<p>Евгений Кузнецов</p> <p>Между дураком и подлецом</p>

Глава 1

Единственной дорогой из Горноморска в Долину было Приморское шоссе, которое пролегало через Скалистый перевал. Когда-то желтая, а ныне коричнево-ржавая скрипучая маршрутка нырнула по ухабистой двухполоске вниз, заложила лихой вираж на крутом повороте и… вместо набора скорости, как на американских горках, водитель резко дал по тормозам. Мы остановились на обочине в облаке пыли. Прямо впереди стояли бок о бок микроавтобус дорожной службы, побитый и ржавый, и блестящий полицейский «мерседес», а проезжая часть была перекрыта металлическим заграждением с желтыми мигающими фонариками, за которым мощные бульдозеры, медленно передвигаясь на шипастых гусеницах, расчищали обвал. Я тоскливо посмотрел направо. Внизу, как на ладони, раскинулся поселок Долина с разнокалиберными домами, от роскошных многоэтажных особняков ближе к въезду, до скромных лачуг вдалеке, а за лесополосой по синеве моря скользили крошечные парусники местного яхт-клуба «Дикий альбатрос». Мы не доехали совсем немного.

Привлеченный нашим внезапным появлением, к маршрутке подошел упитанный полицейский и буквально в двух словах объяснил водителю сложившуюся ситуацию. Водитель умудрился понять его вообще с полуслова. Если перевести их короткий диалог на цензурный язык, то звучал он примерно так: гибэдэдэшник сообщил, что накануне ночью случился оползень и проезд теперь закрыт на неопределенное время, на что водила ответил односложно, выразив безмерное чувство «радости» по этому поводу. Двое пассажиров, чертыхаясь, вышли из маршрутки и отправились в Долину пешком по едва заметной каменистой тропинке, круто спускавшейся вниз через заросли терна и боярышника. Я не был аборигеном здешних мест, да и не хотелось свернуть себе шею на этих утесах, поэтому остался сидеть в салоне автомобиля.

Опустевшая маршрутка развернулась на широкой обочине и, тарахтя, медленно поползла по западному склону Холодных скал обратно в город. До обеда нечего было даже мечтать попасть в Долину этим путем. К счастью, имелся еще один способ добраться до места – на теплоходе. Я сказал водителю, что выйду на «Морвокзале», откинулся на спинку сиденья и повернулся к окну, не замечая, однако, мелькающих за ним потрясающих видов курортного Горноморска – я полностью погрузился в свои мысли.

Несомненно, в работе независимого журналиста есть свои недостатки, например финансовая нестабильность, но все остальное, в том числе полнейшая свобода действий, перевешивает меркантильные чувства. Вот и на этот раз я сам себе, а если выражаться точнее, то на свою голову нашел задание, которое никогда бы не поручили ни в одной городской газете, да что там говорить, в целом мире.

Началось все с того, что в один прекрасный солнечный день, в самый разгар бархатного сезона, а именно: в прошлый понедельник, седьмого сентября, на рынке «Сухогруз» разгорелся нешуточный скандал между двумя предпринимателями – шашлычником и, простите, но скажу как есть, сортирщиком. Поскольку я каждый день обедал на рынке в закусочной «Додер кебаб Хаус», то был посвящен во все подробности их жесточайшего противоборства.

Владелец и одновременно повар додерной, мой старый знакомый Давид Поросяни, с кем меня свела судьба, когда я расследовал махинации в универсаме, выйдя на пенсию несколько лет тому назад, открыл собственное кафе на «Сухогрузе». С тех пор дядя Додик, как он просил себя называть, был просто поглощен этим рынком, буквально растворился в нем, поэтому знал самые мельчайшие детали и незначительнейшие подробности из жизни каждого рыночника. Благодаря общительному характеру, дядя Додик охотно держал в курсе самых последних событий всех своих постоянных клиентов, разумеется, и меня в их числе. А событий за последние две недели произошло немало.

Когда конкурент дяди Додика, шашлычник Бабик Бабосян, решил, что упускает выгоду, то оборудовал свою забегаловку крошечной кабинкой с биотуалетом и стал взимать плату за ее посещение. Это новаторство крайне негативно воспринял взрывной Злослав Недоумченко, арендатор большого и комфортабельного общественного туалета, расположенного в цоколе рынка. Пока Недоумченко каждый день ходил в шашлычную с угрозами и скандалами, тихий и интеллигентный с виду Бабосян не отставал от вспыльчивого грубияна, но мстил ему по-своему – изощренно и исподтишка.

Бабосян договорился со своим земляком, который работал на рынке охранником, и тот стал впускать его по ночам. Никем не замеченный, Бабик расклеивал по всему рынку объявления о том, что общественный туалет закрыт на ремонт, но это, дескать, не беда. Поскольку многие арендаторы, надо заметить, по веской причине давно уже не пользовались рыночным туалетом, а посещали туалет соседнего кафе «Медвежья берлога», то эта информация относилась лишь к посетителям рынка. И когда те узнавали, что имелась альтернатива, то и тянулись со своими энурезами или чем-то еще похуже к Бабику.

Взбешенный Злослав бегал по всему рынку и срывал эти лживые листки, намертво приклеенные к стенам суперклеем, а вместе с ними срывал в кровь ногти, но ничего не мог поделать с ночным злоумышленником и, соответственно, с финансовыми потерями. Ему приходилось заказывать объявления-опровержения по внутреннему радио, на чем он дополнительно терял немалые деньги. Но тем самым он еще и наносил ущерб имиджу рынка: каково было посетителям, которые и не помышляли ни о чем подобном, слышать по громкой связи чуть ли не каждый час о том, что внизу работает-таки общественный туалет? Короче, бизнес Недоумченко прогорал, и он понимал, что виной этому был шашлычник Бабосян.

Но ничто не длится вечно, в том числе и торжество Бабика не затянулось надолго. Злослав быстро смекнул ситуацию и нашел простое решение: он выставил перед рынком «ночной патруль» в виде своей мамаши, толстой, неряшливой и крайне агрессивной старухи, которую испугался бы даже сам леший, выйдя ей навстречу из дремучей чащобы. Бабик тоже был не дурак. Когда он увидел, что ночную вахту на скамейке перед входом в рынок несет старуха, подозрительно похожая на Злослава, то быстро ретировался, так и оставшись инкогнито. Наутро новых объявлений не появилось, и Злослав отпраздновал свою первую, хоть и незначительную, но все-таки победу. Такой расклад сохранился до конца второй недели конфликта. Постепенно, после открытых и острых стычек, их грызня поутихла, но раздор не погас совсем. Оба предпринимателя-неприятеля по-прежнему испытывали друг к другу лютую ненависть, но на время затаились, ожидая подходящего момента, чтобы сделать очередной выпад.

И вот, выслушивая от дяди Додика очередные «сводки с фронтов», после пятой бутылки пива какого-то черта я решил, что смогу погасить этот пожар. План был простой: провести частное расследование их нелепого конфликта и опубликовать статью в газете «Горноморсквуд», дескать, Бабосяну с Недоумченко сразу станет стыдно и они, конечно же, помирятся, о чем я взял да и ляпнул дяде Додику.

Слух по рынку пошел быстро. Уже к вечеру каждый рыночник знал, что в «склоку мангальщика с сортирщиком» – так это событие окрестили местные – вмешался скандально известный журналист Семён Киппен, то есть я. На следующий день все и завертелось. В воскресенье утром мне позвонил неизвестный и, представившись Бухгалтером, пригласил к себе в офис в Долину для обсуждения конфиденциального дела, и я, борясь с похмельем после вчерашнего возлияния у хлебосольного дяди Додика, ноги в руки и вперед.

Глава 2

«Морвокзал» была конечной остановка на этом маршруте. Я расплатился с водителем и вышел на мощеную плиткой площадь перед двухэтажным белым зданием с плоской овальной крышей – это и был Горноморский Морской вокзал. В просторном кассовом зале было прохладно. Под каждой пальмой, высаженной здесь же в деревянной кадке, вдоль зеркальных окон и у кассовых окошек толпились небольшими группами курортники. Все они были в почти одинаковых солнцезащитных очках, цветастых шортах, пестрых майках и резиновых сланцах, обутых на босу ногу.

Я заприметил свободное окошко и направился к нему по мозаичному бетонному полу. Сдержанная работница морвокзала без лишних нервов объяснила, что на «Турбазе» обычно никто не сходит и такой тариф не предусмотрен – слишком дорогой выходила бы морская поездка в Долину по сравнению с маршрутным такси, – там «Комета» лишь добирает пассажиров. Но у меня не было другого выбора, поэтому пришлось потратиться и взять билет до соседнего Водногорска, но выйти все же на «Турбазе».

Повезло хоть в одном: бело-синий теплоход уже стоял на приколе у пристани и принимал к себе на борт пассажиров. Едва ли был хоть один шанс протиснуться сквозь толпу и первым подняться на борт, но я в этом и не находил никакого смысла, поэтому отошел к металлическому ограждению и взглянул вниз на море. Вода была мутно-зеленого цвета, пенилась, и от нее неприятно разило болотной тиной. Вдобавок на поверхности плавал какой-то совсем пошлый мусор: пакеты, пластиковые бутылки, искореженные пивные банки, одноразовые стаканчики, блестящие обертки от конфет и мороженного, даже чьи-то трусы бежево-крапчатой медузой плавали среди обрывков газет, окурков, огрызков фруктов, объедков и черт знает чего еще, что уносило ветром и морским прибоем у зазевавшихся курортников с Центрального городского пляжа. Все это разнообразие сбивалось волнами в большие плавучие островки, безостановочно перемешивалось ими и передвигалось с места на место.

Наконец по громкой связи жизнерадостный женский голос сообщил, что прогулочный катер «Комета» отправляется на морскую экскурсию по маршруту: «Горноморск – Водногорск – Апсинск» и пожелал уважаемым отдыхающим приятного отдыха и хорошего настроения. Я вежливо пропустил вперед себя спешащих пассажиров, последним поднялся на палубу и устроился на деревянной скамейке возле свободного иллюминатора. Точно по расписанию раздался раскатистый гудок, и мы малым ходом вышли из акватории пассажирского порта и отправились в морское путешествие.

Быстроходная «Комета» набирала полную скорость и вставала на крылья только после «Турбазы». А пока она враскачку тихо шла мимо скалистого мыса, отделяющего город от Долины, ее сопровождала стайка дельфинов. Грациозные животные резво выпрыгивали из воды, и на солнце блестели их мокрые спины. Но вот показался высокий белый флагшток с развивающимся знаменем, и следом за ним из-за леса вынырнуло здание бывшей администрации турбазы «Альбатрос», а ныне управления яхт-клуба «Дикий альбатрос». Трудно сказать, зачем его руководству потребовалось добавлять первое слово к прежнему названию? Мне думается, это было сделано, чтобы хоть как-то отличаться от предшественника, но при этом соблюсти традицию и не особо тратиться на новую вывеску.

Дизельные двигатели взревели, под винтами вскипела вода, и мы, погасив скорость, плавно причалили к пристани. На узкой и длинной бетонной платформе толпились люди с сумками и чемоданами на колесиках – это были местные жители. Кто-то из них отправлялся в гости – навестить тетушку с дядюшкой, а кто-то, наоборот – домой из гостей. Никто из новых пассажиров не ожидал, что, когда скинут мостки, кому-то вздумается сойти с «Кометы».

Контролер уже пропустил меня, когда на коротенький трап заперлась толстая баба с объемной клетчатой сумкой наперевес. Я с разгона протиснулся между ней и металлическим поручнем, который оказался еще более невежливым, чем тетка и вдобавок более твердым, и поскорее сбежал на причал, потирая ушибленный локоть и прихрамывая на отдавленную ногу.

Необыкновенное все-таки чувство испытываешь, сходя на твердую землю с морского судна: пол под тобой больше не качается, небо не пляшет, голова не кружится, в желудке не мутит – одним словом, благодать. Ну не приспособлен человек природой к тому, чтобы жить на море, мы же не дельфины. Привыкая к новым условиям гравитации, я зигзагами дошел до конца причала. Только тогда походка стала более твердой, и я переслал бояться свалиться в море.

Куда идти дальше я понятия не имел: у меня имелся только адрес, который я намеревался показать водителю маршрутки и выяснить, как туда добраться. Впереди, за зарослями разросшегося кустарника, виднелось приземистое здание яхт-клуба, и я наудачу направился к нему. Кирпичный фасад был выкрашен в два цвета: голубой – символизирующий морскую волну и белый – символизирующий небо. На двери висело объявление, наспех сочиненное и написанное коряво от руки. В нем сообщалось, что сегодня управление яхт-клуба не работает по причине обвала на Приморском шоссе. Дельная информация, ничего не скажешь.

Я озадаченно огляделся вокруг. Здание с двух сторон окружали густые хвойные заросли, а прямо за ним, на вырубленной просеке, проглядывала асфальтированная автомобильная стоянка. Подойдя ближе, я увидел на ней одну единственную машину с наклейками по бортам – это было местное такси. Я обрадовался такой удаче и поспешил к белоснежной «Гаде-Приморе», так как заметил и самого водителя, который копошился под открытым капотом.

Перепачканный отработанным моторным маслом чернявый парень лет двадцати пяти пространно объяснил мне, что привез на «Комету» двух пассажиров и тут у него заглох, как он сказал… Нет, лучше не повторять, что он сказал. Короче, заглох движок. А еще я от него узнал, что Долина начинается сразу за лесополосой, и что нужный мне адрес налево за вторым перекрестком Третьей «авеню» – фирма «Бух-бух».

Сообщая последнее, он подозрительно оглядел меня с ног до головы, как будто стараясь получше запомнить. Я поблагодарил горемыку, пожелал ему искры в движок и по прорубленной сквозь густую лесополосу дороге, как по зеленому тоннелю, пошел к южной границе поселка.

Глава 3

Я вышел из густых зарослей, и взору открылся захватывающий вид. Справа, почти на самом Перевале, я разглядел копошение тяжелой техники и людей: завал до сих пор так и не устранили. Сам поселок располагался на пологом склоне и поражал несуразной архитектурой. Если бы здесь были только одноэтажные дачные домики, как было во времена садово-дачного товарищества «Долина», то на всем протяжении построек, с того места, где я сейчас находился, видны были бы только серые шиферные крыши, да кое-где выглядывали бы треугольные чердаки. Но времена изменились, и другие люди заселили этот райский уголок.

Поскольку новые жители Долины всеми правдами и неправдами хотели иметь «чистый» вид на море, то есть не оскверненный потной спиной соседа снизу, то каждый новый уровень домов становился выше низлежащего. Владельцам недвижимости на самых первых ярусах, почти вплотную примыкающих к лесополосе, можно сказать, повезло, поскольку вид на море надежно загораживал лесной массив, и их не мучил бес вожделения. Жителям вышестоящих домиков тоже сравнительно повезло, что называется, отделаться малой кровью, так как им вполне хватало смотровой площадки на плоской крыше, с расставленными там плетеными креслами для вечерних релаксационных возлияний, глядя на синюю ниточку над зелеными верхушками деревьев, в общем, дешево и сердито. Домовладельцы следующих ярусов уже достраивали на крышах высокую мансарду с просторным балконом, чтобы потные макушки соседей не маячили перед глазами в закатном сиянии солнца. Четвертые просто были вынуждены вкладываться финансово и надстраивать второй этаж с мансардой, и так далее, вплоть до самой северной окраины Долины, где стояли монументальные коттеджи, высотой в несколько этажей – это были самые элитные постройки, и их обеспеченные владельцы созерцали широкую панораму моря и взирали сверху вниз на остальных «простолюдинов».

Вообще, в Долине жили особенные люди. Там ни на один день не утихали самые настоящие войны, с криками, руганью, рукоприкладством, диверсиями и вредительством, что часто приводило к самым драматичным последствиям. Причина же всегда была одна: когда более зажиточный сосед с нижнего яруса, желая себе «еще больше моря», достраивал новый этаж, то, естественно, загораживал вид на море соседу позади, и тем самым вынуждал того либо воевать, либо разоряться на постройку дополнительного этажа. Понятно, что такое строительство вызывало цепную реакцию. Живя в Долине, никто не хотел иметь домик с видом на серые стены бетонных коробок, но и вкладываться особо не хотел, да и, если честно, не имел на то возможности. По этой же причине жителей Долины прозвали «трущобными миллионерами». Горожане их терпеть не могли и сторонились как опасных психопатов с нарушенной нервной системой.

Я дошел до перекрестка Третьего Дачного проезда и Грушевой улицы и свернул за угол белого кирпичного дома с ухоженным палисадником и двумя пальмами, торчащими из клумб, как гигантские морковки, по обе стороны от кованых ворот.

Как и говорил невезучий таксист, на противоположной стороне был продуктовый магазин под названием:

«ПЕППЕР-ЯН».

Магазин расположился в застекленной веранде частного жилого дома. На пороге сидел упитанный, бородатый южанин в белой майке без рукавов, спортивных штанах и резиновых тапочках. Щурясь на солнце, он стал разглядывать меня с ног до головы, стоило мне только появиться из-за угла. Поравнявшись с любопытствующим субъектом, на всякий случай я вежливо кивнул. Вполне возможно, что он меня узнал, ведь я был известный журналист. Иначе стал бы он так пристально пялиться на незнакомого человека?

В ответ бородач ухмыльнулся, приветственно поднял ладонь и, как будто угадав мое состояние, предложил:

– Попей кваску, братан. Холодный квас в такую жару – самое то.

– Да? Ну давай, – охотно согласился я, и полез в карман за мелочью.

Продавец, он же и владелец магазина, подошел к охлаждающему кулеру и наполнил большой пластиковый стакан. Я выложил на прилавок две монеты по десять рублей и взял запотевший стакан. Квас был местного пивзавода, их напиток ни за что не спутаешь ни с каким другим на свете: ароматный, шипучий, чуть с горчинкой.

– Погулять вышел или по делу к нам? – между тем ненавязчиво поинтересовался он, почесывая густую черную бороду.

– По делу, – подтвердил я.

– Слушай, а как ты сюда добрался, шоссе ведь закрыто? – кивнул он в сторону перевала.

– Морем, – коротко ответил я, показав большим пальцем через плечо.

– Ого, – удивленно отозвался он. – Видно, важное дело?

– Похоже, да, – задумчиво произнес я. – Думаю, Бухгалтер по пустякам приглашать не станет.

Я внимательно следил за реакцией собеседника: он ничего не ответил, лишь понимающе закивал головой, чуть выпятив нижнюю губу.

Я допил квас и бросил пустой стакан в высокий пластиковый бак.

– Спасибо, освежился немного, и вправду как будто легче жить стало, – поблагодарил я продавца.

– На здоровье, братан, заходи еще, всегда рад, – пылко отозвался он – типичное южное гостеприимство.

Я махнул ему рукой на прощанье и направился к аккуратному бежевому особнячку с высокой мансардой и любопытной вывеской над входом. Вывеска представляла собой композицию из объемных элементов, светящихся в темное время суток: пистолетика с вырывающимся снопом искр вперемешку с маленькими циферками, множеством нулей и значков иностранных валют, а так же больших букв, составляющих два слова:

«БУХ-БУХ».

Ни о какой бухгалтерии на вывеске не упоминалось.

Рядом с металлической дверью блестела золотом кнопка домофона. Я нажал на нее и приготовился ждать ответа. Почти сразу щелкнул замок, и дверь автоматически открылась, приглашая войти в просторную приемную с мягким, неярким освещением. У дальней стены стоял модерновый офисный стол, какие встречаются только в отделениях иностранных банков, а за ним сидела античная богиня в черной обтягивающей юбке и открытой бежевой блузке с декоративными золотыми пуговицами на груди и улыбалась – подумать только! – персонально мне. Дверь за спиной так же плавно закрылась, и чуть слышно клацнула щеколда.

Офисная «Афродита» поднялась из-за стола во весь свой, как мне показалось, двухметровый рост и чарующим голосом поинтересовалась:

– Семён Давидович, надо полагать?

– Э-э-э… да, – подтвердил я, смутившись от волнения.

– Позвольте вашу визитку? – Она была самим воплощением вежливости в нашем грубом мире.

– Пожалуйста, – я протянул ей карточку, и она приняла ее тонкими пальчиками с тщательно наманикюренными ноготками.

Роста божественная особа была действительно немалого, но не выше моего, к тому же, как я успел заметить, разглядывая ее стройные ножки, когда она грациозно выходила из-за стола, на ней были туфли на высоких каблуках. Богиня стояла так близко, что я чувствовал исходящий от нее едва уловимый опьяняющий аромат волшебных розанчиков, растущих на восточном – не слишком жарком – склоне Эдемского сада. Огненно-рыжие волосы струились сияющим водопадом и рассыпались крупными локонами по ее открытым плечам. Длинные ресницы, как крылья влюбленных мотыльков, порхали в такт каждому прочитанному на визитке слову, а пухлые губки беззвучно шевелились, обнажая зубы, белоснежные, как жемчужины.

Не позволив мне налюбоваться собой всласть, хотя, сколько бы времени на это не было отведено, все было бы мало, она указала рукой на дверь справа от меня и буквально пропела мелодичным голосом:

– Проходите, пожалуйста, Семён Давидович, вас ждут.

Глава 4

В соседней комнате за массивным письменным столом из какой-то ценной древесины восседал пожилой господин. Это был колоритный южанин: смуглый, очень упитанный и богато укомплектованный аксессуарами, свидетельствующими об исключительной значимости и успешности данной персоны. Из-под расстегнутого ворота белой рубашки выбивались густые волосы, в которых тонул массивный золотой крест, висящий на «якорной» золотой цепи. На волосатом запястье левой руки болтались часы всемирно известной торговой марки в золотом корпусе и на золотом браслете. А на средний палец была нанизана золотая «гайка» с прозрачным «булыжником», ослепительно сияющим тысячами граней.

Обстановка в кабинете была соответствующая. Золотом блестели абсолютно все металлические поверхности, какие только попадались в поле зрения: от ободков многочисленных светильников на зеркальном потолке и в декоративных нишах стен, до колесиков на кресле хозяина этого «золотого дворца».

Сидящий в черном кожаном кресле господин поднялся и радостно поприветствовал меня:

– Добрый день, Семён Давидович, не стойте на пороге, прошу вас, проходите.

«Несомненно, голос этого человека – глубокий и с легкой хрипотцой – тот же самый, что сегодня утром назначал мне встречу», – решил я и прошел вглубь кабинета, неловко ступая по белому ковру запылившимися туфлями.

Я пожал его пухлую ладонь. Затем он жестом показал на стул возле стола – не такой роскошный, но все же с золотом на подлокотниках – и сел сам в свое президентское кресло.

Устроившись поудобнее, хозяин кабинета сказал:

– Семён Давидович, я знаю, что на Перевале произошел обвал. Так что, несмотря на ваше опоздание, я все равно рад, что вы вообще смогли сюда добраться. Ваша обязательность делает вам честь.

– Спасибо. Я был бы очень огорчен, если бы мое разгильдяйство как-то нарушило ваши планы, – вежливо ответил я.

Он искренне рассмеялся, после чего принялся разглагольствовать:

– Мои планы зависят только от меня самого. Все, что я задумываю, я делаю вне зависимости от какого-то там времени и всяких обстоятельств. Всюду спешат и гадают по звездам только дилетанты, а я – профессионал. Так что не стоит беспокоиться по этому поводу.

Собственно, я и не беспокоился.

Он перехватил мой скучающий взгляд и продолжил:

– Уважаемый Семён Давидович, я вам не представился… – он выдержал небольшую паузу, – и не собираюсь этого делать. Достаточно того, что вы знаете, что я – Бухгалтер, можете меня так и называть, собственно, меня все так и называют. Но зато я прекрасно наслышан о вас. Вы – известный в городе журналист, и даже здесь, на краю Земли, читают «Горноморсквуд», а уж ваши-то публикации вызывают у людей самый настоящий восторг, а иногда и трепет. Я до сих пор вспоминаю репортажи со «свинской» выставки, которую вы освещали много лет тому назад, я тогда чуть не надорвался от смеха. А чего стоит серия разоблачений в универсаме. Что тут скажешь, Абраму Саркисовичу несказанно повезло с таким талантливым журналистом. Поверьте, я искренне восхищаюсь вашим мастерством, и именно по этой причине пригласил вас к себе.

– Благодарю, конечно, но вообще-то, я больше не работаю на Русинова, я независимый журналист, – поправил я его.

Бухгалтер, а он разрешил мне так себя называть, никак не отреагировал на мое замечание. Вместо этого он как бы ненароком посмотрел влево от себя, и я чисто автоматически проследил за его взглядом: в углу комнаты был оборудован мини-бар с небольшой уютной стойкой и несколькими зеркальными полками за ней, заставленными разнообразными бутылками.

Бухгалтер перехватил мой взгляд и, лукаво улыбаясь, спросил:

– Желаете что-нибудь выпить?

– С удовольствием выпил бы «Морского» холодненького, – честно признался я.

Гостеприимный хозяин озабоченно хмыкнул, и улыбка в один миг исчезла с его добродушного лица, которое превратилось в хмурую и обрюзгшую физиономию:

– Хм, а что это такое? У меня такого нет.

Мне стало неудобно за свою привередливость, и я спас Бухгалтера от неожиданного конфуза.

– Ну тогда «Вандер Лайфсонс», – попросил я.

– Прекрасный вкус, – одобрил он мой выбор. – Ну а я предпочитаю американский «Блэк Энималс»: люблю чистый виски, одного сорта, а все эти купажи-шмупажи, признаюсь, не для меня. Так, знаете ли, держу ассортимент для гостей, – сообщая все это, он грузно поднялся с места и отправился готовить коктейли.

Позвенев стеклом, он вернулся с двумя невысокими, но очень широкими бокалами с толстым дном. Хрустальные «тазики» были на две трети наполнены янтарной жидкостью, омывающей квадратные «айсберги» льда. В центре каждого бокала сияла золотом изящная монограмма из трех «с», а по краю шел золотой ободок. Снова улыбка хозяина излучала верх доброжелательности.

Бухгалтер протянул мне один из бокалов и заговорил:

– Семён Давидович, дело вот в чем: ко мне обратился один мой клиент, индивидуальный предприниматель. Он работает на рынке «Сухогруз». Вы бывали на этом рынке?

После того как я молча кивнул, Бухгалтер продолжил:

– Он очень любит шашлык, но серьезно страдает от некоего Бабика Бабосяна, единственного шашлычника на этом рынке.

Я молча пил коктейль, не выдавая своего волнения.

Бухгалтер тоже отхлебнул солидный глоток и продолжил посвящать меня в суть дела:

– Мой клиент – крайне взрывной человек. Он боится потерять контроль над собой в открытом конфликте. Понимаете? Поэтому я предлагаю, чтобы вы деликатно провели частное расследование и черкнули бы пару слов о бесчинствах Бабосяна, а их хватает: это и обвешивание клиентов, и антисанитария, и просто хамское обслуживание. Бабосян – позор этого рынка. Он прочтет вашу статью, осознает свою неправоту и остепенится, а если нет, то этому поспособствует общественность. После вашей-то публикации… – на этом Бухгалтер многозначительно замолчал.

Я понял, что теперь пришла моя очередь высказаться:

– Имя Бабика Бабосяна мне знакомо, а у вашего клиента есть имя?

– Есть, но только для меня, – дипломатично ответил он. – Если вам что-то непонятно в задании, спрашивайте, я отвечу.

– Нет, с заданием как раз все предельно понятно, но пока что как-то туманно насчет оплаты.

– Давайте обсудим, – обрадовался Бухгалтер. – Сколько вы берете за вашу работу?

– Десять рублей слово и двести в день на транспорт и прочие расходы.

Он хмыкнул и спросил:

– И во сколько слов вы обычно укладываетесь?

Я ответил предельно уклончиво:

– Можно дать общую, коротенькую заметку слов на двести, но лучше с деталями – от пятисот до тысячи. Однако решать эту непростую дилемму я всегда предоставляю заказчику.

– Мой клиент несколько прижимист, – задумчиво произнес он.

Тогда я отважился на грубость:

– Вероятно, вашему клиенту дешевле обходятся услуги Бухгалтера в «золотом дворце», служащим ему кабинетом, и с фотомоделью в приемной, служащей ему секретаршей, чем скромного журналиста, но только это единственный мой источник дохода, и, к сожалению, я не могу себе позволить работать совсем бесплатно.

Бухгалтер вновь добродушно улыбнулся – повеселился он сегодня от души, – а потом вздохнул и даже немного опечалился.

– Жаль, могли бы, конечно, поработать на свой имидж, – как бы размышляя, вполголоса произнес он. Выдержав паузу, он снова тяжело вздохнул, а потом заключил: – Ну что же, в таком случае не смею вас больше задерживать. – Бухгалтер поднялся с кресла и протянул мне на прощание пятерню.

– Всего хорошего, – попрощался я с ним и поставил на стол бокал с недопитым виски, – и спасибо за коктейль.

Я поскорее вышел из кабинета, лелея тайную мечту: еще хоть разок, хоть на один миг, хоть одним глазком взглянуть на офисную Афродиту-референта.

На улице по-прежнему светило нежаркое осеннее солнце, но, по-моему, оно было немного бледнее золотого блеска в кабинете Бухгалтера, а в небе радостно щебетали птички, но все-таки они уступали в мелодичности его секретарше. Я с надеждой посмотрел в сторону Перевала. На контрастном фоне синего неба было четко видно, что работы по расчистке завершились: техника неподвижно стояла по краям обочин, а вниз уже катила целая вереница машин, среди которых было и две маршрутки. Я огляделся, выбрал нужное направление и поспешил к Первому Дачному проезду, где была конечная остановка городского общественного транспорта. Бородач по-прежнему сидел перед входом в магазин, но теперь он уважительно привстал с порожка и первым кивнул мне головой, еще бы, ведь я пробыл у Бухгалтера целых двадцать минут.

«Это был очень странный разговор, – размышлял я на обратном пути в переполненной, душной маршрутке. – Обычно люди стараются скрывать пороки, и узнаешь о них лишь по поступкам, а тут, наоборот, прямо заявляется о жадности клиента. Допустим, я верю каждому слову Бухгалтера: на "Сухогрузе" имеется некий вспыльчивый и хитрый скряга, который хочет забесплатно разделаться с шашлычником с моей помощью. При этом всем известно, что шашлычник находится в состоянии конфликта со скандальным сортирщиком. Не следует ли из этого, что заказчик, это и есть сортирщик? Однако если тот действительно настолько жаден, что жмется оплатить копеечную публикацию, как он умудрился нанять для посредничества респектабельного Бухгалтера? Что-то тут не вяжется. В любом случае рано строить догадки, пока не встречусь с Бабосяном и Недоумченко и не разведаю сам, что к чему. Да, похоже, этому мерзавцу, кем бы он ни оказался на самом деле, все-таки удалось меня зацепить. Ну ничего, разберемся».

Глава 5

Я с трудом выбрался из переполненной маршрутки на пересечении Центрального проспекта и Каштанового бульвара, откуда было ближе всего добираться до «Сухогруза», и, не заходя в свой офис в деловом центре «Бизнестаун», двинул прямиком на рынок. Как раз было обеденное время, и я намеревался перекусить шашлычком, надеясь, что дядя Додик не очень огорчится из-за того, что я сегодня променяю его знаменитый «Додер кебаб» на «бабиковские угольки». А если и огорчится, то он все равно простит меня, когда узнает, что я пожертвовал желудком только ради работы, а не ради удовольствия. Пока я придумывал себе оправдание, из-за треугольных крон каштанов уже показался модерновый фасад рынка.

«Сухогруз» был тем прекрасным образцом архитектуры второй половины прошлого столетия, что до сих пор радует глаз и остается функциональным в применении настолько, что его совершенно не требуется каким-либо образом перестраивать или, упаси боже, разрушать и строить что-то новое. Здание в длину уходило вглубь квартала, а с улицы были видны лишь небольшой стеклянный фасад да часть крыши, козырьком выступающей над входом. С первого взгляда даже не подумаешь, что это один из крупнейших торговых центров Горноморска.

Внутри было светло и просторно. Длинный ряд первого этажа уходил вдаль, где ему не было видно ни конца ни края. Здесь преимущественно продавали фрукты, овощи и пищевые продукты, но не обходилось и без неожиданностей. Например, прямо посреди прохода стоял стеклянный куб, с расставленными в нем флакончиками духов и торчащей посередине «тыквой» продавца.

Второй этаж представлял собой достаточно широкую пешеходную террасу, опоясывающую весь периметр торгового центра. Здесь продавали одежду и бытовые товары вплоть до автозапчастей. Также на втором этаже размещались закусочные точки: шашлычная, чебуречная, пельменная, блинная, пончичная, додерная, пиццерия и, естественно, самая популярная еда в Горноморске – суши. Благодаря конструкции террасы, сверху нижний этаж выглядел как атриум, а венчала здание куполообразная стеклянная крыша. Когда-то абсолютно прозрачная, со временем она покрылась крапинами – это постарались чайки, – и теперь тени от них покрывали все поверхности причудливым горохом.

Я миновал небольшой стеклянный холл, с сувенирной лавкой и отделом печатной продукции, разместившихся по сторонам, и за сухофруктами принял влево, чтобы не мелькать перед витриной додерной. За цветочным павильоном я свернул к лестнице и быстро взбежал на второй этаж. Потолкавшись с праздными курортниками на террасе, которая сегодня почему-то показалась мне узковатой, я подошел к шашлычной. На двери висела табличка с режимом работы, внизу которой мелким шрифтом указывались реквизиты:

«ИП Бабосян Светлана Владимировна».

«Семейный подряд, – подумал я, заходя внутрь. – Очень удобно: пока муж жарит шашлык, жена дома стряпает бухгалтерскую отчетность».

В закусочной было тесновато, но зато в воздухе аппетитно пахло жареным на углях мясом. Стены и потолок, в строгом соблюдении норм противопожарной безопасности, а на такие вещи глаз у меня наметан, были украшены гипсокартоном, стилизованным под деревянные панели и балки, и оклеены покрытием, имитирующим каменную кладку. Что называется, дешево и сердито. Вдоль стен стояли четыре пары двухместных диванчиков красного цвета с круглыми столиками посередине. Два дальних от меня дивана занимали крепкие молодые ребята, одетые в почти одинаковые короткие и обтягивающие кожаные куртки черного цвета.

За короткой деревянной стойкой стоял улыбчивый повар. Всю нижнюю часть его лица скрывала густая черная борода, а миндалевидные глаза были чуть прищурены. На вид ему можно было дать не больше сорока лет. Он был крепко сбит и упитан сверх всякой меры. Его комплекция красноречиво свидетельствовала, что это был настоящий ценитель мяса, с хорошим аппетитом и здоровым желудком. На нем была белоснежная двубортная поварская куртка с черными пуговицами-шариками, а на голове высокий колпак, из-под которого выбивались мелкие черные кудри.

«Колпак, наверное, для того был таким высоким, чтобы самому казаться выше», – догадался я, так как повар был низковат ростом для своей комплекции.

Пока я, стоя на пороге, изучал обстановку в кафе и его посетителей, повар заметил мое замешательство, улыбнулся еще шире и поманил меня рукой.

– Заходи, уважаемый, – как-то совсем по-свойски обратился он ко мне. – Покушай шашлык, это мое фирменное блюдо, не пожалеешь.

Я прошел между диванчиками к стойке.

– Ну ладно, – согласился я. – Только немного, а вот лучка можно побольше.

Повар моментально скрылся за перегородкой, откуда тянуло дымком и ароматами кухни. Справа в перегородке действительно имелась дверь с несуразно крупной табличкой:

«WC».

Не заметить ее мог разве что только слепой. Буквально через минуту он вернулся с порцией шашлыка на коротким деревянным шампуре. Он ловко, как цирковой жонглер, бросил на электронные весы бумажную тарелку, положил на нее шашлык – потянуло где-то на двести граммов, – обильно посыпал его полукольцами лука, сверху полил уксусной заправкой и уложил сбоку два куска лаваша.

– Сто пятьдесят. Приятного аппетита, – сообщил он цену и подал мне тарелку.

– Не дешево? – как честный, поинтересовался я и полез в карман за деньгами.

– Ты у меня в первый раз, кушай на здоровье, мне не в убыток, – заулыбался щедрый шашлычник.

– Ну тогда хватит еще и на бутылку «Морского», – сказал я и положил перед ним пятисотку.

– «Морского» у меня нет, – огорчился он, но тут же нашелся: – Возьми «Дункельгрюнд», оно сегодня как раз по акции.

– Вот так удача, – обрадовался я. – У вас просто замечательный сервис.

– Я сам радуюсь, когда мои посетители довольны, – ответил польщенный повар, достал из холодильника запотевшую бутылку пива, поставил ее на стойку и рядом выложил сдачу, а мою пятисотку сгреб куда-то под прилавок.

Я наглядно пересчитал три сотенные купюры, убедился, что дорогущее импортное пиво мне действительно продали по дешевке – чуть ли в три раза ниже его реальной стоимости, – взял со стойки шашлык с пивом и расположился за свободным столиком, ближе к окну.

«Так значит, это и есть Бабик Бабосян, – задумался я, с аппетитом пережевывая прекрасно прожаренную баранину и запивая пивом, славящимся на весь мир изысканной горчинкой. – Что-то непохоже, чтобы он был хамом и бессовестным хапугой, как нарисовал его портрет Бухгалтер. Бабосян, если, конечно, это был он, но сомнений в этом почему-то не возникало, не нагрубил мне ни разу, даже когда я недоверчиво пересчитал сдачу прямо у него перед носом, что, я знаю, не любит ни один работник торговли».

Я незаметно поводил глазами по залу. Потом, делая вид, что поднимаю с пола случайно выпавшую из кармана бумажку, заглянул во все уголки: ни крыс, ни тараканов по полу не бегало, везде было чисто, ни соринки. Все это было крайне подозрительно, на Бабосяна явно злостно клеветали. Чтобы решить эту загадку, надо было действовать в открытую.

Шашлычник о чем-то негромко переговаривался со своими посетителями.

Расправившись с едой, я поставил на стойку пустую посуду.

– Спасибо, все было очень вкусно, – поблагодарил я его.

– Приходи еще, буду рад, – приветливо отозвался он.

Бабосян настойчиво обращался ко мне на «ты», и я последовал его примеру:

– Слушай, Бабик, мне не хотелось бы просто так уйти, не предупредив тебя о грозящих неприятностях: тебе желают недоброго и хотят с моей помощью навредить.

Шашлычник резко напрягся и перестал улыбаться.

– Ведь ты – Бабик, верно? – переспросил я.

– Да, – коротко подтвердил он.

– Не подумай ничего плохого, Бабик, я вовсе не шантажист, а журналист. Меня зовут Семён Киппен, – представившись, я протянул ему свою визитку. – Мне поручили написать критическую статью о твоем кафе. Я и без того заинтересовался этим делом, но сперва хочу во всем разобраться. Тебя обвиняют в грубости с клиентами, жульничестве, нечистоплотности…

Услышав это, Бабосян от возмущения округлил глаза, вытянул губы дудочкой и быстро затараторил:

– Какая еще плотность? Вот ребята могут подтвердить обратное, это мои постоянные клиенты, – он показал рукой на парней, которые все это время пили пиво и закусывали фисташками.

«Да». – «Да». – «Да», – забубнили они все хором и закивали черными от щетины подбородками.

– Я хоть раз кого-то обвесил? – продолжал возмущаться Бабосян.

«Нет». – «Нет». – «Нет», – замотали они короткостриженными затылками.

– Да, я и сам убедился в обратном, – перебил я их и пошел ва-банк: – Однако, Бабик, сегодня утром я был в Долине и встречался с Бухгалтером, как представился этот человек. У него есть клиент, по его словам, прижимистый клиент, предприниматель с «Сухогруза», который питает к тебе неприязнь. На кого-нибудь это похоже, кто может желать тебе плохого и так подло осуществить это?

– Я слышал про Бухгалтера, – задумчиво произнес Бабосян, почесывая бороду, и глянул в сторону чернокурточников.

Те молча уважительно закивали головами, как будто подтверждая, что тоже имели честь слышать.

И «вдруг» Бабика словно осенило, и он с жаром заговорил:

– К Бухгалтеру ездил сортирщик, точно! Я сам живу в Долине, и вчера вечером видел там его колымагу. Я проследил его, он был в «Бух-бухе». Вот же сволочь, – это Бабосян уже обращался к компании. – Так вот зачем он ездил к Бухгалтеру.

Бабик не был похож на склеротика, это был молодой, крепкий, пышущий здоровьем уроженец юга, но как-то слишком долго он «вспоминал» о конфликте с сортирщиком, когда я сказал про недоброжелателя с «Сухогруза». Или мне это только показалось?

– Кто такой сортирщик? – спросил я, изображая полное неведение.

– Злослав Недоумченко, он держит здесь сортир. – Он большим пальцем показал вниз.

– Хорошо, я поговорю с ним. А пока что тебе не о чем беспокоиться.

Бабосян недоверчиво фыркнул:

– Ты думаешь, что Злос так и признается тебе во всем? Ты его просто не знаешь. Вот ты сказал, что клиент прижимистый. Это точно Злос. Трудно себе представить большего жмота, чем он. Знаешь, что он собирает использованную туалетную бумагу и потом делает из нее новую?

Бабик заметил недоверие в моих глазах и возмутился:

– Ты мне не веришь? Ну слушай: лет пять-шесть назад Недоумченко вместе с семьей перебрался в наш курортный Горноморск из какой-то там захолустной дыры. Я многое о нем знаю, потому что мой старший брат служил тогда в… в общем, он помог ему обстряпать регистрацию ипэ – Злос назвал его «Родник», мол, деньги так и хлынут к нему потоком, дебил. Его мать – уборщица – устроилась в прокуратуру драить полы, кстати, там она и познакомилась с моим братом – из кожи вон лезла, чтобы втереться к нему в доверие – и попросила его помочь ее сынуле устроить дела.

Так вот, Злос сразу прикупил тачку – гнилую раздолбайку – и стал шакалить на ней по городу в поисках какого-нибудь заработка. В основном он чинил сантехнику и прочищал засоры в унитазах, короче, занялся любимым делом. И вот два года тому назад он заперся на «Сухогруз»: арендовал подвал и организовал там общественный сортир. Мало было этому скупердяю собирать плату за вход, но этот жлоб еще и рукастый.

Скопив деньжат, Недоумыч обзавелся специальным оборудованием и разработал целую технологию: чтобы никто не видел, он в черном пакете каждый вечер привозит домой ворох использованной туалетки, собранной за день по всем корзинкам, по ночам отмывает с бумаги коричневые пятна, вымачивает ее, отбеливает, а из полученной массы в спиральном барабане на центрифуге делает новые полоски, которые потом просушивает, обрезает неровности и скручивает в рулоны. Чистая прибыль, но после этого я ему руку не подаю, – Бабосян во все горло захохотал, и его смех подхватили парни с диванчиков.

Повеселившись, он снова продолжил разоблачать заклятого недруга:

– А ты в курсе, что он еще и ворует электричество? Директор рынка уже не знает, что с ним делать и просто плюнула на него. Представь, приходят к нему снимать показания счетчиков, а там по нулям. Спрашивают: «Как так получается?» И тут разевает пасть его припадочная жена… Короче, перестали даже ходить к нему, но только разницу за электроэнергию с общего счетчика теперь раскидывают на всех нас. Вот так-то. Получается, что мы же за него еще и платим, но сделать ничего не можем. Эх, был бы сейчас брат при должности, он бы ему устроил.

– Да-а, любопытно, – задумчиво произнес я, делая пометки в блокноте.

Бабосян погрустил немного, а затем обратился ко мне с самым серьезным видом:

– Слушай, братан, я бы на твоем месте написал статью об этом уроде. Все тебе спасибо скажут, клянусь.

– Бабик, я уже сказал, что обязательно напишу статью, но сначала побеседую с Злославом, окей?

– Добро, – Бабосян чуть приподнял ладони вверх, как бы сдаваясь. – Ты же меня не учишь, как готовить шашлык.

Я еще раз поблагодарил гостеприимного хозяина за вкусный обед, попрощался со всей компанией и вышел из шашлычной на пешеходную террасу, нависшую над атриумом с овощными развалами. Внизу было многолюдно. Покупатели, с целлофановыми пакетами в руках, битком набитыми различными овощами и фруктами, суетливо сновали от павильона к павильону, выбирая, где бы отовариться продуктишками подешевле ценой и получше качеством, не понимая, однако, что такое счастливое сочетание абсолютно невозможно на «Сухогрузе», да и, пожалуй, на любом другом рынке нашей необъятной страны.

«Вообще, странные вещи творятся на "Сухогрузе", – погрузился я в размышления о насущном, следуя указателям "М-Ж", свисающим с потолка на прозрачной леске. – На первый взгляд, Бабосян не был против, чтобы я встретился с сортирщиком и во всем разобрался, а это свидетельствует о его искренности. А как же иначе, когда его откровенно оболгали, и все указывает на Злослава Недоумченко? Но вот только как-то слишком явно указывает. Возможно ли, чтобы сортирщик был настолько тупым в то же самое время, когда ему хватило ума затеять сложную комбинацию с журналистом? Вероятно, Бабик просто подставляет этого олуха. Например, что если Бабосян хитро подстроил нашу сегодняшнюю встречу, попросту разыграл спектакль, чтобы невзначай, или якобы в отместку за клевету поведать мне о туалетной бумаге и обо всем остальном? Если так, то его расчет был на то, что я удостоверюсь, что на него клепают неправду, что это делает сортирщик – скупердяй и склочник – и, руководствуясь чувством справедливости, напишу об этом. Тонко, однако… Но только слишком тонко, чтобы принять это предположение за рабочую гипотезу без подтверждения фактами. В любом случае всем уже стало понятно, что тупо натравить меня, как цепного пса, не получиться».

Глава 6

Как-то незаметно я миновал три пролета воздушной лестницы и ступил на бетонный пол подвала. Здесь были только складские и технические помещения. Ведущий вглубь складов общий коридор был огорожен решетчатыми воротами, а сразу под лестницей я заметил вход в платный общественный туалет.

Над дверью висела табличка с названием:

«Родник».

Дверь была открыта. Почти в самом проходе за узким пластиковым столиком сидела толстая и какая-то бесформенная старуха со свирепым выражением лица.

«Случись у кого недержание, – подумал я, – он бы уже не добежал до кабинки, увидев это страшилище… Зато и платить бы не пришлось».

Старуха увлеченно пересчитывала монеты и бубнила что-то невнятное себе под нос, и я бесцеремонно прервал ее занятие вопросом:

– Почем, бабуся, нынче справить нужду?

– Вон тама напысано, – она сгребла ладонью мелочь в пластиковую банку из-под моющего средства и ткнула пальцем в сторону информационного стенда, прибитого гвоздями к стене, слева от входа. – Иль ты читать не умеешь, балбис?

Это был достойный ответ, которого я и ожидал.

– Понимаю, – сочувственно покачал я головой, – вам очень скучно сидеть тут целыми днями, так и хочется поболтать с кем-нибудь поумнее себя.

– Ничёго мне не хочется. Плати давай, – огрызнулась старуха.

– Ну как же? – возразил я. – Вам очень-очень хочется поговорить. Вот смотрите: вместо того чтобы в ответ сказать всего два слова: «двадцать рублей» или даже одно, вы сказали целых девять.

– Плати давай! – снова рявкнула она и состроила совсем дикую мину.

– Я хочу пожаловаться владельцу на вашу грубость. Позовите его.

– По пунидельникам ёго не бывает, – ядовитая улыбка растеклась по ее морщинистой физиономии.

– Хорошо, тогда дайте мне его телефон.

– Тама, – она снова ткнула пальцем в щит, но на этот раз улыбка исчезла с ее… лица, хотя правильнее было бы сказать, настороженной звериной морды.

На фанерном щите, размером полметра на метр, были приклеены прозрачные прямоугольники с одним скошенным уголком. За каждым был вставлен белый лист – всего шесть штук. Среди них были: режим работы, прейскурант цен, где меня больше всего удивила небывалая щедрость хозяина:

«Пенсионерам скидка

пять процентов по

выходным и праздничным дням»,

всякие памятки о том, чтобы не забыть помыть руки после посещения туалета и подробные инструкции, как это сделать.

А еще объявление, напечатанное крупными, жирными буквами:

«Уважаемые посетители!

Использованную бумагу

бросайте СТРОГО в урны!!!

Администрация санузла».

Лишь в самом низу был нужный мне документ с реквизитами и адресом ответственного арендатора помещения. Чтобы прочитать текст, пришлось наклониться и посветить экранчиком мобильного телефона. Помимо прочего там был указан и номер телефона. Я переписал нужную информацию в блокнот, скрючившись под недовольным взглядом сортирной церберши. Номер был корявый, цифры никак не складывались в запоминающуюся комбинацию. Я разогнулся и, разминая поясницу, набрал номер.

После соединения я сказал в трубку:

– Добрый день, Злослав?

В ответ послышался глухой голос:

– Да. А хто это, это хто? – говорил Злослав с каким-то странным говорком, таким же, как у старухи.

– Это из администрации рынка, – ответил я и искоса глянул на старуху: у той отпала челюсть. – Я помощник бухгалтера, – уточнил я и сразу замолчал, ожидая его реакцию.

– Я слухаю вас, – без особой тревоги в голосе, произнес сортирщик.

– Злослав, по состоянию на текущий момент вы задолжали сумму, равную двум третям месячного тарифа, не обложенного налоговым вычетом. Мы закрываем отчет, и нам требуется свериться с вашими квитанциями. Вы не могли бы подойти к нам прямо сейчас?

Сортирщик явно забеспокоился:

– Меня сюгодня нет в городе, я на постройке дачи. А шо, если завтра днем?

– Это невозможно, к обеду я сдаю отчет. Но мы можем встретиться завтра утром у вас дома. Например, часов в девять, вас устроит?

– Вы шо, хотите приехать прямо к мене? – испуганно спросил он.

Я не ответил на неуместный вопрос и продолжил давить:

– Ваш адрес: Центральный проспект, дом номер семнадцать, корпус один, квартира девятнадцать? – прочитал я запись в блокноте.

– Угу, – сдавленно буркнул он в ответ.

– Вот и хорошо. В таком случае до завтра. – Я отключил связь.

Старуха продолжала злобно сверлить меня взглядом, морща лицо в неприязненной гримасе. Я радостно помахал ей рукой и выбежал по лестнице из темного «трюма» на светлую и многолюдную «палубу» «Сухогруза». Завтра будет ответственный день, и к нему надо основательно подготовиться. Поэтому, выйдя из рынка, я направился прямиком к проспекту, ловить маршрутку до Промзоны, где находился пивзавод.

Глава 7

Утро понедельника выдалось безоблачным. На синем небе ярко светило и ласково грело золотое солнце, а не палило и жарило как месяц назад – это и называется бархатным сезоном. Собственно, сезонов в наших краях было всего два: солнечно-курортный и мрачно-промозглый. Море было еще достаточно теплым, хотя и заметно охлаждалось за ночь. Листья на деревьях кое-где начали желтеть, и городские скверы и окрестные склоны гор постепенно приобретали ту неповторимую окраску, что навевает романтическое настроение.

Налюбовавшись пиком Мыс-тау, возвышающимся над соседним домом, я обогнул панельную девятиэтажку, в которой проживал с мамой в двухкомнатной квартире улучшенной планировки, и вышел на какое-то жалкое подобие улицы. Сразу за домом был детский садик, а впереди взору открывался участок подножия горы, густо застроенный двух и трех этажными особняками жилищного комплекса «Панорама», от вида которых очарование сразу пропадало. Минут через десять, попетляв по дворам микрорайона Солнечный, я вышел к оживленному Центральному проспекту. На противоположной стороне высилась типовая пятиэтажка, которая не привлекла бы требовательного к экологии и шуму жильца. Это и был дом Недоумченко. Светофор переключился на зеленый свет, и я перешел через автотрассу.

Дверь в темный подъезд была настежь открыта и подперта кирпичом. Из подъезда тянуло неприятным кисляком. Задержав дыхание, я вошел внутрь. Квартира номер девятнадцать располагалась на первом этаже. Похоже, воняло именно оттуда, поскольку между порогом и деревянной дверью, обитой светло-коричневым дерматином, зияла чернотой огромная щель. Я нажал на кнопку звонка, почему-то расположенную на уровне пупка, и за дверью раздалась птичья трель.

Буквально в ту же минуту послышались частые шлепанья по полу, как будто пробежала собака, ручка дернулась, дверь приоткрылась, и внизу показалась сморщенная мордочка. Посмотрев на меня снизу вверх, неведомая зверушка попыталось встать на задние конечности, судорожно цепляясь передними за край двери. Несколько раз проскользнув пальцами по гладкой обивке, существо с глухим стуком рухнуло на спину куда-то в темноту. Через мгновение дверь вновь распахнулась, на порог выползла на четвереньках маленькая, лохматая девочка и уперлась головой в мою ногу.

Из квартиры послышались звуки торопливых шагов. Я заглянул внутрь и увидел, что по коридору спешит немолодая черноволосая женщина с несуразной фигурой. У нее было какое-то аномальное распределение жировых отложений: тело имело квадратную форму что спереди, что сбоку. Сужаясь к низу, короткий, массивный торс переходил в узкую лягушачью попу с двумя непропорционально тонкими ногами.

На ходу женщина голосила:

– Э-эва-а, доча, ну куды ты необутая?!

Подбежав к двери, она поправила сбившийся халат на крупных, квадратных грудях, схватила ребенка под мышки и прислонила к стене. Девочке на вид было лет пять, но она была какая-то недоразвитая и дефективная: ребенок с трудом удерживался на тонких ножках, балансируя в воздухе руками. Где-то в глубине квартиры звучала танцевальная музыка, и казалось, что девочка дергается и раскачивается в странном танце.

Ее необычная внешность не могла не привлечь внимания: с крупной головы нечесаными космами свисали волосы светло-коричневого оттенка, почти рыжие, скрывающие лицо, сморщенное в противной гримасе. Впрочем, девочкина внешность вполне гармонично сочеталось с дефектами тела. Ее ручки-прутики странно корячились, а с кистями вообще творилась какая-то чертовщина: четыре пальца были судорожно сплетены в кулачок, а средний оттопыривался наружу в неприличном жесте.

Черноволосая женщина загнула своему чудо-чаду средние пальцы внутрь и стала заботливо натягивать ей на руки крошечные сандалики, приговаривая:

– Надень тухфельки, доченька, надень. Нельзя ходить без обувки по полу, нельзя.

Я как завороженный наблюдал за этим странным действом.

Наконец я не выдержал и обратился к ребенку:

– Детка, а что же ты обуваешь сандалики на ручки, а не на ножки, а?

Девочка посмотрела на меня ничего не понимающим взглядом, выдула из носа зеленый пузырь, тот лопнул, и она глупо заулыбалась.

Женщина закончила «обувать» ребенка и опустила его на четвереньки со словами:

– Вот так, Эвочка, а теперь бежи до дому, дочурка.

Девочка быстро убежала в комнату, ловко передвигая всеми четырьмя… ногами, и женщина сказала, обращаясь уже ко мне:

– Она у нас учится ходить… и говорить.

– Вы назвали дочь Эвой? – спросил я невпопад, приходя в себя после шокирующего зрелища.

– Да. Мы с мужем подумкова́ли, и я назвала ее в честь моей прабабки.

Я заглянул через ее плечо, чтобы еще раз увидеть, как, пуская пузыри из носа и изо рта, маленькая девочка бегает по полу, обутая на все четыре «лапы».

– А ты-то хто такой? – вдруг опомнилась женщина и уперла руки в широкие бока без малейшего намека на талию, загородив собой дверной проем.

Ее глаза с бледно-серой радужкой и тонким серым ободком, обрамленные черными слипшимися ресницами, царапали меня острой черной точкой зрачка. Я непроизвольно отвел взгляд, и скользнул глазами по ее лицу. У женщины были редкие и блестящие, как будто в масле, волосы. Они свисали до плеч по обе стороны грубого, скуластого лица, а так как шея у нее почти что отсутствовала, то и волосы не отличались особенной длиной.

– Ах да, – ответил я. – Извините, я не успел представиться. Меня зовут Семён Давидович, я журналист, – я протянул ей свою карточку. – Мы с Злославом вчера договорились о встрече.

– А мужа ешо нет дому, – ответила она, но в ее голосе по-прежнему слышалось недоверие.

– Да? Стало быть, я рано пришел.

Она замялась, не зная, о чем бы еще меня спросить, но зато я знал.

Теперь меня терзало любопытство, и я поинтересовался:

– Простите, а как ваше имя?

– Лета, – ответила женщина.

– Лета? – я удивленно приподнял брови.

– Это сокрущенное от Гнилета, – нехотя пояснила она.

– Какое у вас… э-э-эм… – я замешкался, подбирая подходящее слово, чтобы не обидеть собеседницу, – необычное имя.

– Да, – с гордостью согласилась она. – У нас только так и принято назувать.

– Понятно. А дочку, наверное, зовут Эвридикия? – предположил я.

– Ну зачем же? – обиделась Лета. – Эвелина.

– Прекрасное имя, и очень подходит вашей малышке, – ответил я, соврав по части второго утверждения, а про себя подумал: «Эвелина Злославовна Недоумченко, какое необыкновенно изысканное сочетание прекрасного и безобразного. Видимо, мамаша попытались хоть как-то компенсировать "благозвучную" фамилию папаши и нестандартный физический дизайн, доставшийся несчастному ползуну в наследство от обоих престарелых родителей. Интересно, это поможет в будущем этому цветочку, когда он пойдет в школу? Впрочем, вряд ли девочке суждено что-то иное, кроме специализированного интерната для дефективных детишек, где ее будут окружать такие же несчастные плоды чьей-то безответственной похотливой страсти».

Развеяв мои размышления, в проеме подъездной двери появился темный силуэт. Задержавшись у двери, узкоплечая фигура с крупной рыжей головой начала с остервенением срывать какое-то объявление, измельчая его в клочья, при этом вполголоса извергая поток проклятий. После акта вандализма эта фигура как ни в чем не бывало вошла в подъезд, поднялась на пять ступенек, прошествовала мимо меня, даже не глянув в мою сторону, с трогательной нежностью чмокнула Лету в скуластую щеку и просюсюкала ей на ухо глухим, дрожащим голоском:

– Здравствуй, Леточка.

Только после этого чудик повернулся ко мне, и я рассмотрел его как следует, а он меня, разумеется. Это и был муж Гнилеты, то есть Злослав Недоумченко, или сортирщик, как его окрестил Бабосян. Первое что бросилось в глаза в его внешности, это несуразно большой и заостренный нос, костистый, будто клюв экзотической птицы. Под ним неприязненно кривился маленький рот. Задранная верхняя губа полностью не опускалась, и под ней желтели мелкие крысиные зубы, вогнутые внутрь.

Одет Недоумченко был неординарно, с изюминкой: мягкая бабья кофта, синяя в мелкий красный цветочек, стекала по худосочным плечам, прикрывая круглый живот, обвислые бока и широкий зад. Вроде, ничего особенного, кофта как кофта, но вот ниже… На упитанные ляжки были туго натянуты заношенные голубые джинсы, обрезанные по колено и со свисающей бахромой. Видимо, так было модно у тех, кому далеко за пятьдесят. Завершали ансамбль черные детские кроссовки.

Почему-то его ноги вызвали особенный интерес. Сортирщик стоял раскорячившись в неестественной «балетной» стойке: ступни переплетенных ног были плотно прижаты друг к другу, а оба носка смотрели влево. Что-то неладное было с этими странными ногами, но, что конкретно, разобраться сразу было трудно.

Под моим пристальным взглядом Недоумченко занервничал и начал переминаться с ноги на ногу, не давая мне как следует присмотреться к его ходулям. И все же я обнаружил причину, вызвавшую к ним повышенный интерес. Сперва я даже не поверил своим глазам, но, как говорится, что есть, то есть: обе ноги были левыми.

Пауза слишком затянулась, пока мы пристально разглядывали друг друга: я – с неподдельным любопытством, а он – с нескрываемой неприязнью.

Неожиданно Лета встрепенулась и представила меня своему мужу:

– Злосик, к тебе жарнулист. Он говорит, вы договаривались.

Памятуя слова Бабосяна, я не протянул ему руку, а поприветствовал на словах:

– Добрый день, Злослав. Я пришел немного раньше… – я так и не успел закончить фразу.

Недоумченко нервно перебил меня:

– Какой ешо жарнулист? – каркнул он горлом, продолжая враждебно смотреть на меня.

– Независимый журналист, – пояснил я. – Или вы действительно хотите, чтобы приехал бухгалтер с «Сухогруза» и проверил вашу финансовую документацию… с вашими вечными задолженностями? – Я вопросительно поднял брови.

Недоумченко напряженно молчал.

– Злослав, я здесь для того, чтобы поговорить с вами, только и всего.

– Вы рано, – сухо произнес он и скривил еще более недовольную гримасу, и я сразу понял, от кого у девочки эти отвратительные ужимки.

– Да, рано, но я раньше вас это сказал, – подтвердил я. – Зато я успел познакомиться с вашей очаровательной женой и прелестной дочуркой. А теперь, когда мы все познакомились, можно мне к вам зайти?

Его лицо сморщилось еще больше, что казалось просто невозможным. Пересиливая себя, Злослав жестом пригласил меня в квартиру, буркнув под нос что-то вроде: «Проходьте». Лета напряглась, но все же посторонилась, и я вошел в узкую, темную прихожую.

Глава 8

На одно мгновение мне показалось, что из кухни выглянуло чье-то лицо и тут же скрылось, заметив чужака – очень бледное и испуганное лицо, – но я не успел разглядеть толком, кто это был. А может, на самом деле и не было никого, а просто зловоние вызвало отравление организма и мне это лишь почудилось? Не останавливаясь, я свернул за угол и чисто инстинктивно заглянул в ванную комнату, откуда лился яркий белый свет. То, что я там увидел, меня просто потрясло.

Поразившись от представшей взору картины, я замер посреди коридора и спросил, удивленно посмотрев на Злослава:

– Вы что, сушите туалетную бумагу?

И действительно, все пространство было завешано узкими, длинными бумажными полосками. Буквально через каждый сантиметр под потолком была натянута рыболовная леска, на которой просушивались ленты туалетной бумаги. Определенно, белая чугунная ванна, доверху наполненная густой жижей серого цвета, и была источником того отвратительного смрада, что распространился по всему подъезду.

Злослав ничего не ответил. Вместо этого он поспешно закрыл дверь в свою производственную лабораторию на дому и пригласил меня в комнату:

– Проходьте, присядьте вот здеся, – глупо улыбаясь, он показал левой рукой куда-то в сторону.

В правом углу комнаты в разложенном состоянии стояло старое продавленное лежбище, лишь отдаленно напоминающее диван. Сверху на нем валялось скомканное постельное белье. Судя по цвету, оно было не первой и даже не десятой свежести. Я из вежливости не стал отказываться и сел. Сидеть на самом краешке было не очень-то комфортно, но я побрезговал серого пятна, расползшегося по коричневой обивке, и потому решил потерпеть неудобство. Приходя в себя после увиденного в ванной, я огляделся вокруг.

Комната выглядела как крестьянская изба после налета оголтелой банды Хмырко. Голубые обои в мелкий сиреневый цветочек вступали в непримиримый конфликт с бордовым половиком на паркетном полу. Помимо дивана, из мебели здесь были тумбочка с телевизором, расположенные в противоположном углу, и светлый шкаф-пенал, торчащий как… прямо посреди комнаты – вот и все убранство, не считая бежевых тряпок, развешенных на пыльных окнах вместо штор, и нескольких горшков с какими-то вычурно пестрыми цветами на подоконнике.

Высокий желтый шкаф-пенал сразу вызвал мой интерес, и не только потому, что вокруг него бегала на четвереньках Эва. Шкаф был подключен к электросети: из просверленной в стенке дырочки по полу змеился черный провод и оканчивался вилкой, воткнутой в розетку. Вдобавок от шкафа исходил однотонный неприятный гул, а по полу распространялась весьма ощутимая вибрация, как будто от работающей мощной центрифуги. От низких частот уши сразу заложило и начала побаливать голова. Видимо, чтобы заглушать невыносимый гул, Недоумченко и гоняли телевизор на полную катушку. Похоже, без ущерба для здоровья долго находиться здесь было нельзя, а ведь мы еще даже не начали разговор, чтобы поскорее его закончить.

Перекрикивая телевизор, где сейчас кликушествовала и кривлялась молодая звездушка Лара Кара, я спросил в лоб, чтобы максимально сократить преамбулу:

– Злослав, ты знаком с Бабиком Бабосяном?

– Этот казляра тебя подослав? – ни с того ни сего завопила Лета и подскочила с дивана, похоже, намереваясь впиться когтями мне в лицо.

Между нами сидел Злослав, и он вовремя перехватил жену, иначе мне пришлось бы отправить ее в нокаут.

– Тише, тише, тише, все, все, все, Лета, Летушка, Летусик, – зашушукал он, успокаивая бесноватую жену и гладя ее по голове – сальные волосы Леты прилипали к ладони Злослава, но он на это даже не обращал внимания, – а потом, повернувшись ко мне, заорал и сам: – Сраздранец этот Бабисян.

– Постойте, – строго сказал я им обоим. – Давайте обойдемся без нервов, ладно? Сначала я все расскажу. Бабосян пока ни при чем. Начну с того, что ко мне обратился солидный господин, выполняющий посредническую функцию. Не называя имени заказчика, он поручил мне расследовать очень серьезные нарушения в шашлычной Бабика и написать о его кафе отрицательный отзыв. Я прекрасно осведомлен о твоем, Злослав, конфликте с Бабиком, и поэтому у меня к тебе следующий вопрос: ты любишь жареное мясо?

Оба супруга обалдело уставились на меня круглыми от удивления глазами, не произнося ни слова. Что значила их реакция, я не мог интерпретировать, для этого я знал их слишком недолго, и, чтобы выйти из затруднения, я «пальнул из главной пушки»:

– Не важно. А скажи, что ты делал позавчера в Долине?

– А тебе-то шо? – снова взвизгнула Лета, окончательно не выдержав нервного напряжения, которое я накрутил своими вопросами.

Я продолжал вопросительно смотреть на Злослава, и он ответил не менее пылко и уклончиво, чем его жена:

– Ну а мне, шо, не работать теперь?

Похоже, отвечать вопросом на вопрос было в его склизком характере, и мне пришлось переспросить:

– Что ты имеешь в виду?

– У меня там быв клиент. Ну а шо тут таково? Я часто езжу по вызува́м.

– По каким еще «вызува́м»? – Я уже с трудом сдерживал раздражение. – Что за тарабарщину ты несешь? Столько лет уже здесь живешь, пора бы и привыкнуть.

Он высокомерно задрал подбородок.

– «Здеся»? – воскликнул он. – Да я, шоб ты знал, я индженер, и учился в истинтуте! А теперь устраняю засорювания канализационноотводных систем.

Я пропустил мимо ушей его выпад. Злослав мог и соврать, и его ответ не подтверждал его невиновности, но он хотя бы не стал отрицать, что был в Долине, и мне не пришлось его уличать в этом. Похоже, Недоумченко был откровенен.

Чтобы удостовериться в этом, я как бы между прочим уточнил:

– По какому адресу ты был в Долине?

– Нумера дома не помню, – напряженно тужась, видимо, вспоминая, ответил он. – Я быв где-то за пересючением Третьего Дачного и Грушевой, там мага́зин какой-то.

И опять его «откровенность» ничего не доказывала: он мог быть и у Пеперяна, а мог и в «Бух-бухе».

Я решил поменять тактику и пошел на откровенную провокацию:

– А теперь вернемся к Бабосяну… Тихо! – прикрикнул я, как только заметил, что Гнилета открывает пасть. – Ты знаешь, что Бабосян не делает ничего такого, в чем его обвинили?

– А ты знаешь, – в тон мне ответил он, – шо Бабисян подкладува́ет в шашлык слабительное, шобы посетители не ходили в мой конфуртабельный и просторный санузел, а пользува́лись его грязной кабинкой? – Злослав начинал брызгать слюной, как только приходилось произносить имя ненавистного Бабосяна, а изо рта у него невыносимо смердело чем-то гнилостным.

– Это серьезное обвинение, Злослав, оно требует обоснования, – спокойно заметил я.

– Вот мое обоснувание, – Недоумченко быстрым движением левой руки – похоже, она была у него ведущей – достал из нагрудного кармана испещренный цифрами листок и замахал им у меня перед лицом. – Смотри: супруга вычуслила, что за месяц прибыль резко упала. Чем ты это объяснишь?

– А ну-ка, сколько ты там потерял? – Я выхватил у него листок. – Двести рублей? Ты это серьезно?

– Ты ничёго не пунюмаешь в бизнесе. Для меня это большие деньги, – повысил он голос до крика и попытался заполучить листок обратно. Вышло не очень ловко, его краешек так и остался у меня. Из-за досадной неудачи профессиональный сортирщик взвился еще круче и истерично завизжал: – В моем деле нельзя терять ни одно́го клиента!

Лета тоже начала что-то подвизгивать ему в том же духе.

Пока Недоумченки бесновались, я внезапно почувствовал сильный удар по ноге и посмотрел вниз: Эва сбилась с курса и уперлась головой мне в голень. Помимо боли, я ощутил нешуточное давление, но все-таки не уступил ей. Тогда она попыталась силой сдвинуть преграду, но начала пробуксовывать по пыльному паркету всеми четырьмя… ногами. Незаметно для родителей ребенка я резко сдвинул ногу в сторону, и – Эва с глухим стуком влетела под диван. Я думал, будет вой с истерикой. Однако девочка сдала назад, помотала косматой головой из стороны в сторону, приходя в себя после удара и отряхивая мусор с волос, и как ни в чем не бывало побежала снова наматывать круги вокруг гудящего шкафа. Видимо, гул входил в резонанс с ритмами ее дефектного мозга.

Тем временем Злослав уже перестал кипятиться. Он сидел напряженно сопя и бережно разглаживал на ноге поврежденный в схватке листок, а Лета выглядывала из-за его плеча, сверкая на меня дикими глазами. Слава богу, она тоже молчала, и только ее желеобразное тело колыхалось и подрагивало от нервного напряжения, как гора студня. Вообще, фигуры четы Недоумченко удачно гармонировали друг с другом по принципу взаимодополняемости.

Пауза затянулась. Я посмотрел прямо в глаза Злославу и предпринял новый заход.

– Тебе мало, что ты не платишь за ворованную электроэнергию?.. Тихо, тихо, я сказал! – мне вновь пришлось прикрикнуть на него. – Бабосян мне все рассказал, к тому же это ни для кого не секрет.

Несмотря на мои окрики, Злослав все-таки вскипел и с жаром заговорил:

– А меня, шо, хто-то поймал? Сами они жулики. Ты знаешь, шо старший брат Бабисяна – это оборотень в погонах, самый настоящий вымугатель? Он меня обобрал, когда я организовывал свой бизнес, да и после этого доил как тлю: я ему каждный месяц отвозил деньги за то, шобы… шобы он меня не… неважно. Я ёго ненавижу! Растр-р-рэливать таких надо. Я бы сам ёго растр-р-рылял… – Лицо Злослава перекосилось от дикой злобы. – Но все-таки есть на свете справедливость: в прошлом годе он попался на взятковании. Этот упырь крупно на мене нажился, и вот теперь младший Бабисян начав меня обворовывать. Вся их гнусная семейка такая: другие работают, а эти только и могут, шо отбирать чужое. А тут ешо ты прицепывся.

– «Ешо»? – насмешливо переспросил я. – Что, старший Бабосян успел-таки перепоручить твою дойку новому покровителю?

Недоумченко ничего не ответил, и только злобно сверкнул на меня исподлобья бесцветными глазами, глубоко сидящими в глазницах.

– Злослав, пойми: я работаю журналистом, и мне, можно так сказать, поручили разобраться в том, что происходит между тобой и Бабосяном. И я обязательно напишу об этом, даже не сомневайся, это дело профессионального долга. Но я хочу, чтобы ты знал, у меня нет ни к кому из вас предвзятости… Хотя нет, – исправился я. – Вы оба одинаково мне неприятны. Просто мне придется распутать тот клубок, что вы наплели за эти две недели, добраться до сути, так сказать, и только когда зачинщик будет изобличен, я возьмусь за перо. Пока что Бабосян…

– Да наздрать мене на этого Бабисяна, – снова вспылил Злослав, используя свой любимый профессиональный жаргонизм.

Чтобы уйти от неприятной для него темы, напоследок я спросил о личном:

– Слушай, а соседи не жалуются на твое производство на дому? – Я кивнул головой в сторону гудящего и вибрирующего шкафа. – Людей-то не жалко?

– Ну а мене, шо, не жить? – вновь невпопад ответил Недоумченко.

Похоже, этому эгоисту было глубоко наплевать на всех окружающих, лишь бы ему самому жилось хорошо, да и что такое сочувствие к людям, ему попросту было неведомо. На этом нашу беседу можно было заканчивать.

Я поднялся с дивана – ноги затекли, а голова гудела в одной тональности с гулом из шкафа – и, обращаясь к обоим супругам, сказал:

– Спасибо за содействие. Возможно, мне еще понадобится ваша помощь. Можете не провожать, я сам найду дорогу. И самое главное, берегите нервы.

Когда я выходил из комнаты, то боковым зрением заметил, как Лета подскочила к шкафу и что было сил грохнула дверцей, что даже стены задрожали и зазвенели стекла в окнах. Я быстро миновал темный коридор, вышел в подъезд и прикрыл за собой входную дверь. Лета последовала за мной и со всей дури шарахнула еще и ею.

На лестничной площадке я мимоходом обратил внимание на распределительный щиток и решил проверить внезапную догадку. Как я и думал, электрический счетчик девятнадцатой квартиры не подавал признаков жизни – колесико не крутилось, хотя в квартире работали мощный электроагрегат и телевизор, наверняка, также имелся и холодильник, а в ванной комнате горел свет. Выходит, левша и дома произвел левую врезку в электросеть в обход прибора учета.

Позади послышались торопливые шаги. По лестнице, закрыв нос платком, поднималась интеллигентного вида женщина. Видимо, догадавшись, что я выходил из девятнадцатой квартиры, она посторонилась, стараясь обойти меня как можно дальше. Мало ли, может, я такой же, как они? Я с сочувствием посмотрел ей вслед. Жильцам просто не повезло, что в их дом заселились бесноватые Недоумченко.

«Но ничего, это временно, – рассудил я, выходя из темного, провонявшего подъезда в залитый солнцем зеленый двор. – Недоумченко сами себя погубят ядовитыми миазмами и гулом от центрифуги, разрушающим нервную систему».

Глава 9

Когда я вышел из маршрутки на пересечении проспекта с Каштановым бульваром, было уже начало двенадцатого. В это время город просто кипит и бурлит беспорядочной толчеёй: запоздалые курортники, венчающие уходящий сезон, стараются не упустить напрасно ни одной минуты пребывания в солнечном Горноморске и бесконечно совершают свой «прощальный» променаж по зеленым бульварам и бесконечной набережной Псыхэ.

Повсюду мелькали разноцветные зеркальные стекла солнцезащитных очков, ставших необычайно модными этим летом на всем побережье. Я чуть не ослеп от их бликов, продираясь сквозь толпу на мосту через Псыхэ. До рынка было уже рукой подать, и я сбавил темп, чтобы обмозговать ситуацию и подготовиться к встрече с Бабосяном.

«Все, что говорил Бабик о Злославе, подтвердилось в точности, – подводил я мысленно итог, – и туалетная бумага, и скупость, и даже воровство электроэнергии. К тому же у Недоумченко, как выяснилось, имелся компромат на Бабосяна, взять хотя бы эту нелепую историю со слабительным или похожую на правду историю с его братом, следовательно, тайным заказчиком вполне мог оказаться и он. Но именно эта очевидность и настораживает, слишком гладко тогда все выходит.

Совершенно очевидно, что семейная чета Недоумченко – это два полоумных кретина, каким-то чудом встретивших друг друга, и их дефективный ребенок тому явное подтверждение. Понятно и то, почему эти дегенераты выбрали "профессию" попроще и посвободнее от конкуренции, но в то же время востребованную настолько, чтобы прокормить их: просто в их семье "ходит в штанах" и всем заправляет жена, а не тряпка-муж.

Злослав, на мой взгляд, слишком примитивен, чтобы заказывать статью через Бухгалтера. Подобным Недоумченкам легче откровенно нагадить человеку, чем плести вокруг него тонкие "кружева" интриг, так они почувствуют большее удовлетворение. Этого безмозглого олуха попросту могли подставить, вызвав в Долину на засор». Подходя к «Сухогрузу», я уже нисколько не сомневался, что тут что-то нечисто. Ну хоть какая-то определенность появилась в этом «деле с душком» – и то хорошо.

В шашлычной на этот раз было многолюдно: два столика занимала компания молодняка, а за третьим поглощал огромную порцию ребрышек барбекю овощник с первого этажа, у которого я частенько покупал то картошку, то морковку. Бабосяна видно не было, но из-за перегородки слышался лязг металлической посуды. Из динамиков, закрепленных под самым потолком, звучал сёрф-рок. Я остановился у прилавка и с удовольствием заслушался забойными гитарными риффами, и даже незаметно для себя начал ритмично притопывать в такт музыки.

Подростки тем временем чудили. Один из пубертатов выудил из высокого стакана с газировкой кубик льда и незаметно засунул его под майку прыщавой девахи. Раздался пронзительный визг, удачно совпавший с кодой музыкальной композиции. Привлеченный резким звуком, из кухни выглянул Бабик, озабоченно хмуря брови. Увидев меня, он расплылся в улыбке и подошел к стойке, вытирая на ходу руки полотенцем, заткнутым за пояс длинного фартука.

– Здорово, братан, – поприветствовал меня мангальщик как закадычного друга.

– Привет, Бабик, – ответил я, и наши ладони со звонким хлопком сошлись над стойкой.

Зажигательная инструменталка закончилась, и вслед за ней протяжно затянул женский контральто-вокал. Впрочем, «винная девушка» мне тоже нравилась.

Бабик что-то покрутил под прилавком, громкость уменьшилась, и он спросил:

– Тебе так же, шашлык с пивом?

– Нет, спасибо, не сегодня, – отказался я. – У меня какое-то расстройство. Дай мне лучше слабительного, если есть, конечно?

– Да ты че, какое еще слабительное? – гоготнул он. – У меня же не аптека.

Вел себя Бабик абсолютно естественно, но все же на миг мне показалось, что его глаза забегали в растерянности. Кто знает, может быть, просто вспомнил, что вовремя не уплатил за электроэнергию?

– Не удивляйся, Бабик, я только что от Недоумченко, – сказал я и многозначительно помолчал. – После встречи с этими двумя и стошнить может. У тебя есть минутка, хочу поделиться соображениями.

– Давай присядем, – он показал рукой на свободный диванчик у окна.

– Да нет, это ненадолго. Кстати, а ты, случайно, не знаешь, с ними еще кто-нибудь живет?

Бабосян кивнул головой:

– Да. Недоумычи год назад перетащили из деревни какую-то там своячно-золовочную родню. Это полностью свихнувшаяся тетка. Они ее даже на улицу не выпускают – боятся за окружающих, – Бабик рассмеялся. – Эта ненормальная пашет на них как рабыня: лепит туалетную бумагу и готовит деревенскую томатно-чесночную похлебку со свиными хвостами, от вони которой мухи дохнут по всей округе.

«Не померещилось, значит», – подумал я, а вслух спросил:

– Слушай, а ты, вообще, откуда узнал-то про туалетную бумагу?

– Так это все знают, – Бабик искренне удивился. – Поэтому-то местные по этой самой надобности ходят в соседнее кафе «Медвежья берлога», а к нему – только куропеты, которые не понимают, почему его бумага так воняет, – снова заржал он.

– Если бы ты знал, какое зловоние в его квартире, ты бы лопнул от смеха, – подтвердил я, но тут же осекся: – Хотя бедным соседям не позавидуешь. Так, значит, говоришь, никто из ваших к нему не ходит? Какие же тогда убытки он подсчитывает? Может, он просто свихнулся?

– Ага, он и мне тёр, что я у него клиентов увожу. Вот у меня точно посетители разбегались, когда этот вонючка каждый день прибегал сюда и орал как ненормальный. Какими только помоями он меня ни поливал. Я тебе точно говорю, он только косил под психа, скандалил лишь для вида, а сам затеял расправиться со мной, используя тебя. Он хитрый, я клянусь тебе.

– В одном ты прав, Бабик, Злослав действительно способен обоздрать человека с головы до ног, но только в прямом смысле слова, понимаешь? Снять штаны, нагнуться и…

– Ну не зна-а-аю, – разочарованно промычал себе под нос Бабосян, скривив толстые губы.

– Ладно, посмотрим, что будет дальше, – подытожил я. – А может, и не будет ничего. Мне вообще кажется, что он спустил весь пар и выдохся. Ну пока, а то я спешу.

– Давай, – недовольно бросил он мне вслед.

Глава 10

Я оставил Бабосяна в глубокой задумчивости, а сам вышел на террасу. По внутреннему радио звучало объявление: «Уважаемые покупатели, приобретая шубу летом, вы экономите половину ее стоимости. Полный размерный ряд – от семьдесят второго до восемьдесят шестого размера – ждет вас на рынке "Сухогруз" в павильоне номер сорок семь "Мех-стайл". Желаем хорошего настроения».

Прямо по курсу, через восемь павильонов от бабиковской шашлычной, была закусочная «Додер кебаб Хаус», хозяина которой все здесь называли дядя Додик, в том числе и я – его постоянный клиент на протяжении вот уже нескольких месяцев, – и дальше я направился именно туда.

В додерной витал изумительный запах крылышек гриль под «горнотравным» соусом. Негромко играла музыка семидесятых, и Дядя Додик, пританцовывая в такт зажигательной мелодии, рубил что-то ножом за высоким прилавком. За его спиной в левом углу располагался «горячий цех», а точнее, угол. Там были: небольшой электрогриль, жарочный шкаф с каруселькой, на которой кружились румяные цыплята, и открытая вертикальная жаровня с большим куском мяса, нанизанным на длинный шампур. В правой части стояли разделочный стол со встроенной раковиной и высокий стеллаж с кучей посуды.

Отгороженной кухни как в шашлычной у Бабика здесь не было в целях экономии пространства для зала, и это было мудрое решение, поскольку, когда дядя Додик кулинарил, это было целое театральное представление с интригующим действием и захватывающей кульминацией, за просмотр которого можно было бы брать дополнительную плату. Так что многие постоянные посетители с удовольствием сходились сюда не только за вкусной едой, но и для развлечения и, конечно же, ради общения.

Дядя Додик был виртуозным поваром и фанатом общепита, посвятившим себя этому делу сразу по окончании кулинарного училища. Еще в те далекие времена он плюнул на «Сборник рецептур» и стал самостоятельно разрабатывать оригинальные рецепты и придумывать к ним неожиданные наименования, примером чему служило его фирменное блюдо, производное от его собственного имени, давшее название и самой закусочной – «Додер кебаб». Посетителей дядя Додик очень ценил и очень баловал: ни одной недели не проходило без новинки в его меню. Даже если сегодня ты ел крылышки гриль, и тебе справедливо казалось, что они ничем не отличаются от тех, что ты ел на прошлой неделе, то ты глубоко ошибался, поскольку на этой неделе они уже назывались не «Дикий Запад», а «Огненный Юг». Но такой подлог случался крайне редко, лишь в моменты творческого кризиса, а в основном неугомонный дядя Додик старался поразить гурманов новым вкусом. В общем, было очевидно, что своим делом он занимался не ради денег, а для души.

К большому огорчению повара, я гурманом не был, поэтому всегда заказывал так полюбившийся мне «Додер кебаб» в пресной лепешке. Дядя Додик прекрасно знал о постоянстве моих вкусовых пристрастий и за это называл меня неблагодарным клиентом, всякий раз, когда я отказывался от всяких там «Додерини» или «Додероллов», но все же великодушно не подсыпал как бы «случайно» в мой «Додер» «горнотравных приправ», оставляя классический рецепт неизменным.

Я тихонько подсел к стойке, не отвлекая дядю Додика. Он выглядел внушительно, как горный пик Большого Скалистого хребта, в почти белом халате с двумя незастегивающимися пуговицами на тугом, как барабан, и мохнатом животе. Его белоснежная короткостриженная борода резко контрастировала со смуглым морщинистым лицом и серой войлочной шапочкой, прикрывающей абсолютно лысую макушку.

Хозяин закусочной поднял на меня глаза и выразил радость от моего прихода:

– Сёмочка, здравствуй!

– Здравствуйте, Дядя Додик! – ответил я и пожал его крепкую, мозолистую руку.

После приветствия дядя Додик с хитрецой спросил:

– Я слышал, ты был у Барбосяна.

– Вы только не расстраивайтесь, дядя Додик.

– А что тут расстраиваться? Просто больше не пущу на порог и все. Ты меня знаешь.

– Знаю, дядя Додик, и все вас знают и только с наилучшей стороны, так что не наговаривайте на себя понапрасну.

Польщенный, он рассмеялся:

– Ну и как тебе угольки на вкус?

– Да, я ел его шашлык, но я его не переваривал, – шутливо ответил я. – А вообще-то, есть можно, но на любителя. Мне больше по вкусу Фуа-гра с трюфелями или рябчики под дюжонским соусом, желательно с шампанским «Мон Парнас».

Пока я отшучивался, дядя Додик уже заворачивал начинку в пресную лепешку, размером с небольшую тарелку, хотя я и не просил его об этом, просто это было излишне. Через минуту он поставил на стойку готовый «Додер кебаб» на бумажной тарелочке и запотевшую бутылку «Морского».

Глядя мне прямо в лицо своими проницательными карими глазами, он нетерпеливо спросил:

– Ну рассказывай, что, начал работать?

– Вы не поверите, не корысти ради, а токмо волею пославшей меня куда подальше грюшницы.

Мы оба рассмеялись, вспомнив шутки из известных кинокомедий, а потом я сказал уже серьезно:

– Как тут не начнешь, когда об этом тебя просит Бухгалтер.

Как мне показалось, в его глазах отразилось удивление и уважение одновременно, но Дядя Додик не произнес ни слова.

– Вообще, не за едой будет сказано, – сказал я, смакуя первый глоток пива и прицеливаясь к кебабу, – плохо пахнет эта история. Чувствую я, эти двое тут понагадят. Уже намутили так, что без ста граммов не разберешься.

Как только дядя Додик услышал заветные слова, тотчас же из-под прилавка показал плоскую бутылку коньяка и вопросительно поднял брови.

– Нет-нет, спасибо! Я пиво, – поспешно отказался я, и в подтверждение слов сделал новый глоток из бутылки, а затем продолжил: – Короче, есть два варианта, кто кого «заказал», и какой из них лучше, сказать трудно: либо Бабосян включил дурака, а сам подставляет сортирщика, либо он – невинная жертва изощренного Недоумченко, но второе сомнительно, хотя и не исключено полностью. Ничего пока не подтверждает ни одно из предположений, а гадать можно хоть до завихрения мозгов. Я уже познакомился с ними обоими, кстати, был у Недоумченко дома, видел его семью – это настоящие идиоты, но это тоже ни о чем не говорит, как раз наоборот, они вполне могут оказаться изощренными и очень опасными психопатами.

– Мать его… тоже видел? – лукаво спросил дядя Додик, разбив паузой высказывание на две отдельные фразы.

– Че? Какую еще мать? – не понял я. – А, недоумченковскую мать? Нет, не довелось. Только жену и дочь.

– А в сортире «Сухогруза» был?

– Угу, – промычал я, откусывая кусок «Додера».

– Значит, видел и мать, – сказал дядя Додик и смачно расхохотался.

Я так застыл с куском во рту.

«Это невероятно, как же я сразу не догадался, увидев семейное сходство?» – пронеслось в голове. Я мысленно представил натужную физиономию старухи из туалета и поразился ее фотографическому сходству с физией Злослава. Невнимателен я стал, теряю хватку, вай-вай-вай.

– Спасибо, дядя Додик. Как известно, лишние подробности никогда не бывают лишними, – поблагодарил я его, придя в себя.

– Что будешь делать дальше? – как бы между прочим поинтересовался дядя Додик.

– То есть как это «что»? – удивился я, откусил новый кусок и, пережевывая, поведал о дальнейших планах: – По-моему, все очевидно: надавлю на Бабосяна – он не похож на бедную овечку, так что не обидится. Например, почему Бухгалтер, если он действовал от имени Недоумченко, не упомянул о слабительном? Неужели, оставил козырь? Хм, как бы не так. Так что завтра-послезавтра и займусь мангальщиком вплотную. Спешить-то некуда, тем более что гонорар мне никто не обещал. Как только вычислю заказчика, тогда и напишу статейку. А пока что можно расслабиться. Схожу завтра с утреца на море. Сами они не начнут действовать, оба теперь будут жить с оглядкой на меня. Давайте-ка еще бутылочку «Морского», дядя Додик.

Я самодовольно улыбался, поцыкивая зубом с застрявшей в нем мясной жилой.

Глава 11

Оказалось, что я, как всегда, жестоко ошибался. Утро вторника ознаменовалось, а для кого-то омрачилось, чрезвычайным происшествием на «Сухогрузе». Выходка неизвестного вандала взбудоражила всю рыночную общественность: местный люд с любопытством бросился выяснять друг у друга неизвестные подробности. По мере передачи слухов из уст в уста, это происшествие обрастало все более невероятными деталями. Однако ко мне новость поступила в первоначальном виде, без искажений, от самого потерпевшего.

В десятом часу утра, когда городской пляж еще не успел собрать многочисленную орду отдыхающих, я стоял на берегу моря в одних плавках, ощущая под ногами влажный и прохладный галечный разнобой. В тот самый момент, когда я уже собрался рвануть по пирсу, в скатанных брюках зазвонил сотовый телефон. Я достал мобильник. На экране высветился незнакомый номер.

Поборовшись с собой некоторое время, я нехотя нажал на зеленую кнопку, и из динамика послышался голос Бабосяна.

– Семён, братан, ты не поверишь, – сбивчиво говорил взволнованный шашлычник, – эта падла наздрала мне под дверь.

– Постой-постой, Бабик, успокойся. Я не понял, в буквальном смысле наздрала? Кто?

– Ты еще спрашиваешь? – взвизгнул он. – Сортирщик, кто же еще?! Я же говорю: наздрал под мою дверь, падла. Под самую дверь наздра-а-ал…

– Так, успокойся. А ну-ка, давай-ка все по порядку.

– Хорошо, братан, вот тебе «все по порядку»: примерно в девять с чем-то утра – я сегодня немного задержался – я пришел на работу. Соседи уже столпились возле шашлычной. Я протиснулся и вижу: там – гновно! Ты понимаешь? На полу перед моей шашлычной – гновно! И не какое-то там собачье, а самое настоящее – человеческое. На белом полу коричневое гновно-о-о. Бл… ёп… – дальше понеслось что-то нецензурное, и я отстранил трубку от уха.

«Вот и завоняло это дело по-настоящему», – подумал я, но вслух этого, конечно же, не сказал, а произнес вот что: – Ладно, разберемся, Бабик, я скоро буду. Пока.

Вздохнув, я стал нехотя натягивать брюки и рубашку. Насмешливые чайки сидели рядком на бетонной балюстраде набережной прямо напротив меня и, как будто издеваясь надо мной, кликушествовали во все горло. Мне и без того было грустно возвращаться с пляжа, даже не окунувшись в море и не поныряв с пирса, но долг журналиста подгонял поскорее побывать на месте происшествия.

От центрального городского пляжа до рынка «Сухогруз» было минут двадцать пешим ходом, и я спешил как только мог. После новости Бабосяна я испытывал тревожное чувство: «Вот и дождался выпада. В голове просто не укладывается, что кто-то может так подло поступить – взять и наздрать в общественном месте. Похоже, злоумышленник действовал тайно, возможно, под покровом ночи. Почерк явно соответствует повадкам сортирщика, следовательно… но… – мысли быстро сменяли друг друга, и меня посетила новая догадка: – Это мог сделать и сам Бабосян. Во-первых, у него имеется ночной доступ, и он его уже использовал раньше. Во-вторых, ведь это же я сам его и надоумил, да еще и спровоцировал, благодаря безмерной общительности дяди Додика. В-третьих, он мог просто испугаться, что я его вычислил, вот и совершил это злодеяние против самого же себя, чтобы отвести подозрения. В-четвертых, если Бабик действительно подставлял Злослава, то он мог понять, что действует слишком тонко, то есть нехарактерно для сортирщика, из-за чего и навлек на себя мои подозрения, и теперь перенял манеру противника и начал действовать грубо и жестко. Бабик совсем не тупой, и все это вполне возможно, но опять же нужны доказательства, хоть одно. И все-таки надлежит начать с проверки самого очевидного подозреваемого – сортирщика: не пропало ли этой ночью из его туалета что-нибудь вонючее?»

С этими мыслями я добрался до «Сухогруза» за рекордные пятнадцать минут. Рынок в обычном режиме принимал и выпускал посетителей, и ничто не говорило о страстях, кипящих под его прозрачной стеклянной крышей. Однако приблизившись, я заметил странное поведение рыночной уборщицы: грузная и неповоротливая тетка, которую все здесь звали Каракатя, изнутри терла стеклянную входную дверь сухой тряпкой и пристально всматривалась в лица входящих, как будто ей было поручено опознать вражеского резидента. Я про себя посмеялся над людскими причудами и толкнул дверь. Уборщица меня узнала – по всей вероятности, тем «резидентом» был именно я, – я это сразу понял по ее взгляду, а через минуту, что длилась немая сцена, и она поняла, что я понял.

Тогда она подошла ко мне и заговорщически вполголоса заговорила:

– Вы ведь тот журналист, – то ли спрашивая, то ли утверждая, сказала она.

– Это тот, который выдвинут на премию «Персона года»? – уточнил я, копируя ее манеру говорить полушепотом.

– Нет, – глупо улыбаясь, ответила она.

– Ну раз нет, значит, нет, – подвел я итог и собрался идти дальше.

– Нет, вы – это он, я узнала вас по кепке, – не отпускала она меня.

– А-а, ну если тот, который в кепке, то да, он – это я, – подтвердил я.

После сложной идентификации моей личности, уборщица сыграла свою лучшую роль, да к тому же превосходно сыграла.

– Мне так стыдно, – сложив руки в замочек на груди, она ни с того ни с сего тихонечко завыла, настолько тихо, чтобы никто посторонний не услышал. – Это сделала я. Но он меня заставил. Он сказал, что больше не позволит убирать у него в кафе и остальных подговорит, если я не сделаю это так, чтобы все подумали на уважаемого владельца гигиенического салона. А ведь мне платят за каждый павильо-о-он.

Этот спектакль действовал мне на нервы, и я спросил не церемонясь:

– Кто – он?

– Бабося-я-я-н-н-н, – еще тише взвыла уборщица и закрыла лицо руками.

– Все понятно, Каракатя… э-э-э… Екатерина. Продолжайте работать, – сказал я и быстро пошел прочь.

Когда я оглянулся, уборщица внимательно смотрела мне в след, как будто оценивая, произвела ли на меня нужный эффект.

«Нелепость какая-то, – подумалось мне. – Зачем Каракате понадобилось каяться, ведь она все сделала, если можно так сказать, чисто и ей ничего не угрожает? Она даже не попросила у меня денег за информацию. Нет, в ее задачу входило просто опорочить Бабосяна… по чьему-то заказу. Каким бы тупым не был Недоумченко, но после нашего разговора он вполне мог смекнуть, что до сих пор действовал слишком прямолинейно и теперь мог испугаться, что из-за гновна под дверью шашлычной подозрение падает на него, ведь почерк злоумышленника нельзя просто так игнорировать, вот он и начал действовать «тонко». Подкупить уборщицу, чтобы подставить Бабосяна, такое вполне можно ожидать от Недоумченко. В таком случае получается, что спектакль разыгран либо в целях самозащиты, либо чтобы свалить свою вину на Бабосяна. Но такая комбинация была бы слишком сложна для недоразвитого умишки сортирщика. К тому же какая-то подозрительно аккуратная диверсия: аккуратная кучка аккуратно наложена под дверь темной-темной ночью… Короче, это не похоже на почерк маньяка, скорее, это лишь его имитация. Вот так уже больше похоже на правду».

Как мы и договорились с Бабосяном, я шел прямиком в шашлычную, размышляя над откровением уборщицы. Последствия выходки неизвестного вредителя уже были устранены. Перед входом в шашлычную не осталось и следа, но на всякий случай я сделал большой шаг, переступая порог. Бабик, как загнанный зверь, метался по пустому залу. Посетителей не было. Измятый колпак в виде белого шара валялся в углу, а сам повар имел всклокоченный и растрепанный вид.

– Привет, Бабик, как дела не спрашиваю. Лучше скажи, это, случайно, не ты сам устроил? – с ходу принялся я обрабатывать Бабосяна.

– А что, похоже? – взвизгнул он и застыл на месте, гневно сжимая и разжимая кулаки.

– Если честно, то не исключено. Как-то не тянет на маньяка, не забывай, ведь я лично знаком с Недоумченко. Да и какой урон ты понес? Минимальный: запах выветрится, и – забыто. А ему-то что за выгода с этого?

– Дьмерьмо под моей дверью! Из его сортира! – завопил Бабосян, видя мои сомнения и пытаясь переубедить.

– Знаешь, Бабик, в теории аргументации есть такие понятия, как доказательность и убедительность. Вот ты сейчас очень убедителен, но это слабый довод. Пойми, мне нужны не домыслы – ими я и так завален по уши, – а прямые доказательства… ну или хотя бы косвенные, но веские. Маленькая кучка дьмерьмеца у тебя на пороге – это не улика против шизанутого на всю голову Недоумченко. Что я ему, в конце концов, предъявлю: испорченный эстетический вкус? или плохое воспитание?

Видя, как сильно Бабосян переживает, я решил больше не давить на него сегодня и постарался успокоить несчастного шашлычника:

– Ладно, не расстраивайся, Бабик, я подумаю, как к нему подобраться.

– Из-за этого урода у меня сегодня не было ни одного человека, а я мяса намриновал… – сокрушенно пожаловался Бабосян. – Кушать будешь?

– Нет, спасибо. Запашок пока еще не очень, – улыбнулся я.

Шутка не прошла. Бабик дико на меня посмотрел, и я поспешил поскорее с ним распрощаться:

– Ну пока. Завтра зайду.

До вечера в шашлычной так и не появилось ни одного посетителя. Свежие сводки регулярно стекались в додерную с каждым новым посетителем, где я приземлился сразу после посещения Бабосяна. Дядя Додик жаждал услышать от меня саму суть: что же там происходит на самом деле? Но я по-прежнему не мог просветить его на этот счет, поэтому потчевал лишь наблюдениями да размышлениями.

– Нет, я ей не верю, – сказал я, допивая пятую – или шестую, или какую там по счету? – бутылку «Морского». – У Бабика никогда язык не повернулся бы назвать заклятого врага уважаемым владельцем гигиенического салона, как сказала Каракатя. Ее подкупил сортирщик, это точно. Он псих, и вдобавок у него мания величия.

– Ты молодец, голова у тебя золотая, – похвалил меня хмельной дядя Додик, который со мной за компанию употреблял коньячок. – Все ты замечаешь.

– Замечаю, – согласился я, – но ни хера не понимаю. Вот с какой целью он ее подкупил: чтобы очернить другого? или чтобы отмазаться самому? Да и Бабика я сегодня, похоже, обидел недоверием, – вздохнул я. – Жалко его, но пока не хватает против сортирщика доказательств, только слова Каракати о гигиеническом салоне.

– Сердце у тебя тоже золотое. Еще пива?

Я вежливо отказался и стал прощаться с гостеприимным дядей Додиком, оправдываясь, что завтра рано утром собираюсь сходить на море… Потом еще раз отказался и снова попрощался… Затем отказался и попрощался в третий раз… и, пятясь к выходу, наконец-таки, вышел за дверь.

На улице уже стемнело, город зажег огни, и я, расслабленной походкой, покачиваясь, побрел к себе домой.

Глава 12

Ощущение ранее пережитого, или, говоря иначе, дежа-вю, это когда ты стоишь в плавках на пустынном галечном пляже за один миг до прыжка в море с длинного пирса, а тебе кажется, что все это уже было. Но иногда бывает ложное дежа-вю, когда все это действительно было, а сейчас просто повторяется в мельчайших деталях, накладываясь на воспоминания, и в сознании возникает ощущение иллюзии. От этого не долго и рехнуться, но за последние три дня я получил хорошую дозу сюрра на «Сухогрузе», и поэтому легкое чувство нереальности реального меня совсем не беспокоило.

Было раннее утро середины недели. Нежаркое солнце ласково согревало тело, а свежий ветерок с моря трепал волосы. В небе безумствовали крикливые чайки, а на рейде и в грузовом порту то и дело натужно гудели крупнотоннажные танкеры, сухогрузы и контейнеровозы, как будто перекликаясь между собой и требуя от докеров: кто погрузки, кто разгрузки.

Я мог бы бесконечно долго наслаждаться морским пейзажем, но, чтобы не получилось как вчера, я поскорее скатал в рулон одежду, разбежался по пирсу и нырнул в набежавшую изумрудную волну. Вода казалась ледяной, но после нескольких энергичных гребков тело привыкло к новой температуре, и стало даже приятно от чувства покалывания на коже.

Между тем я все никак не мог в полной мере сосредоточиться на ощущениях – меня тревожила неопределенность на «Сухогрузе» и моя роль в этом деле. Всем было понятно, что я буксовал на месте, и это не добавляло бонусов к моей журналистской репутации. Однако чертовски не хотелось думать ни о чем тревожащем, рассекая гладь моря перед собой, и я плюнул на всех этих Бабосянов с Недоумченками и взял направление к восточному молу, где со стороны залива вода была прозрачной, и можно было вдоволь понырять.

Выйдя на берег спустя часа полтора, первым делом я проверил телефон. Пропущенных звонков не было, значит, в рыночном «паноптиконе» все было тихо и спокойно. В противном случае мне бы уже звонили, если не дядя Додик, то Бабик уж точно. Наскоро вытерев тело бумажными полотенцами, я облачился в свою обычную одежду: черные классические брюки, скроенные по южному фасону – шириной в Черное море, – зауженную темно-вишневую рубашку с белыми узорами из восточных огурцов и, сменившие уже две подметки, черные кожаные туфли с острыми носами. Голову как всегда увенчала всесезонная серенькая кепка.

Спешить мне было некуда. Походкой беззаботного курортника я покинул пока еще безлюдный городской пляж – чайки, что сидели на белоснежной балюстраде, на этот раз молча провожали меня черными бусинками глаз – и вышел на Приморский бульвар. Торговцы многочисленных сувенирных павильонов уже успели понять, что сезон окончен и с унылым видом скучали в полном одиночестве, окруженные пестротой и разнообразием товаров, в один миг ставших бесполезными. Под разноцветными тентами уличных открытых кафешек свободно прогуливались голуби да шныряли воробьишки, выискивая между пластиковыми стульями и столами оброненные ненасытными курортниками крошки. Невдалеке от автоматов с газированной водой я заприметил передвижной охлаждаемый прилавок с синей надписью: «Мороженое». Я позвенел монетами в кармане, оценивая по звуку, хватит ли на мой любимый щербет, и направился прямиком к мороженщице.

Пересчитывая на ладони мелочь, я нырнул под огромный синий зонт, стоящий на длинной ножке с пригрузом. Зонт был настолько велик, что под ним не только укрывалась от солнца продавщица с холодильным прилавком, но еще хватало места для холодильника с напитками и двух высоких столиков, рассчитанных минимум на четверых посетителей. Подняв глаза на мороженщицу, я поначалу растерялся, и было от чего – передо мной стояла, грозно уперев руки в покатые бока, толстая, неряшливая тетка в заляпанном разноцветными пятнами халате и в розовом фартучке, зажеванном под свисающим животом, а в ее светлых волосах запуталась белая форменная наколка – это была продавщица из детского кафе-мороженое «Буратино».

Я быстро совладал с эмоциями и произнес:

– Здравствуйте! А можно мне щербет, пожалуйста?

Подумать только, столько времени прошло, а она тоже меня узнала. Наградив меня свирепым взглядом из-под прищуренных век, мороженщица процедила сквозь сжатые губы:

– Значит, щербета тебе захотелось, да? А больше ничего тебе не надо?

– Нет, спасибо, – ответил я, не теряя самообладания.

– А может быть, тебе еще жалобную книгу дать? Может быть, ты хочешь написать на двух страницах о грубом обслуживании? Пис-с-сатель…

Она сдвинула в сторону стеклянную дверцу холодильного прилавка, взяла в руку круглую ложечку на длинной ручке – такую, какой делают шарики из развесного мороженого, – в самом деле зачерпнула ей ванильный пломбир и ни с того ни с сего с силой залепила им в меня, со словами:

– Вот тебе обслуживание…

Я не ожидал ничего подобного, поэтому мороженое смачно шлепнулось мне прямо по лбу и растеклось по всему лицу. Пока я протирал залипшие глаза, мороженщица входила в раж от первого попадания.

Она вновь зарядила ложечку пломбирным шариком и наотмашь запустила им в меня, сказав:

– На, получи сдачу…

Так повторялось снова и снова, пока я дезориентированный метался в поисках выхода, но натыкался то на холодильник с напитками, то на прилавок, то на столики.

А она все обстреливала и обстреливала меня шариками мороженого, приговаривая:

– Вот тебе твой щербет, сладкоежка… Вот тебе еще и сдача… Вот тебе жалобная книга, писатель… Напиши вот и об этом…

Белая наколка давно слетела с головы мороженщицы и упала на землю, совершив в воздухе тройной переворот, ее блондинистые волосы растрепались, халат лишился двух пуговиц, и пупок, как третий глаз, следил за происходящим, подпрыгивая вверх-вниз и колыхаясь из стороны в сторону вместе с массивным животом, под которым бесследно исчез розовый фартучек… а одержимая мегера все не останавливалась ни на секунду.

Наконец я вырвался из заколдованного круга и дернул в сторону ближайшего переулка. Я бежал по бульвару, а растрепанная тетка голосила мне вслед, как будто оправдываясь перед десятком продавцов и посетителей, высыпавших на бульвар из торговых павильонов, чтобы поглазеть на необычное происшествие: «Меня из-за него из "Буратино" сослали на этот чертов бульвар… А он и здесь меня достал… Ишь ты, писа-а-атель нашелся… Грамотный больно… Пошел бы мороженым поторговал…»

Я добежал до аптеки и свернул за угол. Крики стихли. Оглядевшись по сторонам, я нашел глазами то, что было нужно, и побежал вверх по улице к небольшому фонтанчику, расположенному возле входа в Пушкинский сквер. В это раннее время людей в сквере, к счастью, не было. Вокруг было тихо и спокойно.

Лишь из будки по продаже театральных билетов, стоявшей у самого бульвара на углу сквера, слышался монотонный женский голос, усиленный громкоговорителем: «Уважаемые жители и гости курорта! Театр музыкальной комедии города Горноморска приглашает вас на заключительное выступление труппы Оймяконского театра оперы и балета. Вашему вниманию представлена оперетта Имре Кальмана "Сильва". Ждем вас десятого октября в девятнадцать часов. Желаем всем хорошего настроения».

Я огляделся по сторонам, быстро стянул с себя липкую рубашку и наспех кое-как застирал особо жирные пятна, а потом смыл с лица и тела остатки ванильного пломбира. Удовлетворившись результатом, я прошел вглубь зеленого сквера, растянул на лавочке рубашку и сам растянулся рядом.

Не успел я расслабиться, как под ажурной аркой входа появились две дамы почтенного возраста в кислотных топиках сверху, обвислых складках по бокам и в коротких шортах и с целлюлитом на ногах. Проходя мимо, чуть замедлившись, они осуждающе посмотрели сквозь зеркальные стекла ультрамодных солнцезащитных очков на обнаженного по пояс нахала. Я привстал и вежливо отвесил дамам полупоклон с реверансом, и они, возмущенно перешептываясь, поспешили поскорее скрыться в зеленой тени сквера, звонко шлепая резиновыми сланцами по грязным пяткам.

Откуда-то из-за густых деревьев вновь послышался монотонный голос билетерши из будки, оклеенной театральными афишами: «Уважаемые жители и гости Горноморска! Приглашаем вас на заключительное выступление лауреата конкурса молодых исполнителей "Пищинка" Ларой Карой. Концерт состоится в зеленом театре в субботу семнадцатого октября в двадцать часов. Желаем вам хорошего настроения». Подобные объявления звучали через каждые пять минут, и, несмотря на пожелание хорошего настроения, мне стало немножко грустно: все звезды завершали летние гастроли и разъезжались на зимовку по столицам да по заграницам, оставляя горноморцев наедине с их доморощенными Жориками Похмелько, Авасиками Авасипянами да Киликами Крутидзе – исполнителями ресторанных песен.

Минут через двадцать солнце сделало свое дело, и я вновь облачился в относительно чистую и уже не такую липкую рубашку. Знакомой дорогой, через хитросплетения проездов и проходных дворов старого города, я вышел на Каштановый бульвар. Здесь было многолюдно за счет местных жителей, редко когда выходящих на Приморский бульвар. Я пересек мощеный серой плиткой бульвар, протянувшийся между двумя газонами с высокими каштанами, и вышел на площадь. Впереди белел офисный центр «Бизнестаун», резко выделяясь на фоне ярко-синего неба. Я автоматически поднял голову и посмотрел на окна моего офиса на девятом этаже.

«Удивительно, – поймал я себя на мысли, – но с той недели я так ни разу и не зашел в офис». Чтобы не нарушать сложившийся ход вещей, я и в этот раз решил пройти мимо, несмотря на мой внешний вид. И не беда, что пол, стол, три стула, шкаф и диван покрылись за это время слоем пыли, зато будет чем заняться на досуге, вместо того, чтобы от безделья запускать из окна бумажные самолетики.

Я неспешно шел по центру города, то и дело поглядывая на свое отражение в витринах магазинов и кофеен: все казалось, что я странно выгляжу после пломбирной атаки. Через три квартала наконец показалась куполообразная стеклянная крыша «Сухогруза», выглядывающая из-за Главпочтамта. Радостно насвистывая какой-то мотивчик, я ускорил шаг. В этот раз у входа меня никто не караулил, и я беспрепятственно вошел внутрь рынка.

Глава 13

И все же, как это и заведено в нашем безумном мире, новый день принес-таки новую проблему и на «Сухогруз». Не успев зайти внутрь, я сразу поморщился. На рынке странно пахло: в воздухе явственно ощущался какой-то неприятный запах вперемешку с ароматическими отдушками моющих средств. Я поднялся по лестнице к шашлычной и застыл перед закрытой дверью.

Витринные стекла изнутри были завешены газетами, а на двери скотчем было приклеено объявление, написанное от руки:

«Закрыто на санитарную обработку».

Запах исходил именно отсюда, это несомненно.

«Ну вот, как Бухгалтер накаркал, так и сбылось», – подумал я и несолоно хлебавши пошел в додерную. Попутно я замечал, что рыночники сегодня как-то странно выглядят: у всех были осунувшиеся лица и припухшие, нездорово красные глаза, которыми они, как мне казалось, недобро провожали меня на протяжении всего пути.

В додерной звучала любимая радиостанция владельца закусочной – «Хиты минувших лет». Романтичная Таня Буланова пела о том, какие странные бывают встречи, но хозяин сегодня не пританцовывал под музыку по обыкновению, а сидел за прилавком и, понуро свесив голову, смотрел в одну точку перед собой. Серая войлочная шапочка, прошитая белой суровой ниткой крест накрест, была надвинута почти на самые глаза, а лицо выражало вселенскую тоску.

Я как всегда устроился напротив дяди Додика и не успел даже поздороваться, как в один миг он ожил и возбужденно затараторил, видимо, обрадовавшись, что станет первым, кто сообщит мне свежую новость:

– Сёмочка, привет. Слушай, случилось то, чего ты не ожидал, точнее, ожидал, но именно этого ты пока не ожидал, хотя и догадывался, что может произойти нечто подобное. Я не стал тебе звонить… такая новость… надо лично…

Я совсем забыл, что дядя Додик был не только талантливым кулинаром, но и интересным рассказчиком… только когда не волновался. Поэтому я его нетерпеливо перебил:

– Ну что там еще произошло, дядя Додик, не томите? и почему Бабосян закрыт?

Он укоризненно посмотрел на меня и заговорил более осмысленно:

– Пока ты там плескался в море и объедался мороженым, – внимательный дядя Додик разглядел-таки пятна ванильного пломбира на моей рубашке и ткнул пальцем в одно из них, – наслаждаясь последними теплыми деньками этого лета, на «Сухогрузе» произошло… Бэ-э-э… – и он очень точно жестом, мимикой и характерным звуком изобразил нечто крайне неприятное.

Я сразу же догадался, о чем идет речь, и в шутку заметил:

– Эметологи назвали бы это рефлекторным опорожнением желудка.

– Не знаю таких, – отрезал он, а затем, ухмыльнувшись, спросил: – Ну а как бы эти самые… митологи назвали, если бы это произошло с полусотней человек разом, а?

– Ну тогда массовым или даже тотальным опорожнением, – ответил я, немного насторожившись.

– Вот-вот! Именно массовым! – Дяде Додику понравилось слово, и он от удовольствия даже поднял вверх указательный палец. – Масса людей, масса… э-э-э… Нет, тут надо все по порядку. Значит, так: еще задолго до открытия «Сухогруза», мы уже собрались перед входом, почти все наше рыночное общество…

– Это легко понять, дядя Додик, – перебив, поторопил я рассказчика, – народ, подогретый вчерашним происшествием, ожидал от поруганного Бабосяна ответного выпада в том же духе, и каждый лично хотел стать очевидцем чего-то подобного. Так что же произошло?

– Не спеши, я же рассказываю, – обидчиво отозвался он. – Тут важна каждая мелочь. Так вот, как только охранник, зевая и растирая сонные зенки, открыл дверь, мы всей толпой, не сговариваясь, дружно ринулись вниз к «Роднику», – дядя Додик изобразил кислую мину и, произведя ртом неприличный звук, развел руками. – К сожалению, там внизу нас ждало горькое разочарование, и мы побрели обратно наверх, обсуждая между собой «слабака» и «тряпку» Бабосяна. Но среди рыночников нашелся один посмекалистей всех нас вместе взятых – ты его знаешь, это парфюмер, – и он побежал не вниз вместе со всеми, а наверх и оказался прав… Как он потом рассказывал, он незаметно отделился от толпы, добежал до шашлычной, толкнул дверь, та распахнулась, и – он ошарашено замер перед входом… То, что парфюмер там увидел… и почувствовал, вызвало… – дядя Додик пощелкал пальцами. – Как ты это назвал?

– Непроизвольный спазм в желудке? – неуверенно подсказал я, чувствуя приближение того же самого и у себя.

– Ага, точно, спазм… совсем непроизвольный. В одно мгновение наш утонченный эстет согнулся пополам, извергая на пол содержимое желудка, заботливо наполненного утром диетической манной кашкой. Поскольку его горло было плотно залеплено, то он не мог сообщить нам о сенсационной находке… предостеречь, что ли… – Дядя Додик шумно сглотнул слюну. – К этому времени мы уже поднялись из подвала на первый этаж и увидели дурацкую пантомиму, разыгранную на террасе: как парфюмер молча кланялся в пояс кому-то невидимому за открытой дверью шашлычной. Странное поведение психически здорового доныне парфюмера, естественно, возбудило наше любопытство. И мы, снова не сговариваясь, ломанулись на второй этаж…

Дядя Додик неожиданно замолчал и, раздувая щеки, стал судорожно что-то искать у себя за прилавком. Найдя, он быстро положил в рот и разжевал веточку какой-то, судя по выражению его лица, кислой травки.

Вскоре дядю Додика отпустило, и он продолжил рассказ с того места, на котором остановился:

– Дальнейшее происходило как в злом фарсе: каждый по очереди, нетерпеливо расталкивая локтями толпу и продираясь к открытой двери, видел то, что буквально за минуту до него увидел парфюмер и подобно ему… э-э-э… непроизвольно избавлялся от содержимого желудка. Никто не остался в стороне, никто. Все, что исторгалось из несчастных, разноцветными струями летело на пол и смешивалось там, создавая неповторимый по орнаменту и пестроте ковер – таких я не видел даже на рынке в Стамбуле… У-уп… – непроизвольно вырвалось у него, но он сдержался. – В скором времени уже вся терраса перед шашлычной была покрыта плотной, склизкой массой, которая медленно растекалась в разные стороны… и, достигнув края, водопадом устремлялась вниз… шлепалась прямо на овощные развалы… Извини…

Рассказчику снова потребовалась травка, но уже в гораздо большем количестве – он откусил разом полпучка, – и чуть больше времени на ее разжевывание. Я терпеливо ждал, ощущая в желудке нешуточное волнение, из-за которого было боязно даже пошевелиться. Наконец дядя Додик справился с собой.

Он смачно выплюнул на пол большой зеленый комок, вытер рот рукой, тяжело вздохнул и пожаловался:

– Вот же зараза такая, желудок совсем слабый стал, не то что раньше. Короче, ничего подобного на «Сухогрузе» не случалось еще никогда, но даже это ни в какое сравнение не идет с тем, что приключилось с шашлычной… У-у-уп… – дядя Додик скривился, но сдержал очередной позыв, после чего героически продолжил: – По всей вероятности, какой-то психопат сбежал из дурдома, проник ночью в бабосяновское кафе и «декорировал» интерьер в соответствии со своими извращенными понятиями о прекрасном: мангал был залит… – не желая крепко выражаться, дядя Додик попытался подобрать слово помягче, но, так и не найдя его, нервно махнул рукой и продолжил без него: – почти по самые борта. По всем стенам было размазано… э-э-э… коричневое… с резким, тошнотворным запахом… Судя по отпечаткам на стенах, столах и прилавке… оно наносилось открытой пятерней… а пол был залит… того же цвета…

Яркие образы одолели рассказчика. Дядя Додик не выдержал отвратительных подробностей и вдруг неожиданно замолк. Плотно сжав рот, раздувая щеки и ноздри, сопя и кряхтя, он изо всех сил боролся с подступившей к горлу тошнотой. Его острый кадык ходил ходуном вверх-вниз, лицо налилось краской, а в слезящиеся глаза было больно смотреть. Я поскорее отвел от него взгляд и, скривившись сам, сглотнул набежавшую жидкую слюну.

Не желая, чтобы воцарилось напряженное молчание, я заговорил не задумываясь, лишь бы просто что-то говорить:

– Да-а, дела, дядя Додик… Говорят, любопытство до добра не доводит. А ведь это чистая правда, в чем и убедились непредусмотренные жертвы ночного вандала, осквернившего бабосяновскую шашлычную. Одно только меня удивляет, как все-таки необъяснимо ведет себя человеческий организм в стрессовой ситуации: неужели тонкие обонятельные рецепторы парфюмера не уловили зловоние через дверь? А впрочем, что тут странного, ведь любопытство сильнее… И со всеми вами… вон что… У-уп…

Я замолчал на полуслове по той же причине, что и Дядя Додик минуту назад. Однако он к тому времени уже справился с тошнотой и, с выражением искреннего сочувствия на лице, вовремя протянул мне веточку той самой целебной травки. Ее вкус и правда был кисловатый и слегка вяжущий. Погасив приступ, я вытащил изо рта зеленый комочек и аккуратно положил его на прилавок перед собой.

Дядя Додик весьма предусмотрительно спросил:

– Слушай, не знаю, к месту ли скажу, но кушать-то будешь?

– Что-то не хочется, дядя Додик, – вежливо отказался я. – Дайте-ка лучше бутылку пива, мне надо подумать… Нет, лучше – две.

Глава 14

Я сгреб с прилавка обе бутылки, которые он достал из холодильника, и пересел за самый дальний столик, отгородившись от мира открытой дверью. От потрясения мысли путались и, пока я не отведал пива, беспорядочно плясали, рисуя в воображении картину жуткого инцидента во всех цветах и красках.

Как только пиво подействовало и буря в желудке улеглась, я наконец немного собрался с мыслями: «Характер диверсии, судя по цинизму с которым она была проведена, явно указывает на того, кто не боится испачкать руки, а также привык и умеет работать с дьмерьмом, то есть на сортирщика. Что же получается: неужели, этот ненормальный распоясался настолько, что совершил столь чудовищную выходку? Гновно, да еще в таком количестве, размазанное по всем стенам, не лучшая замануха для шашлычной. Теперь Бабику никогда не "отмыться", а это значит, что неприятель побежден.

А что, если?.. Нет, этого не может быть, но, если просто предположить, – продолжил я строить догадки, – что это сделал сам Бабосян? Например, находясь в отчаянии, не соображая, просто чтобы отвести от себя подозрение и уже наверняка подставить Недоумченко? Ведь я же сам ему подсказал и про количество, и про качество, и про безумство… Боже мой, что за ублюдок…»

Но все-таки, допивая вторую бутылку, я убедил себя в невиновности Бабика: пока я на него давил, сортирщик и распоясался, думая, что находится вне подозрений. Кто знает, что еще выкинет в следующий раз этот полудурок? Мне не нравился наглый и самоуверенный Бабосян, но мне была невыносима мысль, что безнаказанный Недоумченко празднует победу за победой в своем сортире. Ругая себя за недальновидность и бездействие, я твердо решил прямо сейчас сделать то, что нужно было сделать еще вчера – пойти и разобраться с сортирщиком. Тогда, глядишь, и не случилось бы сегодняшней катастрофы.

Наконец я накрутил себя достаточно, чтобы решительно подняться из-за стола. Однако пиво, выпитое на голодный желудок, сделало свое дело – меня чуть качнуло в сторону, но я «справился с управлением» и громогласно заявил:

– Дядя Додик, это моя вина, но сейчас я все исправлю. Я ему устрою…

С этими словами, потрясая в воздухе кулаком, я вышел из додерной и нетвердым шагом направился прямиком в сортир.

Где-то в недрах сортира умиротворяюще журчала вода, а белый кафель и фаянс блестели в холодном свете люминесцентных ламп за спиной старухи Недоумченко, которая сидела за крошечным столиком и сверлила меня бледно-голубыми колючими буравчиками, глубоко утопленными в глазницах. Я неприязненно посмотрел на нее в ответ, не говоря ни слова, прошел мимо и проник в «офис» сортирщика – небольшую, полутемную кладовку со швабрами, ведрами, стеллажом, заставленным бутылками и коробками с моющими средствами, и черными пакетами по углам, доверху набитыми туалетной бумагой, как использованной, так и «новой».

Не успел я оглядеться, как снаружи послышался истошный старушечий вой:

«Летка! Злославушку бьють! Скорее сюды, ведьма ты гнилочревная!» – испуганным голосом трубила старая бестия, попутно проклиная окаянную невестку, выродившую ей в потомство какого-то неведомого ползуна вместо нормального ребенка.

Я поскорее закрыл за собой дверь и для надежности подпер ее шваброй. Злослав, скрючившись, сидел на низком табурете и левой рукой что-то мастерил у себя на коленях. Услышав «зов крови», ревущий и буйствующий снаружи, он испуганно поднял на меня глаза. В тусклом свете желтой лампочки под потолком черты его лица казались еще более уродливыми и одновременно зловещими, как у маньяка в его жутком логове. Такое выражение лица, как у Недоумченко могло бы возникнуть у человека, страдающего недельным запором, но упрямо продолжающего тужиться над унитазом в тщетных попытках облегчиться. А тут, пожалуйста, без всякого унитаза, в штанах, на людях… Видимо, у него это просто вошло в привычку.

– Ну что, руки уже отмыл? – грубо спросил я у сортирщика.

– Какие ешо руки? – ответил он вопросом на вопрос и поднялся со стула.

– По локоть испачканные руки, – пояснил я и начал медленно надвигаться на него.

– Да ты шо? Не знаю я никаких рук, – испуганно промямлил он в ответ и на шаг отступил назад.

– Мало тебе было… – стиснув зубы и сжав кулаки, начал было я его обвинять, но так и не успел договорить.

В этот самый момент за спиной с грохотом распахнулась дверь и треснулась о стену, а обломки швабры разлетелись по углам.

Вслед за этим уши пронзил дикий вопль, исходящий из перекошенной пасти Леты Недоумченко:

– Ах ты, казляра! Ты шо сюда приперевся?

«И откуда только выскочила эта ненормальная, из унитаза, что ли?» – мелькнуло в голове. Видя, что ситуация резко накалилась, я вооружился красным пластиковым ведром – это было первое, что попалось под руку. Защищаясь им, я бочком выбрался из подсобки и уже хотел было ретироваться совсем, но обнаружил, что выход заблокировала старуха, приняв позу футбольного вратаря, широко расставив ноги и руки.

– Я тебе щас устрою, казлище! – как блаженная завизжала сортирщикова жена у меня за спиной, увидев, что я загнан в ловушку и деться мне некуда.

Тогда я обернулся и бросил ведро ей под ноги. Недоумченко-мать тем временем попыталась схватить меня сзади. Я вовремя увернулся, сделал пару обманных движений из стороны в сторону, нырнул под левую руку растерявшейся старухи и проскочил в коридор. Гнилета, увидев мой стремительный побег, с остервенением пнула ногой ведро – оно, как пушечный снаряд, полетело прямо в старуху и сбило ее с ног – и ринулась вслед за мной, как бешеный пёс, чующий добычу, продолжая на бегу выкрикивать одно и то же ругательство, но в разных вариациях. На лестнице я оглянулся и с ужасом обнаружил, что психопатка не только не отстала от меня, но, наоборот, резко сократила дистанцию, тогда и я заметно ускорился.

«…Казлиная рожа… Казлярище…» – эхом неслось с лестницы и многократно усиливалось акустикой подвала, когда я выскочил на площадку перед овощными развалами.

Рыночники и посетители в недоумении уставились на меня. Я снова оглянулся и увидел, что бесноватая Лета по-прежнему не отставала и уже появилась на площадке. До выхода оставалось метров десять, и тут я припустил.

– А ну стой, казля-я-яра-а-а! – завизжала на весь рынок истеричка в отчаянной попытке остановить меня.

От греха подальше я выскочил на улицу и быстро зашагал через многолюдную рыночную площадь, то и дело оглядываясь… вплоть до самого Центрального проспекта, где я запрыгнул в маршрутку и поехал на свой спасительный пивзавод – снимать стресс.

Глава 15

Шел пятый день расследования, а я до сих пор ни на шаг не приблизился к разгадке вопроса, кто виноват. Мало того, непредвиденные трудности, то и дело возникающие по мере развития событий, отдаляли меня от его решения. Так, после вчерашнего инцидента в сортире «Сухогруза» я стал немного опасаться семейки Недоумченко, поэтому не решался один заходить на рынок.

Вот уже с полчаса я стоял неподалеку от входа, прячась за вековым платаном-великаном, и беспокойно озирался по сторонам, в ожидании какого-нибудь подходящего прикрытия для безопасного проникновения на «Сухогруз». Как назло, мимо меня либо сновали стремительные менеджеры, выбежавшие из своих офисов за кофе с пончиком, либо неспешно шествовали старушки, потратить на рынке остатки пенсии. Ни к тем, ни к другим незаметно пристроиться не представлялось возможным.

И вот вдруг удача. Пошатываясь, со стороны бульвара к рынку двигалась троица разгоряченных южным гостеприимством курортников. Порядочно захмелевшие мужички прошли мимо меня, громко смеясь и оставляя за собой в знойном воздухе шлейф луково-водочного перегара. Я не замедлил присоединиться к шумной компании, стараясь изображать такую же кондицию, и мы вчетвером вошли внутрь рынка.

Бесноватых Недоумченко нигде не было. Я немного расслабился и взглянул наверх. Снизу было хорошо видно, что Бабосян так и не открыл свою забегаловку: на двери по-прежнему висело объявление о санитарной обработке, а окна были наглухо заклеены газетами. Буйное воображение зачем-то дорисовало там еще и парфюмера, судорожно сложенного пополам, и я помотал головой, избавляясь от странного видения. Когда мы дошли до лестницы, я отделился от группы прикрытия, поскорее вбежал на второй этаж и по пешеходной террасе благополучно добрался до додерной. Здесь я чувствовал себя в полной безопасности.

Дядя Додик расплылся в улыбке, как только я появился у него на пороге:

– Сёмочка, привет!

– Здравствуйте, дядя Додик!

– Ну что, разобрался вчера в сортире? – захохотал он.

– Не совсем, – смущенно выдавил я.

– Но ты молодец, быстро убегал от сортирщицы, мы все видели, – продолжал смеяться дядя Додик.

Я промолчал, безразлично пожав плечами, и устроился на высоком табурете у стойки.

– Ну ладно, лучше расскажи, что там произошло? – уже без смеха спросил он и пошел к холодильнику за «Морским» пивом.

– Да надоели они мне, не хочу больше разгребать это дьмерьмо, – раздраженно выпалил я.

– Что, бросаешь дело? – встревожился дядя Додик.

– Нет, не бросаю. Просто узнать истину все равно уже практически невозможно. Короче, я решил написать как есть, что-то вроде репортажа. Сообщу читателям, что по отпечаткам левой руки на стенах шашлычной установлена личность злоумышленника, то есть леворучки Злослава Недоумченко. А еще напишу, что установлена связь Бабосяна с Бухгалтером, заказавшим мне статью. Пусть читатели сами делают выводы.

– Ну ты круто заварил, – восхищенно отозвался дядя Додик и пошел мастерить для меня свой знаменитый «Додер кебаб».

– Да-а, вот так-то… – задумчиво промычал я себе под нос и сделал глоток пива.

А задуматься было над чем: «Эти чертовы мимы – Бабосян и Недоумченко – копировали повадки друг друга, как два павиана. В результате "интеллигентный" Бабик по уши погряз в дьмерьме, а недоумок Недоумченко, хоть и корчит из себя невинную овечку, но явно чего-то боится. Получается, что они затеяли со мной в игры играть, водят меня за нос. Что ж, поиграем, но только теперь водить буду я: дядя Додик надежный "ретранслятор" новостей, и скоро они узнают, что доигрались. Тогда-то я и вычислю перевертышей: если они действительно "поменялись местами", то Бабосян выкинет очередную дурость, а сортирщик – наподлит».

Тем временем, пока я сидел в закусочной у дяди Додика и дул пиво, уставившись в одну точку перед собой, в Долине разыгрывалась интоксикационная драма. Бухгалтер третий день беспробудно пил неразбавленный виски «Блэк Энималс» из именного бокала. Выглядел он сегодня уже не столь презентабельно, как в день нашей встречи, былого лоска как не бывало: лицо поросло густой щетиной, под воспаленными красными глазами залегли темные тени, а на белой рубашке проявились желтые разводы в области подмышек.

Просто упрямец все никак не мог смириться с крушением своих планов. Задетое самолюбие не позволяло самонадеянному Бухгалтеру вынести урок из этой истории, что называется, перевернуть страницу и продолжить жить дальше, и он надолго застрял в ней, снова и снова мысленно переживая событие за событием, шаг за шагом. Ведь все так хорошо начиналось, а тут какой-то журналистишка, которого, по большому счету, и обвинить-то не в чем.

Когда я возник на горизонте, Бабик нажаловался своему родному дяде – Бухгалтеру – и тот задумался: как можно использовать меня для своей выгоды? Он всегда что-то придумывал, а еще он считал семейным долгом помогать своим любимым племянникам, участковому уполномоченному Григорашу и бизнесмену Бабику. К несчастью, со старшим в прошлом году произошла чудовищная трагедия: несчастный Григорашик нарвался на сынка генерала, после чего включились такие механизмы, что простой лейтенант уже никак не мог выкрутиться и, в наказание за откровенное вымогательство, подвергнувшись полной конфискации имущества, отправился отбывать наказание. И теперь заботливый дядя удвоил силы для поддержки младшего из двух братьев Бабосянов – Бабика.

Бухгалтер, надо отдать должное его соображалке, не долго чесал затылок, и вскоре у него родился хитроумный план. Привлечь скандально известного журналиста для расправы над неприятелем – это была блестящая задумка. Но как заставить честного человека выполнить не совсем честную работу? В решении этой проблемы проявились лучшие черты Бухгалтера: редкостная изворотливость ума и дьявольская изощренность.

Расчет был безупречным с точки зрения энэлписта, нахватавшегося психологических приемов манипулирования людьми: когда хочешь, чтобы человек что-либо сделал, то запрети ему это. Бухгалтер тонко сыграл на моем профессиональном любопытстве и честолюбии, и я, естественно, заинтересовался «делом Бабосяна». Однако он изначально допустил-таки ошибку, ставшую в последствии роковой: как можно было не предусмотреть, что я – профессиональный журналист – обязательно захочу выслушать обе стороны конфликта и встречусь с сортирщиком, чтобы иметь перед собой объективную картину? А если предвидел, то зачем допустил это? Воистину непонятно.

Ну а дальше все покатило совсем по другому сценарию: стоило мне только спровоцировать Бабика, как нас поглотил водоворот событий – какашка за какашкой, просто море гновна. Бухгалтер уже никак не мог просчитать моих дальнейших ходов и тем более предвидеть все эти страшные последствия, поставившие в конце концов жирный, зловонный крест на бизнесе его любимого племянника. Теперь ему оставалось только в бессильной злобе заламывать руки и биться головой о стену, что он, собственно, и делал, фигурально выражаясь.

На его счастье, верная секретарша заботливо ухаживала за своим горемычным боссом. Третий день она неотлучно находилась при нем и выполняла все бытовые функции: доставляла в кабинет выпивку, заказывала по телефону его любимые суши, отваживала всех без исключения посетителей. Само собой разумеется, что напряженный трехдневный марафон между кухней, кабинетом и телефоном не лучшим образом отразился на ее прекрасной внешности.

Без посещения косметического салона «фотомодель» поблекла, подурнела и даже уменьшилась ростом, переобувшись в более удобные лодочки, и теперь имела самый заурядный вид. Спутанные, потускневшие волосы были скручены «дулькой» и закреплены на макушке деревянным карандашом. Без декоративного макияжа на веках глаза превратились в две маленькие, блестящие пуговки, к тому же теперь казалось, что они как-то слишком уж близко посажены друг к другу, а правый глаз даже как будто немного подкашивает к переносице. Ну а божественный аромат, как это ни печально, перебивался самым банальным человеческим душком.

Недавняя красотка устало посмотрела на золотые часики на тонком запястье: прошло больше двух часов с момента последнего кормления босса. Она тяжело поднялась со своего рабочего места и скрылась за дверью позади стола. По длинному коридору она прошла в просторную, ярко освещенную комнату, оборудованную под современную кухню: с холодильником, электроплитой, посудомоечной машиной и несколькими шкафами со столовой и кухонной посудой и прочим необходимым инвентарем.

Секретарь-хозяйка взяла с сушилки позолоченный поднос и поставила на него поочередно: бутылку виски «Блэк Энималс», бутылку целебной минералки «Хущхэ», чистый бокал с золотой монограммой, порцию креветочных роллов, сервированных на деревянной дощечке, а рядом положила две бамбуковые палочки с золотыми наконечниками и белоснежную салфетку, опоясанную широким золотым кольцом. Ловко подхватив поднос одной рукой, она щелкнула выключателем и вышла в коридор, ногой притворив за собой дверь.

Предварительно постучав два раза, она вошла в «золотой дворец». Бухгалтер сидел в кресле ни жив ни мертв: массивная голова свесилась, упершись подбородком в волосатую грудь, а из полуоткрытого рта тонкой струйкой вытекала вязкая слюна и впитывалась в рубашку – на объемном животе уже расплылось серое пятно. Девушка обратила внимание, что на столе перед Бухгалтером была разложена подшивка «Горноморсквуда», которой раньше не было. Некоторые газетные статьи почему-то были перечеркнуты или вовсе замараны жирным черным маркером.

Секретарь-сиделка поставила поднос на край стола и дотронулась кончиками пальцев до шеи своего подопечного – два тонких пальчика увязли в складке слоновьей кожи. Удостоверившись, что пульс прощупывается, она разгрузила поднос, а затем собрала на него объедки и все ненужное и тихо вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Вернувшись из кухни на свой пост, она уронила голову на сложенные на столе руки и затихла, напряженно прислушиваясь к малейшему шороху…

Вот уже около часа из-за двери кабинета доносился невнятный бубнеж, иногда прерываемый односложными выкриками и всхлипываниями. Обессилившая девушка сидела за столом и, обхватив голову руками, раскачивалась из стороны в сторону, как будто находилась в мистическом трансе или медитировала. В какой-то момент она вдруг насторожилась: ей навязчиво стало казаться, что Бухгалтер с кем-то разговаривает. И правда, голосов как будто было два: первый – монотонный и вялый, а второй – резкий, грубый и громкий. Однако по-прежнему ничего нельзя было разобрать, поскольку оба собеседника говорили нечленораздельно. Тогда девушка попыталась припомнить, могла ли она задремать и проворонить посетителя?

Внезапно в кабинете босса раздался протяжный душераздирающий крик: «А-а-а!.. Оставь меня в покое!» За ним последовал страшный грохот, как от разбитой о стену бутылки, и новый дикий рев: «Убир-р-райся!» а следом – звон разбитого хрусталя.

Победив чувство страха, хрупкая девушка отважно влетела в кабинет на подмогу боссу. Тот стоял к ней боком в борцовской стойке, изготовившись к атаке. Внезапно, ловко уклонившись в сторону, он сделал хватательное движение обеими руками, загребая воздух перед собой. «Схватив» кого-то невидимого за горло и начав душить, он со звериным рыком повалил «его» на пол. Естественно, вместе с «ним» повалился и он сам, и оба соперника начали кататься по белому ковру, густо усеянному остатками креветочных роллов, осколками стекла и залитому виски, попеременно одолевая друг друга.

Бухгалтер, хрипя и рыча, то и дело выкрикивал надсадным голосом угрозы в адрес своего «противника»: «Заткнись!.. А-а-а!.. Пр-р-рочь!.. Ыэ-э-э… Вон отс-с-сюда!..»

В какой-то момент, когда невидимый соперник начал одолевать и уже поверг Бухгалтера на лопатки, его мутные глаза на один миг прояснились, он запрокинул голову, страдальчески посмотрел снизу вверх на свою верную секретаршу и, с мольбой в голосе, прохрипел: «Златочка, убери его отсюда, умоляю…» А затем снова зверски взревел: «А-а-а!.. Убир-р-райся, ты слышишь!»

В глазах онемевшей девушки застыл ужас. Ее губы задрожали, она прикрыла рот ладонью и бросилась к своему телефону, рыдая в голос… Через двадцать пять минут от бежевого особняка с вывеской «Бух-бух» отъехала неотложка, увозя с собой пациента в состоянии острого алкогольного психоза.

Об этом я узнал только на следующий день из газеты.

Глава 16

Я стоял возле киоска «Союзпечати» на Центральном проспекте и во второй раз перечитывал коротенькую заметку в новостной подборке, не веря своим глазам: «Известный бизнесмен С. С. Сатанянц, генеральный директор коммерческой компании по оказанию бухгалтерских услуг "Бух-бух" был госпитализирован в городскую клиническую больницу с острым приступом аппендицита. Как сообщает его секретарь…» Газета красноречиво называлась «Горноморская правда». Я поскорее набрал номер главного редактора еженедельника «Горноморсквуд».

– Шеф, привет. Что это еще за чертовщина? – выпалил я и зачитал ему первые строчки заметки.

– А, это, – хмыкнул он. – Сёмочка, ну что ты хочешь от меня услышать, мое мнение?

– Шеф, я не верю ни одному слову, кроме слова «госпитализирован». Только в воскресенье я был у этого самого Сатанянца в офисе, и он меня тонко вербовал на темное дельце, после чего случилось много чего интересного – на «Сухогрузе», наверняка, слышал, – и тут вдруг госпитализация. Объясни, что произошло на самом деле? Кстати, с меня убойный материал, потянет на передовицу.

– Так это ты устроил там заваруху?! – воскликнул изумленный Шеф, а следом задумчиво добавил: – Я мог бы и догадаться. Весь город уже только об этом «Сухогрузе» и гудит. Ну ладно, слушай, только это не для печати. Все то же самое, но читай так: известный криминальный авторитет по кличке Бухгалтер был срочно помещен в психоневрологический диспансер в состоянии острого алкогольного психоза. Как тебе такой расклад, а?

– Хм, это хоть похоже на правду. Черт знает что творится в этом Горноморске. Ладно, спасибо, Шеф, и готовь первую полосу, в воскресенье принесу статью. Пока.

Я нажал на красную кнопку телефона и задумчиво почесал за ухом. Воистину каждому воздастся по делам его.

Было начало третьего. До «Сухогруза» я буквально добежал за двадцать минут. По-прежнему немного опасаясь Недоумченко, я быстро направился к входу, как вдруг боковым зрением заметил, что мне наперерез летит взбешенный Бабосян. Он караулил на лавочке напротив. Только завидев меня, Бабик сразу же подскочил и бросился вперед, что-то выкрикивая на ходу. Я инстинктивно принял оборонительную стойку и напряг слух.

Теперь до меня дошло, что он там орал, он обвинял меня во всех тяжких: «Это ты во всем виноват!.. Ты специально все подстроил!.. Ты стравил нас!..» – неслось на всю округу.

Видок у Бабосяна был как у классического сумасшедшего: пена у рта, выпученные глаза и перекошенное лицо. Он громко кричал и живо размахивал руками, однако, в ход их не пускал… и правильно делал – по сравнению со мной он выглядел миниатюрно, и ему не на что было рассчитывать, завяжись между нами потасовка. Я же лишь молча удивлялся: откуда у сдержанного Бабика столько экспрессии? Возможно, Гнилета Недоумченко впечатлила его своим примером, что он начал орать как истеричная баба, а может, и правда слетел с катушек, как его дядя… наследственность, так сказать.

– …Не знаю я никакого Бухгалтера!.. – тем временем продолжал вопить Бабосян мне прямо в лицо. – Ты меня подставил!.. Это твоя вина!..

Нас уже начали обступать любопытные зеваки.

– Успокойся, Бабик, все будет хорошо, – сказал я и слегка оттолкнул его от себя рукой, а сам быстро заскочил внутрь рынка и заблокировал двухстворчатые двери металлической подковой, которую схватил с прилавка сувенирного отдела и надел как скобу на плоские дверные ручки.

Бабосян бесновался за стеклянными дверями, как гоголевская панночка в поисках бурсака, и продолжал голосить на всю округу: «…Все вокруг теперь в дьмерьме-е-е!.. Это все из-за него-о-о!.. Это он во всем винова-а-ат!.. Если бы не он, со мной такого никогда бы не произошло-о-о, я же не сумасше-е-едши-и-ий!.. А-а-а-а-а-а…»

Подергав дверь и убедившись в надежности запора, я немного успокоился и поспешил к лестнице на второй этаж.

Это странно, но меня до сих пор преследовал неприятный запах. Не знаю, показалось ли мне, но на этот раз к резкому синтетическому душку лаванды дезинфицирующей жидкости как будто примешивался острый запах хлорки.

«Неужели, тут такая плохая вентиляция», – раздраженно подумал я.

Поскорее добравшись до надежного убежища, я захлопнул за собой дверь и стал напряженно всматриваться наружу через витринное стекло. Хозяин закусочной, заприметив мое странное поведение, быстро подбежал ко мне и озабоченно посмотрел в ту же строну. Бабик тем временем уже проник внутрь рынка, и его успокаивал охранник, а вокруг них собралась приличная толпа.

– А-ах это, – выдохнул дядя Додик и равнодушно махнул рукой. – Да пёс с ним. Тронулся умишком, – он отвернулся и, покачиваясь, побрел к себе за прилавок.

Я тоже отвернулся от витрины и спросил:

– Дядя Додик, угадайте, о чем я хочу узнать?

Тот сокрушенно покачал головой и, с трудом выговаривая слова, произнес:

– Что тут творилось с утра… Эк… – он громко икнул, но быстро собрался и привычным движением достал из холодильника бутылку «Морского».

Я не мешкая схватил предложенное пиво и сделал большой глоток, памятуя, что последние новости с «Сухогруза» способны вызывать спазмы в желудке. Ну а дальше дядя Додик заплетающимся языком поведал мне такое, от чего аппетит окончательно отбило.

– Судя по всему, – печально начал он, – это произошло ночью. Правда, охранник клянется, что всю ночь не сомкнул глаз, совершая обходы, и что никого на рынке не было. Однако неизвестный каким-то чудом все же проник на рынок и измазал стены пол и даже потолок сортира… коричневым… вдобавок забрызгал все вокруг… желтой…

Лицо несчастного дяди Додика исказилось, и он быстро опрокинул в рот стопку коньяка. Я тоже благоразумно сделал большой глоток пива, ощущая нечто подобное, что происходило с моим желудком позавчера во время рассказа о злоключении с шашлычной.

После непроизвольной паузы, отдышавшись, дядя Додик продолжил:

– С особой тщательностью вандал подошел к табличке с названием туалета. Добавляя испачканным пальцем дополнительные элементы и исправляя некоторые буквы, он добился… – с задумчивым видом дядя Додик пощелкал пальцами, перебирая в уме подходящие слова.

Я наугад подсказал ему, зная, как он любит научную терминологию:

– Семантической противоположности?

– Да, точно, противоположности! – обрадовался он, хоть и не понял значения первого слова. – Вместо прежнего названия «Родник» возникло абсолютно новое, более оригинальное и, что важнее в сложившихся обстоятельствах, более соответствующее новой действительности – «Гновнюк».

Дядя Додик замолчал и торжествующе посмотрел на меня.

– Это событие по всем параметрам выбивается за рамки здравого смысла, хотя после осквернения шашлычной об этом можно подискутировать, – задумчиво произнес я, думая, что рассказ на этом закончен.

Но не тут то было, дядя Додик сбивчиво продолжил развивать мысль, плавно подводя к неизбежной кульминации:

– Какие тут могут быть дискуссии? Когда мы все туда пришли сегодня утром… и увидели… обе субстанции обильно стекали со стен и смешивались на полу в единую массу… Настолько зловонный запах… С нами повторилось вчерашнее… Администрации пришлось закрыть рынок на дезинфекцию… Бедная Каракатя в обмороке… Вызывали бригаду специалистов… Не могу больше…

Новый, более сильный позыв дядя Додик подавил очередной рюмкой коньяка и пучком целебной травки. Кривясь и всхлипывая, какое-то время он пережевывал снадобье, а на его глазах выступили и блестели крупные слезы.

С силой выплюнув на пол большой зеленый комок, где тот с хлюпающим звуком превратился в зеленую лепешку, дядя Додик горестно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на меня и подвел итог:

– Естественно, мы все уверены, что эта чудовищная выходка дело рук Барбосяна, месть сортирщику за уничтоженную шашлычную. Тем более что все эти два дня, пока уборщица безуспешно отмывала его забегаловку, этот недопёсок назойливо околачивался на рынке. Бог знает, что творилось у него в голове, но все рыночники опасливо сторонились его, предпочитая делать вид, что не замечают, как он мечется по рынку с диким выражением лица.

На этом дядя Додик окончил свой рассказ, опрокинул в рот новую стопку коньяка, крякнул, а затем смущенно сказал, пыхая перегаром мне в лицо:

– Сёмочка, извини, что каждый день порчу тебе аппетит, но ничего другого больше не происходит, ты же сам видишь.

Я не дал ему договорить.

– Дядя Додик, я не понимаю, что здесь происходит? – спросил я, не требуя ответа.

Поскольку ответа так и не последовало, если не считать печального взгляда карих глаз дяди Додика, я продолжил:

– Хорошо, давайте порассуждаем: неужели Бабосян поскандалил сегодня лишь для вида, как бы копируя Недоумченко, чтобы отвести от себя подозрение в содеянном? А может быть, эти два мимикриста снова поменялись ролями, и Недоумченко сам измазал… э-э-э… отходами жизнедеятельности свой туалет, как бы кося под Бабосяна, косящего под него самого?.. Вот поганцы, совсем меня запутали… Так, стоп! Без паники, – скомандовал я сам себе. – Давайте опираться только на факты, и никаких эмоций. Помните, когда шашлычную изгадили, что-то не очень-то Бабосян орал, что это моя вина, не так ли?

– Точно! – обрадовался дядя Додик. – Молодец, ты все просек. – На радостях он снова махнул из-под прилавка стопку коньяка.

Глава 17

Не успел дядя Додик даже крякнуть, как его лицо дико исказилось. Я даже подумал, что коньячок плохо на него подействовал, потому что он резко сорвался с места и куда-то побежал. Я обернулся и, наверняка, с моим лицом произошло то же самое, поскольку я увидел, как в дверь ворвался пунцовый Бабосян.

Бабик остановился посреди закусочной в той позе, которая как нельзя лучше передавала всю тяжесть его жизненной трагедии и плачевность душевного состояния, а именно: чуть присев, согнув руки в локтях, сжав кулаки и задрав лицо к потолку, и истошно завопил:

– А-а-а… Ты мне бизнес угро-о-оби-и-ил!.. Я же теперь разоре-е-ен!.. А-а-а-а-а-а…

Бесстрашный владелец додерной, несмотря на свое весьма нетрезвое состояние, с силой толкнул в плечо бывшего конкурента и грозно заорал на него:

– А ну, давай пошел отсюда, психопат!

Бабик отшатнулся, но на ногах устоял и снова взвыл, обращаясь уже к Давиду Поросяни:

– До-о-ода-а-а, он мне жизнь испо-о-орти-и-ил!.. У меня жена-а-а и пятеро дете-е-ей!.. А-а-а…

– Какой я тебе на хер Дода? Поше-е-ел вон, я сказал, – прошипел дядя Додик и грубо вытолкнул скандалиста из кафе.

Бабосян отлетел к перилам террасы, а дядя Додик захлопнул перед ним дверь и закрыл ее на защелку. Тогда Бабик вцепился в дверную ручку и стал остервенело сотрясать всю витринную перегородку. Еще немного, и стекла полетели бы на пол, но с двух сторон по террасе уже бежали двое охранников. Они подоспели вовремя. Схватив свихнувшегося Бабосяна за плечи и выкрутив ему руки за спину, чоповцы потащили его за собой, уводя все дальше от додерной. Тот упирался, извивался, сучил ногами, истошно вопил, но поделать ничего не мог.

– Ты посмотр-р-ри, какой мерз-завец. – Дядю Додика аж трясло от гнева, пока он наблюдал через стекло, как охранники заводят его бывшего конкурента в свою каптерку под лестницей.

Через минуту дядя Додик вернулся за стойку, позвенел чем-то за прилавком, поднял полную рюмку коньяка и, почти не расплескав содержимое, залпом ее опорожнил. После пережитого шока нам обоим требовалось некоторое время на восстановление нервной системы. Мы молча тяпнули еще разок… а потом еще.

Немного придя в себя, дядя Додик ни с того ни с сего изрек:

– Нечего тут рассуждать, прямо сейчас пиши про Барбосяна статью в свою газету.

– Дядя Додик, я в полном замешательстве, – пожаловался я и беспомощно спрятал лицо в ладонь.

Он тяжело вздохнул и поставил передо мной новую бутылку пива, а пустую убрал.

Я отвинтил крышку, сделал большой глоток и признался:

– Я окончательно запутался. Я понятия не имею, по чьей вине беды каждого: то ли Бабосян изначально спланировал подставу Недоумченко, а тот был самим собой и действовал в соответствии со своим ущербным естеством до поры до времени, пока оба не переняли методы друг друга, то ли наоборот. Что касается последнего случая, то мне кажется, что это сделали сами полудурки-Недоумченко всей своей веселой семейкой. Одному даже за целую ночь такое не под силу, тут явно виден семейный подряд. Они вполне могли просто затаиться, закрывшись в сортире с вечера, а потом всю ночь… У-уп… – я не договорил, потому что почувствовал в желудке непроизвольный спазм от возникшей в воображении яркой картины и поскорее схватил бутылку.

Только допив пиво, я заговорил снова, но уже слегка заплетающимся языком:

– А вообще, мне глубоко омерзительны эти двое: надменный, зажравшийся Бабосян, помешанный лишь на деньгах, и Недоумченко, который с трогательной нежностью заботится лишь о себе самом да о своих близких, а всех остальных готовый «расстрылять» собственными руками… ну или истязать их с помощью ультразвука. До того в этих паразитах развиты эгоизм и чувство соперничества, что они готовы сами измараться в гновне, лишь бы очернить другого…

А знаете, после всего случившегося я наконец понял одну простую истину: в любом споре один из спорщиков подлец, а дугой и вовсе мудак, и нет никакой разницы, кто из них кто. И только отчаянный безумец способен сунуться в выяснение отношений между ними.

– Ты умный как Стократ, – неуклюже, но зато от всей души похвалил меня уже совсем хмельной дядя Додик.

– Вы ошибаетесь, дядя Додик, – возразил я. – Сократ – умнейший из людей – полагал, что все человеческие пороки происходят от невежества и их легко можно исправить. Я же очень далек от такого идиллического понимания вещей и как манихей в каждом проявлении жизни усматриваю злой корень – скверную природу всего сущего.

Дядя Додик чуть склонился ко мне, по-отечески положил руку на плечо и, заглядывая в глаза, произнес своим глубоким голосом:

– Сёмочка, я тебя очень уважаю, ты знаешь это, но я ничего не понимаю, о чем ты сейчас говоришь. Выпей-ка еще пивка, я угощаю.

Конечно же, я не отказался…

А сразу после того, как связанного Бабосяна увезла неотложка – туда, где, я надеюсь, он обязательно встретится со своим свихнувшимся дядей, – к нам в додерную вереницей один за другим потянулись многочисленные посетители из числа местных. Каждому не терпелось поскорее узнать причину и все подробности бабосяновского сумасшествия, и мы с дядей Додиком, пьяные в дым, так и просидели в его закусочной до самого закрытия рынка, охотно просвещая всех любопытствующих.

Глава 18

После нескольких литров пива и какого-то количества коньяка, выпитого за компанию с щедрым дядей Додиком, на утро субботы я чувствовал себя тяжелым и, наверное, уже больше часа ворочался в постели, не находя в себе сил, чтобы встать на ноги и начать наконец бодрствовать. Вероятно, по этой же причине, подчиняясь закону космического равновесия, мама решила, что мне именно сегодня просто необходимо заняться хозяйственно-бытовой работой.

Услышав, что я уже не сплю, мама заглянула ко мне в комнату и возмущенно спросила:

– Сёма, когда ты, наконец, подстрижешь Бубе когти? Он мне уже весь диван ободрал!

– Скоро, мам, – вяло отозвался я и зевнул.

– Нет – немедленно! – отрезала она и закрыла дверь.

Все! Мама сказала – спорить бессмысленно.

– О господи, – простонал я вполголоса, выбираясь из постели, и, придерживаясь за стенки, поплелся в ванную.

Где-то около трех часов я появился на «Сухогрузе». На этот раз лица рыночников были приветливыми, хоть и выглядели слегка похмельными, но прямо-таки лучились доброжелательностью. Каждый торговец, только завидев меня, старался выразить свое расположение радостной улыбкой. Даже высокомерный парфюмер приветливо кивнул головой из центра стеклянного куба с миллионом флакончиков и пузырьков.

Надо полагать, что у невольных очевидцев недавних событий, развернувшихся на «сцене» «Сухогруза», произошел-таки исцеляющий душу катарсис. Не знаю почему, но я тоже радовался вместе с ними и даже помахал рукой цветочнице в ответ на ее восторженный взгляд и искреннюю улыбку. В этот миг мне казалось, что так мог чувствовать себя античный герой, вернувшийся в свой полис со щитом в руке. Еще немного, и я бы начал кланяться направо и налево, а со всех сторон мне бы рукоплескали и скандировали мое имя.

Слегка смущенный от всеобщего внимания, я усмирил воображение и поднялся на второй этаж, прошел мимо закрытой на санитарную обработку шашлычной и скрылся в додерной. Счастливый дядя Додик принял меня как родного: он вышел из-за прилавка, распростер объятия и, как только я приблизился на достаточное для захвата расстояние, сграбастал меня в охапку.

– Дядя Додик, что тут происходит? – прошепелявил я, придавленный к его плечу.

– Я так рад тебя видеть! Мы все рады! – невпопад сказал он и только тогда выпустил меня из крепких объятий.

На его глазах блестели слезы радости.

– Я тоже очень-очень рад, дядя Додик. Но все же, есть ли какая-нибудь особая причина для всеобщей радости?

Есть! – подтвердил он. – Это неожиданное решение администрации рынка в лице его генерального директора, нашей уважаемой Валентины Матвеевны Пинчук. Короче, пока свора гновнюков, так отныне и навсегда мы прозвали Барбосяна и чету Недоумченко, не загадила весь рынок и не распугала всех арендаторов и посетителей своими дикими выходками, было подписано распоряжение об изгнании горе-предпринимателей… куда подальше! Пусть катятся отсюда! – дядя Додик просто ликовал от счастья.

– Эти склочники сами виноваты, – подвел я итог. – Можно сказать, что они своими же собственными… – я задумался, подбирая синоним помягче, но, решив, что помягче не годится, продолжил вообще без него, – обгадили свой бизнес.

– Но не без твоей помощи, – лукаво заметил дядя Додик, погрозив пальцем, и мы дружно рассмеялись.

Я развел руками, как бы соглашаясь с ним:

– Ну как скажете.

Дядя Додик больше ничего не сказал, вместо слов за него говорили дела: он выставил перед нами на прилавок плоскую бутылку трехлетнего коньяка, две серебряные стопки с черненым орнаментом и быстро сервировал тарелку с нарезкой соленого домашнего сыра, украсив каждый ломтик веточкой пряной зелени.

Выглядела поляна как в лучшем ресторане города, о чем я и сообщил польщенному шеф-повару:

– Дядя Додик, даже в «Парусе» так не сервируют.

Он скромно отмахнулся, но было видно, что повару приятна похвала.

– Давай знаешь за что? – дядя Додик до краев наполнил коньяком обе стопки и поднял одну из них. – Выпьем за хороших людей и за все хорошее – хорошо, что тут больше нет ни Барбосяна, ни Недоумченко!

Он громко и заразительно захохотал, и я не смог удержаться, чтобы тоже не рассмеяться в голос. А потом мы выпили и закусили. И повторяли это еще много-много раз. И к нам спешил присоединиться чуть ли не каждый рыночник – никогда еще в додерной не было так весело и многолюдно.

Эпилог

С раннего утра до позднего вечера понедельника вся редакция газеты «Горноморсквуд», что называется, гудела и гуляла. Так совпало, что в этот день ее сотрудники, конечно же, и я в их числе, хоть я и был внештатным корреспондентом, отмечали День рождения секретарши Эллочки, а по совместительству родной племянницы главного редактора Владимира Аркадьевича Южного, которого все по-свойски звали Шефом. Но это был не единственный повод для веселья. Скорее, он послужил лишь предлогом, чтобы собраться всем вместе и осушить бутылочку-другую шампанского, а вот уже заливаться смехом и виски «Вандер Лайфсонс» всех заставила моя статья, опубликованная в свежем номере газеты.

Однако этой феерии предшествовала бессонная ночь с субботы на воскресенье, проведенная мною дома перед ноутбуком за сочинением этой самой статьи. В воскресенье ближе к обеду я принес свое творение Шефу на вычитку.

Он расположился у себя за перегородкой, предусмотрительно наполнил до краев чайную чашку «Вандер Лайфсонсом», сделал небольшой глоток, причмокнул, выдохнул и принялся бегло вполголоса читать текст:

«ЧП на "Сухогрузе": начиная с 22 сентября 2020 года, в течение четырех дней на рынке царили невыносимый смрад и антисанитария. Как выяснил наш специальный корреспондент Семён Киппен, причиной, повлекшей закрытие рынка на санобработку, послужила банальная ссора между двумя предпринимателями. Являясь непосредственным свидетелем большинства произошедших событий, он провел журналистское расследование конфликта, разгоревшегося между шашлычником Бабиком Бабосяном и сортирщиком Злославом Недоумченко.

По свидетельству владельца закусочной "Додер кебаб Хаус" Давида Поросяни, эта склока началась задолго до печальной кульминации. Еще 7 сентября 2020 года Бабосян непреднамеренно, но очень непредусмотрительно спровоцировал Недоумченко, оборудовав свою закусочную кабинкой с биотуалетом. Владелец стационарного рыночного санузла "Родник" не зря славился взрывным, злобным характером. На следующий же день Недоумченко личными оскорблениями перевел их отношения в открытую вражду. Началось противостояние. Бабосян ответил в свойственной ему манере – беззастенчиво продолжил переманивать у того последних посетителей, по ночам расклеивая на рынке ложные объявления. Так длилось две недели, за которые сортирщик (как его прозвал шашлычник в отместку за свою кличку, полученную от сортирщика, которому не понравилось, как его прозвал шашлычник, в ответ на его выпад, спровоцированный тем нарочно), по его собственным расчетам, потерял около двухсот рублей прибыли и еще полторы тысячи затратил на оплату рекламных объявлений по внутреннему радио. Сколько за это время удалось выручить Бабосяну, нам неизвестно.

Воскресным днем 20 сентября Семёну Киппену поступило предложение от влиятельного предпринимателя С. С. Сатанянца, больше известного как Бухгалтер, разоблачить Бабосяна. Как выяснилось позже, Сатанянц (он же Бухгалтер) приходился родным дядей Бабику Бабосяну, и весь хитроумный план был задуман им с целью подставить под подозрение Недоумченко.

Несмотря на вмешательство журналиста, 22 сентября произошло чрезвычайное происшествие, первое из цепи происшествий, приведших к фатальной развязке, а именно: циничное осквернение фекалиями террасы перед шашлычной. Чьими руками, а точнее, задницей это было сделано, нам так и не удалось установить. Одно очевидно, что никакой пользы эта выходка никому из соперников не принесла.

Следующий выпад, кем бы он ни был совершен, был абсолютно неизбежен. В ночь на 23 сентября неизвестным лицом или группой лиц была произведена полная фекализация злосчастной шашлычной. Последствия приобрели массовый характер: каждый рыночник поплатился за свое любопытство рефлекторным опорожнением желудка. Пострадавшие склонны винить, конечно же, Недоумченко. Однако тотальная фекализация и экскрементация рыночного санузла, произошедшая в ночь с 24 на 25 сентября, поставила под сомнение эту версию.

Пообщаться с Бабосяном нам больше не удалось. Несчастный повредился рассудком и утром 25 сентября был экстренно госпитализирован в Горноморский психоневрологический диспансер. Как сообщил главврач Н. С. Глик, острый психоз Бабосяна удалось купировать, но вот последствия нервного потрясения будут сказываться еще очень продолжительное время, и сможет ли он окончательно оправиться от пережитого и вернуться к полноценной жизни – неизвестно. С Недоумченко установить контакт нам также не удалось. Вся семья скрылась из квартиры в неизвестном направлении (по некоторым данным, они могли вернуться к себе на родину – в Незлобнёвую). В пустой двушке на Центральном проспекте, где сортирщик проживал со своей мамой, женой, неустановленной родственницей и ребенком-инвалидом, участковым были обнаружены лишь ворох использованной туалетной бумаги, пустой шкаф-пенал и странный запах. Соседи отказались что-либо сообщать, но вид имели довольный.

В субботу 26 сентября 2020 года, сразу по окончании тщательнейшей дезинфекции рынка, директор "Сухогруза" В. М. Пинчук на внеплановом собрании арендаторов сообщила о своем решении изгнать обоих вредителей с рынка, лишив их возможности вернуться туда когда-либо. Охранникам было дано строгое предписание не пускать на рынок оскандалившихся горе-предпринимателей ни под каким предлогом и пресекать все их попытки даже близко приближаться к зданию.

Какой урок из этого инцидента можно вынести – непонятно. Одному мы научились точно: в любом споре, способном принимать различные формы, будь то разборки бизнесменов, кухонная грызня супругов, академическая склока профессоров или кулуарные дрязги народных избранников, необходимо выявить и четко обозначить оппозицию двух интеллигентных, образованных, моральных и высокодуховных представителей вида homo sapiens (человек разумный) – «нападающий – защищающийся». А дальше… Впрочем, а надо ли дальше что-то объяснять? И так ведь уже понятно, что из двух спорящих один – подлец, а другой – мудак, извините, дурак. И какая разница, кто из них кто?»

– Цимес! – коротко бросил Шеф, дочитав до конца, и даже протер платочком от выступившей испарины голый череп.

Это было его самым высшим одобрением, и статья без редакторских правок отправилась в технический отдел к злющему и нервному верстальщику. Мы договорились с Шефом о встрече на завтра и распрощались.

В понедельник рано утром я сходил на проспект к «Союзпечати» за свежим выпуском «Горноморсквуда».

На первой полосе красовался заголовок:

«Дурной запашок с "Сухогруза" выветрился».

Еще более прекрасная статья размещалась под ним в три колонки. Такое счастливое совпадение, когда все в газетной публикации прекрасно – это большая редкость, поскольку обычно журналисты ограничиваются только заголовком, полностью выдыхаясь на нем. Я вскользь пробежался глазами по тексту. Все без изменений.

Радуясь как ребенок, я влетел на третий этаж гостиницы «Континенталь», где располагалась редакция еженедельника, и, как вихрь, ворвался внутрь. Как ни странно, несмотря на такую рань, редакционный народ уже собрался в полном составе, и даже сам Шеф выглянул из-за перегородки, зрительно отмечая очередного прибывшего. Как в волшебной сказке о скатерти-самобранке, все столы были заставлены закусками и напитками, редакция была полностью готова к началу «Сатурналий» с обильным возлиянием.

– Привет, ребята! Ну как вам? – я помахал газетой над головой.

Штатники как-то вяло отреагировали: кто односложно буркнул, кто молча кивнул, кто показал большой палец, не отрываясь от своего занятия. Понятное дело, коллеги просто не хотели меня захваливать – деликатнейшие люди.

Тогда Шеф поднялся с места, вышел на середину комнаты и обратился ко всем и каждому:

– Ну что за скромность? Давайте-ка дружно поприветствуем нашего журналюгу. Три, четыре…

И тогда все хором выдали любимое журналистское пожелание: «Ни пера тебе!»

После этого дирижабельный Шеф обеими ручищами крепко сжал мою руку и затряс ее так, что мне пришлось дополнительным усилием шеи удерживать голову.

– Молодец, – подмигнул он и, оставив меня слегка потрясенного, снова обратился к коллективу: – Ну а теперь мы поздравим нашего министра по связям с общественностью. Эллочка, с Днем рождения, родная!

«Ура!» – закричали все разом.

Среди гама можно было расслышать один возглас: «Лехаим!» но он как-то потонул в общем хоре голосов.

После «официальной» части Шеф дал символическую отмашку, и в один миг у всех в руках появились пластиковые стаканы, кружочки сырокопченого сервелата или треугольнички ноздрястого маасдама, в общем, праздник начался.

Через час Эллочка закапризничала:

– Хочу еще шампанского.

Слегка теряя фокус, я прицелился одним глазом и ухватил бутылку со стола. Золотинка все никак не подцеплялась, и я вертел пузырь и так и этак в поисках специального язычка.

– На меня на напгавляй, – испуганно картавила Эллочка, уворачиваясь в стороны.

– Хорошо, стрельну по двери. – Я направил бутылку в сторону и отвинтил проволоку.

В момент выстрела дверь открылась, и на пороге появился любопытный субъект. На нем были обвисшие брюки, давно и безвозвратно потерявшие первоначальную форму, застиранная рубашка и серая кепка – когда-то я и сам ходил точно в таких же обносках. Пробка просвистела достаточно высоко, но срикошетила от стены ему прямо по кумполу. Парень обалдело смотрел по сторонам не в силах вымолвить ни слова. Я его прекрасно понимал: в редакции царила далеко не рабочая атмосфера, и, кем бы он ни был, это было явно не то, что он ожидал увидеть в «уважаемой редакции».

Эллочка заприметила нежданного посетителя и незамедлительно поспешила к нему, оставив меня в полном одиночестве. Я поставил бутылку на стол и побрел к окну, подышать свежим – Эллочка накурила так, что хоть топор вешай в воздухе. Прошло минут пятнадцать, уже и Шеф успел переговорить с парнем, и тот успел куда-то скрыться, а я все еще прохлаждался, стоя у открытого окна. Видимо, Шефу тоже понадобилось освежиться. Он подошел к окну и выглянул на улицу.

Я спросил у него:

– Кто это был?

– Да так, новый курьер. Отправил его в универсам за топливом, – блаженно улыбнулся он.

– Шеф, ты бы полегче с новеньким… а то сразу в универсам, – посоветовал я, а у самого аж мороз пробежал по коже от одного только воспоминания об универсаме.

Чуяло мое сердце, лучше бы ему туда сегодня не ходить. Хотя судьба необъяснимая вещь, да и непостижимая к тому же. Кто может утверждать, надо ли ему было туда отправиться сегодня, или нет?

– Сёмочка, расслабься, – прервал мои раздумья Шеф. – Как ты там любишь говорить, веди меня Судьба моя, куда бы ни было назначено?

– Угу, почти что, – подтвердил я, хотя он и упростил стихи античного поэта.

– Да, кстати, вот твой гонорар за публикацию… и привет от Русинова. – С этими словами Шеф достал из кармана своих широченных классических брюк несколько крупных купюр, сложенных пополам и перетянутых резинкой. – Тебя продинамили скупердяи, но мы-то – люди.

– Спасибо, Владимир Аркадьевич, это очень кстати.

Я пожал ему руку и спрятал деньги в карман.

Через мгновение энергичный Шеф снова стоял посередине комнаты и, размахивая чайной чашкой, доверху наполненной виски, призывал всеобщее внимание:

– Дорогие мои, предлагаю тост! Выпьем за «дезинфектора» «Сухогруза»! Сёмина заслуга перед обществом очевидна и бесценна: благодаря его «наивному безумию», сработавшему подобно катализатору в химической реакции, с рынка вытравились два паразита, которые бессовестно эксплуатировали основные потребности человеческого организма – насыщение и опорожнение – и сами кормились с этого, но не смогли ужиться в гармонии, как желудок и кишечник, и из-за взаимной неприязни аннигилировались. Да прибудет с нами безумство храбрых. Ура!

«Лехаим!» – снова послышался одинокий возглас, приглушенный разноголосьем.

***

ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ ИСПОЛЬЗУЕМЫХ НЕОЛОГИЗМОВ

ГНОВНО́, -а́, ср. (прост.). 1. Отходы пищеварительного процесса биологических организмов, выделяемые при испражнении. 2. Что-л. плохое, неприятное (жарг.). Г. случается… || уменьш. гновнецо́, -а -о́м. Вот и запахло это дело гновнецом.

ГНОВНЮ́К -а́, -и́, м. 1. Нечистоплотный, неряшливый человек, обычно перепачканный гновном, вследствие чего от него постоянно исходит дурной запах. 2. Крайне неприятный в общении человек, имеющий скверный, склочный характер. Способен к внесению смуты, раздора в любом собрании людей (жарг.). Свора гновнюков была изгнана с рынка, пока все там не загадила.

ДЬМЕРЬМО́ -а́, м. (жарг.). 1. То же, что гновно. 2. Неприятное событие, происшествие. Дьмерьмовые твои дела. Что за д. творится вокруг?! || уменьш. дьмерьмецо́, -а́.

НАЗДРА́ТЬ -у́, -е́шь. сов. 1. Цинично произвести испражнение кишечника в общественном месте, пренебрегая правилами приличия или вовсе сознательно попирая их. Н. где-н., на что-л. (прост.). 2. Совершить подлость, злонамеренно доставить кому-л. неприятность. Наздрал он мне конкретно (жарг.). 3. Выражает чувство безразличия или даже презрения к чему-л., кому-л. Да н. мне на Бабысяна! (жарг.).

ОБОЗДРА́ТЬ -у́, -е́шь. сов. 1. То же, что наздрать, но более масштабно и обильно. 2. Публично опорочить кого-л., оскорбить, распространить о человеке недостоверную, клеветническую информацию, тем самым создав ему дурную репутацию. || прил. обо́здранный, -ая, -ое. Обоздранный он ушел с приема у сортирщицы.

СРАЗДРА́НЕЦ -а́, м. Человек, испытывающий патологически учащенные позывы к дефекации (прост.). 2. Человек, имеющий непреодолимую склонность к сплетням и интригам (жарг.).

***

Евгений Кузнецов: «Между дураком и подлецом»

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.