, фейри и другие магические расы, живущие на лоне природы, совсем не так, как люди, строящие себе дома из камня и дерева. Нелюди также охотились – обожали предаваться животным инстинктам, обустраивали жилища в норах, в дуплах, устраивая целые деревья на огромнейших ветках вечных живых дерев, умеющих шептать листьями разные послания, понятные только нелюдям. Болотникам, речуйкам, озёрицам – тем, кто жил на водных территориях, хватало строить плотные пузыри или выстраивать дом на кувшинках – или они выдалбливали пещеры в скалах. Умеющие летать – отыскивали своё место на снежных покровах, там было много мест для уединения и накопления внутренней силы, или рассаживались в кронах деревьев. Те, кто ползал, строил дома на сваях, разбивал висячие сады, или как раз проживали на вековых. Те, кто света не любил, жил на болотах, в пещерах и норах. А были те, кто на двоих ногах существовал, и более походил на людей. У тех были огороды, сады и рыбалка, так что селились там, где пожирнее место было да почва получше.

У каждого такого народа был старейшина, а в каждом селении выбирался самый дельный староста. У этих нелюдей не было бога, они сами считали себя живыми и способными на жизнетворение, да и порой жили до сотен тысяч лет, так что к чему верования? Но все и всё умели поклоняться клану лицунэ – отличных от видов миллионов и миллионов.

Для нелюдей луцунэ было похожим на общее божество – их называли хранителями Восточных земель. Это были рода разноцветных крупных лис, умеющих стоять на двух лапах и оборачивающих в облики, сколько имеют хвостов. Они были самыми сильными и могущественными, одни из самых диких и счастливых родов, чья кровь оставалась до бесконечного колена, что и делало, даже при соединение с другими расами, полукровок в чистокровных лицунэ.

Они жили на больших пространствах, нередко селились по всем Восточным землям, пробивались как почитаемое домашнее животное к какому-то селению и помогали в работе, пока ни достигала опасность – пожар, наводнение, грозы, войны за еду и территории, отбивание от настырных людей, эпидемии. Многое было и происходило на землях. Вот и оборачивались лицунэ в того, кто мог помочь. Но и у них был старейшина – из семьи Ма, перебитой людьми и обстоятельствами.

Науськал род волкодавов рыцарей железных – и ночью накинулись с оружием на спящих лицунэ. Потравили, хвосты волшебные понарезали, но в защиту вступили Ма. Отбили атаку, набросились на волков, изодрали и изничтожили до последнего недруга, до последнего издыхания, оставив после себя лишь маленькую луцунэ, родившуюся за неделю до нападения. Ещё не открывшей глаза и не напившейся молоко матери. Маленький детёныш, оставленный в норе на попечении более опытных взрослых особей.

Для рода лис стал трагедией тот мёртвый день, ведь к ночи все детёныши, отравленные и запуганные до смерти, погибли, а с ними и родители, отдававшие всю любовь и заботу своим маленьким и беззащитным отпрыскам. Все в пространстве Востока знали, что зверёныши лис, были так слабы в младенчестве, пока сами не начнут бегать на четырёх лапах, пока формируются хвосты, что их нельзя тревожить и покидать, но война… война криком, молниями, смертью сделала своё мерзкое дело. И из всех выводков этого поколения осталась маленькая Ма. Тогда лицунэ и поняли, что необычной будет беленькая лисичка, очень сильной и мощной. А пока лицунэ приводили свои земли в порядок, хоронили, горевали, самые старые лисы взяли под опеку маленькую Ма, которой даже имени не дали.

– Будешь для нас всегда маленькой Ма, наша надежда и хранительница. Вместо родителей дадим тебе любовь и заботу – Лю Ма. Эх, Лю Ма, славная лисичка – и гладили по мягкой шёрстке ласкового детёныша, плачущего в тоске по родителям и тыкавшую мордочку в грудь взрослых лисиц от голода, не отыскивая родной аромат родителей. Приходилось лисицам обтираться вещами рода Ма, чтобы хоть как-то приобрести знакомый аромат, иначе бы и прокормить не смогли.

Росла Лю Ма, хорошела. Ступала, будто пава ласковая лисичка, была доброй, озорной, заботливой – старшая сестрица мелких детенышей, обожающих лежать после жестковатой шерсти своих родителей, на мягком животе Лю Ма. Была и умна, и пригожа. А когда она распускала все свои хвосты – просто загляденье. Природа и пережитая боль подарила роду лицунэ драгоценность невиданных щедрот – пятнадцатихвостая лисичка, как из предания предков, выскочила из легенд и проносилась по лесам, плавала на морских глубинах – везде заводила знакомства. Смотрела как нелюди лечили, работали, колдовали, какие вещицы творили из камней. И всё ей было интересно. И оббегать в раз не могла огромнейшие пространства. И никто не мог остановить резвую лисичку, которая то птенца в гнездо вернёт, то охоту откроет и будет за птицами и бурундуками бегать. А как была горда, когда игрушки и еду приносила в общаг!

Но постепенно взрослела маленькая Ма, достигала половой зрелости и принималась выскребать себе собственное жильё мощными лапками и острым носиком. Самцы так и ластились к ней, показывали свою пригожесть, завлекали на игры, на охоту, но постепенно их разбирали, поколения за поколениям оказывались не замеченным, ведь все понимали, что любовь зла, а превращения лисам не просто так были даны. Её любовью может стать и медведь, и леопард, и фейри и даже фей, ведь целых пятнадцать хвостов было у Лю Ма, а потому ждали, когда природа позовёт, и она учует того, кого будет искренне и преданно любить. Спала до этого момента женственность и семейность, но это не означало, что до половой зрелости Лю Ма была готова делить общую пещеру.

Отпросилась строить свою, сама вот и выскребала, носила доски, камни, инструменты. Превращалась, летала. Целый двор с крышей соорудила, тёплый очаг, где даже при лютой зиме будет и тепло, и покойно. Нора у лисицы вышла, что надо. “Дельная Лю Ма. Её жениху будет хорошо”, говорили в клане.

– Главное, чтобы и её полюбили. Будет печально, если истинная откажется жить в яме и любовь обратит её в двуногую.

– От этого она не перестанет быть лисицей, все её зверята будут лисятами, только новый хвост получат”.

– Не по нраву ей парни здесь, даже из других поколений. А может, умер он ещё тогда?

– Очень горько будет Лю Ма, если это так. Будет жить вечность, пока своего не найдёт и не состарится.” “и вечно будет старейшиной. Незавидная судьба.

И исполнилось Лю Ма уже и пятнадцать лет, и двадцать, и сорок пять, а всё ходила в девках, охотилась, спасала лес от катаклизмов, судьёй подрабатывала, да обходила по тысячный раз Восток. И начали её люди интересовать, не так, чтобы сильно – только как отдельный вид. Никогда не видела, спрашивала у торгующих с ними племён, порой покупала их вещи в расставляла в своей берлоге. Выйти из леса лицунэ боялась, да и помнила историю родителей – не хотела оставлять род без себя. Продолжались так дни, проходили годы.

***

Бежала как-то мимо чудесных водоёмов довольная Лю Ма, несла в лукошке большом землянику, только поспевшую. Несла новому выводку в качестве гостинцев с приключений. И вдруг услышала она, пробегая, незнакомый стон. И запах крови, ядов и тления вбился в ноздри её. Остановилась лисица, поставила лукошко и пошла увидеть раненого.

Проходила мимо деревьев, обходила кромки водоёма, прошла кусты и наткнулась на выброшенную тушу огромного лиса, в тело которого было вонзено несколько стрел. Все лапы его были переломаны, весь побитый. уставший грести и бултыхаться. Незнакомым был лис, взрослой особью. “Силён", произнесла про себя лисица, уткнулась пастью в его рёбра. Вновь услышала стон и стала думать, куда его лучше унести. Деревня лекарок в трёх днях пути, за это время чужак умрёт, зато поблизости её клан, да и мудрейшие лучше знают, как лечить лис. Вздохнула Лю Ма, завыла своим во все силы, прижалась лапами к земле, вбирая в себя мощь природы, распушила все хвосты и обласкала раненного ими. Обхватили пятнадцать хвостов незнакомца, натянули к себе и потащили, будто бы тело перекатывала сочная травушка луговая.

Шла Лю Ма с тяжёлой ношей, бунтовало всё в ней. При виде незнакомца пепельно-рыжего так всё сжалось, как ни сжималось ни при одном звере. Аккуратно через лес несла большого лиса, чтобы ни ударился ни об один камешек, чтобы стрелы ещё глубже не вошли. А на глазах слёзы так и стояли у Лю Ма. Жалко было зверя. И привязалась к нему лицунэ.

Подошли они к деревне. По зову выбежали все, обступили и увидели раненого зверя. ”Я нашла его. Помогите ему. Спасите его”, просила Лю Ма. Подхватили чужака, обласкали лисы. Превратились некоторые лисицы в птиц да крупных обезьян; стали вытаскивать стрелы, противоядия готовить, раны прочищать. До ночи возились с ним. ”И где ночевать он будет?” – спросила старейша из лис. Никто не хотел принять чужака, хоть и раненого. У всех дети свои, старые желали покой, а молодые боялись чужака, предлагали под навесом. Угла для такой махины не было. И вызвалась Лю Ма. И поняли все по взгляду и позе, что нашла она своего истинного, что никому его не отдаст, биться будет.

Послушно отнесли лисы чужого и сказали, что пока он болен, волновать не будут, но как поднимется на лапы – устроят допрос, так что пусть не серчает хранительница и будет осторожна. Чужакам чужак рознь. Может и навредить лисице, не почувствовать связь. Быть обычным крупным лисом, потому как у него всего один хвост был. Согласилась с мнением мудрейших Лю Ма, отправила некоторых свободных друзей в деревню лекарок, а после всех спать.

Остался пепельно-рыжий лис и белая лисица под одной крышей, в доме, где на две лапы не встать, где солома вместо ковров, а маленькие круглые выбоины вместо рам и окон. Обложила Лю Ма больного мягкими подушками, еле дышащего водой напоила. И хоть лето стояло на Востоке, ночью было прохладно. Легла под бок незнакомцу, укрывая хвостами своими, чтобы тепло было и мягче ещё. Смотрела она на спящего и сама засыпала в лёгком трепете и думалось ей, что и жизни не хватит насмотреться на него.

Горели звёзды и ночные светила. Дули летние ветры, рябью проходились по озёрам и водоёмам; шумели водопады. Прыгали по кувшинкам озорные жители с жабрами да пузырями вокруг головы, ловили они светлячков на перегонки, устраивали пения, доносились задорные голоски по всему Востоку. Выходили из нор кроты, ухали совы, нимфы ночные чесали в свете жёлтом волосы свои, пугали они чужаков да слухи передавали наравне с ветром о шуме людском, разразившегося в скалах у самого севера, о лисе пепельно-рыжем, которого подобрала Лю Ма. А по полянам да по колким чащам, усыпанные ядовитыми растениями, оживающих только к рассвету, пробирались гоблины, мелкий пузатые нелюди с длинными разноцветными бородами, рассекали стебельки ядовитых, сцеживали зелёные капельки, чтобы продать на лекарства и яды лекаркам. Горели каменные сады алмазами, изумрудами, сапфирами, янтарями, заливали своим светом округу, отражался в них звёзды, колыхался свет о гладь и вместе с ветром звук извлекался тонкий, как капель.

Обмокала раны Лю Ма незнакомца настойками, собирала гной, стирала кровь. И была готова раны зализать, но боялась заразиться. С тоской ждала, как глаза откроет лис, захаркает, когда открытые красные куски срастутся и превратятся в еле заметные шрамы. Ждала прихода лекарок. Текли слёзы горячие на раны, разжигали боль чужаку, выжигая при этом хворь. Дёргал мордой, хмурился, усы электризовались.

– Бедный, бедный, – молвила лисица, страдала Лю Ма и в мучении уснула беспокойным сном.

Много дней ждала лицунэ, когда зашевелится спасённый после посещения беспокойных лекарок со сложенными крыльями, как у стрекоз, как напьётся он разных зелий, но тот всё не просыпался.

– Что мне делать? – обратилась она к лекарке старой.

– Есть хранительница Востока далеко отсюда чаща опасная со злыми каменными големами, защищающие край голубого нектара. С ним можно любое целебное заклинание сотворить, душу в мёртвого вернуть, да и другие таинства свершить. Но это опасный путь, Лю Ма, одному крайне сложно пройти…

– Но я должна! Я должна спасти его.

– Ах, моя хранительница, – качала небольшой головкой лекарка, хваталась за тоненькие волосики, похожие на золотые нитки. – Замылило ваше нутро встреча с этим несчастным лисом. И на смерть вы не сможете его отправить.

– Не могу, – молвила лиса, смотрела на истинного и опускала мордочку. – Не знаю, почему, но я должна это сделать. Присмотри за лисом, милая лекарка. Я скоро вернусь, – и обернулась в ястреба лиса, вылетела из своего жилища и улетела.

– Ах, ласковая хранительница, боюсь я за тебя и за этого лиса. Чувствую, под его личиной другой скрывается. Не обожгись же, Лю Ма, о любовь и милосердие, – звенели крылышки стрекозьи, взмывали пышные ресницы лекарки, да ручки по шерсти таинственного зверя прошлись, теребя грубую, мужскую.

.

.

Кровь застыла в ноздря тёмного огромного лиса, лишь кончик хвоста, которого был белым, да и то кровавым. Тело его дымилось, было скованно чем-то горячим, пробирающим всё основание. Он давно был в сознании, но сил открыть глаза не было, чувств не было, только ощущения мягкой нагретой земли, длинного тела и чего-то необычного в области копчика. Постепенно приходил в себя лис, начинал распознавать голоса, но жуткая боль по всему туловищу не давала никакого покоя.

Больно. Больно.

Зияют шесть ран; а руки и ноги переломаны. Он бессилен, уничтожен и сломан одновременно – и морально, и физически.

– Господи, прошу тебя… Сделай так, чтобы я мог сидеть на коне. Господи, – молил он бога, боялся незнакомого узкого места, проявляющийся сырой запах и зловоние трав.

Боялся он увидеть клетку и земельную яму, в которую легко могли его закинуть вместе с остальными несчастными. Прекрасное было времечко! Душили воспоминания лиса, тосковал и метался в жуткой агонии. И чудился ему строгий стрекочущий голос невиданного доселе образа девы, на голове которой сетчатый зелёный чепчик, а на лице – раскосые узкие глаза, тоненький нос – весь образ завершал острый строгие подбородок:

– Ну, будь же мужчиной, неизвестный лис. Больно тебе? Не больше нашей хранительнице. Её раны дольше твоих будут излечиваться, голубой нектар ей не поможет. Так что не скули, – и щёлкнула она по носу ему. Хотел разозлиться, закричать, но лишь громче заскулил. – Тихо ты! – прикрикнула она, схватив за пасть и повернув её в сторону круглого угла, к которому прижалась красная обессиленная лисица, частично ободранная.

Красивая Лю Ма была избита големами и живыми сорняками, питающиеся паразитическим способом голубым нектаром. Никто не щадил лисицу, хотел убить, вот и билась она, срубала стебли, скребла по каменным глыбам острыми когтями, превращалась в деву-великана, сотрясающую землю прыжками, так и добралась полузапретных опасных земель. Собрала охапку ярких голубых цветков, сияющих в ночи, поющие песни на свет звёзд, а как долетела до своей норы – рухнула и распласталась в углу.

Замолчал лис, увидев зверя, выдернул свою морду и посмотрел на свои лапы. Удивился. Глаза огромными сделал.

– Помнишь, как с тобой это случилось? Кто охотился и зла тебе желал? Подумай об этом и что скажешь старостам, а пока отдыхай, сил набирайся и за нашей Лю Ма приглядывай – она наша драгоценная, никто в обиду её не даст, – и щёлкнув в третий раз, но уже пальцами, обратила самца в глубокий сон.

Проснулся он через пару дней и уже мог как следовало подумать и помыслить. Вытягивался, тело своё осознавал, не шумел, чтобы врагов не накликать, а когда собрался духом, открыл глазища и уставился в угол. А там лапами вверх лежала посвежевшая лисичка, пушистая, мягкая; лис ненароком залюбовался очаровательным зверьком. А вокруг неё ласкались блаженные пятнадцать длинных хвостов. И вспомнил лис о том, что существуют нелюди разумные, чудеса и происки дьявола. Вспомнил, как оказался здесь, как плыл, падал и умирал, как оживал в тёмной и громоздкой норе, куда свет почти не проникал.

Прикинулся очнувшийся спящим, как только лисичка зашевелилась. Заохала, тельце вытянула, сонно пошаталась и уткнулась в шею чужого лиса, проверяя.

– Когда же ты очнёшься? – говорила она, но лис толком не мог понять её незнакомых звериных слов. Белая лисица отошла ненадолго и вернулась с целой пастью свежей родниковой воды. Влила в сомкнутую пасть водицу, ещё грустней вздохнула и выпрыгнула во двор берлоги, где сверкало летнее солнце. Вернулась она только к вечеру с ароматом таежных сборов, в пасти было лукошко со свежим растерзанным мясом.

Взяла в пасть маленький кусочек, подошла к больному и поводила перед мордочкой. Мясо… Еда. Как долго он не ел!? Но есть сырое мясо?

Самец придирчиво вдохнул в себя пары с белыми прожилками и неловко раскрыл пасть.

– Кушай, кушай. У меня много. Я хорошо поохотилась, – улыбалась лисица проснувшемуся аппетиту больного, подавшего после недели страданий хоть какой-то знак.

И ел лис из пасти Ля Ма дичь питательную. Поражался, как сладко и вкусно сырое мясо – тысячи оттенков. Куропатки, индейки, перепела. Неспешно перенимал кусочки, чтобы не показать своё сносное состояние, полуслепых глядел на довольную спасительницу, радостно машущей одним широким хвостиком. На грудке её оставались кровавые подтёки, да под когтями – не хотел злить добродушную лисицу. Всё же хищница. Если в гнев ввести, как бы хуже не стало. Но какой же ласковой и озорной была белошёрстная! Так и льнула к нему, обхаживала, смущалась взгляду серых необычных глаз. Как глаза синие прятала, когда самец смотрел на неё несмело. Не хотел думать лис о том, что его выбрали для спаривания, не верил он в любовь между животными, тосковал по своим краям, был в своих проблемах и с содроганием ждал того дня, когда сможет подняться на четыре лапы и удрать, ведь не верил и сознание зверей. Считал не умнее псов, хотел повстречать лекарку или кого-то более знающего, кто разгадает колдовство и вернёт ему истинный вид.

Думал, размышлял, а под боком сопела крупная лисица, изрядно уступающая ему в размерах. Ластилась, ближе хотела быть, следила за его состоянием и никого не подпускала к нему, более дерзких и опасных лисов. Положила она на него свои лапы, признала своей парой – и как сбежать от этой аморальной связи? Лис всё думал, отодвигался и гудел от возбуждения. Как была прекрасна лисица! Как заботлива! И если бы она была женщиной, возможно, он бы ещё подумал – сделал бы любовницей, но она лишь зверь, пускай и с именем, Лю Ма. И какое имя странное у этой лисицы.

Проснулся в лунную ночь спасшийся, разлепил глаза и застыл от удивления. Подле него, на соломе, на животе лежала прекрасная девушка, чьи лохматые косы были так длинны, что накрывали тело и прятали обнажённое тело, сильное, с чёткими очертаниями, какое бывает у охотников, и военных людей. И всё было в гармонично в беловолосой.

“Ох, что за дивный сон… Я вижу человека – не лисицу. О, дьявол! Это его распутный сон. Я должен проснуться. Должен”, рычал про себя лис, ругал и хотел возненавидеть обнажённое наваждение, но не мог, потому как не смел пугать ангела. Закрыл в отчаянии глаза самец, попытался уснуть, но сон никак не шёл.

В мучении дождался утра, когда наваждение исчезнет с первыми лучами дневного светила. Открыл глаза, стал зреть, как просыпается видение, поворачивается на спину и предстаёт такой, какой должна быть лишь при муже. “Распутный сон”, думал про себя.

Ручки были прижаты к туловищу, ноги согнуты. Они напоминали движения лисицы, как она пробуждалась. Голова повернулась к нему. Лицо наваждения также было прекрасно – светло, как у ангела, добро, как у благодетельницы, радостное, как у дитя. Тонкие черты, острый носик, аккуратные губки. Прелестная девица улыбалась, как было не принято в его обществе, но не смел осудить этого ребёнка за чувства. И тут на глазах мужчины случилось чудо – человеческая дева потянулась, и растаяла магия, оборачивая её снова в зверя.

“Так легче, так необходимо”, думал, убеждал себя, а во воспоминаниях вспоминал и ночь, и утро. И эту лисицу-оборотня, намеренно собирающую его соблазнить.

“Я обязан сбежать, есть ещё возможность”, – и пока лисица охотилась, самец пытался встать, удержаться на лапах и пойти. Штормило его. Ноги, а теперь лапы сильно ослабли, еле выдерживали большую тушу. Бился мордой о потолок, мёл солому по полу хвостом, обессиленным после десяток шагов упал и принялся громко дышать.

– Проснулся же! Очнулся же! – влетела слегка кровавая Лю Ма с новой растерзанной тушкой, обнюхала зверя и еду подала. – Скоро мы выберемся на охоту. Я покажу тебе свой мир, – звенел лисий голосок, частично теперь понимал он спасительницу, понуро кивал головой, соглашаясь. – Откуда ты? Ты же не отсюда? Кто тебя преследовал? Люди? Стрелы же их! Скажи мне. Они поплатятся жизнями за тебя! – резкая, уверенная, бьющая за своих до конца.

Если бы сказал хоть слово, указал бы на недругов своих, а так наблюдал, как белая шерсть Лю Ма окрашивалась бы в красные и чёрные цвета. И не мог этого позволить человек – молчал, прикинулся немым, глупым лисом, умеющего только сидеть на шее да следить за обстановкой. А Лю Ма всё радовалась его аппетиту, подвижностью, говорила о том, как им будет весело, как будет прекрасно, если он останется в их дружном клане. Найдётся и место, и дело, и дом. Она рассказывала о своём мире, заливала нору добрыми и ясными словами о будущем, о котором хотелось мечтать: никаких клановых войн, никакой насильственной женитьбы, минимальное следование условностями, единение с природой и обществом – полная гармония души и тела, как завещал Бог. Понимал отрывки лис, сам в мир грёз входил, но понимало существо: не бывать этому. Перед ними находилась лисица, а не человек, а он не лис, а человек, боявшийся рассказать об этом.

Пересекались взгляды мужской и женской особи. Осторожничали они, а под ночь всё равно Лю Ма укладывалась под бок и сладко-сладко засыпала, а во сне дёргались её остренькие ушки, грудка вздымалась. Плюшевая, ненастоящая, пришедшая из сказки. И живёт в какой-то норме, с низкими потолками, в частично врытой в землю, с местом для костра, по трубам деревянным которым шёл дым на улицу, а что говорить о других ямках, где складировались вещи? Не о такой жизни мечтал человек, слишком убогой представлялась. Для такой красавицы-лисы подошли лишь бы королевские покои со взбитыми перинами, обильным питанием и частыми прогулками по садам! Её бы расчёсывали, чесали брюшко ласково и любовались резвостью, когда она будет прыгать за бабочками и развлекать народ.

Что за тёмные мысли бродили в голове лиса! Он представлял оборотня как домашнего обласканного зверька, которого в любой момент можно навести. Лучшего из псов, умного, как коня, сердечного, как ангела.

“И как мне тебя отблагодарить за спасение? Из-за меня у тебя появились раны. В буреломы ходила за лекарством?”, вспоминал и слова лекарки лис, и сетовал на судьбу, и любовался формами молодой девушки, приходящей по ночам видениями. Так близко. Так прекрасна.

Засыпал он под сопение лисички.

Проснулась Лю Ма, потянулась, встала на четвереньки и вновь принялась поить спасённого. И всё ей казалось не таким! Большим, тёмным и сырым. Земля твёрдая, пальцы слишком длинные, да и кончика морды не видно. Оглянулась Лю Ма и опешила; ни хвостика, только белая кожа.

– Я полысела, вот ужас! – и побежала галопом из норы, прямиком к мудрейшим. И бегала с болью, ноги бились, а это были колени.

Медленно бежала, плакала и просила сказать, что происходит с ней.

Выходили лисы, принимались за дрожь, восклицали, поражались, чуть ли ни в обморок падали.

– Человек!

– Человек!

– Лю Ма имеет форму человека!

Шёпот лисов подхватил ветер и разнёс неожиданную весть по окружающим территориям.

Хранительница леса приобрела ещё одно воплощение, но какое! Впервые за время существование лицунэ они стали людьми, и этот знак можно было трактовать по-разному, а пока Лю Ма бежала по клану, кидалась к старцам и показывала на себя.

– Что со мной? Кто я?

– Ты человек.

– Человек? – с ещё большим ужасом произнесла Лю Ма. – Что за бесполезное воплощение?

– Не говори так. Каждое на что-то дано, а потому смирись и научись пользоваться жизнью, как человек.

– Человек? Не хочу. Не буду. Это – дрянные существа.

– И ты дичь бьёшь, и они стреляют в неё стрелами, – резонно заметил старый худой лис, часто видевший человека и гонявший с Востока. – Судьба твоя с судьбой людей будет тесно переплетена. Прими же это с достоинством и не накликай на нас беду.

– О, что мне делать? Что мне делать? Я человек… – и слезинки засверкали по щекам Лю Ма.

– Для начала на двух нижних лапах научись ходить, брать в верхние предметы – пригодится это умение. И прикройся чем-нибудь. Люди не имеют шерсти, им она заменяет тряпки, иначе замёрзнешь или сгоришь от солнца, – произнёс старик и попросил накрыть Лю Ма простынкой, обтянуть под подмышки и пустить ходить как человек.

Падала она на лис, помогающих удержаться на ногах, шли вместо с ней, хохотали. Маленькие лисята просили поднять в воздух, погладить по загривку. Молодняку понравился новый образ Лю Ма, а старики недобро посматривали на неё да в сторону норы хранительницы, приговаривая: “Не просто так человеком стала. Чужак в этом виноват. А не али он сам оборотень или лазутчик? Лекарка говорила, что скрытое содержится за личиной меха…”. Однако боялись подойти ближе, чем на двадцать метров от жилища Лю Ма. Понимали, к чему ведёт связь единственной Ма. Нашла своего, грудью защитит, если обидят, а потому действовать нужно осторожно, когда он сам выйдет и расскажет.

.

.

Пригревало солнце зелёную поляну, прямиком за жилищем Лю Ма. Стояла невыносимая жара, а там, на пригорке, ветер поддувал, тихая тень крон тысячелетних древ скрывала от дневного светила. Развалились, кто на животе, кто подле целая свора маленьких лисят, всем было до шести лет. Слушали они рассказы старшей сестрицы, о том, как мир устроен, легенды сказывала Лю Ма, где-то пела, а сама наслаждалась лисица свободой и привольным житьём. Всё ждала, когда выйдет из тени почти целенький истинный. И задремала, разморившись.

Вошкались лисята на Лю Ма, утыкались в белую шёрстку. В полумраке, в полусвете, в тепле и нежности на зелёных травах – такую застал лис. Безмятежная спасительница, которую обожали на Востоке, являлась картиной гармонии и любви. И закололо что-то в сердце у обращённого человека, забилось. И показалось, что не в силах уйти из этого леса, потому как приковала лисица к себе. И горько, и радостно. И больно, и сладостно.

Лис склонил голову, повернулся назад и хотел зайти в берлогу, как путь ему преградила стая жителей этого клана. Взрослые мужские особи окружили незнакомца, обвили пасть его хвостами, чтобы и звука не издал, и потребовали следовать за ними на допрос. Еле передвигал лапы неудачливый человек, боялся раскрытия, этих мощных зверей, не терпящих пощады.

Увели его далёко, а там на закрытой площадке, обнесённой почти со всех сторон каменными глыбами, на больших валунах расположились гордые лисы, почти жёлтые по цвету, тёмно-рыжие, тёмно-бурые, некоторые с проборами серыми. Красивые животные то с двумя хвостами, то с четырьмя или шестью – у некоторых и шрамы были. Скрывались за неровно выросшей шерстью. Сглотнул человек, увидев и старцев, и сильный молодняк, ревниво относящийся к белой лисичке. Забрал, захомутал, позволил заботиться о себе, а они вечно подле крутились: гостинцы приносили, помогали, с ней говорили, охотились, даже лес защищали. А тут пришёл однохвостый, крупный лис, беспардонный слабак, который стал парой их младшей сестры. И подрыкивали, и выпады делали, скалились в боли и гневе, глядя на суровые морды стариков, зорко следящих, чтобы панибратских войн не было. Однако сейчас новый лис должен понять, где он, с кем и какая судьба ему уготована.

– Тебя спасли, нерадивый лис… – начал говор самый старик, привлекая внимание зверей и птиц. Человек под личиной животного вздрогнул и большими глазами взглянул на центрального, седого, уставшего, еле держащего на ногах. – Ты признаёшь это? Говори!

– Да, – несмело произнёс и сам удивился, как заговорил. Это не было похоже не слова и лаи. Он сам не мог понять, как говорил с такой челюстью – с помощью мыслей, волн – ещё чего-нибудь, но его поняли.

– Я рад, что ты признал это. Признаёшь ли ты, что под твоей маской лиса скрывается иная сущность?

– Я… я…

– Признаёшь или нет? – давил старейший.

– Да, но я не виноват. Я случайно здесь оказался! – оправдывался, крутился под недобрые взгляды. На него могли давно накинуться, но все… все злые звери оставались на своих местах и лишь взглядом указывали недовольством. Разумны, милосердны или пытку придумали? Ещё пуще прежнего испугался человек.

– Случайно или нет, но сейчас ты – лис, а не человек.

Они всё знали. Они всё видели.

Вновь кинулся объяснять своё положение: приближался бедный человек к валуну.

– Тише-с, не-с становис-сь жалким-с, – ответили со стороны. Другой, рыжий лис строго осадил пыл молодого лиса.

– Человек в обличье лиса теперь обязан вступить в наш клан. Ты являешься тем, кто будет парой для Лю Ма – вселенная выбрала тебя, человек. И даже сотворила так, чтобы два вида могли скрещиваться, заботиться друг о друге и любить. Это – наше свойство как лицунэ.

– Пара? Вселенная? Лю Ма? Я не могу.

– А как ты предлагаешь, хотя бы, отблагодарить за спасение? – резонно заметил третий лис. – Она пострадала из-за тебя, она полюбила тебя и почувствовала своим. Эта любовь станет бременем, если ты будешь упираться. Вам обоим счастья этого не принесёт.

– Я не могу! У меня собственная жизнь!

– Потому и может обращаться в человека Лю Ма. Таков наш мир. Коль стал лисом и позволил случиться этой встречи, так неси это с достоинством, присущим человеку. Если же ты сбежишь – Лю Ма кинется за тобой, а если окажется в мире людей – мы пойдём за ней, потому как не верим людям. Они жестоки, берут то, что им не принадлежит и всё время хотят расширить своё влияния, называя нас тварями и уродами Бога, хотя по сути человек – это нарыв на теле Природы, не знающего, как кроме пожаров и железа проникнуть в запретные земли и захватить чужие богатства.

– Это не так.

– Несколько лет назад именно человек устроил резню в нашем клане. Пять поколений перестало существовать, как на это ответишь?

– Я… Я.. – в ужасе слышал историю человек, а сам вспоминал о дьяволах, разорвавших людей, когда те пошли исследовать запретный лес. Никто не остался из смертных, только трупы перекорёженные встретили на границе. О жестокости лицунэ и нелюдей довольно было слухов, они подтвердились, а оказалось, что за ними пошли, как за проклятыми и хотели принести как трофеи.

– Лю Ма – единственная выжившая лиса, росшая без родителей, в одиночестве, потому как сверстников не было у нас. Все они умерли, погибли от голода, страха и переживаний. Много взрослых особей погибли, сражаясь с людьми, напавших на нас. Мы ненавидим людей, ненавидел всем сердцем!

– Тогда почему?..

– Тебя любят. Любовь оберегает, даже если она трагична и болезненна. Но это выше наших сил. Мы не можем отказаться от любви, пока ни умрём, а мы, лицунэ, не позволим от тоски и неразделённого чувства погибнуть Лю Ма. Она – наша драгоценная. Если обидешь, мы проследим весь твой род и пойдём с войной. Весь Восток ополчится на человека так, что со свету изничтожит, и мы будем правы, – закончил старейший рассказ.

Угрозы, просьбы – всё перемешалось. Лиса не привязали, не приставили охрану. Он был свободен, но не мог уйти, потому, как лисы не врали. Они возьмутся и за него, и за семью, и за человека, если оставит Лю Ма – ту обращённую девушку, спешащей к валунам, распушённая и готовая защитить его от стаи.

В несколько прыжков она достигла лисов, с шипеньем мягким ударом оказалась на земле и оглянулась.

– Что вы делаете? – спросила она, закрывая хвостами лиса, а тот удивлялся этой возникшей связи между ними. Совсем не знала Лю Ма, а была готова охранять, бдеть и биться. – Я должна была сама спросить. Первой.

– Был уговор. А теперь мы оставим его. Ещё не конец, лис, мы обязаны поговорить после, а пока располагайся в нашем клане. Мы всё покажем и расскажем, – и стая самцов исчезли в лес, оставляя посреди камней лишь Лю Ма и лиса.

– Как тебя зовут? Ты умеешь говорить? – добрый тон. Горящие глазки. Белая лисичка обходила спасённого, рассматривала сильные лапы, которым требовалась тренировка.

А лис боялся… боялся раскрыть правду.

– Не молчи, прошу, – взмолилась Лю Ма, смотря на понурого оборотня.

– Я не знаю, что сказать.

– Ответь на вопросы.

– Почему ты спасла меня?

– А как иначе? Ты был ранен. В жителя Восточных земель угодили человеческие стрелы, в его теле обнаружился неизвестный яд…

– А если… я не житель этих земель?

– Ну и что? Тебя же обидели. Преследовали, атаковали и хотели смерти.

– А если я преступник, урод, мразь, убивающая налево и направо – и в этом моё наказание?

– А ты веришь в это? Я нет, – за наивной маской, полной доброты и милосердия, скрывался тонкий ум лисицы, призванной защищать пространства. Она виляла хвостиком, игралась как дитя и могла часами находиться под светилом, пока на животе лежат лисята, но Лю Ма оставалась хранительницей, обученной всему, верной своим принципам.

Совестливо стало человеку, пожелавшего сделать из неё домашнего зверька. Перед ним действительно стояло разумней людей существо, сотканного из благородства, любви и тысячи достоинств. Ангел, сошедший из сердца Бога и обративший внимание на него, тёмного, неудачливого и поверженного.

“И что делать мне? У меня остались на той стороне дела, я не могу оставить и не могу не остаться”, сложные дилеммы были у лиса. Он мог воспользоваться силой любви и ускакать, вложить хрупкую надежду на возвращение. Она станет ждать! Смиренно и послушно. А после умрёт от тоски, не дождавшись.

Жалко было лису, желал отбить от себя, очернить, но не сумел. В него уже верили.

Пятнадцать хвостов разлетались с поднявшимся ветерком. Ловкая лисица прыгала с дерева к дереву, спускалась на землю. И всё показывала, рассказывала. Провожала по широчайшему ареалу обитания. Царство лис состояло из озёр, лесов, начала горных цепей. Указывала на жильё отшельников, поселения маленьких видов, которые и шишки собирали, и рыбку разводили в водоёмах небольших, строило плотины на реках. Всё жило. И феи, и звери, и водиницы, ласкающие песнями своими слух. Любили водиницы новеньких и интересных собеседников. Обещали в водные шахматы сыграть, принять участие в водных баталиях на кувшинках, посетить земли подводных миров. И всё отлично было от человеческого мира. Каким ограниченным казался дом лису, где ни тела показать, ни рассмеяться, ни пошутить, где за вольнодумство садят и казнят, где возбранялась сильная любовь. Царство Божье виделось лису.

“А не умер я? Не верю, что всё тут так спокойно и гармонично, что здесь нет тяжёлый законов?”

– Правила у нас есть, соблюдаются у нас чётко. С войной по кланам не ходим, вырезаем зачинщиков драки.

– Почему?

– Если останутся обиженные родственники, не станут ли мстить?

– И много у вас было войн?

– Были, но о всех не рассказывают нам, чтобы не помнили и не злились. Жизнь ценна. Мы понимаем, когда ты ешь, растишь, но когда воюешь за бескрайнюю землю и хочешь напасть на чужой клан – будь готов ответить, – а потому на Восточных пространствах мало было войн. Кланы боялись уничтожения. Они могли недолюбливать, устраивать стычки, могли происходить смертельные конфликты, но если это перестало в битву с целью изничтожить, то тут уже смерть наступала на смерть.

Правило, что было соблюдено, когда волки-оборотни напали на лис. И поплатились за это.

Брели они по землям тёплым, ломали сухие ветки под лапами.

– Как жарко и душно! – жаловался лис и хотел спрятаться в прохладной норме Лю Ма. Лисица улыбнулась и предложила искупаться в речке, ведущей в море, а там в океан. И попросила бежать. И они побежали.

Неслись мимо полян и пастбищ, мимо маленьких древоед, живущих в дуплах, как белки. Маленькие человечки, с размером в листик. Приближались они к воде и слышали голоса и водиниц, играющих в мяч с лисами, и ораву из четырёх маленьких лисят, обучающих плаванью в небольшом вырытой яме, куда текла вода с волнами.

Замурлыкала Лю Ма, увидев своих. Подвела суженного к ним, представила и подтолкнула к воде.

– Давай, играть?

– И каждый день вы так праздно проводите время?

– В знойное время года лучше так и проводить, – заметила с усмешкой лисица и кинулась в воду и вынырнула из воды человеком.

Обратились взглядом водиницы и лисы, сочувствующе взглянули, но всё же не оттолкнули человека. Удивлена была Лю Ма, зло шикнула, бултыхнулась и ушла под воду. Не умела ещё толком жить как человек. Бросился к ней истинный, нырнул и увидел в полупрозрачной голубой воде красивейшую женщину, по сторонам которой разлетались белые волосы. Увидел лису во всём великолепии мужчина, чуть сам не пошёл ко дну от возгласа восхищения и любования, однако взял себя в лапы самец и подплыл к резвой, пытающейся своё тело понять. Самому лису было тяжело. Ходить как лис привык, да вот плавать – дело другое. Уставал, но держал Лю Ма, не давая ей утонуть. Печальной была девушка, не хотела быть человеком. В сильной обиде была на людей.

Помог лис добраться девушке до берега. Кинулась на песок и задрожала от прохлады. Стан скрывал лишь липкие мокрые волосы. И никуда не деться, нечем прикрыться. Легла полубоком, алая от смущения, скрывала лицо от истинного.

– Если не хотела, почему обратилась?

– Не знаю, – всхлипнула молоденькая и хорошая. И вода всё стекала, а волосы всё скрывали, да за тушей лиса ничего увидеть нельзя. Стоял он, накрывал тенью. – Оно само и само уходит.

– И зачем всхлипываешь? Мне говорили, сама Вселенная даёт вам воплощения…

– Но… – могла Лю Ма всё рассказать, но не сумела. Поплотней к песку прижалась.

– Ты очень красива для человеческой женщины.

– И многих видал?

– Видал прилично. Как и лисица, как и человек – ты красива, – промолвил с придыханием. Прилилась кровь к лицу, к сердцу, разлилось горячее по телу.

Уставились синие глазки на лиса. Захлопала веки в удивлении и зарделась от смущения. Солнце медленно садилось, детей хватали за загривок взрослые особи и уводили домой.

– А тут можно по ночам гулять?

– Конечно, просто они маленькие, – светилась при виде детёнышей Лю Ма.

Сидели вместе с лисом на берегу. Смотрели на линию горизонта, на синелицых водиниц, уплывающих к себе. Пустела речка. Стихала округа. Любовались звёздами лисы, смотрели на светила, круглеющие с каждой ночью.

– Скоро полнолуние, – ведала лисица, вставая. Белые свет лился и буквально изнутри освещал Лю Ма. Медленными движениями шла она к кромке воды. – А я ещё не покупалась. Ты со мной?

Как заворожённый пошёл человек за лисой. Стонал при виде садящейся на колени Лю Ма, полностью погрузившейся в воду. Мечтой чудилась ему лисица-человек, зазывающей на глубине, учившейся держаться на плаву и не тонуть. Грустила от того, что рабу так не поймать. Злилась, опускала кулачки в воду, разводя круги. Всё понял лис и нырнул за рыбой сам. Они почти весь день не ели, нужно было поохотиться, чтобы голодными не лечь. И поплыл, и принялся нырять, и хватал пастью рыбу, выбрасывая её на берегу. А так хлопала, прыгая. Ходила вода под ней, ещё краше становилась и уже ни следа печали на лице.

Несколько крупных рыбин наловил мужчина и вернулся к Лю Мо. Тонул во взоре синеглазой, плыл по течениям природы и понимал всем сердцем, что этот мир – его настоящий, здесь он бы хотел провести весь остаток, но на за лесами, горами есть у него обязательства. Уйти всё равно придётся.

– Теперь ты не в духе. Что случилось?

– Я не лис, Лю Ма.

– Знаю, говорила же.

– Если скажу, кто я, ты расстроишься.

– Тогда сделай так, чтобы я не расстроилась, – ответила ему Лю Ма. Лис отвернулся и уставился на набирающую силу луну. – Давай поедим и отправимся в нору, хорошо?

После плотного рыбного ужина поскакали лисы обратно. Обратилась женщина в лису по дороге и уже могла порезвиться на воле, в собственном теле. Оказавшись на родной соломе, она уснула, а с ней и человек.

Несколько дней в праздности проводили лисы. Шумели, пели, танцевали, устраивали грандиозные охоты на зайцев и перепела. Наступало полнолуние, на котором лисы предавались в чувствах и проявлялись их истинные желания. Они становились злей, активней и напористей. Свободные истинные уединялись – хотели зачать детей в самый зенит луны, который бывает лишь в середине лета, остальные готовили пиры, учили молодняк.

Житьё лис продолжало удивлять. Разжигали старики костёр, приглашали на общаг всех и сказывали истории, на которые приглашался и чужак. Недобро поглядывали на него, а при Лю Ма добрели сразу. Человек не был ревнивцем, но скрыть раздражение, когда другие лисы обращали внимание на белошёрстую, было тяжко, а на это посмеивались старики и шептали: “Попал под чары истинного. Может, и хорошо закончится эта историю”.

– Вот сюрприз будет ему в полнолуние. Скажи всем, чтобы никого около норы хранительницы не было, ни птиц, ни сверчков. Природа берёт своё, вишь взгляды, – и обращали внимание на виляющую хвостом Лю Ма, странно мурлыкающую подле человека. И уши поворачивались только к его голосу. Вся растворялась по зову, раскрывалась и жаждала быть лишь с этим существом и мучилась от незнания лисица.

И наступило полнолуние. Ждал человек возвращение Лю Ма с гуляний и не ожидал, что к ночи, как появится полная луна над миром, отовсюду раздадутся сотни животных голосов. Все скулили, зазывали, а среди сотен лис мужчина слышал единственный, жалостливый, Её! Это был стон лисицы, познавшего истинного, пробудившаяся женщина, шедшая к мужчине и ещё не осознавшая всех изменений. Её ломало, её несло к нему, тащило. Пятнадцать хвостов вились как змеи.

Полнолуние пробудило все чувства с лихвой.

С ужасом ждал приближение самец.

Сердце кровью обливалось от страха, билось оно птичкой безвольной перед красотой.

И вот белая мордочка появилась, вот Лю Ма заскулила, заплакала и вытянулась. Заскребла когтями по земле

– Нет, не стоит. Мы не женаты. Мы не любовники.

– Почему ты не можешь полюбить меня? – льнула ещё более безвольная лисица, облокачиваясь к шатающемуся самцу.

– Это прелюбодеяние. Бог не позволит.

– Где твой Бог? Здесь? Разве он против любви? Разве ты не хочешь, чтобы я была твоей, а ты – моим? – смотрела синими глазами, просила и умоляла.

– Ты не понимаешь, – ходили они по кругу. – Это тяжкий грех…

– Тяжкий грех – это убийство без причины, а любовь – высшее дарование и я его познала. И я хочу любить тебя.

– Мы с тобой едва знакомы! Как ты можешь хотеть меня любить? Если я урод, человек или моль в своём истинным обличии?

– Тогда я стану уродом, человеком или молью, – и набросилась нежная лисица на лиса и повалила на землю. И вот она человек, вот моль, вот птица в его лапах, и снова лисица. Вот в чём свойство клана лицунэ. Вот, что позволяло быть им свободными от предубеждений и любить так, как не любит никто. Лизала Лю Ма морду лиса, обнюхивала, тёрлась головкой о грудь его.

Смотрел человек на разумное животное и не мог более назвать её простым зверем или лицунэ. Разбивала прошлое, монументальные речи священников, все догмы и приличия. Свободная до неприличная. Нежнейшая из цветков. Страстней жизни. Она любила его, она любила его так, что эта любовь породила любовь в человеке к ней.

Молодая лиса совратила человека. Он отдался ей самозабвенно и вёл себя по-звериному. Святые назвали бы его “неразумной тварью”, вернувшейся к стаду животных и не имеющего теперь права быть с людьми, но какое дело теперь было ему до них, если подле лежала любимая, лишь его? Если он уже моет её шейку, наслаждается мурлыканием и до неприличия подвигается телом, боясь потерять.

Гон, требующий единения, прекратился. Лисица довольно сопела, иногда просыпалась и оказывалась к самцу поближе.

– Лю Ма, – тихо позвал возлюбленную человек.

– Да? – открыла глазки лисица и со всем вниманием стала слушать.

– Знаешь, почему ты превращаешься в человека?

– Почему же?

– Я не думал, что дойдёт до такого… Я не думал, что мне будет ради кого остаться здесь. Лю Ма, я человек.

– Ясно.

– Ясно? И ты так спокойно это говоришь? – поднялся лис и посмотрел на сонную мордочку возлюбленной.

– Ты много раз говорил про людей, и стрелы, и Бога. Я всё нашла: я нашла твои человечьи следы, когда отправилась к водоёму. И лошадь твою нашла, убитую, – и вновь поразился он Лю Ма. Впервые он слёзы так ронял. – Если бы сказала, ты исчез, а теперь ты мой! Мой! Мне жаль родителей и клан, но я не могу… Я нашла тебя. Я не хочу тебя отпускать…

– Лю Ма, если знаешь, пойми меня. Там, за границей ждёт меня семья. Она может быть мертва. Если нет – я должен её спасти.

– А я? А я не твоя семья?

– Лю Ма, за тебя весь клан встанет, а мою – уничтожат. Брат напал на брата. Брат полюбил чужую жену.

– Жену?! – воскликнула лисица и зарыдала, всё поняв. – Ты любишь её?

– Нет. Меня женили в пятнадцать лет. Я не любил её, но у меня есть три сына и две дочери. Прости, Лю Ма, я должен тебе сказать.

– А если я подарю тебе ребёнка, ты останешься?

– Лю Ма, – взмолился пуще прежнего мужчина. И рассказал свою историю с начала. – Брат по закону не получил наследство. На войну ушёл, а после вернулся и хотел получить всё то, что оставил мне отец, в том числе и жену мою. Он заманил моих подкупленных людей и меня к лесу и потащил к Востоку, к горам. И там мы сразились. Я думал, меня защитит моё войско, но куда там? Они выбрали нового хозяина и пустили стрелы в тело. И сбросили меня со скалы, а там рухнул в водопад, следов в реке оказался и так в чудесном Восточном лесу, где нашла ты меня. А я стал лисом, не знаю, как. Дома осталась моя жена, старая мать и дети – я должен защитить их.

– Ты хочешь остаться там?

– Нет! Не хочу. Но я обязан защитить их.

– И как же? Хочешь изорву твоих недругов? Я спалю их, – рычала, злясь и оплакивая побитого жизнью возлюбленного.

Вздохнул человек, обдумал свои мысли и сказал:

– Я сам спасу. Это моя семья, и я должен это сделать сам.

– А я?

– Дай мне время. Я вернусь сюда. Я защищу их и вернусь.

– А если нет?

– Ты мне веришь?

– Верю! – горько заверещала лисичка и в клубок свернулась. Грустно стало человеку, начал тыкать мордочкой в бока, вылизывать шёрстку.

– Лю Ма, я вернусь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Когда?

– Не знаю.

– Я дам тебе три дня. Если через три дня не вернёшься, я приду за тобой и верну тебя домой. Теперь он здесь, а ты мой. Мой! – почти не отрывала от земли головку.

Хорошо. Только помоги мне человечий вид принять. Не могу же я предстать перед детьми в образе лиса?

С болью на сердце выполняла просьбу возлюбленного Лю Ма. Послала за феями, лис за поиском скакуна для любимого, к швейным кланам за одеждой, к гномам – за оружием. Ничего не опустила. Собирала, как на войну. Плача, томясь и любя.

Два дня собирали обращённого, снимали заклятье вод магических. И предстал на рассвете лис человеком высоким, широкоплечим. Пепельноволосого, сурового на вид воина. Он не был молод, но и не стар. Был зрел, ручист, сам повидал много о мире. Мечом орудовал неплохо, да только против войска одному не выстоять.

Не знал, как предстать перед недругами, семьёй, что осталась. Боялся часа правды. Боялся не успеть. Молился Господу и волновал своей торопливостью Лю Ма.

– Назови мне своё имя.

– Гордон.

– Гордон? Теперь я знаю имя твоё. Я найду тебя, где бы ты ни был. Ты обязан выжить, спасти своих детей и вернуться ко мне! – кричала вслед покидающему лес Гордону. Она отвела его к самой границе, ближайшей точки, из которой ему удобней вернуться в графство.

Гордон Мундукраски из Восточного графства Мудукраство родился первым и первым выжил в череде жизни, сменяемой смертью. Он был примерным храбрым сыном, знавший своё положение, обязанности и права. Помогал отцу в хозяйстве, мать радовал общению, а дам – посещениями приёмов у короля. По закону страны, в которой он проживал, лишь старшие сыновья наследовали землю и титул, остальные должны были пойти служить, чтобы сохранить его. Так сохранялась армия, осуществлялось жёсткое слежение за передачей наследства и отчислением налогов. Младшие сыновья могли получить землю отцов, но если старшие умирали и не оставляли наследников или добровольно уходили служить в монастыри. Но это не грозило здоровому и пышному Гордону, участвующего в турнирах на мечах за короля, частенько сопровождавшего его в поездках. Он не был семьянином, потому как в жёны ему досталась нелюбимая жена. Его женили в пятнадцать лет, а семнадцать у него уже был первый ребёнок. В жёны выбрали богатую графиню, хорошо знавшую этикет и грамоту. Она читала религиозную литературу и была набожной. Примерной, обыкновенной женой, но постель с ней была не мила, видеть её не хотелось излишне. Она была слишком примерна, штампованная после соборов в церкви. С ней нельзя было поговорить о жизни, всё для неё являлось грехом; мысли были примитивны и однобоки. Но её лицо, манеры и набожность очень понравилась его брату, решившего отобрать всё в жизни старшего: от жены до графства.

Он ухаживал за Эмиральдой: носил цветы и куропаток, охотился и бился во имя неё, но это лишь претило ей, говорило, как о греховной неверной жены, от чего по ночам плакала, глядя на образ Бога. Достоинство жены было уничтожено, и это простить граф не мог. Хоть не любил, но защитить был обязан – так учил отец. Он просто хотел тихо его убрать; взял верных людей, пригласил брата на охоту в приграничных территориях, к горам на копытных зверей, где совсем близко к таинственным землям. И поплатился наивностью.

Собирался дождь. Летел со скоростью ветра на чудесном коне Гордон, с золотыми копытцами. Проносились километры в прыжках красногривого коня, сошедшего словно из древних легенд, как карамельная конфета на палочке, также желанная мечта для мальчиков, желавших поскорей стать рыцарями и отправиться на турниры. Шерсть была упруга, копьём не прорубит, а если ударит копытами – и глыбу каменную раскрошит. Боялась за него Лю Ма, не могла одного оставить, вот и попросила с южных прерий доставить волшебное животное, похожего на огонь и мощного как небо. Сказка и реальность смешивались, продавливая пространство. В багровом сиянии коня Гордон сходил на языческого бога, насылающего ураганы и грозы, огонь и молнии, предвестник перемен; бог мести.

Нёсся по полям, по земле тёплой Гордон, и к рассвету огненной вспышкой напугал своих крестьян, уже считавших, что их хозяин мёртвым и не признавших в небритом, злом и сияющем господине своего графа.

– Кто правит этой землёй? – спросил человек подданных.

– Упаси Боже, душу нашу грешную. Да отведи беды от нас и нечисть.

– Кто правит этой землёй?

– Наш господин – Мор, младший сын старшего графа.

– Кому досталась Эмиральда?

– Эмиральда держит пост по погибшему мужу на охоте. На следующей недели она будет венчана за младшего брата, как гласит закон.

– Живы ли дети графа Гордона?

– Живы, господин. Живы! В покоях графини поживают.

– Жива ли мать его?

– Хворает.

Потемнел граф Гордон, всё поняв. Под женской юбкой хранит детей его жена; сама трясётся и не знает, куда бежать и кому обратиться. Старшие сыновья при дворе короля находятся, обучаются науками, а младшим, которым было и десять лет, и пять, и два – все на руках. Письма не пошлёт – везде враги. Кухарки и няньки – все в темницах. Морят голодом, выуживают из дальних покоев, выходить замуж предлагают. А если за порог ступит – схватят, обвенчают, а детям шеи перерубят. Наверняка, письма левые отослали во двор короля, чтобы обмануть и его, и детей графа, а крестьян секут и бьют. Плакала днями и ночами Эмиральда, ободряя детей, кормя скудным грудным молоком меньших. Седела, волновалась, господу молилась. И всё надеялась, что муж жив и спасёт её. А если нет – за ним пойдёт да детей заберёт, лучше сама жизнь их возьмёт, чем клинок чужого к нежным шейкам прикоснётся.

Почти месяц в покоях пробыли. Тощали, вздрагивали от стука в засовы. Готовились к похоронам своим. И ещё больше задрожали, услышав крики со двора.

На их крепость шёл мертвец на коне. Обступали его крепостные, шептались. Лишилась чувств бедная жена, упала на пол под стон детей. Началась осада. Вызывал на битву Гордон Мора, шедшего к заложникам своим. Вырубили люди ставни, разломали двери, выхватили бледных дитяток и вывели на стену, чтобы Гордон посмотрел на детей и сдался сам, иначе бессмысленно станет их защищать.

Отец несчастного семейства спустился с коня. Обступили его крестьяне, обхватили верёвками стража Мора, затянули Гордона и бросили в темницу. И коня тихого повязали.

“Почему не стукнешь копытами? Видишь, что погибаю”, шептал он ему, глядя в глаза, а тот стоял и показывал себя во всей красе, словно говоря, откуда он. Красивый и мощный скакун с золотыми копытами привлёк Мора. Спустился вниз поглядеть на него:

– Красавец! Спокойный. Чудный. Чудный… А братец молодец! Из могилы выбрался, конём обзавёлся, мечом тонкой работы, – подавали ему дары Востока. – Сомнений нет. Восток не так опасен, он знает тайные ходы. Разбогатеем, – хохотал он и соратники его.

Жадность и зависть вели Мора, губящего людей без зазрения совести. Чёрен был душой, вонюч, да с шрамами по телу. И на лице имел. Война не научила его жизнь ценить – в совершенстве владел техникой смерти и подчинения. Смотрел со злой усмешкой на Эмиральду, не видел в ней теперь предмет обожания, лишь потускневшую и худую бабу с обвисшими грудями. Теперь её придётся хорошо кормить, чтобы Гордон говорил и показывал. Но это стоило того – Восток открывал завесу.

Сидел в темнице день, сидел второй, сидел и третий – пытки терпел, молчал, глядя на безумное лицо брата, желавшего на Восток проникнуть, трясущий рукой рыжие волоски гривы чудесного коня.

– Ни бабы не жалко, ни детей, так что пришёл сюда. Жил бы на своём болоте и не тужил, вон, как обласкали.

Зарычал Гордон, натянул колодки и в злости вывернул ноги, подворачивая их. Захохотал брат младший, заржали с ним его охрана. Жалок был Гордон, пыхтел и ненавидел отравителя семьи.

– Всё готово? – выходил из темницы Мор.

– Да.

– Завтра отправляемся.

И на рассвете вывели из темницы Гордона, а с ним и полуживую жену, и детей, связанных – в любой момент убить могли недруги. Выла старая мать со своей башни, запертая Мором.

Хотел изорвать Гордон Мора. Злился, смотрел на семью свою, разрывался. Не мог предать он Лю Ма. А небеса всё тёмными были, наливались мрачными кораблями гроз и дождя. Не пугались злые люди погоды. Чувствовали власть над природой, над живым. Были собраны они оружием и ядом, да погаными помыслами.

“Ох, если бы путы спали”, – говорил про себя, тянулся в разные стороны. На чёрное смотрел. Молитвы не помогали. В лоб к врагу пришёл и поплатился. Даже сразиться не смог как рыцарь. Враги проворней, доблести лишены.

Как мор стал таким человеком? Как ненавистью к семье напитался? Разве его не поддерживали мать и отец? Разве ни коня здорового и молодого, ни доспехов, ни оружия, ни пажей, ни еды у него не было? Разве не дали ему деньги, чтобы он не нуждался ни в столице, ни на войне? Разве запрещали приезжать в отчий дом и там время проводить? Не предлагали жену?

Ему всего-то нужно было проявить себя на бойне успешной, а он…

Разумное существо само выбирает себе дорогу. Вот и выбрал Мор то, что ближе ему – грабёж и убийство. Сидел королём на огненном коне, наслаждался сиянием гривы, копыт. Больше чудес он хотел, увидеть жаждал и крылатых людей, и болотниц, и водиниц, и шахты, заполненные алмазами и углём, и каменные сады. Слышал от древней кормилицы и няньки, живущий у самого Востока, чуть ли не в лесу когда-то, об этих землях богатых: “Там всё есть. Мечты исполняются, будущее делается. Все богатства мира там содержатся. Но поделиться нелюди своими дарами лишь с добряками могут, чьи руки не только брать намереваться, но и отдавать – в этом гармония их”.

Хохотал над словами няньки Мор. Не всегда доброта побеждает – нужно быть и хитрым, и сильным, и злым, и насильником, когда случай подворачивается. Приказал младший Мундукраски выдвигаться. И потянулась вереница к землям Востока неисчислимым.

Плакали запуганные дети. Боялись возмездия неба, видели, как отец отпирается, сами отпирались под хрипы разгневанных воинов, приставляющих лезвие к ним. Рыдала Эмиральда, но достоинство своего не теряла, всё ближе к себе детей прижимала.

Ещё несколько часов пути, и граница. Всё сильней билось сердце Гордона.

– Подвёл я всех. Недостойный ни тебя, Лю Ма, ни Эмиральды, ни детей, – говорил про себя.

А из горизонта вырастала тень белая, с ненавистью зрящая на вереницу безумных и грешных людей. Белая лисица размывала в воздухе пятнадцать хвостов, гордо стояла, ожидая толпу. Застыл конь огненный. Не слышал он вопли всадника, заржал, увидев лисицу, и скинул человека.

– Ах ты!… – воздухом наполнил для возмущённого крика.

– Господин! – зашептали люди. Поднял голову Гордон и вздрогнул.

Его нашли. Его отыскали. Третий день прошёл.

Лю Ма пришла за ним и была крайне недовольна увидеть открывшуюся картину. Она призвала коня, и огненные галопом понёсся к лисице, пугая верующий народ.

– А не уж то?

– Нелюди вышли из леса!

– Знают ли наши планы?

– Это всего лишь животные, прирученные им, – рычал нечленораздельно Мор, выхватил лук и выстрелил в лисицу.

– Беги! – заорал Гордон, кидаясь на брата. Но не долетела стрела до лицунэ.

Земля дрожала. Небо покрывалось белыми трещинами. Шли на людей конь и большая лиса, разжигая любопытство и страх. Молитвы не сгоняли дьявола. Эмиральда схватилась за сердце, на мужам взглянула, ему пуще прежнего к детям потянула к себе, а их Мор в свою сторону.

– Если сделает шаг ещё твоя лисица – детей лишишься, – с реальной угрозой прошипел Мор. Повыхватывали люди и мечи, и копья, и луки. Вставала лиса и конь в стройки для атаки.

– Прошу… помоги, – обернулся он к Лю Ма. – Спаси детей моих и жену, прошу тебя, – слёзы стояли на щеках. Просил он лисицу и был готов заперт ею, если только спасёт родных и близких. Видел он холодные глаза возлюбленной, всё понимающей. Смотрела она на соперницу, на детей любимого, маленьких и беззащитных, понимала, почему стремился муж сюда.

И зарычала лиса. Пятнадцать хвостов взмыли к небу. Заискрились. Глаза вспыхнули льдом. Завыла лиса под восхищение и страх смертных. И призвала шесть метких молний, ударивших прямиком по людям Мора. Шесть человек с прожжёнными черепами рухнули на землю.

Ещё крепче за детёныша схватился Мор, прикрываясь от злобной и мстительной лисицей живым щитом.

– Позволь мне самому сразиться с братом, – крикнул лицунэ Гордон. – Просто уведи женщин. Я смогу сам.

Недовольно посмотрела лицунэ, но против не была – проверяла она мужчину свою на храбрость и стойкость. Завыла вновь, и с небес рухнула ещё более меткая молния, разбившая колодки и путы. Свободней ветра стал граф, перекатился и ударил по рукам брата. Упал ребёнок, ножками зашевелил и уткнулся в мамкину юбку.

Бежали люди младшего графа, за ними гнался огненный конь. Оставались на поле лишь женщина с детьми, да двое мужчин. Мор выхватил меч свой, готовился напасть на безоружного, но не тут-то было. По воздуху стрелой плыл гномий меч, в руку Гордона влетел. И столкнулись двое рыцарей. Скрипело железо, сыпались искры. Не видели они, как детей Гордона обхватывали хвосты лисицы, уносящих их от боя, тянущие Эмиральду подальше от боя.

– Кто ты? – спрашивала немевшая женщина, но лицунэ молчала. Вздыхала. Волновалась за любимого, ревновала к высокой жене, обвенчанной с ним.

Долго бились братья. Не понятно было, кто одержит верх.

Во вспышке молний, при падающих каплях крови показался победитель. Сиял гоблинским мечом Гордон, держался за рассечённое бедро. Не целым был. Хоть заколол, но и раны получил серьёзные. Побежала Эмиральда к нему, целовать начала грязную голову мужа, но не принял ласки жены своей Гордон. Схватил её за плечо и отодвинул. Посмотрел чуть ли ни на плачущую лицунэ, чьё сердце обливалось горечью и жаждало любви. Вновь нежность показалось. Вновь ласковой она стала. Меняла своё обличие, чтобы внимание привлечь. И предстала обнажённой, скрываемой пятнадцатью хвостами, а на шейке её висел флакончик с голубой водой.

– Эмиральда, бери детей и иди в замок. Я скоро приду.

– Но Гордон!

– Иди! Мне нужно решить несколько вопросов.

– Тебя захватила эта ведьма?

– Иди! – крикнул усталый рыцарь и заковылял к любимой. Прижал он к себе женщину, укрывая её своим телом.

– Ты болен вновь. Я предвидела это.

– Ты спасла меня и мою семью…

– Пойдём домой?

– Обязательно, – вдыхал аромат мягких волос, ощущал нужные касания хвостов. Вслушивался голос любимый. Садилась Лю Ма на колени. Сорвала с шеи флакон и облила рану глубокую голубым нектаром. – Лю…

– Да, любимый?..

– Давай останемся тут ненадолго?

– И почему же? Ты не хочешь возвращаться?

– Хочу. Очень хочу.

– Тебя тяготят здесь, кто-то удерживает? – вновь подняла, насупилась.

– Здесь мои сыновья и хозяйство. Я ещё не позаботился о них. Милая Лю, – схватил ноющую и недовольную лисицу и обнял. – Посмотри, как люди живут.

– Это не мой дом.

– Прошу тебя… Я не могу так сейчас уйти.

– Я дала тебе три дня.

– Дай ещё, мы всё равно будем вместе.

Не хотела лицунэ ещё дальше в мир людской заходить. Увидела достаточно. Претил он ей, но это был мир её любимого. Он родился здесь, вырос и обзавёлся семейство. Больно было Лю Ма, ничего поделать с этим не могла. Враждебны были люди и злы. Как они мучили детей, бедную женщину! На какие подлости способны! Их только золотыми копытами давить.

Нехотя брела лицунэ за любимым, знающего свои земли, как она Восток. Смотрела на дома, на засеянные поля, на мельницы. Всё отлично. И меньше радости на лицах человека. Не свободен он, догмами и правилами заполнен. Никакой гармонии с собой. Вздыхала Лю Ма, сверкала белизной излишней. Впереди них шла Эмиральда с детьми, понурая, злая и больная – любит мужа своего, верна ему была, а тут! Любовница супруга! Сходила с ума женщина от мысли этой, роняла слёзы страдальческие, спрашивала бога: “За что?”. И лишь в детях утешение находила.

Да, та была хороша, волшебна, но она – нечисть! Нецерковная, неграмотная, никаких приличий не имела, предстала обнажённой и с ума свела детей, не видящих никогда красоты такой! Боялась Эмиральда без мужа остаться. Строила в маленькой головке своей планы, решала для себя, какой хозяйкой будет, что требовать станет, какие заповеди бога мужу прочтёт. Одумается ли нет? За кем послать? Кому писать?

Добрели они до крепости. Отворили врата домашние, выскочили к ним остатки Моровской злобы. Зарычала за Эмиральдой Лю и вновь призвала молнии. Безжалостно били предателей, разрывали и в искры превращали, распугивая людей. Жались они, прятались и цену набивали незнакомке беловолосой. Жалась та к господину их, обнимала властно, никого не подпускала, глядя на всех с подозрением. Гордону предстояло много дел: восстановить власть свою, отдать наследство старшему сыну, не обидеть младших, обговорить судьбу его и детей с женой, матери на поклон прийти и показать ему Лю. И приготовиться к вечному житью в лесу.

Баб из темниц вытащили. Обласкали они и деток графа, и графиню, с осторожностью побрели к спасительнице. Зарделись так, увидев голую девицу, принялись возмущённо шептать за разврат, а Лю только и приходилось скалиться. Вела себя как напуганный, загнанный в угол зверёк.

– Лю, посмотри на меня, – взял в ладони лицо напуганной лисицы. – Никто тебя тут не обидит, а если посмеет, – обратился уже ко всему двору, – от моих рук падёт. Отдохни немножко в покоях, а я должен к матери подняться.

– Они злые.

– Они напуганы, как и ты. Доверься мне.

И позволила Лю набросить на себя ткань, скрывающую наготу, отвести себя в покои гостевые. Оказалась в комнате тёмной, лишь редкие узкие окна свет даровали. Душили её камни многочисленные, но согласилась она потерпеть немножко. Забралась на мягкие перины она, свернулась и уснула. Много сил потратила, чтобы гром и молнии вызвать.

.

.

Мать сына целовала. Дети обнимали отца. Жена стояла поодаль и не могла ничего сказать.

– Я должен кое-что сказать, – начал Гордон и принялся говорить о дне, когда его столкнули, как он выжил, кто ему помог, кого он полюбил всем сердцем. Смотрел на Эмиральду, терявшую надежду, на мать возмущённую.

– Побойся бога, – вспылила мать. – Спасла она, одарил бы. Но ты женат! Хочет быть с тобой? Любовницей сделай.

– Меня женили без меня, когда мне стукнуло пятнадцатая зима, матушка. Я был примерным мужем и отцом, и сыном своего отца, но я мёртв уже. Король об этом знает. Мир камням, графств не мой уже – нашёл себя на Востоке и там останусь жить.

– Гордон! – воскликнула Эмиральда и зарыдала во всю мощь.

– Я вернулся вас спасти и посмотреть, как жить вы будете без меня. Но это не значит, что после брошу вас, – трепал головку младших сынков своих и дочерей. – Моё место займёт Артур. Детям я наследство раздам. Эмиральда будет вдовой, а потому свободной станет – младших братьев больше нет у меня. Ты можешь выйти замуж, в монастырь уйти или остаться здесь – детей растить и нянчить внуков. Это – дом твой.

Надвигалась ночь. Тела убитых на полях тащили крестьяне на тележках. В стойле пил и ел конь с золотыми копытами. Приходили в себя домашние, привыкали к выбору хозяину, пойти против него не смели. Ожидал Гордон старших сыновей, чтобы волю свою сказать последнюю. Приказал слугам собирать вещи, от рубашек до кубков, чтобы быт в лесу устроить по его привычкам. Отпевал священник мертвецов, придавая на суд Господу. Оплакивала мать сына нерадивого, целуя в лоб его. А небо чёрное светлело, корабли облачные сходили с графства, открывая звёзды далёкие и светила ночные.

Обнимал Гордон Лю, ласкал ушки слегка заострённые, гладил по мягким волосам. Жалел её за свой несносный характер. Привыкал к ней под плач и утешение жены его, что в башне сидела закрытой и никого не желала видеть.

Почти неделю пробыла Лю в замке Гордона. Ощущала себя чужой: ела руками, не любила носить тяжёлые платья дам, скакала в платье ночном, румянец вызывая у слуг. Босыми ножками шаркала по камню. Разглядывала гобелены, картины, сносила высокомерие Эмеральды, ходящая горделиво и показывающее каждым движением превосходство.

– Не любишь ты никого, на самом деле. Сама ведь плакала, когда венчалась с ним, а теперь жить не можешь без него? – закричала Лю, когда кинулась баба в ноги лисицы. – Теперь же он мой, а ты не хочешь его отдать.

– Он не твой!

– Он мой. Он сам мне это сказал.

– Ты не его круга. Ты всего лишь оборотень.

– Я не хуже тебя. Да, я не понимаю этих знаков, – показывала на книги Лю, – но это не лишает меня достоинств и причин, чтобы любить. Если ты любишь его – пожелай ему счастье со мной и счастье своё найди сама.

– Не оставляй деток без отца! Прошу!

– А я не оставляю! Я не тюрьма и не закон, но дом теперь ему Восток, а замок – домик гостевой, – сверкнула синими глазищами хранительница и выбежала из библиотеки. С детьми столкнулась Гордона и увидела в них маленьких лисят. Как он могла оставить деток, когда сама была лишена и матери, и отца?

Вновь муку ощутила Лю Ма. Бросилась на грудь к Гордону и заголосила:

– Жестока ли я? Отрываю ли детей от тебя?

А Гордон лишь голову склонил. Упала на колени Лю Ма и заплакала горько.

– Не лучше людей я. Жадна я!

– Тогда что делать мне? У меня уже есть семья, но я люблю тебя. Покинуть Восток не смею, но часть моя большая и людям отдана. Получается, жить мне на границе людей и нелюдей, Лю Ма, коль велит судьба. Возможно, в этом предназначение моё? Стать мостом между мирами?

Возможно, Бог или Природа со Вселенной жаждали примерить два мира разных. Возможно, всё было дело случая, кто знал? Да только легче не становилось. Сидела Лю Ма перед Гордонам, слушала зовы матери его, сама темнела. Больно было сердце её. Уже готовилась оставить любимого. И умирала от мысли этой.

– Слышала я, что на базарах вещи нелюдей встречаются, – говорила старуха, понимая сына и двух невесток. Не могла она сына поделить на две половины, прогнать спасительницу не смела. Покорила её беловолосая лисица, на дьявола была не похожа. А как превращалась в лесное божество, так вообще затмевала всех. – Постройте деревню общую и замок заложите. Так не покинет лес Гордон, но сможет детей видеть своих, а они – его, а люди станут привыкать к нелюдям. И, возможно, не пойдут более огнём и мечом рубить вас.

Не давала согласие Лю Ма, это должен был решить весь народ восточный, могла лишь подумать и посмотреть границы, да на людей посмотреть. Но пообещала она, что письмами могут обмениваться любимый с замком.

.

.

Закладывались вещи, инструменты в сундуки. Закупались ткани для платьев Лю Ма, чтобы по лесу могла гулять и птицей, и лисицей, и человеком.

Отец наставлял своих детей, просил жить в мире, иначе они закончат так, как Мор.

Запрягли коней, во главе красовался огненный. Провожали домашние Гордона и его женщину, надеясь на скорое строительство деревни.

И покинула пара людей на время.

Проплывают облака по летнему небу Востока. Преет травушка, а на ней лежат животные, не в силах справиться с жарой непроглядной. Развалились они пузами к верху, мурчат, наслаждаются теплом, которое убавится с падением багровых листьев. На поляне зелёной, в травах высоких и сладких на вкус, лежат два лиса. Один пепельный, второй – белый. Первым был человеком, а второй – лицунэ. Лежали они, вздыхали, ждали, когда солнце перевалит за четыре вечера и можно продолжить строительство дома, где бы уместились и лисята, и люди. В большом доме с большими ставнями и широким двором, в отдалении от клана, где рядом и поля, и речка, где по прямой дорожке можно дойти до центра селения. Где во дворике будет срублены качели, о которых мечтала лисица, увидев такие у крестьян; на них дети катались и взрослые, вверх взмывали, как птицы.

А в доме будут множество комнат, для детей, для лис, спальня супругов, большой зал, соединённый с кухней, а там будет заложена большая белая печь, что будет наполнять теплом зимы. Где в ямах будут погреба. Думал человек об устройстве сыродельни, коптильни; не хотел он есть лишь одно сырое мясо или рыбу. Для этого нужно были чертежи и инструкции – посылал он письма в замок, общался так со семьёй. Не позволяла пока лисица приходить в лес, поэтому строить человеку приходилось одному вместе с теми лицунэ, заинтересованные таким крупным строительством. А пока стояла жара, они дремали, любили друг друга по-лисьи, и по-человечьи. Выторговала у вод обращения лицунэ волшебство для возлюбленного, чтобы он был и человеком, и при желании в лиса превращался – нравились ей мужские руки. Мурлыкала, когда Гордон пальцами ласкал за ушками Лю Ма.

Когда приходила беда – крупный пожар, наводнение или скандал – лисица подрывалась, оборачивалась в определённую сущность и могла пропасть на пару часов, а то и на неделю. В это время мужчина не находил себе места. Не мог толком есть и спать, ждал лисицу, чья шёрстка позеленеет от тины, чьё тельце могло заиметь много синяков после драк или обгореть во время спасения жителей Востока от пожара.

Самым страшным явлением для леса являлся необузданный огонь, приходящий после молний, осколков солнечного света и по неосторожности нелюдей. Тогда на тушения собирались все птицы и животные, они подбирали воду из рек, рыли рвы и помогали скрыться от движущегося огня молодняку или старикам. Впервые увидев это зрелище, мужчина и восхитился, и ужаснулся.

Горела осень. Горел лес. Огромные тёмно-бардовые языки пламени пожирали вечные деревья, проходили по чёрным венам и сжигали залежи торфа. Такого пожара по словам зверей не было двести лет. Когда только просачивался мерзкий дым тяжёлыми клубами Лю Ма жалась к любимому и сладко посапывала. Но вот – засвистели птицы, затрещала кора: очнулась лисица, вскочила на лапы и, не спрашивая мужа, даже не окинув его взглядом, нырнула на улицу.

– Лю Ма! – крикнул Гордон в ужасе, видя, как за несколько километров на тёмном звёздном полотне неба разгорался дьявольские огненные цветы. Птицы, звери, нелюди – все неслись подальше от пожара, боясь оказаться в объятии яростных огней, выжигающих дотла. И только Лю Ма да её сородичи бесстрашно обратились в птиц, мощными крыльями достигли небес и стали смотреть на горящую местность.

– Соберите всех. Мы обязаны потушить этот ужас! – рычал белый сокол. – Те, кто на земле, роют рвы и очерчивают пожар, – приказывала хранительница, голося по всем Восточным пространствам, подхватывали слова лицунэ и распространялись. – Те, кто в небе, летят к водоёмам, берут воду и за мной!

Мужественная лисичка не испугалась жжёных тел, обгорелых полян и ярко-красного пламени, опалявшего её нежные белые пёрышки. Стрелой пробилась к реке, за ней стаи птиц, оборотней – целый ворох живых существ открыл пасть, забирая воду. Поднялись они ровным косяком и принялись сбивать пламя каплями воды. Первый косяк. Второй косяк. Яркие меткие звёздочки сияли грозным светом, подавляющего прожорливый огонь. Всё больше и больше становились лицунэ, оборачиваясь. Медведями и кабанами рыли рвы, передавали бочонки с песком драконам лисьим, поднимающихся вверх и летящих в самый эпицентр зла. А за ними тоненькие змеи да волки проходились по горячей земле, собирая выживших нелюдей и зверей и скрывая их на безопасных пространствах.

Вытирал пепельный пот Гордон со лба: передавал он бочонки, смотрел вдаль и волновался за Лю Ма. И не мог отвести от падающих звёздами животными с каплями воды. Они бесконечными бомбочками придавливали языки огня, заполняя и небо, и землю. Мелкие капли воды, горячие, переходящие в пар, доходили и до него.

– Лю Ма, – шептал он животному дождю. Нет. Ливню. Раз за разом белая лиса, превращённая в белого водяного дракона, рассекающего по чёрному небу, бросалась в неутихающий пожар, устраивала ярусные фонтаны, стекающиеся мощными струями по телу, из пасти своей, заливая лес водой, пока сверху падали птицы, лицунэ, на кувшинках проплывали подоспевшие болотницы и озёрицы с искусными кувшинами воды и песка.

Извилистая, ловкая и обожжённая во многих местах пролетала, её мощный крик, призывающий к спасению, водопадам стекал по Востоку; отражался он в листьях драгоценных деревьях, рябью проходил по гладям озёр, стекал и затапливал норы. Прожорливый огонь, берущий силы из сухих стволов да огнеопасных залежей земельных, стойко сопротивлялся звенящим каплям, пугал решимостью трусливых белок, озёриц, ненавидящих пламя за свою природу, – уплывали они, тучами, далеко-далеко, как бы ухватилась искра за подол нежный. Округлялись глаза Гордона. Зрел на бедную и уставшую Лю Ма, надрывавшую лёгкие, дабы вытолкнуть из толстого подвижного тела воду, а после – песок. Не щадила себя хранительница и никому не позволяла сдаваться. Те, кто магией обладал, вставал кольцом, окружая огонь, подносил руки в сторону огненную и принимался шептать заговоры да заклинания. Стягивался дым, сверху продолжали кометными голубыми каплями падать звери да птицы, отрубали подземные существа доступ пламени к залежам…

Затихала уставшая земля. Поднималось солнце, просачиваясь через обгорелые и сухие деревья, освещало оно уставших зверей, всю ночь работавшим за дождь. Лекарки летали к пострадавшим, те, у кого остались силы, разгребали завалы и тушили возникающие новые очаги возгорания. Было разрушено множество шахт и поселений – предстояла грандиозная стройка и работа с лесом, а Лю Ма со старейшинами кланов обговаривала детали новой системы оповещения катаклизмов. Она выглядела ужасно, чёрная, с прорезями голой кожи. Прекрасный мех выгореть успел. Она не могла толком стоять, но взирала на спасшихся, на лес, следя, как бы снова ни пришлось подниматься в небо с пастью полной песка или воды. И не мог приблизиться к занятой Гордон. Молча помогал переносить на носилках раненых.

– Тебе больший уход нужен, – сетовал он на свою бесполезность.

Как бережно он прижимал лисицу, ставшей девушку вновь. Как аккуратно и осторожно обрабатывал ожоги, как говорили лекарки. И с каким благоговением рассматривал лицо спасительницы, упавшей от бессилия. Замоталась она за пару дней, толком не спала, а потому, к третьему дню, когда всё уже затихло, а слои пепла собирали чистильщики и фермеры на удобрения, а мужчина нагло выхватил её и поставил перед лекаркой, она-то и упала. И вновь превратилась в слабое существо, нуждающееся в заботе.

– Лю Ма, – звал Гордон любимую свою, открывшуюся только что глаза. Зашевелилась в тряпках девица, обмотанная повязками, встать захотела, но не смогла. Остановили мужские руки на плечах.

– Как все? Ничего не произошло?

– Всё позади, храбрейшая из женщин, – улыбнулся радостно человек и рассказал о чудесных образах, тушащих пожар. Как волновался за неё. И как был огорчён, так как не смог разделить ношу с любимой.

– Об этом не волнуйся никогда, у каждого существа есть роль своя, – ладошки легли на щёки Гордона. Взглянула ясными глазами в очи мужчины, нашла во взоре сомнения его, муку и огорчения. – Ты муж моя, а я – твоя жена. Заботься обо мне, как я забочусь о Востоке, – ещё пару фраз произнесла Лю Ма и оказалась стиснутой в объятиях.

– И буду, – гладил по спинке жену свою Гордон, улыбаясь. Права была лицунэ и в этот раз. Не стоило так много думать о слабостях, как учил отец: «Сильный растит всё лучшее в себе, слабак только говорит».

Долго любовалась лицунэ с Гордоном. Лежали они под звёздами, смотрели в небо и очень не хотели солнца, потому как с новым днём вернуться извечные обязанности. Глядели на жёлтую луну, на звёздные скопления под звук шелеста тёмно-красных листьев. А недалеко доносилось пение; гуляли лицунэ, как полагалось после тяжёлой работы.

– О вас слагают песни уже. Прекрасный лисий дождь… – ухмыльнулся Гордон, подвигаясь ближе к белой славненькой лисичке.

И вот, пожар в прошлом – все строились, в себя приходили. Собирали торф из земли. Строили укрепления, вырыли противопожарную систему. Лю Ма уже ходила по лесу и решала свои обычные вопросы: по строительствам новых деревень, по обустройству их с Гордоном дома, а также общего места. Место искала, которое не пропустит лишнего внутрь земель тайных, проверяла владения свои и очень уставала. Никто не понимал, что происходило с ней. Всё тяжелей ей было превращаться.

Вернулась после ещё одной огненной ночи, случившейся уже промёрзшим ноябрём, Лю Ма, пролезла в яму и упала человеком на возлюбленного.

– Я, наверно, больна, – запричитала она.

Посмотрел Гордон на любимую, опустил взгляд на живот и понял всё.

– А не думаешь ли ты, что скоро понесёшь?

– Что?

– Я не первый раз видел беременную женщину. У тебя живот круглый, – усмехнулся лис и лизнул щёку Лю Ма. И засветилась как бы изнутри лисица, прижалась к мужу и улыбнулась.

– Теперь ты точно не уйдёшь.

– Я не уйду.

– Правда?

– Не уйду, если только на границу буду ходить.

– Опять?

– И снова, – и клюнул в маленький носик мужчина. Любя. Радостно. Нежные губы опустились на губы мужчины, принявшего свою истинную форму. Сладкий трепещущий поцелуй начал их прекрасную ночь, полную любви и надежд. Совсем скоро они станут самой настоящей семьёй. Это осознание придало им больше сил и поводов для улыбок.

Восточные земли предчувствовали изменения. Белая лисица живым знаменем строила новые порядки, сохраняя и закрытость пространств, и открывая некоторые тайны людям. А подле неё находился оборотень-человек, попавший к лицунэ благодаря судьбе. Долго его принимали лицунэ и другие народы, но постепенно свыклись с ним, поглядывали на его хозяйство, в дома стали приглашать, а как понесла хранительница двух лисят – так чуть ли ни на лапах не стали носить. Возрождался род великих Ма. Благоприятный знак родился на небе вместе с близнецами: мальчиком и девочкой.

И до сей поры здравствуют лицунэ, некоторые из которых могущие в людей красивых превращаться. И слава ходит о любви истинной между человеком и белом лисой – хранительницей Лю Ма.