«Забыл проснуться или заснуть,

а взгляд побежал за окно и выше,

плавно ворочаясь, как ртуть,

впитывая в себя облака и крыши.

А мне так сильно хочется спать,

но я почти ничего не помню,

то ли в Киеве скрипит кровать,

то ли пил со шпаной в Коломне…»

На высокой нагорной земле

падал снег и ложился на тени

бедолаг, проходящих во мгле,

прораставших, как корни растений,

вверх и вниз, ибо не было сил

оторвать загустевшего взгляда

от скупых отчужденных могил

и ягнят оробевшего стада.

Падал снег изначально с небес

и под влажною тягой покрова

все теряло физический вес

и держалось лишь тяжестью слова.

Мы стояли, обнявшись во сне,

в забытьи, ощущая, чьи пальцы

на зрачках, и в какой тишине

обретают надежду скитальцы

галактических стран. Из прорех

в небесах на забытое стадо

падал снег, падал низ, падал верх

и листва недоступного сада.

Он заблудился в двух шагах от сна

но шел из города. За ним летели

на рванных крыльях спящая жена

и чуткое дыхание метели.

Долог путь от заката к невесте

беглых снов, но собрались опять

в старом доме на проклятом месте

покаянные письма читать.

Молодые и страстные годы

пробежали, а люди стоят

на часах у порога свободы,

но молчат и дрожат невпопад.

Густая капелька стекала по уклону,

по желобу, по чешуе скользящих мрачных рыб,

чей взгляд окостенел, припал, приник, прилип

к расширенным зрачкам. Прислушиваюсь к звону,

к гудению в ушах на рванной грани слуха.

Присматриваюсь к сваре настырных рослых ос,

но мой растущий взор к изнанке глаз прирос,

и оторвать его мне не хватает духа.

А дорогу осилит идущий,

но куда же идти? И кому

в многокрылые райские кущи

продираться сквозь мрак и чуму?

Так томились, а нет награды.

и не нужно, но вот ведь напасть –

к чистым снам возле вечной ограды

не припасть, не наплакаться всласть.

А вокруг многоликие гады,

вся матерая лютая масть,

палачи, стукачи, казнокрады,

тоже ищут небесной награды,

но ее не купить, не украсть.

Мы томились без воли и веры,

и остались в потемках одни.

Пусть сгорят наши душные дни

с едким запахом хлорки и серы,

чтоб зажгли после нас пионеры

в поднебесье другие огни.

Густая серебристая вода,

ночное зеркало притягивает лица.

А филин в окна к женщине стучится

закрывшей зеркало скатеркой навсегда.

Дальний лес отчужденных небес

замерзал и мерцал, как вокзал.

Я мечтал и избыточный вес

ощущал, как холодный металл,

но дыханье земли и накал

воспаленных под кожей костей

тяготили меня, я летал,

как воздушные замки детей.

И сызнова все – переулок, дома,

и ночь, и в трех метрах ни зги,

и губы оближет косматая тьма,

потупившись, смотрит в зрачки.

Казалось, распахнута южная ночь,

вся настежь, но сжата в кулак,

и нужно себя десять раз превозмочь,

чтоб сделать единственный шаг

к развязке. Идешь по булыге кривой,

молчишь, чтоб вконец онеметь,

идешь вдоль забора, овчарки цепной,

в конце переулка мечеть.

И чувствуешь, как расширяет зрачки

густой переливчатый лай,

и чувствуешь камень и холод руки,

и ночь, и дорогу на край

молчанья, где сходят с ума,

волнуешься, пробуешь вспять,

но сызнова хлынут под ноги дома

и нужно идти и молчать.

Убежали трапеции вверх

без гимнасток – они улетели,

падал ржавый обугленный снег

на пустые сырые шинели,

на дома, на постели детей,

на глаза, на стеклянные груди

спящих женщин, средь ям и сетей

ждущих ласки. Преступные судьи

тоже спят, но гудит шапито,

а артисты вчера улетели.

Я на улицу выйду в пальто

или в чьем-то оставленном теле.

Это цирк или сон, или суд

над безгрешными вкупе с рабами

спящих женщин. Другие придут

и не вспомнят, что сделали с нами.

Просыпается, мечется, рвется,

не дает до конца одолеть

тяжесть млечная, тега колодца,

непрощенная гулкая медь.

День уходил незаметно для глаз,

сумерки гасли, волнуясь слегка.

Свет пузырился, сужался и гас.

Исподволь, сверху немела рука.

Вот ворон клюнул тонкий лед,

подспудно чуя ледоход.

А может все наоборот

и неизвестно кто клюет?

Вышел срок, и его отпустили

не домой – от себя, от земли,

и качалась дорога в пыли,

и весна стыла в росте и силе,

и бросались на сук кобели,

и не рвали людей, не губили.

Сомкнулась метель, завывая,

враскачку, нахрапом пошла,

и билась в сердцах мостовая

до изнеможенья, дотла.

Метель разогналась и лепет

из воздуха сотни фигур, и вой,

и младенческий лепет,

и трепет подвижных фигур

из воздуха, снега, покрова,

движенья размах и распад,

все выскребла напрочь, но снова

нахально вернулась назад.

Ей, прорве, и этого мало,

и чтоб не остаться одной –

отталкивала, окликала,

идущего по мостовой.

Толстоногие смерчи неслись над землей,

потрошили снега и топтали округу.

Я стремглав окунулся в шипящую вьюгу

и не мог осознать, что случилось со мной.

Все туманней дома, и полнеба в воде,

и плывут в нем тяжелые рыбы,

или звери в бугристой слепой череде

напрягают мохнатые глыбы,

или хищные птицы натужно летят,

или люди бредут одиноко.

Сделал шаг и уже не вернешься назад –

вместо дома кривая дорога.

Может, тучи враскачку упрямо ползут,

напрямую, чудными кусками,

громыхать и сверкать, и чинить самосуд,

и сшибаться косматыми лбами.

Все в тумане едино, и все в нем мое,

все томится и силится слиться –

тучи, птицы, и рыбы, и даже зверье,

и сухие опавшие лица.

Серебрится в углу паутина,

что ж не глянул, спиною залез.

Ты хотел дотянуться до сына,

а достал до пожухлых небес.

А над бездною тьма загустела,

и нельзя отойти, оторвать,

молодое гнетущее тело

от земли – хоть на миг или пядь.

Мы вышли из мертвого моря,

из времени сна. Погоди

стенать и метаться от горя,

почуяв, что ждет впереди.

Стоят, прислонившись к вагону,

с кислинкой закатанных уст,

бродяги. А вдоль по перрону

летает черемухи куст.

Грустят, заплевали три метра

пространства, но нет ни шиша:

ни водки с мелодией ретро,

ни пива – одни сторожа

вцепились в свои чемоданы,

а рядом снует инвалид:

«Товарищ, болят шибко раны

и сердце под ними болит.

Молчат окаянные. Сроду

молчали. Но слава труду,

что только за нашу свободу

отправили гнить в Воркуту».

Схватили всего понемножку.

Скатилась по кровле звезда,

по крови… Скорей на подножку –

уедем, не зная куда.

До конца рассчитался с судьбой

пеший, рваный, измученный строй

и пошел по горбатой, кривой,

неизбежной дороге домой.

А на дом саранча налетела,

и тяжелая едкая мгла,

как большое уснувшее тело,

на живых и на мертвых легла.

С барабанами шли пионеры,

под их грохот поклонник ушу

удивленно крошил БТРы

и курил второпях анашу.

Строй молчал, но майор заводной

вдруг шарахнул последней стрелой

в небеса, и архангел блажной

поперхнулся шершавой слюной.

И как ежики стали ребята,

но сдаваться опять не хотят.

И не нужно наград для парада –

только дома ждут наших солдат.

Резьбой приукрашен карниз,

нависший над самым обрывом,

и улица рухнула вниз,

и я покатил за курсивом

дорожной разметки, а вслед

метнулись ожившие тени,

и высохший велосипед

гремел и стучал об колени.

Враз рассекла дремучая волна

буркалы вихря, пеной кровенясь.

И бабы, раскачав ногами грязь,

таращились, не находили дна

у талых глаз порубленных стрельцов,

текущих вяло после топора.

И пялилась натужно детвора

на головы еще живых отцов.

И царь стоял и грозен был на вид,

и куча увеличилась слегка

голов сухих наструганных, пока

он всуе ощутил покой и стыд.

Но не устал еще сутяжный жмот,

палач двужильный, потрошитель, тля,

и кровь дымилась, корчилась, текла

к ногам народа, и смотрел народ.

И парень русый в образе стрельца

последнего густел у топора,

и мертво прилипал к глазам Петра,

и улыбался, и сходил с лица.

Захлебнулся во сне, не дыша,

задохнулся, застыл онемело.

И ушла, спотыкаясь, душа

из тяжелого терпкого тела.

И повисла над ним, впопыхах

оглянулась и затрепетала,

и увидела слезы в глазах,

и ладони поверх одеяла,

что стремились, струились ей вслед,

выплывали навстречу, наружу.

А за окнами крался рассвет,

и журчал, и приманивал душу.

И она позабыла свой срок

и роптала, что некуда деться,

но услышала робкий толчок

загустевшего вязкого сердца.

И спала, разметавшись жена,

и стонала, не смея проснуться.

И металась душа у окна,

и не знала, в кого ей вернуться.

Темный ангел стыда у острога стоит

и целует, а губы из жести,

бедолаг, уходящих в заоблачный скит,

без лица, без надежды и чести.

1

И вниз спадала гибкая вода

и пузырилась, пеной исходила.

И птицы исчезали без следа,

но рядом шелестели многокрыло.

И мягкой тонкой сделалась земля,

сухого места не было в округе.

И над водой носились тополя

и духи одиночества и скуки.

И всюду грязь, что не уронишь враз

загадит, засосет, но слава Богу,

все слезы высохли, и не хватило глаз

на скользкую ползущую дорогу.

И понял я, что нужно стать водой,

чтоб выжить в рыхлой слякоти и слиться

со всем, что есть. А дождь стоял стеной,

и в нем исчезли площадь и больница,

где я родился. Утлый город мой,

в нем тополя летают одиноко.

А мне б хоть капелькой, кровинкой,

но домой –

доплыть, дотечь, добраться до порога.

Мокрый хлеб слишком долго жевал,

и молчал, и смотрел на дорогу,

понимал – вес ни к черту, ни к Богу,

но не все до конца понимал.

Громоздились сугробы небес

и шипя, с головой занесли

и людей, и поваленный лес

отлетевшей на сажень земли.

Ветер время порвал на куски,

разметал, разграничил мгновенья.

Маета и теплынь в воскресенье,

но сжигают глаза пятаки.

Все под снегом дома, но тепло

в старых срубах хранится с тех пор,

как их всех с головой замело,

не поймешь – то ли глад, то ли мор,

то ли снег – восковой, вековой,

все замел, все занес до небес.

Древний город с высокой стеной

и с людьми в одночасье исчез.

Коридоры пустынных домов –

пыль да грязь, а в углах паутина.

Возвращение блудного сына

под родной обезлюдевший кров.

Ветер с пирса кормил хилых рыб,

сор сдувал и осклизлые крохи

с очумевших облизанных глыб

и помедлил, запнулся на вздохе.

И такая легла тишина,

что по воздуху рыбы поплыли

и мерцали, не чувствуя дна,

и искрились средь гальки и пыли.

И заполнили берег пустой,

и светились впотьмах вполнакала.

И рыбарь шел за ними босой,

не касаясь земли, и сползала

с дряблых щек восковая слеза,

и звенела в ночи струйкой крови.

И остуженные голоса

задыхались в стыде и любови –

рыбьи, рабьи – натруженный всхлип,

или плач, или смутные речи.

И не стало отпущенных рыб,

но горели следы, словно свечи.

И вдруг они вышли, и вязко застыли,

и два солнца пылали у них за спиной,

и пошли по дороге столбы ржавой пыли,

и сходились, клубились, и стали стеной.

1

Ветер дул, и сгущалась шершавая пыль,

и клубилась, и шла напролом из оврага,

и ходил, волновался, сгибался ковыль,

и впритирку над полем летала рубаха.

Кровь бежала за мной по пятам

и в шуршащих снегах настигала,

и карала, как скрежет металла,

искра божья. Уже пополам

я делился, чтоб кровь обмануть,

сбить проклятую с толку, со следа.

И вздымалась раскрыта, раздета,

на ветру, обнаженная грудь.

А восставший двойник холодел,

но пошел, спотыкаясь, навстречу

искре жгучей, ругая предтечу

разделенных ослабленных тел.

Кровь бежала. Сквозь горечь и страх

я смотрел, как моя половина

превращается в блудного сына,

так прощенного в чистых снегах,

что светилось сырое лицо,

и возникли пред нами ступени.

И я полз, обдирая колени,

а двойник восходил на крыльцо.

Опадают, шурша, небеса,

как деревья, ведь тучи – листва.

И плывут над землею леса,

словно тучи. Помедлю сперва,

а потом соберусь, разбегусь –

и уже ни дорог, ни преград.

Рядом аист, и сокол, и гусь

сквозь сухие деревья летят.

Старый лес надо мною навис,

предвечерний, но смутный и колкий.

И висел он верхушками вниз,

и на соснах темнели иголки.

Лес чуть слышно скрипел наверху.

Не успел и подумать, что чист я

перед ним, как на первом снегу

пожелтеть не успевшие листья

разметались. И не подберешь

ни листочка, ни веточки хвои.

И густая подкожная дрожь

рассекла мое тело худое.

А небо в бегущих клочках

распахнуто настежь и серо,

и падает вниз второпях,

сбивая прицел глазомера.

Корабль плывет, и косо небо рвется,

и хлынула в разрыв горящая зола,

и звезды, наискось, съезжают вглубь колодца,

и птицы падают, сжимая два крыла.

Проросли напрочь глины суконной травой,

но краснеют и нянчат в своей колыбели

человека, младенца, и дух нутряной

прорывается к свету сквозь норы и щели.

А внизу в самых тайных земных тайниках

густо месятся формы и лепится глина.

И тяжелые пальцы лежат на зрачках,

и пульсируют очи прозревшего сына.

И не было света на целой планете,

и мрак осязаемый землю колол,

и плакали в яслях голодные дети,

и стены во тьме принимали за пол.

И так разошлась темнота до предела,

что ребра и стены вздымая, кроша,

ломилась наружу из грузного тела –

из мрака во мрак продиралась душа.

Падает мелкий прилипчивый дождь

на отраженные зыбкие лица.

Небо вбирает подспудно криница

и напряженную росную дрожь

тела. Напиться сюда подошли,

лишь наклонились – и больше ни шагу.

Лица сорвались, впитались во влагу,

в чистую линзу разрытой земли.

И загустели, качаясь вдвоем,

в зыбкой воде затвердели под нами,

и шевелили кривыми губами,

словно шептали о чем-то своем.

Раскалились наскальные кони,

раскололась скала, а за ней

мир лежал, трепетал на ладони

и струился, как гривы коней.

Нас крутили крутые ветра

над верхушками рослого леса,

и стонала чуть слышно сестра,

но летела без веры и веса,

да так близко, что лишь протяни

ей мизинец и тронешь за руку,

и неслись нам навстречу огни,

и сшибались, мешая друг другу.

Без конца в низкий сруб заползают ежи,

но иду босиком средь колючих шаров,

и шумят, и шуршат, и ползут из углов

эти малые твари древесной глуши.

На очи упала тяжелая мгла,

и птицы лавиной на землю пошли,

и вновь обретали прозрачность стекла

и хрупкую мягкость разрытой земли.

Ветер ерошит зеркальную гладь,

мягкость, податливость приняв на веру.

Чую огонь и дымящую серу,

но отражается детская прядь.

Оставляют отцовский надел,

блудных деток разгул и разброд.

Что так рано, старик, поседел?

Время лупит навскидку и влет.

Вонзился удушливый запах полыни,

и дождь проступил на стекле.

Урчащая грязь засосала святыни,

и мир наступил на земле.

Небо выцвело с краю немного,

и пожухло, и стало седым.

Показалась звезда, а дорога

поднималась на гору, как дым.

И нет лица у пляшущей вороны,

и сломан клюв, концами загнут вверх.

И падает хозяйка у иконы,

и стелется белесый редкий снег.

Захлебнуться густой тишиной,

пить, как чистую темную воду.

Рвутся кони из пут на свободу,

чту и я распорядок земной.

Игольчатый тающий снег

всю ночь на шершавом ветру

бугрился, сползая со стрех,

и замер сутуло к утру.

Птахи скользкие крохи клюют

очень часто, но все понемногу.

Дождь прямой, как трамвайный маршрут,

затопил, занавесил дорогу.

Обозначил и, знать, обделил

совокупно – на части, на грани,

пузырящей дороги настил

и черты уплывающих зданий.

Белый каменный мост, а за ним тишина

троекратно повторена в тающем эхе,

и на робких глазах вырастала стена,

мешковатая, свет пробивался в прорехи,

А волна шелестящих дерев

поднялась непомерно высоко,

но застыла на миг, онемев,

словно не было силы. Дорога

очумело дрожала в пыли,

в многослойном натруженном прахе.

Два слепца мальчугана несли –

кровь змеилась по белой рубахе.

Снова теплые камни ползут под откос,

и сгущаются горы, пластаются недра.

И тяжелые струи девичьих волос

растекаются вдаль, убегая от ветра.

Поступь сада почую во мгле,

то деревья крадутся на юг,

а дыханье на мокром стекле

оставляет неправильный круг.

В сердцевине густого костра

меркнут искры, и блики, и очи,

но пылает огонь среди ночи

и рыдает на взгорке сестра,

превращенная в дерево. Плачь,

разнесли шибко кости по свету,

а окрест даже ирода нету,

лишь приблудный обшарпанный грач

примостился на ветке сухой.

И в сердцах встрепенулась осина

вспоминая ушедшего сына,

что метался сырой головой.

А теперь только птаха да плач.

У костра сохнут пришлые люди.

И воспрянули девичьи груди,

но занес топорище палач.

Из стекла хрупкий дымчатый сад,

люди плыли во тьму на коленях.

Молодой голубой листопад

разбивался на мытых ступенях.

Скрип шагов в почерневших снегах

превращается в яблочный хруст,

а шиповника тающий куст

в острых льдинках стоит, как в слезах.

Сутулый свет висел под потолком,

над лампочкой, над карими глазами,

и я хотел листать его руками,

и прикоснуться повлажневшим лбом.

И раскрашено небо густыми мазками,

и настырные тучи упрямо ползут,

и клубятся, чадят над сырыми глазами,

и сплетаются в дымчатый тающий жгут.

Нес ветер девичье лицо,

черты чеканя на ходу,

А обручальное кольцо

светилось в сумрачном пруду.

Степь закружилась в груди,

сердце смешалось с землей.

Пробую воздух густой

в теплых ладонях нести.

Глубоком звоном полнится мой город,

с цепей сорвались все колокола.

И чуждый звук глухому сердцу дорог,

и ночь невнятным таинством светла.

Был ночью снегопад

и, словно в мыльной пене,

деревья, палисад,

и скользкие ступени.

Знаю, все округляют в итоге –

судьбу, тарифы и даже счета.

Круглый камень лежит на дороге

или в круг превратилась черта?