Сёма Киппен вновь оскандалился, причем теперь на весь город… Попав под влияние таинственного миллионера, владельца газеты «Горноморсквуд», а так же половины города в придачу, он уже в качестве штатного журналиста начинает кошмарить курортный Горноморск, превратив заурядный еженедельник в «пылающую скрижаль»… Исход теперь для него только один – бегство на дачу. Впрочем, виноват во всем, как всегда, только он сам.
(Из сборника «Ad podlicum, или Злоключения Сёмы Киппена» – 3)
Глава 1
Лето в этом году выдалось необычайно жарким, и осень обещала быть такой же. Я почти каждый день проводил на даче, запасаясь сырьем для виноделия и витаминами на зиму – сбор одуванчиков сменился урожаем смородины, наливались яблоки, краснел кизил, поспевал терн, ожидались лещина, чинарики и много чего еще. Так беззаботно я жил своей размеренной жизнью, не строил далекоидущих планов и совсем не ощущал, как мое будущее кроят неустанные Мойры. А если без поэтики, то мою дальнейшую судьбу круто изменил один единственный человек и череда самых нелепых обстоятельств, но виноват во всем был я сам – впрочем, это как всегда.
Был душный июньский вечер. Ночь медленно опускалась на Горноморск синими сумерками. Чистый небосвод уже наполнился мерцанием звезд. Над вершиной Мыс-тау ярко светил серп луны. Неподвижный воздух звенел от стрекота цикад, кажущегося в лесной тиши просто оглушительным. Я неспешно спускался по извилистой каменистой тропинке с южного склона Холодных скал, возвращаясь домой с целым пакетом спелой черешни. Однако мою радостную улыбку от удачного набега на ягодные заросли постепенно сменяла унылая мина по мере того, как я приближался к Промзоне и все отчетливее различал огни витрин пивной пивзавода, призывно мигающие сквозь терновые заросли – просто последняя заначка закончились еще в прошлую субботу, и я уже неделю был сухой как лист и грустный как черт. А работы как не было, так и не предвиделось…
В это же самое время на другом конце города таинственный миллионер Абрам Саркисович Русинов, владелец информационного агентства «РАС-Информ», чья газета «Горноморсквуд» была единственным в городе независимым и в меру дозволенного оппозиционным источником информации, расхаживал по трехэтажной вилле с кипой бухгалтерских отчетов в одной руке и с хрустальным бокалом в другой. Заграничные часы, болтающиеся на тонком волосатом запястье, показывали половину десятого вечера, и Абрам Саркисович планировал сегодня во что бы то ни стало разобраться с непонятной аномалией в своей бухгалтерии.
Как всегда самолично просматривая документы касающиеся бизнеса, Русинов наметанным глазом отметил в прошлогоднем финансовом отчете одну маленькую странность, которую упустили все остальные его работники, а может быть, просто не придали этому значения, сочтя за случайность, а именно не такой существенный, но все же заметный скачок прибыли в четырехнедельный период и такое же резкое ее падение. Абрам Саркисович был убежден: в бизнесе, как и во всем остальном, случайностей не бывает.
Он подошел к модерновому столу, с бежевой мраморной плитой в качестве столешницы и буковыми резными ящичками, покопался в бронзовом письменном приборе, выбирая тоненький золотой карандашик, и на полях верхнего листа начал чертить небольшой, аккуратный график. На оси икс Русинов разбил шкалу прибыли с интервалом в десять тысяч рублей, а на оси игрек отложил двенадцать месяцев, разбив июнь на четыре дополнительных отрезка. После этого, внимательно сверяясь с цифрами в отчете, он принялся выстраивать кривую. Более-менее прямая линия в начале июня месяца резко взлетала вверх на три деления. Каждый последующий шаг был выше другого ровно на одно деление – всего три шага, – кроме последнего, четвертого, демонстрирующего спад на три деления от предшествующего значения, после которого кривая вновь возвращалась к первоначальному уровню.
Эта кривая напомнила Русинову горноморскую достопримечательность – гору Мыс-тау, на одном из отрогов которой он построил фешенебельную виллу, где сейчас и находился в рабочем кабинете. Нужно заметить, что Абрам Саркисович Русинов был просто без ума от дикой природы, и поэтому самолично спроектировал для себя жилище с учетом своих пристрастий. В радиусе трех сотен метров его особняк был обнесен высоким, глухим забором из зеленого металлопрофиля. За забором не было ничего, кроме дикорастущих деревьев, практически, зарослей леса с множеством протоптанных тропинок, по которым он любил неспешно прогуливаться в часы раздумий, да ручейка, змейкой пересекающего его участок и звонко журчащего в нерукотворных водопадиках, да небольшого озерца с уютной деревянной скамейкой на берегу – вот, собственно, и все, что касается флоры.
Сам дом, точнее, миниатюрный трехэтажный замок с площадкой для автомобиля и подъездной аллеей, посыпанными серой речной галькой, возвышался на небольшой скале в самом центре густой чащобы. Он был построен в готическом стиле, однако, с неожиданными решениями: со стороны спальни громадные панорамные окна и балкон-терраса выходили на острый пик Мыс-тау, сразу за которым направо тянулись заснеженные зубчики Большого Скалистого хребта, а со стороны кабинета открывался не менее захватывающий вид на изумрудный пологий склон, утопающий в бескрайней синеве моря.
Досаду вызывала лишь одна мелочь: прекрасный морской пейзаж подпортил длинный-длинный мол с причалами для нефтеналивных танкеров, но Русинов уже предпринимал некоторые меры, чтобы нефтепровод перенесли подальше в сторону соседнего поселка, где прямо из скважины разливали по бутылкам целебную минеральную воду «Хущхэ». «Вот пусть там и нефть разливают», – резонно рассуждал миллионер, ублажая слух звоном ручейка и птичьими трелями в окрестных угодьях своего имения. С двух других сторон – оскверненных на западе городом, а на востоке нефтеперевалочными базами и серпантином Приморского шоссе – «средневековый» замок окон не имел. Холодные каменные стены были слепы к цивилизации и сплошь заросли дикорастущим хмелем.
Антикварные каминные часы пробили десять раз. Абрам Саркисович оставил на время чертежные работы, подошел к бару, смешал новый коктейль – абсент, лед и минералку «Хущхэ» – и вышел на просторную террасу, огражденную белоснежной мраморной балюстрадой с декоративными вазонами, чередующимися с гаргульями, грифонами и прочей мифической нечестью. Дневная жара уже спала. Свежий бриз с моря охладил его разгоряченное лицо и взъерошил редкие волосы, старательно начесанные на уже ставшую заметной плешку. Горноморский миллионер глубоко вдохнул солоноватый морской воздух и устремил взгляд к небу. Далекие звезды бриллиантами сверкали на темно-синем бархате безграничного космоса.
«Как в сейфе», – блаженно подумал Абрам Саркисович, сделал большой глоток некрепкого коктейля и вернулся в кабинет.
С бокалом в руке он медленно подошел к камину, слегка подтолкнул носком коричневых мокасин верхнее полено подальше в пламя – оно скользнуло по решетке, взметнув вверх сноп искр. Русинов немного погрелся у открытого огня – ночью в Горноморске становилось прохладно, – заворожено разглядывая танец бело-оранжевых всполохов, затем развернулся и направился в противоположную сторону. Остановился у бара, посмотрел на графинчик с изумрудной жидкостью, открыл его, задумчиво повертел в руке пробку, ловя множеством граней свет от хрустальной люстры, и вернул ее на место… вспомнив, что держит почти полный стакан, снова выпил… Ему все никак не давал покоя пик на кривой графика, выделяющийся там так же явственно, как пульс жизни на кардиограмме безнадежного больного.
Абрам Саркисович снова вернулся к столу, взял финотчет с загадочными четырьмя строчками и, озадаченно нахмурив брови, уставился на график. Абраша Русинов с детства не признавал слова «капитуляция». Для него любая проблема была лишь вопросом времени – сколько минут потребуется, чтобы извлечь из нее выгоду. Вот и сейчас необъяснимый всплеск продаж газеты прошлым летом казался странной, но не неразрешимой загадкой: «Что-то же должно было это вызвать? – напряженно размышлял миллионер. – Деньги заработал – хорошо. Но что послужило причиной? Ведь, узнав причину, можно и повторить успех…»
Продолжая разглядывать график, он прошел к викторианскому креслу, удобно в нем устроился, сделал новый глоток, облизал толстые губы и закрыл глаза. Успешный бизнесмен и финансист, имеющий два высших образования – юридическое и экономическое, – Абрам Саркисович Русинов обладал феноменальной памятью, и поэтому ему не составляло большого труда мысленно восстановить все значимые события прошлого лета: «Глава поселка Подгорный попался на взятке, замглавы Загорненского района погорел на махинациях с землей, заведующий лесхозом осужден за мошенничество, директор агрокомплекса "Южная ягодка" скрылась с кредитами на десять миллионов рублей, судебные приставы арестовали счета стройбазы». Каждое из этих событий при грамотной подаче вполне тянуло на громкую новость, но сенсацией ни одно из них не стало бы – увы, люди давно привыкли к криминалу и чернухе.
Свернув лист вдвое, он опустил его в накладной карман своего клетчатого уэльского – укороченного – халата и решительным шагом направился к неприметной двери справа от бара. В тишине кабинета раздались едва слышные пощелкивания механизма потайного замка, клацанье выключателя, гудение люминесцентных ламп, и – густую тьму за бронированной дверью в один миг рассеял яркий белый свет. Узкое длинное помещение без окон, четыре на двенадцать метров, было заставлено вдоль стен двумя рядами высоких шкафов. Слева стояли открытые стеллажи, заполненные подшивками всевозможных журналов и газет, в том числе и «Горноморсквуд», а справа – застекленные офисные шкафы с папками-скоросшивателями на полках. Также здесь имелось два черных сейфа внушительных размеров. Один служил для хранения ценных бумаг и драгоценностей, другой – для коллекционного охотничьего оружия.
Абрам Саркисович был человеком аккуратным и педантичным, поэтому и имел это тайное место – архив с документами. Кроме этих ценных качеств, он еще был человеком терпеливым и настойчивым, если не сказать, упрямым. Подняв подшивку «Горноморсквуда» за июнь две тысячи восемнадцатого года, Русинов вернулся в кабинет, сел в кресло и начал бегло просматривать заголовки статей.
Ничего громкого, разоблачительного или сенсационного во всех четырех июньских выпусках не оказалось. Все крутилось вокруг курортного сезона. Складывалось впечатление, что город жил скучной провинциальной жизнью, и газета вяло отзывалась такими же унылыми новостями: «Горноморск приветствует туристов из Оймякона», «Отдых в стиле "Джаз". Конкурс юных музыкантов набирает темп», «Было бы корыто, а свиньи найдутся», «ФНС напоминает: заплати налоги – спи спокойно», «Миллион отдыхающих за месяц», «Свинья грязь всегда найдет»…
«Опять свинья! – мысленно возмутился Русинов, повторно просматривая газетные заголовки. – Почему свиньи из номера в номер? Вове что, некуда девать лишнее место моей газеты?! – Раздражение охватывало миллионера все больше и больше, как вдруг его буквально озарило: – Стоп! Свиньи!!! Так вот же оно – выходящее за рамки… из ряда вон!!!» – Абрам Саркисович стремглав бросился к столу с охапкой газет в руках, опрокинув с подлокотника кресла стакан с недопитым коктейлем… Вытекшая жидкость, впитываясь, медленно окрашивала приятным зеленоватым оттенком длинный ворс кремового ковра.
Прошло двадцать минут, и естественные красители полыни навечно въелись в персидский ковер несводимым пятном, но Абрама Саркисовича, похоже, это совсем не беспокоило. Да что там говорить, он даже не замечал этакого ничтожного пустячка. Он восседал за столом и, сравнивая между собой, уже в который раз внимательно перечитывал лежащие перед ним три газетные вырезки. Сердце Русинова по-прежнему учащенно билось, а душа ликовала: наконец-таки он нашел то самое, что так старательно искал и чего ему так давно не хватало.
«Невероятно, первый же репортаж какого-то Эс Киппена взвинтил продажи газеты в разы, – размышлял Абрам Саркисович, сверяя даты выхода публикаций с графиком. – Главный редактор публикует в каждом следующем номере еще два в высшей степени странных материала этого же самого Киппена, но утаивает все от меня… Бухгалтер отметила пик прибыли в отчете, но почему-то тоже промолчала… Любопытно, что же там у них произошло на самом деле?.. Кто такой этот Киппен?.. Почему перестал писать?.. "Свинья грязь всегда найдет" – это же гениально: из пустяка сделать бомбу, да еще без всякой криминальной чернухи. Только дурак Вова этого не понимает… или понимает, потому и дал очередь из трех материалов?.. Короче, мне нужен этот самый Киппен…» – Теперь Русинов уже возбужденно ходил по кабинету от камина до бара и обратно. Огонь давно погас от бесконечных пинков по поленьям, носок правого мокасина почернел и слегка дымился, графинчик – опустел…
Наконец Абрам Саркисович остановился посреди кабинета, состроил дикую гримасу и молча погрозил указательным пальцем кому-то невидимому в пустоту перед собой – похоже, он уже имел какой-то план, – а затем решительно подошел к столу, придвинул к себе ретро телефон, накрутил на нем знакомый номер, дождался ответа и быстро заговорил:
– Алло, Вова… Да мне плевать, сколько сейчас времени! Завтра жду тебя у себя в «Сити-тауэре» в восемь утра. Не опаздывай! – Дзынь, – он брякнул изящной трубкой о латунные рычажки.
Спать Абраму Саркисовичу совсем не хотелось – какой может быть сон, когда в крови бушует адреналин?! – но надо было заставить себя расслабиться и отдохнуть хоть пару часов, поскольку впереди предстояла большая работа. Миллионер прилег на викторианский диванчик из гарнитура «Виндзор» прямо в халате. На каминных часах было без четверти три ночи…
Глава 2
Каминные часы мелодичным звоном отсчитали шесть раз. Такая рань, что за окном еще темно. Другой повалялся бы лишний часок после бессонной ночи, но только не Абрам Саркисович Русинов – миллионер давно выработал для себя строгий режим и неукоснительно соблюдал его несмотря ни на какие непредвиденные обстоятельства.
Русинов опустил ноги с диванчика, принял вертикальное положение и, с кряхтением, распрямился во весь рост. Неприятное чувство вялости в теле немного раздражало его, но мысли о работе придавали бодрости его духу.
Как-то автоматически, не думая больше ни о чем другом, кроме предстоящей встрече с главным редактором своей газеты, Русинов принял бодрящий контрастный душ, совершил все необходимые гигиенические процедуры, позавтракал яичком, сваренным всмятку его собственным поваром, также скушал ломтик багета со сливочным маслом, собрал в черный кейс кое-какие документы со стола в кабинете и сел на заднее сиденье своего заграничного автомобиля. Личный водитель Русинова беззвучно захлопнул за миллионером дверцу, и черная блестящая иномарка представительского класса медленно покатила по подъездной аллее, похрустывая щебнем под колесами. Русинов, казалось, отрешенно смотрел в окно, но он был задумчив и предельно сосредоточен…
После долгого и тяжелого разговора на повышенных тонах с Владимиром Аркадьевичем Южным, или Шефом, как его звали все его подопечные, чья лысая голова и испитое лицо сегодня мало отличались по цвету от помидора, душевное напряжение наконец немного спало у Русинова. В его голосе даже не было больше нервозности, когда он давал распоряжение своей секретарше по телефону:
– Риммочка, пожалуйста, полное досье – Киппен Семён Давидович… Ну разумеется – как обычно. И не затягивай. Спасибо.
Опустив трубку на рычажки ретро телефона, Русинов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и приготовился ждать, попутно обдумывая все, что узнал от Южного. Ждать, однако, пришлось недолго. Дисциплинированная Риммочка не зря получала ежемесячные премии в пухлом конвертике, и в этот раз она прекрасно поняла слова босса: «не затягивай» – значило «немедленно». Через пять минут с небольшим Русинов, как коршун, выхватил из рук секретарши листок с каким-то текстом и принялся жадно изучать информацию.
Еще через пять минут, потерев вспотевшие ладошки, Русинов облегченно выдохнул вслух:
– Философ, значит… Ну-ну…
Он энергично спрыгнул с кресла и направился к противоположной стене, сплошь уставленной открытыми книжными шкафами. Внимательно просматривая книжные корешки, он наконец выбрал то, что искал. Встав на носочки, Русинов дотянулся до самой верхней полки и снял с нее толстый томик «Философской энциклопедии»…
Около полудня у нас дома раздался телефонный звонок. Мама подняла трубку, недолго послушала и позвала меня:
– Сёма, это тебя… и не занимай долго телефон, я жду звонок от Гольдерманши, – заботливая мама нарочито громко проговорила последнюю фразу почти в самый микрофон.
Я неохотно вышел в прихожую, взял трубку и произнес в нее:
– Алло?
На том конце что-то шуршало, как будто говорили по ретро телефону, а потом раздался мужской голос:
– Семён, я очень рад вас приветствовать, – голос был мягкий и вкрадчивый. – Мы не знакомы, но вы, наверняка, слышали мое имя, меня зовут Абрам Саркисович Русинов, – представился обладатель бархатного голоса.
– Оч-чень приятно, – только и смог выдавить я, как в голове уже понесся неудержимый поток сознания: «Ну вот и все, сейчас владелец "Горноморсквуда" припомнит мне мое творчество… теперь точно каюк…»
Тем временем он продолжал говорить таким же мягким голосом:
– Уважаемый Семён, мне нужно с вами поговорить, но это лучше не по телефону. К тому же я хотел бы познакомиться с вами лично. Приходите к трем часам в «Сити-тауэр», вам удобно? – вежливо спросил он и, не дожидаясь ответа, вышел на коду: – Вот и хорошо. Тринадцатый этаж. Не опаздывайте, пожалуйста.
– А офис? – опомнился я.
– Не имеет значения – весь этаж мой… как, впрочем, и весь «Сити-тауэр», – сообщил он и положил трубку.
– О боже… – выдохнул я и стек по стенке на пол.
– Сёма, кто тебе звонил? – встревожилась мама. – Никогда никто не звонит, а тут на тебе – позвонили.
– Ты не поверишь, мам, это был Абсис Русисович Саркимов, – от волнения я перепутал его имя – ничего удивительно, не каждый день мне звонит знаменитый миллионер, – тот самый владелец «Горноморсквуда»… и половины Горноморска впридачу.
– Ох, Сёма, Сёма… – не поверила мама… а жаль, могла бы вовремя уберечь сынулю от множества неприятностей, если бы рассказала, какой накануне ей приснился сон…
Часы на главпочтамте показывали без десяти три. Я спешил как только мог. Впереди уже белел «Бизнестаун», а за ним высился самый пафосный деловой центр Горноморска – «Сити-тауэр». Красоты здания, состоящего, казалось, сплошь из зеркальных стекол, в которых отражалось зеленое убранство Пушкинского сквера и синее небо, я не замечал.
Нервы были напряжены до предела, а в голову лезли одни только тревожные мысли: «Если тебе кто-то звонит, – рассуждал я, – значит, ему от тебя что-то надо – это золотое правило телефона. Так зачем же я понадобился Русинову? Отомстить за "свинский" репортаж? Непохоже, однако, чтобы он был зол на меня, да и столько времени уже прошло… А может быть, это вовсе и не он звонил… Тогда розыгрыш? В "Сити-тауэре"?! Ну нет…»
Взвинтив себя до предела, я ступил на мощеную известняковым травертином площадь перед входом в «Сити-тауэр» своими дырявыми туфлями с порванными шнурками, завязанными в нескольких местах узелочками. Я опаздывал всего на двадцать минут…
– Да, знаю, вы – владелец «Горноморсквуда», – ответил я, когда мой собеседник, кем бы он ни был на самом деле, спросил, осведомлен ли я о роде его деятельности.
Передо мной стоял невысокий, с покатыми плечиками и круглым животом, лысеющий, но старательно скрывающий это, человечек лет шестидесяти. Поверх белоснежной рубашки на его плечи был накинут тоненький свитерок темно-вишневого цвета. А на худеньких ногах болтались просторные черные брюки с безупречными стрелками, из-под отворотов которых выглядывали коричневые мокасины – один носок почему-то был черным и сморщенным, как будто его жгли паяльной лампой.
Со словами: «Пожалуйста, прошу вас, проходите», Абрам Саркисович – я решил, что это был все-таки он, – суетливо передвигаясь, завел меня в просторный зал для переговоров. Сразу было видно, что к интерьеру приложил руку какой-то жутко креативный дизайнер-минималист: посередине комнаты стоял длинный черный стол на металлических ножках и тринадцать абсолютно одинаковых черных стульев, расставленных вокруг стола на приличном расстоянии друг от друга. Вот и вся мебель. Похоже, хозяин этого офиса не страдал комплексом большого начальника и охотно садился на любое из них в зависимости от ситуации.
Три стены были выкрашены в нейтральный светло-бежевый оттенок без каких-либо отвлекающих внимание орнаментов или узоров. Я думаю, этот вид предназначался для рядовых или даже для провинившихся сотрудников. Зато другая «стена» представляла собой панорамное окно высотой от пола до потолка – и эта сторона, как я решил, конечно же, предоставлялась важным персонам, а так же служила для поощрения отличившихся подчиненных.
Я сел к столу на предложенное мне место, и перед взором открылся умиротворяющий вид голой стены, на которой были-таки нанесены едва заметные царапинки, видимо, каким-то специальным строительным инструментом. Как и предполагалось, ничто не отвлекало меня от собеседника, который сел напротив, хмыкнул и заговорил глубоким, приятным голосом:
– Хм… и не только. У меня самые разнообразные интересы в бизнесе… Итак, Семён… Ты же позволишь, чтобы я обращался к тебе на «ты»?
Я молча кивнул, и он продолжил:
– Вот и правильно, я все же немного постарше тебя… Впрочем, поговорим о тебе. Я в курсе всех твоих трудностей: ты – выпускник престижного университета, обладатель диплома с отличием, – получив элитарное образование, за последние три года сменил более десяти различных мест работы и сейчас страдаешь от безденежья, клянча пиво в долг в баре пивзавода…
Я даже не успел как-то отреагировать и только глазами изобразил недоумение.
– Не удивляйся, – угадал он мое состояние и улыбнулся, – у меня большие связи: я собрал о тебе подробную справку, и мне известно обо всех твоих злоключениях. Но ты легко можешь решить все свои проблемы, а заодно и проблемы моей газеты… с таким-то потенциалом, Семён… Дело вот в чем: я позвал тебя, чтобы предложить работу в «Горноморсквуде». Ну, что скажешь?
– Саркис Русинович, – у меня снова не получилось правильно выговорить его сложное имя, но Русинова это как будто не раздражало, лишь по левому глазу тенью побежала еле заметная судорога, – я ведь уже работал у вас в газете… курьером… один день…
– Это было недоразумение, – быстро ответил он. – Ты, даже работая курьером, написал блестящий репортаж. Понимаешь, что это значит? Это значит, что ты – настоящий журналист, прирожденный. Поверь, у меня в этом огромный опыт. Я же вижу, что ты недореализован… Это катастрофа – почему ты вдруг перестал писать?
– Русин Абрамович, – я снова все напутал, Русинов снова «ничего не заметил», а его левый глаз снова дернулся, – вы, похоже, не читали мои статьи?! К тому же Шеф сказал, чтобы я больше даже близко не подходил к компью…
Мигнув глазом, Русинов нетерпеливо перебил меня:
– Шеф… Вова ошибся. Я читал все твои статьи: вчера – три репортажа с выставки свинок, а сегодня днем – расследование правительственного антиалкогольного заговора. Блес-тя-ще! Кстати, я лично подписал этот материал в печать. Выйдет в ближайшем номере на передовице… Будешь работать у меня – все твои статьи будут только на первых полосах, – Абрам Саркисович выжидательно смотрел на меня. Казалось, его проницательные серые глаза улавливали каждую мысль, отраженную на моем лице. Я же молчал. От напряжения на его лбу проступили морщинки. – Гонорар за четыре публикации получишь завтра утром, когда выйдешь на работу в редакцию. – Морщинки еще глубже прорезали лоб Русинова, к ним добавилось несколько новых, и заблестели капельки пота…
– Абрас Саркимович, – я уже перестал стараться подобрать правильную комбинацию и говорил как придется, все равно он не обращал на это внимания, – но у меня же не журналистское образование, а я перфекционист…
Моя слабая попытка возразить была принята в штыки. После серии подмигиваний, Русинов с жаром заговорил, то повышая, то понижая голос:
– Да что ты говоришь?! Так, значит, у тебя курьерское образование?.. или, может, почтальонское?.. или поварское?.. а может быть, у тебя тунеядское образование?.. Думаешь, почему ты нигде не задерживаешься дольше месяца? Да потому что все это не твое. Ты ищешь себя, но не находишь. Как слепой котенок, ты упираешься лбом в углы, стены, натыкаешься на разные препятствия… но не видишь, где постелен мягкий коврик. Мне больно на это смотреть, Сёмочка, как ты пропадаешь без настоящего дела. Ты должен повзрослеть, найти себя, занять достойное место в обществе, чтобы тебя стали уважать, чтобы ты сам себя зауважал, в конце концов! – Я стыдливо молчал. – Пойми, наконец, ты – журналист от Бога, ведь журналистика – это не профессия, а призвание. Неужели ты сам ничего не чувствуешь? В тебе кипит могучая энергия! Это именно она открывает тебе глаза на истинную суть вещей, дает увидеть и понять то, чего не замечают и не могут понять все остальные, а потом заставляет писать об этом. Раньше она дремала, но вот проснулась в тебе, так не сдерживай, отпусти ее, пускай теперь она тебя поведет дальше. Ты станешь воином правды, джедаем пера, твоим оружием будет слово. Тысячелетиями эта великая сила выбирает себе лучших из лучших. Вспомни Теренция, Ювенала, Рабле, Вольтера, Свифта, Оруэлла… Шукшина, в конце концов! Теперь она выбрала тебя, а ты – в кусты?! Ты же пять лет изучал в ведущем вузе страны труды великих мыслителей. Или забыл уже практическую философию Канта? Ты не имеешь морального права закапывать в землю бесценный дар. У тебя есть долг – бесконечно развивать свой талант и возвращать его плоды обратно в мир, простым людям. И я предлагаю тебе… нет, я даю тебе возможность стать для них пастырем! – Абрам Саркисович все больше и больше распалялся, а его нервный тик все больше усиливался…
Так продолжалось еще полтора часа. Без четверти пять я, немного ошарашенный, вышел из «Сити-тауэра». Голова кружилась, под ногами все плыло, и учащенно билось сердце, а в воображении высился колоссальный воздушный замок моего героического будущего. Несомненно, Абрам Саркисович был самым настоящим сэнсэем. Даже если я ничего такого и не ощущал до нашей встречи, то теперь он точно пробудил во мне какую-то мощнейшую неведомую силу.
Глава 3
В понедельник десятого июня ровно в десять часов тридцать семь минут я стоял перед гостиницей «Континенталь», где на третьем этаже в четырехкомнатном номере размещалась редакция еженедельной информационно-аналитической газеты «Горноморсквуд» – частной собственности миллионера Абрама Русинова… Как я теперь знал, гостиница тоже полностью принадлежала ему… и еще много-много чего по всему городу. В третий раз судьба свела меня с этим местом и с этими людьми, а может быть, это был злой рок, я так и не понял… да и какая разница?! Одно было очевидно: от призвания не спрячешься в пивной пивзавода.
Я прошел через фойе, весело подмигнул девчушке за конторкой, сообщив по ходу, что направляюсь в издательство – по-моему, она меня и так узнала, потому что приветливо заулыбалась, как только увидела, как я двумя руками и не без помощи ноги открывал массивную дверь, удерживаемую тугой пружиной – и поднялся на лифте на третий этаж.
Центральная комната – журналистский цех – была полностью укомплектована народом. Все пятеро штатников, точнее, штатниц, потому что все журналисты были женского пола, сидели перед мониторами и старательно делали вид, что пишут что-то уровня Пулитцеровской премии. Представлять меня никому не требовалось, поэтому коллеги буднично поприветствовали меня как старого знакомого и продолжили свое мимодейство.
Только переступив порог, я сразу ощутил атмосферу, царящую в этой душной комнатенке: здесь меня ненавидели и одновременно завидовали мне – за былые «заслуги» и за то, что я пришел от самого Абрама Саркисовича, которого никто из них никогда даже в глаза не видел, кроме Шефа, разумеется. Шеф, то есть Владимир Аркадьевич Южный, наш главный редактор, тоже не проявил обычного гостеприимства. Видимо, он приберегал галантные манеры только для гостей.
Шеф жестом показал мне на свободный стол рядом со своей перегородкой и недовольно буркнул:
– Привет. Располагайся. Объяснять тебе ничего не надо.
Действительно, мне уже доходчиво все объяснил сам работодатель: «Сёма, перед тобой никто не ставит никаких конкретных задач и ни в чем не ограничивает, – говорил мне Русинов, напутствуя на ратный труд. – Ты волен сам выбирать направление и тематику репортажей и статей. Главное, чтобы это было остро и насущно. Вот как здесь, – он достал из кармана три потертые газетные вырезки, выбрал одну из них и начал читать. Оказалось, это был мой прошлогодний репортаж с закрытия выставки морских свинок. – "…Каждый горожанин и гость курорта, побывав на выставке и заплатив 200 рублей, смог увидеть не только свинок, но и свиней, организовавших этот балаган, поскольку человек никогда бы не осквернил хорошую идею и под видом любви к животным не маскировал бы жажду к наживе", – Сёма, мне нужна твоя экспрессия, нужно твое видение самой сути вещей. И еще одно, запомни золотое правило журналистики: никогда, как бы ни хотелось что-нибудь сгладить или умолчать о чем-то важном, но нелицеприятном, ты слышишь, никогда так не поступай – всегда будь предельно правдивым и откровенным, короче говоря, смело руби сплеча! Отчитываться будешь мне лично. На Вову не обращай внимания».
Я немного посидел на вращающемся кресле… Повращался на нем… Потом прошелся к окну, и как бы ненароком заглянул к Шефу за перегородку: там он предусмотрительно заготовил лекарство от любых невзгод – за его столом, у стены в углу, стояла коробка шотландского виски «Вандер Лайфсонс».
«Мало, – решил я и вздохнул. – С такой чувствительной нервной системой этого смешного количества надолго ему не хватит».
Налюбовавшись видом из окна, я вернулся на свое рабочее место, включил компьютер и запустил пасьяньчик «Косынка». В редакции царила бы гробовая тишина, если бы насупленные журналистки не молотили по своим клавиатурам как ошпаренные. Так прошел мой первый рабочий день в качестве штатного журналиста газеты «Горноморсквуд». К вечеру я понял две вещи: тупо сидеть в редакции я не смогу и с коллективом, судя по всему, не сработаюсь.
Тем не менее Русинов оказался прав: безотчетное доныне стремление к журналистике позволило мне как-то сразу, без раскачки, с головой погрузиться в работу. Уже на следующий день я легко и просто наладил контакт с информационным отделом – прозорливая менеджер редакции, рыжеволосая фурия по имени Геля, быстро смекнула, что неразумно портить отношения с протеже владельца газеты. Отныне я имел доступ к графику предстоящих мероприятий и, опережая нерасторопных коллег, оттяпывал себе самые «сочные».
Репортажи я писал в своем фирменном стиле, вытаскивая наружу всякую пакость человеческой натуры: лицемерие, лживость, алчность, глупость и тому подобную дрянь. Образно говоря, там, где все видели лишь красивые, ароматные фиалки да лютики-цветочки, я обнаруживал под ними горы зловонного навоза и вываливал все это месиво на страницы еженедельника для всеобщего обозрения…
За первые четыре недели моей журналистской деятельности газета преобразилась до неузнаваемости – стала жесткой, злой и… правдивой. Тираж с десяти тысяч экземпляров резко взлетел до тридцати. Ошарашенные читатели не понимали, что происходит – может, над ними проводят какой-то чудовищный эксперимент? – но все же с нетерпением ожидали новых публикаций загадочного журналиста и раскупали газету в первый же день после ее выхода. Репортажи становились все разухабистей из номера в номер, и людям, похоже, нравилось такое отношение к жизни нового корреспондента, ну а мне, черт побери, впервые в жизни нравилась моя работа! Мои статьи обсуждали даже бабушки на лавочках у подъездов. Но так было до поры до времени. Пройдя критическую отметку, количество моих поклонников неумолимо стало сокращаться по мере того, как все большее число горожан я отделывал под орех, задевая их ранимое самолюбие своим разоблачительным пером.
Постепенно первоначальное восхищение моей принципиальной позицией стало сменяться в обществе недовольным ропотом. Первой эту тенденцию, причем на себе самой, почувствовала секретарша Эллочка, о чем и сообщила на очередной еженедельной планерке… хорошо, что меня на ней не было. Горноморцы не стесняясь в выражениях высказывали ей по телефону свое недовольство, и она все это передавала дословно…
Тем не менее, несмотря на все недовольства, продажи не снижались, и типография стабильно каждую неделю увеличивала тираж «пылающей скрижали», в которую я превратил заурядный еженедельник. К середине июля тираж вырос до рекордных пятидесяти тысяч экземпляров. Считай, уже каждый третий горноморец был непосредственным свидетелем моего профессионального безумства.
Довольный учредитель подсчитывал прибыль и с удовольствием вычерчивал так полюбившиеся ему графики. Каждое деление на оси икс уже стоило сто тысяч рублей, и кривая стабильно зашкаливала за пятую отметку. Теперь, по сравнению с «пиком Мыс-тау», кривая напоминала Русинову кардиограмму гипертоника – очень богатого и очень счастливого гипертоника.
Кстати, процедура снятия электрокардиограммы действительно требовалась уже многим горноморцам благодаря моей журналистской деятельности. Число «пострадавших» множилось, армия недовольных росла и сплачивалась, а редакционный телефон уже не умолкал ни на минуту… Все шишки по-прежнему доставались сперва Эллочке, а затем – главному редактору. Шеф чашками глотал свое лекарство от всех невзгод, но против политики владельца газеты возражать не смел.
Сам же Абрам каждую неделю приглашал меня в свой офис на тринадцатом этаже «Сити-тауэра», усаживал лицом к панорамному окну, угощал вкусным полынным коктейлем и тщательнейшим образом разбирал каждую мою публикацию: хвалил за успехи и напутствовал на новые дерзновения.
«Сёма, – говорил он, читая очередной репортаж, – будь собой: естественным, ершистым – не надо себя причесывать. Ну зачем вот тут ты написал, что "…региональный оператор в последний раз напоминает: должники, накопившие крупные долги за вывоз мусора, обязаны погасить задолженность до конца года"? Говори прямо – "угрожает". Молодец, конечно, что ты затронул мусорщика, потому что он действительно обхамел дальше некуда, но почему ты так спокойно говоришь о "…принудительном заключении договора на обращение с ТБО в соответствии с Кодексом административных правонарушений" и о "…наложении штрафов"? Ты просто не разобрался в ситуации, здесь все глубже – надо было написать "…в соответствии с бесчеловечным Кодексом" или даже "…драконовским Кодексом". Отбрось условности и приличия, следуй за правдой, куда бы она тебя ни вела, и ничего не бойся – я с тобой», – и так далее.
Все это я слышал много раз, но так было до тех пор, пока однажды в конце июля Русинов не решил сам направить правду и не поручил мне провести самое настоящее журналистское расследование, прямо указав цель:
– Сёмочка, мне что-то в последнее время перестал нравиться универсам… – Абрам Саркисович на минуту затих, внимательно следя за моей реакцией. – Разберись там, дружочек, а? – закончил он мысль и отхлебнул из бокала, хитро поглядывая на меня краешком подергивающегося глаза.
Универсам мне и самому не нравился, точнее говоря, его сексуально необузданная директриса, и я обрадовался неожиданно представившейся возможности сполна поквитаться с ней за унизительное трехдневное пленение, которое она учинила мне два года тому назад. К сожалению, месть застила глаза, и я проглядел, что мой сэнсэй уже был на темной стороне силы: ходили слухи, что Русинов ведет переговоры с администрацией города по вопросу открытия крупнейшего в регионе продовольственного гипермаркета на восточной окраине Горноморска, и вот наконец он получил зеленый свет. Конечно же, дальновидный и расчетливый бизнесмен Абрам Саркисович Русинов просто хотел избавиться от такого сильного конкурента. Он подробно проинструктировал меня, как и что сделать, и я, не задумываясь, взялся за выполнение его задания.
Глава 4
Говорят, что запоминается что-либо первое и последнее. Все потому, что именно тогда человек испытывает две наиболее сильные эмоции: стыд и разочарование. В любом деле в первый раз, из-за отсутствия опыта и переизбытка энергии, обязательно выходит ком вместо блина, и об этом всегда смущенно умалчивают, а в последний – излишняя самоуверенность и леность также приводят к ляпсусу, и этим тоже не принято гордиться. Я же ни от кого никогда не скрывал своего первого журналистского опыта с его печальными последствиями и не утаиваю о последнем…
Так вышло, что последнее задание Абрама Саркисовича оказалось в буквальном смысле последним в моей журналистской карьере в качестве штатника «Горноморсквуда»… и если честно, то, слава богу! Я слишком «повысил градус», и долго выдерживать накал страстей не мог уже никто.
Первым сломался Шеф…
– Ну че, сыщик, чем сейчас занят, ищешь золото Трои? – заплетающимся языком с трудом выговорил Шеф, видимо, думая, что удачно шутит.
Я только что вернулся в редакцию от Русинова. Был душный июльский вечер. Из раскрытого настежь окна в комнату с улицы волнами накатывал раскаленный за день воздух. Бесполезно – вся редакция насквозь провоняла «Лайфсонсом».
– Шеф, – я сочувствующе похлопал главного редактора по плечу, – выглядишь херово. Пойди домой… приляг отдохни… угорел ты совсем.
Шеф злобно зыркнул на меня исподлобья и пошел к себе за перегородку. На его пунцовых скулах бугрились желваки, а на мощной шее вздулись толстенные артерии. Обливаясь потом, я сел за рабочий стол и набрал телефонный номер, нацарапанный золотым карандашиком на небольшом квадратном листочке с логотипом «РАС-Информ».
– Алло, – произнес я после соединения, – мне нужен помощник прокурора Горнюк А-Эс.
Над перегородкой моментально возник лысый пунцовый кумпол с двумя круглыми глазами.
Я строго глянул на него, а в трубку сказал:
– А-а, очень рад вас слышать. Это из редакции «Горноморсквуд»… Гор-но-морск ву-д, – повторил я по слогам. – Меня зовут Семён Давидович… Да-да, тот самый. Скажите, уважаемый Александр Степанович, когда вы перестанете покрывать беззакония в сфере торговли?
За перегородкой что-то грохнуло.
Я невозмутимо продолжил вести телефонный разговор:
– Что-то не заметно, чтобы ваши органы эффективно справлялись с махинациями в универсаме.
– О го-о-осподи-и-и… – раздался протяжный стон из-за перегородки.
– Я прошу вас не использовать таких слов… Вы знаете Кормильского Бэ-Эн, старшего инспектора потребнадзора?.. Не-е-ет? А вот он вас знает.
– Ой, сердце… – сдавленным голоском пискнул главный редактор за перегородкой.
– Ага, значит, вспомнили?! Очень хорошо. Мне понадобится от вас кое-какая информация. Скажите, кто в налоговой инспекции…
– Элла-а-а… – слабеющим голосом Шеф звал на помощь свою племянницу-секретаршу. – Прошу, скорее-е-й…
Наконец мои нервы не выдержали – я прикрыл ладонью трубку и возмущенно сделал выговор пространству перед собой:
– Ну сколько можно перебивать, я же работаю?!
Из-за перегородки послышался хрип, а после – булькающие звуки. Я заглянул за пластиковое ограждение: Шеф медленно сползал по креслу и, как рыба, беззвучно хватал ртом воздух. На полу лежала пузатая зеленая бутылка, вокруг которой растеклась янтарная лужа.
– Эллочка! – встревожено позвал я секретаршу, все еще прикрывая рукой микрофон, – тут, похоже, Шефу плохо… наверное, подавился «Лайфсонсом», – а потом быстро заговорил в трубку: – Извините, здесь совершенно невозможно работать. Жду вас через час в «Парусе».
…Не скажу, что помощник прокурора был убедителен и достиг своей цели. Даже меньшего намека «не совать нос во все дыры» мне оказалось бы достаточно, чтобы удвоить силы в начатом журналистском расследовании. По «делу универсама» я встречался со многим фигурантами. Это были и подсобные рабочие, и работницы торгового зала, и поставщики – директора баз, крупных и мелких хозяйств, комбинатов, и даже служащие надзорных органов.
Но с кем бы я ни беседовал, мне никак не удавалось свести их всех в одну общую схему: что конкретно происходит в преступной полутьме складов и подсобок универсама, как работает механизм надувательства, кто всем этим заправляет, и кто покрывает? Так, отдельные эпизоды и мелкие стрелочники – вот и все, что попадалось в поле зрения.
Например, мне довелось стать свидетелем одной явно мошеннической манипуляции и побеседовать с ее непосредственным исполнителем – грузчиком Димоном. Пока тот методично убирал с витрины бутылки пива и уносил их на склад, а через какое-то время возвращал на место, я взял обе разновидности и внимательно сравнил этикетки: состав преступления, что называется, был налицо.
На следующем круге я тормознул грузчика.
– Как зовут? – грубо спросил я и махнул красной корочкой журналистского удостоверения перед его гляделками.
– Димон, – ответил тот и угрожающе дернул носом соплю обратно к ее истокам.
– Зачем ты, Димон, исправил даты на просроченном пиве? – в тон ему начал я дознание.
– Это не я, – напрягся грузчик.
– А кто?
– Никто.
Понятно, ни один работник универсама не раскроет журналисту секретов, в которые он посвящен по роду деятельности… как и все остальные, впрочем. Но любое молчание может навести на след, дать понять, где и что следует искать, а именно, там, где обрываются откровения. К концу недели у меня уже начали появляться кое-какие соображения, однако, чтобы догадка стала рабочей гипотезой, мне потребовалось еще несколько дней.
Я продолжал методично добывать все новые и новые подробности и доказательства различных махинаций. Теперь у меня были ответы на вопросы: «что?» и «как?», но я по-прежнему не знал, кто за это в ответе. Все фигуранты старательно кого-то покрывали, и мне оставалась лишь самая малость – установить эту таинственную личность.
По-настоящему ценным источником информации стал заслуженный работник торговли, шашлычник универсамовской пивной Давид Поросяни. Мы встречались дважды. После нескольких рюмочек беленькой дядя Додик охотно рассказывал о своей работе, о коллегах, о жизни, короче, обо всем на свете, но настораживался и резко замолкал всякий раз, когда я интересовался директором универсама, даже когда вопросы были самыми безобидными. Скажу наперед, что именно благодаря противоречивой скрытности общительного мясника мне и удалось в конце концов установить личность зачинщика – Розы Аркадьевны.
А пока что, уже отчаявшись поймать невидимку, я повторно перечитывал стенограмму последней беседы с Поросяни, как вдруг понял смысл его таинственного молчания, да и всех остальных своих респондентов.
«Ну будь здоров! – Дзынь, – мы чокаемся рюмками. – Уах-х-х… – выдыхает он. – Так вот, нарезаю на порционный кюсочек чистую вырезку, мариную в лючших приправах, жярю на буковых углях, тарельку на весы и…»
«…И не довешиваете пятьдесят граммов!» – нетерпеливо подсказываю я, чтобы поскорее настроить собеседника на откровенный лад.
«Э-э-э… Я этого не говориль», – возмущается дядя Додик.
«Но хотели», – возражаю я.
«Нет, не хотель… прёсто слючайно чуть не проговорилься… А сейчас, посмотри, что твориться… Как это надо било придумать такое – уменьшить упаковку, а продавать за ту же цену?! Ведь ми же давно привыкли: молоко – литр, крюпа – киляграмм…»
«…Водка – поллитра! – радостно добавляю я и наливаю по новой. – Не отвлекайтесь, пожалуйста, дядя Додик, что было потом, когда вы подсчитали выручку от продажи шашлыка?»
«Да-а-а… – вздыхает он. – Ну давай! – Дзынь, – вновь раздается звон рюмок. – Уах-х-х… – выдыхает хмельной Поросяни, и дальше его начинает нести: – Хороша мерзавка… Хорошенькая такая… Гюбки пухленькие… Фигурка – персик… А запах от нее – мё-ё-ёд! Я ей однажды говорю, Роз…»
«Роза!!!» – вырывается у меня.
«Какая Роза?! – испуганно спохватывается он и сразу исправляется: – Розрази меня гром, говорю ей, если я хоть раз обвесиль моих дорогих клиентов».
«Кто – она? Кому говорите?!» – не выдерживаю я.
«Никому говорю», – следует в ответ.
Мой расчет оказался верен: мало кому придет в голову искать что-то там, где ничего нет. Но именно в недоговорках и недосказанностях собеседников я начал обнаруживать подтверждение своей догадки. Теперь всякий раз, когда в лакуны я мысленно подставлял Розу Аркадьевну, картина событий представлялась полной, законченной и логичной – цепь замыкалась.
Результат четырехнедельного расследования был следующим: в крупнейшем в городе универсальном магазине ловко мухлевали с распродажами – за акционные товары с покупателей сдирали по прежней цене, распродавали же некачественные или вовсе просроченные продукты, – а кассиры, играя на доверчивости и невнимательности покупателей, наживались на них, бессовестно обсчитывая. Заправляла всем этим безобразием директор универсама Удальцова Роза Аркадьевна, а покрывали ее злодеяния заместитель начальника торговой палаты и инспектор потребнадзора – так сказать, сообразили на троих. В деле еще фигурировал чиновник из налоговый, но никаких доказательств его участия в этой преступной схеме у меня не было.
За время расследования материала скапливалось слишком много для одной публикации. И чтобы ценная информация не пропадала даром, я последовательно запускал в печать статьи: «Спекуляции с капустой», «В продаже гнилые креветки» и «Так называемый инспектор потребнадзора ничего не замечает», так что народ был немного подготовлен к разоблачительному финалу.
Но все же мне не хватало яркой концовки – хотелось лично разрушить этот «храм Бегемота» и уличить Розу – этот шаг был просто неизбежен, поскольку с ней у меня имелись давние личные счеты.
Глава 5
К «Великому походу на бастион обмана» я готовился достаточно долго. Спешить было ни к чему, да и обстановка не особенно соответствовала: радостное солнце, не желая ни на день покидать свой обожаемый Горноморск, весело играло бликами от воды на блестящих поверхностях шара в центре универсамовского фонтана. Ну как можно было при такой чудесной погоде настроиться на воинственный лад?! Приходилось терпеливо выжидать пасмурного неба и соответствующего настроения, распивая пиво на лавочке возле фонтана и греясь в лучах теплого солнца, естественно, размышляя над будущей статьей.
«В лучших традициях капиталистического общества, – думалось мне, – работники торговли "ошибаются" исключительно в свою пользу. Допустим, на желтом акционном ценнике ясно указано: лещик вяленый – семьдесят рублей девяносто девять копеек за упаковку, а ниже зачеркнута старая цена – сто пятьдесят рублей девяносто девять копеек. Но на кассе тебе непременно посчитают этого несчастного лещика по прежней цене, и это в лучшем случае, а то и вовсе пробьют как кальмара сушеного по триста пятьдесят рублей девяносто девять копеек. Никогда не происходит наоборот, никогда! И все – это закон торговли».
Но вот день настал – в воскресенье с самого утра небо хмурилось, и я хмурился вместе с ним. Подождав до вечера и напитавшись соответствующим настроением и пивом, я вышел из пивзавода и, покачиваясь, направился в сторону микрорайона Солнечный…
Гостеприимный универсам, как всегда, встретил привычными шумом, гамом и суетой. По залу озабоченно сновали голодные двуногие существа, выбирая себе на ужин продукты в соответствии с уровнем дохода, мировоззрением или просто вкусовыми предпочтениями. А над ними, под пятиметровым потолком, между частыми рядами светильников, хитросплетениями металлоконструкций, вентиляционных шахт и проводов, порхали серенькие воробьишки, высматривая, как бы где-нибудь стырить маленькую хлебную крошку. Я немного постоял у входа, созерцая суетливое мельтешение: мимо меня, как при убыстренной перемотке, туда-сюда сновали посетители магазина, оставляя за собой разноцветные шлейфы. Все было как всегда, только сегодня я чувствовал себя как-то особенно. Я смотрел на каждую привычную мелочь как будто новыми глазами.
Привыкнув к яркому свету после сумрачной улицы, я отправился в путешествие по универсаму, которое вполне могло оказаться последним. Справа от входа стояла длинная вереница тележек на колесиках. Но сегодня я не стал пользоваться этим транспортным средством – оно было слишком громоздким и лишало мобильности. Для моих покупок вполне хватало небольшой проволочной корзинки. Сложенные одна в другую, они штабелями стояли здесь же в углу.
С корзинкой в руке я миновал длинный проход, свернул налево и дальше пошел петлять по лабиринту торгового зала. По сторонам потянулись ряды стеллажей. Над каждым была прикреплена соответствующая вывеска: «Соки», «Консервы», «Крупы», «Молоко», «Сыры»… Но вот приятно запахло копченостями. Я остановился у застекленной витрины и изучил ассортиментный перечень: колбасы, сардельки, сосиски, карбонат… «Богато!» – Я сглотнул слюну и пошел дальше. Деликатесные ароматы еще долго щекотали ноздри, вплоть до самого хлебного отдела.
Что ни говори, а выпечка пахнет как-то по-особенному: душевно, что ли. Восемь высоких стеллажей на колесиках, с множеством секций под деревянные поддоны, стояли в ряд за ширмой с большими прямоугольными прорезями. Все стеллажи были заполнены свежеиспеченным хлебом, батонами, булочками, крендельками и пирожными. Я подобрал с пола сухую корочку, размельчил ее в руке пока дошел до конца отдела и бросил крошки между стеной и кадкой с пальмой. Когда я отошел и оглянулся, стайка воробьев, радостно чирикая, сметала с пола следы моего преступления.
Озираться по сторонам в универсаме у меня уже вошло в привычку. С особой опаской я поглядывал на темный проход в стене, расположенный между мясными охлаждаемыми витринами. Над проходом, занавешенным полупрозрачными целлофановыми полосками краснела зловещая надпись:
«СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ».
Так и чудилось, что оттуда плотоядно сверкают две серые искорки глаз… Там, во мраке, караулила свою добычу Роза Аркадьевна, директор универсама… и главное было – не приближаться к проему… иначе – затащит.
Обогнув алкогольный отдел, я подобрался к рыбному холодильнику – последнему в длинной веренице мясных прилавков. Присматривался я исключительно к желтым ценникам. Сегодня с распродажей повезло – я вытянул из самой глубины свою любимую копченую кильку в картонной коробочке, стилизованной под деревянный ящик. Пиво у меня уже было запасено дома, так что вечером предстоял настоящий пивной праздник. На радостях я чуть было не забыл о мамином поручении, но вовремя вспомнил и на обратном пути резко взял влево – в молочный отдел. После него я направился прямиком к кассам.
Мне думается, очереди только для того и существуют, чтобы в них или скучать, или нервничать. Но проектировщики универсама подошли с предельным вниманием к этой проблеме. Очередей здесь почти никогда не скапливалось – касс было тринадцать, они располагались в ряд, как огневые доты на линии обороны, и все они постоянно работали. Тем не менее инженеры позаботились о покупателях, чтобы те не унывали, ожидая своей очереди расстаться с денежками в обмен на продукты. За кассами и проходом, ведущим налево – к выходу, а направо – в кафетерий, через сплошные витринные стекла открывался фантастический вид на подсвеченный фонтан, транспортную развязку, с проносящимися по ней огоньками автомобильных фар, темный силуэт гостиницы «Южная» и дальше – на бескрайнее море с блестящей серебряной дорожкой от луны.
Но сегодня впечатляющие виды вечернего Горноморска меня совсем не волновали – я был предельно сосредоточен и собран, тщательно выбирая кассу, где было бы поменьше людей. Естественно, такой оказалась тринадцатая… хорошо, что я не суеверный. Молодая кассирша с немного сонными глазами еще издали заприметила беспардонного покупателя, явно решившего нарушить ее покой, и – радостно улыбнулась.
Я выгрузил на транспортную ленту покупки и оценивающе посмотрел на будущую «жертву». За кассой сидела настоящая красотка: миниатюрную фигурку облегал ярко-красный не то халатик, не то блузон, белокурые локоны были высоко уложены, а поверх, как короной, венчались форменной красной наколкой с белыми кружевными краями и большой белой буквой «У», вышитой посередине – очевидно, сочетание красного с белым было в универсаме фирменным стилем. Девушка игриво поглядывала изумрудными глазами из-под длинных черных ресниц, а ее улыбкой можно было заглядеться – белоснежные зубы резко контрастировали с ярко-алой помадой на губах.
Атмосфера доброжелательности подействовала расслабляюще, и я немного стушевался, любуясь грацией молодой прелестницы.
– Добрый вечер, – поздоровалась она и, взяв изящной ручкой с красными ноготками упаковку вонючей кильки, поднесла ее к сканеру: «Пик», – послышался звук, после чего она совершила ту же операцию с молоком: – «Пик. Тр-р-р-р-р-р», – напечатался чек. – С вас девяносто шесть рублей, – сообщила кассирша.
Я молча протянул стольник, понимая, что пятьдесят копеек она уже каким-то чудесным образом округлила в свою пользу – пока что все шло по плану.
– Ваша сдача. Спасибо за покупку. – Монетки со звоном опустились в железную чашечку.
Напоследок зеленоглазая блондинка улыбнулась так, будто я отоварился на пять тысяч. От ее пристального взгляда мне стало совсем неловко. Но все же я не отступился от задуманного плана – я заглянул в чашечку… попередвигал пальцем содержимое… и тут грянул гром небесный:
– Извините, но вы неправильно посчитали: я взял это по акции, – промямлил я и протянул ей обратно кассовый чек и коробочку с килькой.
Остатки решимости окончательно улетучились, стоило только увидеть «абсолютно искреннее» сожаление в красивых зеленых глазах.
– Ой, действительно ошиблась… извините, пожалуйста. – Даже одним глазком не взглянув в чек, она полезла в кассу, достала две монетки по десять рублей, опустила их в чашечку для сдачи и невинно захлопала пушистыми ресницами из настоящей синтетики.
«Да-а, тут работают профи. Подготовка что надо, это сразу видно. Так просто их не взять…» – озадачился я.
По сути, противник просто сдался, а это никак не входило в мои планы. Мне нужен был громкий разоблачительный скандал, желательно с рукоприкладством и сквернословием.
Пока я осознавал сложившуюся ситуацию и обдумывал следующий шаг, зеленоглазка пустила в ход свой скверный язычок, и это полностью изменило дело – ангельским голоском она проворковала:
– Не желаете ли еще что-нибудь по акции? Есть туалетная бумага – как раз к вашему набору. – Ее голосом, конечно, при других обстоятельствах, можно было заслушаться: как будто тончайший хрустальный колокольчик издавал чистый, гармоничный звон на легком ветру.
– Нет, спасибо, я уже взял по акции, и – вот резуль… – машинально ответил я, не поняв издевки, но тут же осекся, заметив ядовитую ухмылку гарпии на симпатичном лице молодой хамки.
Она просто лучилась радостью от возможности ввернуть мне шпильку в отместку за сдачу.
«Ах вот как?! – мысленно приободрился я. – Учиться тебе еще и учиться. Сейчас я тебя проучу-у…»
Сипуха все расставила на свои места. Очарование в один миг спало, и я уверенным, строгим голосом потребовал:
– Позовите старшего продавца – я буду жаловаться… – и зачем-то добавил, – я журналист!
– А зачем вам продавец? – ответила она, ни капельки не растерявшись и не огорчившись. – Жалуйтесь сразу директору, будь вы хоть сантехником.
Я весь сжался, а скальп собрался на макушке и натянул веки, из-за чего округлились глаза. Если честно, я совсем не ожидал такого резкого поворота, и поэтому начал изворачиваться, понимая, к чему все движется и чем это может закончиться:
– Ну зачем же из-за вашей нерадивости отвлекать директора от работы?!
– Ничего-ничего, принимать жалобы от покупателей тоже входит в обязанности директора, – сообщила кассирша с таким видом, будто здесь только и ждали склочников и были счастливы выслушивать все их недовольства.
– Ладно, бывает… забудем, – примирительно сказал я и попытался изобразить улыбку.
Видимо, вышло неубедительно.
– Нет-нет, – твердо возразила совестливая двуличница. – Раз уж кто-то оплошал, то должен получить заслуженное воздаяние… – театрально вздохнув, она низко опустила голову, скрывая кривую ухмылку.
– В другой раз, – съязвил я и стал поспешно складывать в корзинку кильку и молоко.
– Не беспокойтесь, я уже нажала на кнопочку – директор идет.
В один миг ноги обмякли, по спине пробежал холодок, а онемевшие руки бессильно повисли, как плети – я полностью потерял контроль над собой и над ситуацией. Теперь оставалось только наблюдать за развитием событий.
«Боже, что сейчас будет?!» – вихрем пронеслось в голове.
Вдруг я остро почувствовал запах… Без сомнений, это была она – до боли знакомая «Самсара». Я резко дернул головой в сторону, откуда разило этой жуткой отравой, и обомлел – ко мне вплотную приблизилась Роза Аркадьевна, директор универсама…
Конечно же, она тоже сразу узнала меня.
– О Сёмочка! Ты вернулся!!! Как дела, мышонок? – обрадовалась Роза и поймала меня за пуговицу рубашки, чтобы я сразу же не сбежал.
Кассирша переводила удивленные зеленые лупилки с меня на Розу и обратно, и ее брови медленно ползли вверх. Вид у девушки уже был простецкий и даже какой-то глуповатый.
Я посмотрел Розе прямо в глаза и вкрадчиво заговорил:
– Привет, Роза. Э-эм… на этой неделе было солнечно… – между делом я положил руки на ее пухлую ладошку у меня на животе и начал незаметно освобождать пуговицу от цепкого захвата, – а сегодня небо затянуло тучами… Сейчас ты доброжелательна, а в прошлый раз взбесилась, когда я сбежал, а потом, когда я вернулся, угрожала накатать заявление в полицию за незаконное вторжение, если я не останусь… Погода постоянно меняется, иногда несколько раз на день, а я вот всегда остаюсь собой и как синоптик наблюдаю за природными капризами, чтобы не оказаться под дождем без зонта… Ну все, пока! – резко оборвав гипнотический спич, я отскочил в сторону, помахал рукой и поскорее поспешил к выходу, оставив на память растерявшейся Розе оторванную пуговицу… Ну и ладно, а то вдруг бы она пришла в себя и двинула мне по башке угловатой корзинкой для продуктов… или того хуже, снова затащила бы в свой жуткий офис…
С килькой, молоком и угрюмым видом я топал обратно на пивзавод – снимать стресс. Расположившись за столиком с кружкой «Морского», я полностью ушел в себя: «Очевидно, моя миссия провалилась, – подводил я мысленный итог. – Я, как малолетний слюнтяй, расплылся перед какой-то крашеной девахой и чуть было снова не угодил в объятия сексуальной маньячки… Ничего не скажешь, журналист-профи… С другой стороны, да, я не достиг желаемого, – начал успокаивать я себя, – но ведь так и должно быть. Мало того, я сам должен был вовремя остановиться. Однако победы ослепили меня, и я совершенно позабыл, что всегда и во всем должна сохраняться незавершенность, которая предусматривает возможность для дальнейшего развития, побуждает к деятельности и не позволяет рождаться лени и гордыни».
Я вспомнил слова мудрого раби Соловейчика, так поразившие меня в университете: "Диалектическое движение вперед заканчивается отступлением, отступление вызывает новое движение вперед… Когда победа близка, человек должен признать поражение и отказаться от трофеев, к которым он столь долго стремился… А затем – снова стремиться к победе…»
Через какое-то время забытья я отклеил щеку от столика, стряхнул с нее прилипшие хребетики кильки и одним глазом посмотрел на часы. «Не может быть, восемь часов!» – полыхнуло в голове. Я прекрасно знал: Бомба – так здесь втихаря называли барменшу, преимущественно из-за ее колоссальных габаритов и взрывного, неуравновешенного характера – ой как не любит, когда засиживаются до самого закрытия…
Видно, такой был сегодня день: наверное, луна без курса или что-то в этом роде… Короче, меня слегка развезло, и я задремал прямо у столика, облокотившись о стену… и напрочь утратил чувство времени, из-за чего вдобавок ко всему прочему претерпел физическую грубость Бомбы.
Поднимаясь с асфальта и отряхивая рубашку, меня внезапно осенило: «В универсаме, как ни старайся, просто невозможно оскандалиться. Всегда собранные красотки-продавщицы, обученные многоопытной наставницей – директором магазина Розой Аркадьевной Удальцовой, – никогда не пойдут на размен "любезностями", а будут обворожительно улыбаться… притворно извиняться… лицемерно расшаркиваться перед "дорогими" покупателями и… невозмутимо продолжать бессовестно общучивать их и наяривать. Воистину вежливость – лучшее оружие вора. Ну что же, значит, так и напишу», – решил я и отправился домой.
Глава 6
Тем временем, пока я «штурмовал» универсам и не особо часто показывался в редакции, произошло непредвиденное и катастрофическое по последствиям событие. Шеф, видимо, в отместку за сердечный приступ – почему-то он вбил себе в голову, что припадок спровоцировал именно я, – воспользовался удобным случаем и тиснул вместе с одним из моих материалов и мою фотографию, а под ней дал подпись: «На фото: Семён Киппен выполняет редакционное задание».
Я был запечатлен вполоборота с блокнотом и карандашом в руках, а из кармана брюк предательски торчала бутылка «Вандер Лайфсонса». Компрометирующую фотку сделал сам Шеф, когда я дурачился на очередном корпоративе, которые стали уже чуть ли не традицией по причине увеличения тиражей. Выпил я тогда от души, поэтому с фотографии глаза смотрели в разные стороны из-под полуприкрытых век – в общем, видок еще тот.
Знаменитый немецкий философ Артур Шопенгауэр страстно жаждал славы всю свою жизнь, и только на склоне лет к нему смилостивилась Фортуна. Я же совершенно не стремился к известности, поэтому она и свалилась на меня в одночасье, накрыв с головой. Однако при моей профессии лучше бы этого не происходило, потому что вместо почета и уважения на меня обрушилась всеобщая неприязнь.
С того момента, когда народ узнал «героя» в лицо, моя жизнь превратилась в кромешный ад. Теперь меня узнавали на улице и в общественных местах. Но узнаваемость не приносила мне ни радости, ни счастья, скорее, наоборот… Прохожие показывали на меня пальцем и осуждающе цыкали вслед. Я даже стал всерьез опасаться, как бы кто не плюнул на спину. Сарочка как-то незаметно перестала появляться со мной в людных местах. Да мне и самому больше не хотелось расхаживать по городу в дневное время, и я делал вылазки только темными, безлюдными вечерами, надвинув кепку глубоко на глаза.
А Абрам тем временем все подгонял и подгонял:
– Сёма, как дела с универсамом? Август на исходе, – требовательно спрашивал он.
– Абрусин Сасисыч, я работаю. Дело серьезнее, чем казалось. К концу месяца, думаю, закончу, – нервно отвечал я.
– Замечательно, значит, тридцать первого, как раз в сентябрьский номер пойдет. Не затягивай давай, я же должен еще почитать.
Ближе к вечеру тридцатого августа я и вправду закончил работать над статьей и закатился на пивзавод. Пожалуй, это было единственное место в городе, откуда меня не прогоняли, поскольку, как ни чесались руки отфельетонить грубость Бомбы, из опасения лишиться последнего пристанища, я только грозился ей «расправой». В моем кармане на рабочей флешке в виде маленькой гранаты-лимонки, которую мне вручил Абрам Саркисович, имелся файлик с убойным журналистским расследованием. Оно не оставило бы от универсама камня на камне… А это значило, что задание выполнено и наконец-таки можно расслабиться со спокойной душой и чистой совестью… что я и сделал…
Тридцать первого августа телефон звонил весь день с интервалом ровно в один час – я засекал. День незаметно закончился – был уже первый час ночи, – а я так и не передал флешку своему работодателю. Еще со вчерашнего вечера какое-то смутное, необъяснимое чувство поселилось у меня в душе и не давало покоя, терзая и мучая воспаленное сознание. Я сидел на кухне и продолжал пить пиво уже вторые сутки подряд, переосмысливая все, чего достиг за три месяца работы журналистом.
В какой-то всепоглощающей суматохе я совершенно забыл о себе самом. Не заботясь ни о выгодах, ни о прибылях, я просто делал на совесть свое дело… в отличие от миллионера Русинова, который, между прочим, наживался на мне и исподтишка использовал в корыстных целях. Конечно, платил он мне щедро, я даже наконец-таки обзавелся приличной одеждой, но разве деньгами да тряпками измеряется счастье?!
«Чего я добился, кроме всеобщей неприязни?» – эта мысль навязчиво крутилась в голове, не давая покоя.
Вообще-то, правильнее было бы говорить, чего я лишился. Во-первых, лишился возможности посещать общественные места – меня попросту никуда больше не пускали, поскольку в городе почти не осталось сферы, обойденной вниманием «Горноморсквуда». Те же немногие люди, кому посчастливилось «уцелеть», не желали становиться очередной мишенью для правдивого журналиста-разоблачителя. Во-вторых, я совсем перестал выходить днем в город – прохожие при встрече неприязненно морщились и переходили на другую сторону улицы, и хорошо еще, что не бросали в меня скомканной газетой, не свистели вслед и не улюлюкали. В общем, произошло непоправимое – люди возненавидели меня, а я разочаровался в людях… и в журналистике, конечно, тоже.
Горькое, мучительное чувство терзало мою душу, и пиво совсем не помогало… А телефон тем временем все звонил, звонил и звонил… Наконец я не выдержал этой пытки и решительно поднялся с табурета… Покачиваясь на непослушных ногах и держась за стены, я кое-как добрался до прихожей, снял трубку, и – оттуда сразу же раздалось:
– Сёма, что слу… у-у-укху… кху-у-у.. бху… бхэ… кхэ… хэ-э-э…» – это явно был Русинов, но он перешел на какие-то непонятные уханья.
А произошло вот что: Абрам Саркисович сидел за мраморным столом в своем роскошном кабинете загородной виллы и весь день, с самого раннего утра, настойчиво набирал один и тот же номер. Он был педантичным человеком, и поэтому набирал этот номер с интервалом ровно в один час, но ретро телефон выдавал лишь длинные гудки.
Русинов совсем пал духом и целый день глушил свой любимый абсент. Впервые в его жизни происходило что-то непредвиденное, с чем он не мог ничего поделать и чего не мог постичь своим проницательным умом. К его несчастью добавилась еще одна досадная неприятность: вслед за глазом уже вся левая сторона лица безостановочно дергалась в судорожных конвульсиях, а к полудню даже стал вываливаться язык. Глядя со стороны, можно было подумать, что Абрам Саркисович специально гримасничает, делая кому-то невидимому неприличные намеки или подавая какие-то тайные знаки.
И вот вдруг уже поздним-поздним вечером, почти что ночью, прошло телефонное соединение. Так совпало, что именно в этот самый момент Абрам Саркисович сделал большой глоток коктейля. От неожиданности он хотел быстро что-то сказать, но напиток попал не в то горло, Русинов поперхнулся и, откашливаясь, больше не смог выговорить ни слова.
Вклинившись в коротенькую паузу, я заговорил заплетающимся языком, безостановочно икая:
– Сасис Абрусов… ич, я социально опасен… Ик. Своей разоблач… ительной деятельностью я могу разруш… ить устоявш… ийся привычный уклад ж… изни нашего города.
– …укху… бхэ-э-э… у-у-укхэ-э-э… кхэ… – по-прежнему неслось из трубки.
– Спас… ибо вам за пониман… ие и за то, что не отговар… иваете. В общем, я ухожу, всего хорошего… Ик… – Дзынь, – я брякнул трубкой о рычажок телефона, но она не удержалась, соскользнула и повисла на проводе, раскачиваясь из стороны в сторону.
В городе оставаться мне было нельзя. О том, чтобы вернулась прежняя неузнаваемость, в ближайшие годы нечего было даже мечтать. Я должен был надолго скрыться где-нибудь подальше, например, на даче. И впервые мама полностью одобрила мое решение.
***
Евгений Кузнецов: «Окаянное призвание»
Для лиц старше 18 лет. В соответствии с ФЗ 436.
Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.