С того самого мгновения, когда Джек и Мэрилин впервые увидели друг друга, я знал, что это плохо кончится.

Они познакомились летом 1954 года на приеме у Чарльза Фельдмана в Беверли-Хиллз. Джек выехал тогда на “побережье” (как он с ироничной ухмылкой называл свои визиты в Калифорнию), чтобы придать новые силы калифорнийским сторонникам демократической партии, используя все свое очарование и — что более важно — всю энергию, которые были свойственны всем Кеннеди. На выборах 1952 года Эйзенхауэр победил Эдлая Стивенсона с огромным преимуществом. Айк пользовался огромной популярностью, и на выборах в 1956 году у его соперников также не было никаких шансов. Поэтому Джек, приехав в Калифорнию под предлогом сплочения сил демократов, в действительности имел другую цель — дать понять, что он собирается выставить свою кандидатуру на выборах 1960 года — и победить. Кроме того, он ехал туда поразвлечься с женщинами; в те годы, как, впрочем, и сегодня, Лос-Анджелес считался центром сексуальных развлечений, как Вашингтон — центром политической жизни.

Я сопровождал его в поездке, потому что мой старый друг Джо Кеннеди попросил меня об этом — именно попросил , а не приказал; ни Джек, ни его отец не обладали такой властью, чтобы приказывать мне. Нас со Стариком (все, включая Джека, за глаза называли посла Кеннеди Старик) связывали давние дружеские отношения; у нас было много общих тайн, хотя отец Джека старше меня на целое поколение.

Я познакомился с Кеннеди-старшим в Голливуде, в тот период его жизни, когда он вел борьбу с Мейером, Коуном, Зануком и братьями Уорнерами, пытаясь победить их всех их же оружием, а я, в свою очередь, старался доказать им, что искусство “пропаганды и рекламы” заключается не только в том, чтобы суметь нанять агента по связям с прессой.

Владельцы кинокомпаний так и не усвоили этот урок, а Джо усвоил. Этот своенравный ирландец, известный своими связями с подпольными торговцами спиртными напитками, а также любовными похождениями, имел скандальную репутацию финансового бандита за то, что устраивал сомнительные махинации на бирже. Через несколько лет, когда президентом стал Рузвельт, он возглавил Комиссию по ценным бумагам и биржам, был назначен послом США в Великобритании. Позже он стал ключевой фигурой при выдвижении кандидатов в президенты от демократической партии, а также основателем одной из самых фотогеничных политических династий Америки. Должен признаться, что все это произошло не без моего участия.

Джо был многим обязан мне и понимал это. Со своей стороны он тоже немало сделал для меня, и я был ему благодарен: без его помощи в мрачные тридцатые годы мне было бы трудно добыть деньги в банках на Уолл-стрит для того, чтобы основать компанию, которая впоследствии стала самым крупным международным рекламным агентством в мире. Кроме того, — и это, пожалуй, самое главное — мы испытывали друг к другу симпатию . Меня восхищали в нем упорство и нескрываемая жесткость. А он , по-моему, ценил во мне такие качества, как вежливость, учтивость и способность к достижению компромисса. Старина Джо Кеннеди любил оказывать давление на людей, но он никогда не пытался давить на меня.

Полагаю, теперь самое время рассказать о себе. Меня зовут Дэйвид Артур Леман. Отец мой писал нашу фамилию “Лерман”, но когда я завел собственное дело, то решил несколько упростить ее — ради тех клиентов (а таковых в те дни было немало), которые предпочитали, чтобы их агента звали Леман, а не Лерман. Но, между прочим, никто, даже в порядке упрощения, никогда не осмеливался называть меня Дэйвом. Все без исключения, даже моя мать, мои жены и Джек Кеннеди, называли меня Дэйвидом.

Родился я в Нью-Йорке, в довольно богатой семье немецко-еврейского происхождения, в которой не поощрялась фамильярность, как, впрочем, и выражение нежных чувств. Я был единственным сыном, которого любят и балуют, но в то же время безжалостно заставляют трудиться, чтобы добиться успеха в жизни. Мой отец — с ним, как мне кажется, мы за всю жизнь не обменялись и парой ласковых слов — был владельцем процветающего издательства книг по искусству. Но я еще в раннем детстве решил, что не пойду по его стопам.

Я вырос в огромном особняке, набитом всевозможными антикварными вещицами, в западной части Сентрал-Парк-авеню, окончил с отличием одну из средних школ в Нью-Йорке (в те годы и в обычных школах можно было получить превосходное образование), а затем с такими же результатами и Колумбийский университет. По окончании университета я стал работать рекламным агентом у Джеда Харриса, продюсера одного из бродвейских театров, — к явному неудовольствию моего отца, хотя удивляться было нечему: мать моя безумно увлекалась театром, и я с большой теплотой вспоминаю то время, когда мы ходили с ней на спектакли.

Оглядываясь назад, я понимаю, что поступил так из желания окунуться в романтику и волнующую атмосферу театральной жизни, — мне хотелось уйти от окружавшей меня респектабельности. Теперь я могу точно сказать, почему меня потянуло к Джо Кеннеди, он и его семья были полной противоположностью моему отцу: шумные, агрессивные, без стеснения сентиментальные, они всегда говорили то, что думали, и были страстно преданы друг другу.

Кроме всего прочего, для меня, питавшего тайную страсть к политике, Джо являлся незаменимым другом и наставником. Тогда, в тридцатые годы, он был ближайшим сподвижником Ф.Рузвельта — другого такого соратника у Рузвельта не было ни до, ни после Кеннеди. Именно он приложил больше всего усилий для выдвижения Рузвельта в президенты в 1932 году. В то время он все еще не расставался с надеждой, что в один прекрасный день он сможет и сам сесть на президентский трон. Но в 1939 году Джо Кеннеди, ярый сторонник политики изоляционизма и умиротворения гитлеровской Германии, вступил в конфликт с историей и с позицией самого Рузвельта. Вот тогда Кеннеди и решил, что его честолюбивую мечту должен осуществить его старший сын.

Сейчас я уже стар; так долго просто не живут. С фотографий тех лет на меня смотрит совсем другой человек, я с трудом узнаю в нем себя. Вот передо мной снимок: я и Мэрилин сидим на знаменитом диване, обитом шкурой зебры, в “Эль-Марокко” и улыбаемся фотографу. У Мэрилин просто ослепительная улыбка — только кинозвезда способна при виде фотографа изобразить такую сияющую улыбку, излучающую беспредельное счастье и обворожительную чувственность, хотя, помнится, за минуту до этого Мэрилин чем-то была расстроена до слез. На ней белое вечернее платье. Она любила белый цвет — вероятно, потому что это цвет девственности. Однако в этом платье Мэрилин отнюдь не походила на девственницу: глубокий вырез до пупа выставляет напоказ плечи и большую часть ее груди; в правой руке она держит бокал шампанского.

Рядом с ней, радостно улыбаясь, сидит высокий, широкоплечий молодой человек. Он великолепно сложен, но у него не спортивная фигура. Сегодня его лицо мне кажется симпатичным, хотя и несколько самодовольным и самоуверенным — массивный нос, решительный подбородок, густые волосы, чуть длинноватые, подстриженные на английский манер щегольские усы, как у армейского офицера.

Этот незнакомец одет в модный элегантный костюм в светлую полоску, полосатую рубашку с белым воротником и манжетами, темный шелковый галстук с вышитым узором и белый шелковый жилет с отворотами и перламутровыми пуговицами — символ его стиля. На лацкане пиджака — миниатюрная белая гвоздичка. Сразу видно, что он очень заботится о своей внешности.

Того молодого человека, увы, давно уж нет. Я вдруг подумал, что Мэрилин сейчас было бы шестьдесят шесть лет. Джеку — семьдесят пять. А мне — Боже мой — перевалило за восемьдесят.

Ну что ж, я прожил интересную и долгую жизнь, и сегодня я понимаю, что самые интересные годы — это годы моей дружбы с Джо и его сыновьями. Я готов вновь прожить это время, не пропуская ничего, несмотря на то что мы пережили немало мучительных и трагических событий. Более двадцати лет мне потребовалось на то, чтобы принять истину и оценить мою собственную роль в том, что произошло. Но я уже стар, и, если не расскажу обо всем сейчас, другого времени у меня не будет.

Как странно устроена жизнь! Если бы не Джо, я бросил бы все, чем занимался, переехал жить в Англию еще в пятидесятые годы и ничего бы не знал обо всем этом. Я был богат, только что женился во второй раз, работа моя мне опротивела, маккартизм вызывал отвращение. А Англия мне всегда нравилась — во время войны я провел там три лучших года моей жизни в качестве офицера по связям с общественностью ВВС США. Я был тогда в звании полковника и жил в номере “люкс” в отеле “Клариджез”. Я всегда мечтал жить в Англии. Я уже присмотрел для себя небольшой симпатичный дом в Уилтон-Мьюз и собирался начать переговоры с агентами по продаже недвижимости о приобретении какого-нибудь особняка в георгианском стиле, но Джо узнал о моих планах и пригласил меня отужинать с ним в ресторане “Ле Павильон”, чтобы разрушить эти планы.

— Не порти себе жизнь, Дэйвид! — умоляюще заговорил он.

— О чем ты, Джо? — спросил я. — Я всегда хотел жить, как английский аристократ.

— Чушь. В том-то и дело, что ты не английский аристократ. Прикрываясь своей чертовой учтивостью, англичане в глубине души все равно будут презирать тебя. Не забывай, я был послом в этой стране. Я знаю этих людей, Дэйвид.

Джо перегнулся через стол и дотронулся до моей руки — то было на удивление ласковое прикосновение, никак не вязавшееся с холодным гневом в его глазах.

— И еще, Дэйвид, — продолжал он мягко, — не надо бежать с корабля, когда он уже у родных берегов. Джек будет баллотироваться в президенты, обещаю тебе. И он победит на выборах. Ты мне нужен, Дэйвид. И ему ты нужен. А когда он станет президентом, всякое может случиться. — Он покачал головой. — Рузвельт был коварный мошенник, но знаешь, Дэйвид, я ни на что не променял бы то время, когда входил в число его приближенных, и уж, конечно, не променял бы это время на жизнь в стране гундосых, где шесть дней в неделю льет дождь.

Конечно же, Джо убедил меня — он и не сомневался, что сможет сделать это. Больше всего я завидовал тому, что он был близок к Рузвельту и служил послом в Великобритании, хотя для него это плохо кончилось. Кроме того, я знал, что он говорит правду. Я не считал Джека подходящей кандидатурой на пост президента, да и никто, кроме его отца, не мог представить себе Джека в этой роли, но, если Джо сказал, что его сын будет баллотироваться, я готов был этому поверить. И Джо был прав: быть непосредственным участником президентских выборов — это самое интересное, что есть в Америке. Мы оба знали, что я не устою перед такой перспективой.

Уже там, в ресторане, с наслаждением обгладывая бараньи ребрышки, я знал, что мне не придется покупать домик в Уилтон-Мьюз. Я помню, как рассмеялся Джо, когда понял, что победа осталась за ним. Он смеялся так громко, на весь ресторан, что люди перестали есть и стали оглядываться на нас. Такой же смех я слышал, когда мы сидели в ресторане “Браун Дерби” в Голливуде, и он впервые попросил у меня совета о том, что нужно сделать, чтобы изменить представление о себе в глазах общественности; уже в то время он думал не столько о себе самом, сколько о сыновьях. Я рассказал тогда, что Джон Д. Рокфеллер задал тот же самый вопрос Уолтеру Айви, основателю “связей с общественностью” как отдельной сферы бизнеса, и получил блестящий совет, подкрепленный небольшой проповедью о преимуществах бережливости. Айли посоветовал старому магнату-грабителю дарить всем детям на улице по десять центов. Это был поистине удачный совет, и, верно следуя ему, Рокфеллер-старший, можно сказать, еще при жизни был причислен к лику святых. Джо Кеннеди помолчал несколько минут, обдумывая услышанное, затем откинулся на спинку стула и расхохотался, выставляя напоказ неровные белые зубы.

— Нет уж, к черту, — произнес он наконец. — Я не собираюсь раздавать мои деньги кому попало.

Многим людям нравилось думать о Кеннеди — и об отце, и о сыновьях, — что в них живет дух ирландских политиков старых времен, каким, к примеру, был Хани Фиц, отец Розы Кеннеди, но я-то знал, что это не совсем так. Те ребята искренне любили людей, во всяком случае, тех, кто был на их стороне. Когда они смеялись, их смех был безыскусным и счастливым, а Джо смеялся от всей души, только когда ему рассказывали о несчастьях других. Джек был гораздо более приятным человеком, чем его отец, но и он не умел вести себя как истинный политический деятель; он ставил себя выше других людей, и ему никак не удавалось это скрыть.

В доме Фельдмана была огромная гостиная, из нее через большие стеклянные двери можно было выйти прямо к бассейну. Помню, как в тот день Джек смеялся, разговаривая с кем-то, а я разглядывал картины импрессионистов, которые непременно имеются в таких домах. Это были далеко не шедевры — лучшие полотна редко попадают к голливудским менеджерам, и вовсе не потому, что у них мало денег.

Слушая, как смеется Джек, я понимал, что Фельдман и его гости нравятся Кеннеди не больше, чем мне нравятся картины в этой гостиной.

Дело в том, что у Фельдмана собрались люди, многие из которых хорошо помнили Джо Кеннеди и не питали к нему дружеских чувств. Во время своего короткого пребывания в Голливуде Джо здорово насолил магнатам кинобизнеса, и трудно было ожидать, что они встретят с распростертыми объятиями его сына. Прежде всего Джек должен был убедить их в том, что он совсем не такой, как его отец.

Джек сидел неестественно прямо в самом центре комнаты, держа в руках бокал виски. Наблюдая, как он поочередно вытягивает вперед ноги, я понял, что спина у него болит сильнее, чем обычно. Рядом с ним стоял Фельдман.

Время от времени он подзывал кого-нибудь из гостей и представлял их сенатору.

Вот Фельдман наклонился к Джеку и что-то сказал. Джек опять рассмеялся, еще громче, чем прежде. Вдруг в гостиной воцарилась тишина, прямо немая сцена в театре, и все, кроме Джека, обратили свои взоры к стеклянным дверям, выходящим к бассейну. Я тоже повернул голову: как раз в этот момент в гостиную входила Мэрилин.

Джек не сразу осознал, что внимание присутствующих обращено уже не к нему, — даже здесь, среди самых богатых и влиятельных людей Голливуда, появление Мэрилин Монро сразу же вызвало немое изумление и возбуждение. Затем повернулся и Джек — хотя и не без труда, — чтобы посмотреть, кто это сумел затмить его. Увидев Мэрилин, он поднялся со своего места. Фельдман покинул сенатора и направился к двери, чтобы поприветствовать гостью. Она казалась трогательно беззащитной, прямо как маленькая девочка, которая по ошибке забрела в комнату, где веселились взрослые.

На Мэрилин было облегающее черное платье из блестящей материи (казалось, оно мало ей), модные, но недорогие сережки с камнями, горжетка из белой лисы; в руках она держала дешевую лакированную сумочку. Создавалось впечатление, что и свой наряд, и аксессуары к нему она приобрела в магазине уцененных товаров. Но это не имело никакого значения — ведь когда речь шла о Мэрилин, никто не думал о том, хороший у нее вкус или плохой. В то время Мэрилин была, пожалуй, самой знаменитой кинозвездой Голливуда: недавно вышел фильм с ее участием “Река, откуда не возвращаются”, только что были закончены съемки фильма “Что может сравниться с шоу-бизнесом”. Полгода назад Мэрилин вышла замуж за Джо ди Маджо.

Я подошел к Джеку. Он стоял как завороженный, будто впервые увидел Большой Каньон или Эверест. С нескрываемым изумлением он созерцал это чудо, о котором уже ходили легенды.

— О Боже ! — прошептал он.

— И не думай об этом, Джек, — отозвался я тоже шепотом.

У него на лице появилась озорная улыбка.

— Не понимаю, о чем это ты, Дэйвид.

— Ее жизнь проходит на виду у всей Америки, — предупредил я, оставив его реплику без внимания.

Он кивнул.

— Да, это, конечно, рискованное приключение.

— Она замужем.

— А я женат. И ты тоже.

— Ходят слухи, что у нее роман с Чарли Фельдманом.

Джек посмотрел на Фельдмана так, будто впервые увидел хозяина дома, затем в недоумении покачал головой. Фельдман уже достиг преклонного возраста. Это был тучный мужчина, а его кожа от загара приобрела цвет копченой ветчины. Он носил искусно сделанный парик.

— А зачем ей это нужно? — спросил Джек. — Он не может сделать из нее знаменитость. Она и так звезда.

— Кто знает, что у женщины в голове?

С этим Джек согласился.

— И правда, кто? — повторил он.

Поддерживая Мэрилин под локоть, Фельдман вел ее к нам, а она шла как-то неохотно, словно испытывая робость. Помнится, тогда я подумал, что Мэрилин гораздо лучше играет в жизни, чем перед камерой. Я и по сей день так считаю.

Джек двинулся им навстречу, чтобы опередить меня, взял ее руку и не пожал, а легонько сжал ее, затем улыбнулся своей обворожительной улыбкой. Она улыбнулась в ответ.

— Неужели вы сенатор? — проворковала она тонким голоском; ей как будто не хватало дыхания. У Мэрилин была восхитительная манера заканчивать каждое предложение на вопросительной ноте. — Я думала, все сенаторы старые?

Она не отняла у него своей руки, и я заметил, как на лице Фельдмана появилось смешанное выражение сожаления и смятения. Должно быть, он раскаивался в том, что пригласил Джека, или в том, что пригласил Мэрилин.

— Вы и вправду сенатор? — хихикая, спросила она. — Вы же совсем мальчик .

Вряд ли она могла придумать более верные слова, чтобы очаровать его. Джек оценивающе оглядел ее с головы до ног, не в силах оторвать свой взор от этой невероятной, одурманивающей чудо-красоты.

— В таком случае, — произнес он наконец, — вы совсем девочка.

Я прочувствовал ситуацию и решил дать Джеку возможность пообщаться с Мэрилин несколько минут без посторонних. Увидев, что прибыли новые гости — влиятельные сторонники демократической партии, — я попросил Фельдмана познакомить меня с ними.

О том, что произошло между Джеком и Мэрилин, я узнал только на следующий день, хотя догадаться было нетрудно.

Я люблю Нью-Йорк; здесь я родился, и этот город близок мне по духу. А вот Вашингтон мне не нравился никогда. Как и в Беверли-Хиллз, в этом городе существует только одна сфера деятельности, люди здесь рано ложатся спать и трудно найти приличный ресторан. Тем не менее в самом начале своей карьеры я открыл контору в Вашингтоне, ведь многие из моих клиентов считали, что “общественные связи” это и есть лоббирование. Среди моих клиентов никогда не было политиков — они не платят вовремя, а некоторые не платят вообще. Я работал, и весьма успешно, в той области, где сходятся интересы политиков и большого бизнеса.

Поэтому мне часто приходилось бывать в Вашингтоне. В те годы мне вообще много приходилось ездить — такая у меня была работа. С появлением реактивных самолетов передвигаться стало значительно легче и удобнее, но и раньше я не сидел на месте. В поисках новых клиентов я спешил то в Калифорнию, то в Европу, снова возвращался в Америку. Я создал фирму всемирного масштаба, в которой работали тысячи служащих, и я должен был загрузить их работой. А для этого иногда приходилось в течение одной недели лететь из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, оттуда в Токио, затем обратно в Нью-Йорк — что ж, так и летал. Мой первый брак не выдержал такой нагрузки, и через некоторое время я развелся. К счастью, у нас еще не было детей, и мы с моей первой женой расстались друзьями. Я женился во второй раз, но, увы, и этот брак по той же самой причине начал давать трещины. Через некоторое время я заметил, что моя жена Мария уже не так бурно протестует против моих частых командировок, а это, судя по моему опыту, плохой знак.

Приезжая в Вашингтон, я каждый раз непременно наведывался к Джеку Кеннеди — отчасти потому, что нам нравилось бывать вместе, а еще потому (и это не было секретом для Джека), что меня просил об этом его отец, чтобы потом я мог рассказать ему о делах сына. С годами мы по-настоящему сдружились (несмотря на разницу в возрасте), и Джек стал не только прислушиваться к моим советам — они все чаще оказывались для него полезными в конечном итоге, — но и доверять мне, зная, что я не стану передавать его отцу то, чего он не хочет ему сообщать.

У нас с Джеком было много общего, но были и различия, что позволяло нам сохранять интерес друг к другу. Удивительно, но Мария была очень похожа на Джеки Кеннеди — еще задолго до того времени, когда похожесть на Джеки вошла в моду, — так что Джек даже однажды заметил полушутя-полусерьезно, что было бы интересно обменяться женами и проверить, как он выразился, можно ли их различить в постели. Марии Джек очень нравился, и, думаю, такое предложение ее шокировало бы гораздо меньше, чем меня, и, по-моему, ее совсем нетрудно было бы уговорить.

Мария и Джеки были похожи не только внешне: они выбирали один и тот же стиль одежды, пользовались услугами одних и тех же декораторов и парикмахеров, имели много общих друзей. Позже Мария жаловалась, что “стиль Джеки Кеннеди” придумала на самом деле она , а Джеки просто скопировала его. Возможно, так оно и было, и Мария справедливо чувствовала себя ущемленной: ведь до 1960 года, когда Джеки стала первой леди, Мария считалась одной из самых красивых женщин в Америке.

Мы с Марией давно развелись. Вскоре после убийства Джека она ушла от меня к бразильскому мультимиллионеру по имени Д'Соуза, и я могу спокойно признаться, что всегда подозревал Марию и Джека в любовной связи. Он не стеснялся спать с женами своих друзей. А также с подругами своей жены.

Нью-Йорк ей никогда не нравился. В ее представлении это был шумный город, весь состоявший из подлости, грубости, испарений и грязи, где жили одни только уроды, постоянно толкающие друг друга локтями на переполненных улицах. Она же любила широкие, просторные улицы с пальмами, привыкла к окружению приветливых людей и сверкающему блеску машин.

На самом деле она просто боялась Нью-Йорка. Ей казалось, что этот город не принимает ее, даже в качестве гостьи. Она не вписывается в его жизнь: одевается не так, как принято здесь, не похожа на местных жителей, неправильно ведет себя. Ей не нравились роскошные рестораны, громадные универмаги, где она всюду сталкивалась с грубостью.

Гостиницу, в которой ее поселили, она тоже ненавидела. Высоких гостей кинокомпании всегда размещали в “Сент-Режи”: наверное, потому, что у киностудии с этой гостиницей была договоренность, а может, потому, что там любил останавливаться Даррил Занук. Джо был доволен, она понимала это: в пяти минутах ходьбы от гостиницы находился ресторан “Тутс-Шорз”, где его всегда ждали приятели. Но она не могла даже спуститься на первый этаж: в узком, тесном вестибюле вокруг нее сразу собиралась толпа поклонников.

В Лос-Анджелесе появление кинозвезд никогда не вызывает ажиотажа, но в Нью-Йорке ей просто не давали проходу. В первый день она даже не смогла пробраться сквозь толпу из “Сент-Режи” на улицу и была вынуждена укрыться в темном пустом баре “Кинг-Коул”, пока для нее не расчистили проход. Кроме нее в баре сидел еще один человек. Он показался ей очень странным. У него были сумасшедшие вытаращенные глаза, прилизанные назад крашеные черные волосы, смазанные воском усы, острые концы которых поднимались чуть ли не до бровей, словно миниатюрные радиоантенны; на всех пальцах у него были перстни с крупными камнями. Рядом сидел гепард. Мужчина держал его за золотую цепь, которая тянулась от ошейника, украшенного драгоценными камнями. Так она познакомилась с Сальвадором Дали. Целых полчаса она сидела как зачарованная, а в это время Джо, рекламные агенты кинокомпании, сотрудники охраны гостиницы и полицейские пытались расчистить для нее узкую дорожку к выходу.

Так уж случилось, что раньше она не слышала о Дали, но он без ложной скромности сообщил ей, что он самый великий из ныне живущих художников, более великий, чем Пикассо. С важной учтивостью, присущей испанцам, он сказал, что хочет нарисовать ее в образе Венеры, поднимающейся из морской пучины, и это было самое приятное предложение, которое она услышала в Нью-Йорке с тех пор, как приехала сюда. Поначалу она боялась гепарда, но когда все же набралась смелости и погладила его по спине, зверь отреагировал, как самая обычная кошка, — заурчал от удовольствия.

Наконец за ней пришли и проводили к Джо. Он ждал под сводом гостиницы, бросая сердитые взгляды на толпу поклонников, фотокорреспондентов и просто зевак, которые полностью заблокировали Пятьдесят пятую улицу. Она рассказала ему о своей встрече с Дали и гепардом, но он не выразил интереса. Возможно, Джо подумал, что она шутит.

— Долли кто? — нетерпеливо переспросил он, вталкивая ее в ожидавший их лимузин с такой силой, что она чуть не упала.

Когда она думала о Джо, у нее сразу же начинала болеть голова; кроме того, ее мучили резкие боли в животе. Ей казалось, что другие женщины легко переносят менструации, а у нее, как и у ее матери, они протекали так бурно и болезненно, что она каждый раз со страхом ожидала приближения очередной менструации. Она была уверена, что ее мать попала в сумасшедший дом отчасти из-за этих приступов, и поэтому очень боялась, что в один прекрасный день с ней может случиться то же самое.

Что касается Джо, она уже не считала его своим мужем и, самое главное, вычеркнула его из своего сердца . Но он приехал с ней в Нью-Йорк и постоянно был рядом (только иногда убегал в “Тутс-Шорз”), как всегда указывал, как себя вести, что надеть, — совсем как настоящий, полноправный муж, а ведь она уже не считала его таковым. Она настолько свыклась с этой мыслью, что иногда, просыпаясь по утрам, удивлялась, что спит с ним в одной постели.

Что ж, так уж она устроена, подумала она, не испытывая угрызений совести. Ожидание было для нее невыносимым, как и длинная процедура бракоразводного процесса. Несколько лет назад, когда она приняла решение развестись с Джимом Доуэрти, она просто ушла из дома его родителей и стала жить, как незамужняя женщина, — ходила на свидания, развлекалась, словно Джим, который в то время плавал где-то в Тихом океане, не существовал вообще. В ее представлении так оно и было.

Бейсболист, который был сейчас ее мужем, тоже начал исчезать из ее жизни — просто она пока не набралась смелости сказать ему об этом, а он, не очень проницательный по натуре, и не догадывался, что она уже перестала считать себя его женой.

Она многое скрывала от Джо; казалось, голова ее гудит от переполнявших ее тайн. Она почти ничего не сообщила ему о своих планах, — вернее, сказала то, что, как она предполагала, он хотел бы услышать.

Джо ненавидел “пустозвонов” и “знаменитых киношников”, которые, по его мнению, эксплуатировали ее. Поэтому он отнюдь не расстроился, когда она объявила ему, что собирается расторгнуть контракт с кинокомпанией “XX век — Фокс”, особенно когда сообразил — не без ее подсказки, — что у него появляется возможность насладиться радостями семейной жизни: она на некоторое время станет примерной домохозяйкой, они навестят его родителей в Сан-Франциско и, может быть даже, у них родится ребенок…

Она не сказала ему, что уже дала согласие Милтону Грину, ее фотографу, открыть совместно с ним собственную компанию, а также то, что ей придется работать еще больше, когда она расторгнет контракт с Зануком и “Фоксом”. Даже в мелочах она умудрялась создать себе большие проблемы. Джо пришел в ярость, когда, ознакомившись со сценарием фильма “Зуд седьмого года”, обнаружил, что она должна появиться в кадре с задранной юбкой, и не потому, что все увидят ее трусики — хотя от этого он тоже был не в восторге, — но прежде всего потому, что она будет демонстрировать их в Нью-Йорке, “его городе”, где в течение многих лет его знали как лучшего игрока “Янки”.

Все нью-йоркцы, кипел он, его болельщики, будут смотерь, как его собственная жена оголяет свою задницу прямо в центре Лексингтон-авеню! Он ворчал несколько дней подряд, распаляя себя, готовый взорваться в любую минуту, пока она наконец не пообещала ему, что сцену несколько изменят, так что видны будут только ее колени. Вот только она ни словом не обмолвилась об этом режиссеру фильма Билли Уайлдеру, и тот продолжал работать над сценой, как и было запланировано.

А тем временем она, “самая знаменитая кинозвезда со времен Гарбо” (так называл ее Уайлдер, хотя она считала, что больше похожа на Харлоу), вынуждена была сидеть в этом фешенебельном номере, словно зверь в клетке!

Она беспокойно ходила по комнате с бокалом шампанского в руке. Иногда от резких движений шампанское выплескивалось из бокала, покрывая мокрыми пятнами ее и без того грязный старый махровый халат, который она всегда надевала, когда ей накладывали на лицо макияж. Уайти Снайдер, ее личный гример и лучший друг, жил в этой же гостинице; она настояла, чтобы его поселили в номере на одном этаже с ней. Несколько часов назад, колдуя над ее внешностью, он, как всегда, сообщил ей все последние новости и сплетни, рассказал про погоду. Он давно закончил свою работу, но она понимала, что не сможет выйти из гостиницы незаметно для поклонников.

Она сбросила халат на пол и, нагая, продолжала мерить шагами комнату. Она никогда не подбирала с пола свою одежду, и эта привычка тоже бесила Джо…

Джо любил чистоту и порядок, а она за два дня захламила элегантный номер до неузнаваемости. На полу были разбросаны газеты и журналы; вся мебель в комнате завалена ее одеждой, обмазана косметикой; грязные подносы и ведерки для льда просто не успевали убирать. Всюду в номере стояли цветы; их было так много, что ей становилось не по себе. Такое скопление цветов напоминало ей похороны, точнее, похороны ее давнего друга Джонни Хайда. Ее не интересовало, от кого были эти цветы, но один скромный букет роз все же привлек ее внимание. К нему была прикреплена маленькая визитная карточка с золотыми краями, на которой синим шрифтом отпечатано “Сенат США”, а внизу четким почерком было написано: “Добро пожаловать в Нью-Йорк! Джек”. Но это был не его почерк. Утром, как только Джо ушел, она позвонила ему. Секретарша ничуть не удивилась, что звонит Мэрилин Монро, и немедленно соединила ее с сенатором. Джек был рад ее звонку, но говорил очень осторожно, будто находился у себя в кабинете не один. Он объяснил ей, что торопится на важное заседание (она, правда, не поняла, что это за важное заседание), и обещал позвонить, как только освободится.

Она спросила, когда он собирается приехать в Нью-Йорк, хотя, по ее мнению, он должен был заговорить об этом первым. На что он коротко и резко, как бы не желая дальше обсуждать этот вопрос, ответил: “Очень скоро”. Когда она пожаловалась, что не может выйти из гостиницы, он решительно сказал: “Об этом я позабочусь”, — и, коротко попрощавшись, повесил трубку.

“Так чего же я ожидала?” — спрашивала она себя. Ведь они провели вместе всего одну ночь. Что он, как сэр Галахад[2], бросив все, примчится на помощь? В конце концов, Джек Кеннеди — занятой человек. Он сенатор, а у сенаторов много дел. И конечно, более важных, чем у киноактеров… или бывших звезд спорта.

Зазвонил телефон, и она сняла трубку. Она держала ее в руке, не отвечая. По своему опыту она знала, что даже гостиницы высшего класса не могут оградить ее от оголтелых поклонников. Лучше подождать, пока заговорит тот, кто звонит. После короткой паузы она услышала голос дежурного портье:

— Извините за беспокойство, мисс Монро, но здесь в вестибюле находится господин Дэйвид Леман. Он хочет поговорить с вами. — Он произнес имя Дэйвид Леман с благоговейным трепетом.

Это имя показалось ей знакомым, но она не могла вспомнить, кто этот человек. Как бы то ни было, знакомые фамилии — дело ненадежное. Журналисты готовы представиться кем угодно, лишь бы проникнуть к ней. Когда она проводила медовый месяц с Джо, ей сообщили, что звонит ее любимая тетя Эна по какому-то срочному делу. Взяв трубку, она обнаружила, что с ней разговаривает не тетя Эна, а некий внештатный журналист, работающий на Уолтера Уинчелла; его интересовали ее впечатления по поводу брака с ди Маджо.

— Господин Леман говорит, что он друг… м-м… Джека, — добавил портье.

Вот тогда-то она его и вспомнила. В ее памяти всплыл образ высокого темноволосого мужчины в элегантном костюме с белой жилеткой. У него были усы, как у Кларка Гейбла, и он сопровождал Джека на званом ужине в доме Чарли Фельдмана. Казалось, все знаменитые и влиятельные люди — его друзья.

— Пусть пройдет наверх! — сказала она, быстро натягивая халат. Вдруг ей в голову пришла мысль, что Дэйвид Леман не из тех людей, перед которыми можно появиться в грязном старом махровом халате. Она пошла в спальню и переоделась в шелковый халат и надела атласные тапочки, чувствуя, что в этом наряде стала похожа на Джоан Кроуфорд — эту сучку , которая, как она полагала, в глазах Дэйвида Лемана была эталоном кинозвезды.

Она пожалела, что нет времени прибраться в номере, — только теперь она заметила, какой вокруг беспорядок . Она немного побрызгала вокруг своими любимыми духами “Шанель № 5” и положилась на судьбу.

Открыв дверь, она улыбнулась ему самой обворожительной и радостной улыбкой.

Бар “Кинг-Коул” в отеле “Сент-Режи” мне никогда не нравился. Там было темно и неуютно, как в склепе Радамеса в опере “Аида”. К тому же в тот летний субботний полдень бар был почти пуст. Я приехал сюда по просьбе Мэрилин: она хотела угостить меня обедом в благодарность за то, что я “вызволил” ее из гостиницы, хотя я подозревал, не это было истинной причиной нашей встречи — она намеревалась расспросить меня про Джека. Видимо, ей надоело прятаться от поклонников в своем фешенебельном номере, и она сообразила, что в последней кабинке бара будет достаточно скрыта от назойливых глаз. В баре, как всегда, царил полумрак, что тоже было ей на руку, однако в качестве дополнительной меры предосторожности она надела темные очки и обвязала голову шарфом.

За столиком у самого входа во всем своем эксцентричном великолепии одиноко сидел Дали, если только можно сидеть “одиноко” в компании гепарда. Когда мы проходили мимо него, Мэрилин, к моему удивлению, вдруг хихикнула.

— Вот тебе и великий художник! — шепнула она мне, садясь за столик. — Два дня назад он говорил мне, что я — самая прекрасная женщина на свете и собирался писать меня в образе Венеры, а сегодня даже не узнал меня , потому что я обвязала голову шарфом. — Она вдруг помрачнела. — Даже гепард не признал меня.

— Гепард, может, и признал.

Она покачала головой.

— Нет. Он даже не приоткрыл глаза.

Мне показалось, что Мэрилин вот-вот заплачет. Позже я узнал, что самые грустные воспоминания связаны у нее с животными: сначала была бедняжка Типпи, потом Магси — нечистокровная колли, которая умерла от горя, когда Мэрилин развелась с Джимми Доуэрти; после смерти Джонни Хайда у нее отняли его собаку породы чихуахуа; самый последний ее питомец, Хьюго, остался с Артуром Миллером после того, как они развелись.

— Бог с ним, с Дали, — сказал я. — И с его кошкой. Я слышал, фильм будет замечательный.

Вообще-то я хотел подбодрить ее, но в моих словах не было неправды. “Зуд седьмого года” был одним из лучших спектаклей на Бродвее. Администрация кинокомпании “XX век — Фокс” поступила мудро, поручив Уайлдеру ставить этот фильм и пригласив на главную мужскую роль Тома Юэла, который исполнял эту роль на сцене. До того как Мэрилин предложили сниматься в этом фильме, она четыре года только и делала, что играла в голливудских мюзиклах глупых блондинок или украшала собой бездарные киноленты. Теперь у нее появилась возможность сыграть наконец что-то стоящее, и, насколько мне было известно, съемки шли очень успешно.

— Фильм? Да, думаю, получится неплохо. Это не такая дешевка , как последняя картина, где я снималась.

Я собрался было возразить, что получил большое удовольствие от фильма “Как выйти замуж за миллионера”, но она приложила к моим губам свой палец.

— Дэйвид, только не говори, пожалуйста, что тот фильм тебе понравился, а то я перестану тебя уважать. Знаешь, что написал обо мне Босли Краудер? В “Нью-Йорк таймс”? — Ее взгляд затуманился. — “Мисс Монро так корчится и извивается, что просто стыдно смотреть”.

Я успокаивающе погладил ее по руке.

— Ну и черт с ним! — сказал я.

Она покачала головой.

— Он прав. Я ненавижу этот фильм не меньше, чем господин Краудер. А может, еще сильнее. Но я знала, что “Зуд седьмого года” — это мой фильм. Почему так решила , сама не понимаю… Занук не хотел давать мне эту роль, а Чарли Фельдман предлагал мне еще один мюзикл. Поэтому, когда я узнала, что Чарли собирается сам ставить этот фильм, я сказала себе: “Что ж, крошка, ты должна любой ценой заставить его изменить свое решение”.

Я впился глазами в меню, как будто изучение меню требовало полной сосредоточенности. Джек удивлялся, почему Мэрилин спит с Фельдманом, а когда спросил ее об этом, она рассказала ему душещипательную историю о том, как ей жалко этого старика. Я подумал, что мне она сказала правду. Во власти Фельдмана было дать ей роль, о которой она мечтала всю жизнь, и она поступилась всем, чтобы получить ее. Чтобы добиться этой роли, она пустила в ход все свое очарование, представляясь наивной и невинной. Я был удивлен и разочарован.

Мэрилин была ослепительно красива; даже слабое освещение не умаляло ее блеска. Она пришла в бар в светло-голубом платье и такого же цвета коротком пиджаке, который просто накинула на плечи; на шее — нитка жемчуга. В ее наряде не было ничего вызывающего. Казалось, она выбрала этот ансамбль, чтобы доставить удовольствие ди Маджо. Несколько месяцев назад он заявил, что ей следует одеваться скромнее: носить длинные юбки и блузки с высоким воротом. Из-за этого ди Маджо стал объектом насмешек и даже карикатур, что, очевидно, было для него еще неприятнее, чем видеть свою жену на публике в платье с низким вырезом и голыми плечами. И конечно же, все это не имело никакого значения. Сексуальность Мэрилин можно было скрыть, разве что надев на нее брезентовый балахон, и если ди Маджо не понимает этого, подумал я, значит, он живет во власти иллюзий.

Весь обед мы с Мэрилин весело и непринужденно болтали о наших общих голливудских знакомых. На начальном этапе своей деятельности Мэрилин работала фотомоделью, потом начала сниматься в кино и считалась одной из самых красивых блондинок в Голливуде. Поэтому, разумеется, ее всюду приглашали, и она познакомилась буквально со всеми голливудскими знаменитостями задолго до того, как к ней пришла известность. Актерскому мастерству она училась у Чарльза Лоутона, одно время была любовницей Джона Хьюстона, иногда появлялась в обществе в компании миллиардера Хантингтона Хартфорда — владельца фирмы “Эй энд Пи”. Совсем недолго она работала на киностудии “Коламбия Пикчерз” и, возможно, была единственной начинающей актрисой, которая избежала участи побывать в постели с Гарри Коуном; он случайно узнал, что Мэрилин воспитана в духе учения “Христианская наука”, а его жена Роза и сам он тоже стали приверженцами этого учения.

В период с лета 1945 года (тогда Мэрилин работала на заводе компании “Радио Плэйн” в Ван-Наисе, распыляя лак на самолеты-мишени, и на нее обратил внимание военный фотокорреспондент) и по 1952 год, когда ее фотографии в обнаженном виде на популярном календаре “Голден герл” сделали ее знаменитой на всю страну, Мэрилин успела познакомиться со многими влиятельными и авторитетными людьми в кинобизнесе. Круг ее знакомств был поразительно широк — от Граучо Маркса, благодаря которому она впервые добилась настоящего успеха, сыграв в фильме “Счастливая любовь” (и который однажды на съемочной площадке так сильно ущипнул ее за мягкое место, что она вскрикнула), до Артура Миллера, с которым они однажды просидели в гостиной Чарли Фельдмана далеко за полночь, ведя задушевную беседу; все это время Миллер держался за ее ступню и слушал, как она читала ему биографию Линкольна, написанную Карлом Сэндбергом.

— Артур — хороший драматург, но, как человек, он, на мой взгляд, несколько нудноват.

Она прикусила губу.

— Ну, возможно, он и скучноват немного , — неохотно согласилась она, — но он очень талантлив и держится так величественно . Думаю, я смогла бы по-настоящему полюбить такого мужчину…

Мне показалось, что она говорила искренне. Бейсболист, сенатор и знаменитый драматург! Я не мог понять, чем могли заинтересовать Мэрилин эти три абсолютно разных человека. Потом мне пришла в голову мысль, что, как и она сама, каждый из них был звездой в своей области.

— Я пыталась объяснить Джеку, почему я ненавижу Маккарти, — сказала она. — Жаль, забыла упомянуть, что бредовые речи Маккарти о коммунистах направлены против таких людей, как Артур. Я сказала ему, что мне ненавистно все, что отстаивает Маккарти.

Я хотел сказать, что Джек во многом придерживается тех же взглядов, что и Маккарти, просто он действует не так прямолинейно, но благоразумно сдержался.

— Как Джек отнесся к этому? — спросил я.

— Ну… он выслушал меня. Думаю, он согласился со мной в какой-то степени, но не во всем. Говорит, что “охотой на ведьм” в основном занимается его брат Бобби?

— Позволь дать тебе совет, — предупредил я ее осторожно, становясь одним из многих людей, которые в течение долгих лет будут давать наставления Мэрилин, как угодить семье Кеннеди и вести себя с Джеком, чтобы сохранить роль его главной любовницы. — Если хочешь удержать Джека, не надо называть Бобби “охотником на ведьм”.

— А как же его называть?

— Ну, например, “патриот, душой болеющий за свою страну”, или просто Бобби, без всяких примечаний.

— Что ж, так и быть. Джек сообщил мне, что пытается переключить внимание Бобби на профсоюз водителей. Я ему сказала, что это большая ошибка.

— Так и сказала? — Я посмотрел на нее более внимательно. Широко открытые невинные глаза, прелестное личико, — но она отнюдь не была похожа на белокурую глупышку. Разумеется, напомнил я себе, она была любовницей Шенка, не говоря уже о Джонни Хайде и Чарльзе Фельдмане. То были не простые ребята, преуспевающие, достигшие власти и богатства своими силами, — ganze machers , как они сами себя называли. Наставниками Мэрилин были люди, которые прошли огонь и воду, и им-то хорошо была известна практика вымогательств в профсоюзах.

— Я знаю, что профсоюзом водителей заправляют суровые ребята, — сказал я. — Но Джек — сенатор. Я не вижу тут особого риска.

— А я вижу. — Она поежилась.

Мне бы тогда прислушаться к женской интуиции. Но я, к несчастью, посчитал своим долгом успокоить Мэрилин и отнюдь не собирался передавать Джеку ее предостережения.

— Его отец многое знает про этот профсоюз, — заметил я. — Когда действовал закон о запрете на продажу спиртных напитков, Старик финансировал многие фирмы по производству алкоголя. И кто же, по-твоему, занимался перевозкой? Члены профсоюза водителей. Он их нисколько не боится. Поверь мне, если бы это было опасно, Джо запретил бы Джеку и Бобби заниматься этим делом. Старик суров с виду, но он без памяти любит своих детей.

— Боже мой, как бы я хотела иметь такую семью! — с грустью промолвила она. В ее глазах стояли слезы.

— Да что ты, — возразил я. — Тесные семейные узы не обязательно приносят людям счастье.

— Я была бы рада иметь и несчастливую семью, Дэйвид.

— Это тебе так кажется.

— Милый мой! Рождество в сиротском приюте! Ты не знаешь, что это такое. Поверь, я согласилась бы на любую семью, которая пожелала бы взять меня к себе. Кому нравится получать рождественский чулок с подарками от мэрии Лос-Анджелеса?

Некоторое время мы сидели молча, едва заметно держась за руки; нам было хорошо вдвоем. Чем бы я не пожертвовал, чтобы оказаться на месте Джека, и в принципе считал, что для меня еще не все потеряно, если правильно вести игру. Но в данный момент мне нравилось просто сидеть вдвоем с Мэрилин. Она обладала способностью передавать свое настроение даже абсолютно незнакомым людям, особенно когда рассказывала о своем несчастливом детстве. И не важно, что в ее рассказах было немало выдумки, — все равно вы готовы были плакать вместе с ней.

Она легким прикосновением смахнула с глаз навернувшиеся слезы.

— Уверена, я понравилась бы отцу Джека.

— Еще бы, — ответил я. “Понравилась бы” — слишком мягко сказано!

— Жаль, что мы не встретились раньше. — На ее лице появилось мечтательное выражение. — Я была бы ему лучшей женой, чем Джеки, — уверенно заявила она. — Конечно, может быть, мы еще и поженимся… У нас были бы очень красивые дети…

Мэрилин с таким пониманием дела рассуждала о профсоюзе водителей, но в этом вопросе она явно заблуждалась.

— Мэрилин, — сказал я, — Джек — католик.

Она непонимающе посмотрела на меня.

— Католики не разводятся.

— Не разводятся?

— Нет, иначе их отлучают от церкви. А Джеку это ни к чему, ведь он собирается баллотироваться в президенты.

— Вот оно что. — Она была расстроена, но не до слез. Она жила в мире кино, и иллюзии были частью ее жизни. Думаю, поэтому она так часто натыкалась на острые камни реальной действительности.

Я посмотрел на часы. Мэрилин начинала проявлять беспокойство: то нервно теребила платье, то вдруг неожиданно бросала взгляд на дверь, будто ждала кого-то, а может, хотела уйти прежде, чем этот кто-то появится в баре.

— А где твой муж? — спросил я.

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом.

— Кто?

— Твой муж. Джо.

— Ах, Джо. — Она на мгновение задумалась. — Кажется, он поехал на стадион “Янки” получать какую-то награду.

Я вспомнил, что в этот самый момент, пока мы с ней беседуем, на стадионе проходит торжественная церемония в честь ди Маджо.

— А почему он не взял тебя с собой? — поинтересовался я.

— Он приглашал меня. — По выражению ее лица я понял, что она ни за что не согласилась бы появиться с ним на стадионе “Янки” — скорее ад покроется льдом. — Кстати, я хотела попросить тебя кое о чем… — Она приблизила ко мне свое лицо — губы приоткрыты, в глазах мольба и отчаяние.

— Сегодня у меня натурная съемка, — сказала она. — В час ночи? Возле кинотеатра “Транс-Люкс”, на углу Пятьдесят первой улицы и Лексингтон-авеню?

Я кивнул. В Нью-Йорке об этом знали все; информация о съемке была напечатана в “Дейли ньюс” на первой странице.

— Я должна буду стоять на решетке тоннеля метро, понимаешь? Подо мной промчится поезд, и моя юбка взметнется ввысь?

Пару дней назад мы встретились с Билли Уайлдером в ресторане “21”, и он посвятил меня в свои планы по поводу этой съемки.

— Понимаешь, — продолжала Мэрилин, — я пообещала Джо, что этого не будет.

Должно быть, на моем лице отразилось недоумение, и она с раздражением посмотрела на меня.

— Ну, он был расстроен, и я сказала ему, что эту сцену изменили, и юбка на мне совсем немного поднимется от легкого ветерка…

— Но ведь все будет совсем не так?

Она помотала головой.

— Билли установит под решеткой большой вентилятор. Когда он включит его, моя юбка задерется аж до плеч. Я буду в плиссированной юбке и белых трусиках. Мне придется осветлить волосы, чтобы они не просвечивали.

Некоторое время я молчал, пытаясь сначала представить себе эту картину, а потом выбросить ее из головы.

— Ты думаешь, Джо рассердится? — спросил я сдавленным голосом.

— О Боже! Он всегда злится! Я надеялась, что он не придет на эту съемку, но теперь он хочет непременно быть там… Похоже, на этот раз я влипла по-настоящему.

— А чем я-то могу помочь? — Я надеялся, что Мэрилин не заставит меня играть роль миротворца в ее отношениях с ди Маджо. Я не представлял, как смогу объяснить ему, что его жена обманула его или что ему придется поделиться своими знаниями об интимных частях тела своей жены с миллионами любителей кино, а также с фотографами всех газет и журналов.

— Билли обещал мне, что зрителей поблизости не будет, — поэтому он и проводит съемку в час ночи, — но я не доверяю рекламным агентам киностудии. Им нужно разрекламировать фильм, и я думаю, они просто не послушаются Билли и позволят публике наблюдать за съемкой вблизи…

Да, она была права. На их месте я сделал бы то же самое. И еще заплатил бы полиции, чтобы они организовали оцепление как можно ближе к съемочной площадке. Чтобы о фильме написали все газеты, нужно устроить настоящий ажиотаж, но под контролем полиции.

— Чем больше там будет людей и чем ближе их подпустят к съемочной площадке, тем сильнее разозлится Джо, — сказала Мэрилин. — Он не очень-то будет рад, когда его болельщики станут пялиться на мою задницу, да еще с такого близкого расстояния.

— А какому же мужу такое понравится?

Ее взгляд стал холодным.

— Послушай, у него своя профессия, у меня — своя. Мне плевать , что он думает! Но мне приходится жить с ним, и поэтому я хотела бы, чтобы ты придумал, как удержать толпу на приличном расстоянии.

— Это будет не так-то легко сделать.

— Прошу тебя , Дэйвид! Постарайся сделать все, что в твоих силах, ладно? Может быть, поговоришь с кем-нибудь?

— С мэром. С представителем полиции. Я поговорю с ними обоими. Но все равно соберется огромная толпа. Я сделаю, что смогу, обещаю тебе. Кстати, возможно, придется заплатить полицейским. Немного, но придется.

— Делай все, что считаешь нужным, — сказала она. — Ну, мне пора. Меня ждет мой гример Уайти Снайдер.

Она поднялась и, нагнувшись, поцеловала меня в губы.

— Спасибо, Дэйвид, — поблагодарила она меня. — Ты просто чудо. — Она направилась к выходу. Ее походка была столь возбуждающей, что никто и внимания не обращал на скромное платье, под которым скрывалось ее чувственное тело.

Через два столика она остановилась и обернулась.

— О деньгах не беспокойся, — крикнула она. — Счет пришли Милтону Грину, в компанию “Мэрилин Монро про-дакшнз”. — Она прошла мимо ряда диванов, мягко покачивая бедрами; вокруг воцарилась тишина, какая возникала всегда и в любом общественном месте, когда появлялась Мзрилин Монро.

Тогда я впервые услышал и про компанию “Мэрилин Монро продакшнз”, и про ее знакомство с Милтоном Грином, и неожиданно мне подумалось, что, возможно, в ее голове копошатся более серьезные мысли о будущем, чем любовная связь с Джеком Кеннеди.

В одной руке она держала путеводитель, другой схватила руку Джека Кеннеди так, что их пальцы переплелись. Он был смущен таким открытым выражением чувств с ее стороны, но она не обращала внимания на его смущение. Она впервые была в Вашингтоне, и радость переполняла ее.

Они находились в здании сената. Было воскресное утро, и Джеку пришлось использовать весь свой сенаторский авторитет, чтобы уговорить швейцара пропустить ее с ним в здание.

По этому случаю она надела белое летнее платье в мелкий черный горошек и элегантную соломенную шляпу с лентой из той же материи, что и платье. Ее талию перетягивал узкий черный поясок в белый горошек. Увидев в зеркале свое отражение, Мэрилин подумала, что ее наряд слишком пестрый, и засомневалась, подходит ли такое платье для ее фигуры. Бросив взгляд на трибуну, она вздохнула.

— Подумать только, — вымолвила она, — с этой трибуны выступал Линкольн.

Он наморщил лоб.

— Знаешь, Мэрилин, мне кажется, он здесь не выступал. Президент выступает с ежегодным докладом о положении в стране в палате представителей, так было и раньше. — Он прочел на ее лице разочарование. — Здесь выступали Вебстер, Клэй, Калхоун. Так что это тоже историческое место.

— Да, конечно. — Она крепче сжала его пальцы и улыбнулась, чтобы скрыть свое разочарование: все-таки сенат сильно проигрывал в ее глазах, раз Линкольн здесь не выступал. Если бы только ей удалось продвинуться чуть дальше первых страниц книги Сэндберга, она бы не выглядела сейчас такой дурой, подумала она…

Надо отдать должное Джеку! Поначалу он, естественно, решил, что его персона — это единственная достопримечательность Вашингтона, которую она хотела бы увидеть, но как только он очутился в спальне ее номера в отеле “Хэй-Адамс”, он довольно благосклонно воспринял ее просьбу показать ей город. Она была тронута его желанием угодить ей. До этой встречи она и не подозревала, как сильно мучит его боль в спине, какие страдания причиняют ему малейшие движения. Ему тяжело было даже взбираться по ступенькам мемориала Линкольна. На переднем сиденье машины лежали костыли. Когда они останавливались где-нибудь, его водитель и телохранитель Бум-Бум предлагали их Джеку, чтобы тот мог выйти из машины. Чаще всего Джек отказывался и ходил без костылей, сильно хромая, превозмогая боль. Но если приходилось подниматься высоко по ступенькам, он иногда соглашался взять костыли, но при этом страшно злился на свою беспомощность.

Он подвел ее к своему рабочему столу. Она села, а он облокотился на него, упершись руками в стол, чтобы было легче держать свой вес.

— Вот за этим столом ты и работаешь? — спросила она.

— В основном приходится работать в комиссиях. Или когда собираемся вместе и выпиваем. Половина деловых вопросов в сенате решается после шести часов в кабинете Линдона Джонсона, где за бутылкой виски собирается кучка старых пердунов и начинается торговля взаимными уступками.

Она поняла, что Джеку очень хотелось бы быть одним из тех людей. Она заметила, что он вдруг побледнел. Он по-прежнему улыбался, но руками так сильно уперся в стол, что костяшки пальцев побелели.

— Очень болит? — спросила она, дотрагиваясь до него. — Спина?

Сжав губы, он покачал головой, как будто был раздражен ее вопросом. Но она видела, что ему больно. Ди Маджо долго играл в бейсбол и впоследствии часто испытывал сильные боли. Даже ежедневный массаж и горячие ванны не всегда помогали. Бывали дни, когда она видела на его лице такое же выражение, как сейчас у Джека, но он никогда не признавался ей, что испытывает адскую боль, даже если падал со стоном на пол. “Неужели все мужчины упрямы, как дети?” — подумала она.

— Тебе нужно лечь, — сказала Мэрилин. Она поняла, что он мучается по ее вине. Это она заставила его таскаться с ней по всему Вашингтону, а он слишком горд, чтобы пользоваться при ней костылями. Она чувствовала себя виноватой.

Он криво усмехнулся.

— Я уже лежал, помнишь?

Они провели ночь вместе в ее номере в “Хэй-Адамс”. Как всегда, они получили большое наслаждение в объятиях друг друга. Ей хотелось бы, чтобы их любовная игра была несколько разнообразнее. Она любила секс неистовый, энергичный, истощающий все силы — в стиле ди Маджо. Но Джек привык, чтобы женщины ублажали его, хотя это по-своему ее возбуждало. Кроме того, каждый раз возвышаясь над ним в постели, она торжествующе думала про себя: возможно, я ублажаю мужчину, который вскоре станет президентом Соединенных Штатов!

Правда, она была несколько разочарована, когда, проведя ночь с Джеком, обнаружила, что он, как и Джо, не сворачивался во сне калачиком. Она задергала весь персонал отеля, требуя, чтобы ей на кровать положили упругий матрас и доску, но для Джека это все равно было мягко, и он всю ночь напролет жаловался, что ему неудобно.

Она представляла себе, что будет крепко обнимать его во сне, обвивая его тело руками и ногами, ее губы будут касаться его губ, что, проснувшись, она увидит его лицо на подушке рядом со своим лицом. Вместо этого, наконец уснув, он лежал, тихо похрапывая, а она ворочалась и ворочалась подле него, потому что в суете любовных утех забыла принять снотворное и потом боялась встать, чтобы не потревожить его.

— Ну, хочешь еще что-нибудь посмотреть? — спросил он.

— Только одно , — ответила она застенчиво, будто маленькая девочка, которая просит взрослого сделать ей одолжение. “Так когда-то разговаривала Норма Джин!” — подумала она.

— Все, что пожелаешь, — сказал он, но она почувствовала, что он говорит не от всего сердца.

— Я хочу увидеть, где ты живешь.

Она с удовлетворением отметила про себя, что он удивлен, вернее, это было смятение. К этому времени она уже знала, что он старался никогда не выказывать своего удивления. Он кашлянул.

— По-моему, это не очень удачная идея.

— Замечательная идея. — Она мило надула губки. — Ведь ты же обещал.

— Я не обещал!

— Ты сказал: “Все, что пожелаешь”. Это означает: все, что я пожелаю, разве нет? А что, в чем сложность? Ты говорил, Джеки в Хианнис-Порте, а у слуг выходной?

— Да, но…

— Так в чем же дело? — Она посмотрела на него широко открытыми глазами. Он покраснел. — Ты что, боишься ? Ведь я-то приехала сюда? Не побоялась.

Она знала, что победила. Он был из тех людей, которые готовы принять любой вызов.

Он сердито посмотрел на нее, в глазах — лед. И вдруг расхохотался.

— Так что же мы стоим? — спросил он. — Поехали.

— Это тебя, милая, — окликнула ее Эми Грин из дальнего конца просторной кухни с низким потолком.

В голосе Эми послышалось раздражение: Мэрилин целыми часами сидела на телефоне, ежедневно звоня в сто разных мест.

Она мило улыбнулась и взяла трубку. Эми ей нравилась: только эта женщина вела себя так, будто они с ней сестры, и себе она взяла роль старшей сестры.

Мэрилин и сама не знала, почему переехала жить к Милтону после развода с Джо и разрыва с компанией “XX век — Фокс”. Она была в восторге от того, что добилась двойной независимости, но после этого ее способность принимать решения как-то пошла на убыль. В Калифорнии она оставаться не хотела, но не хотела и заниматься поисками квартиры в Нью-Йорке.

Когда в ее жизни случались неприятности, она всегда искала прибежище в чьей-нибудь семье. В данной ситуации переезд к Гринам казался ей вполне логичным решением. У Милтона, надо признаться, кое-что стало получаться: он договорился с Бадди Адлером о том, что тот предоставит ей главную роль (Шери) в фильме “Автобусная остановка” по пьесе Билла Инджа у режиссера Джошуа Логана; он вел переговоры, чтобы ей предоставили главную роль в фильме “Принц и хористка”, где главную мужскую роль будет исполнять сам Лоренс Оливье. Она не была уверена, сможет ли сработаться с Оливье, но еще больше она запуталась в своих чувствах к Артуру Миллеру.

За последние месяцы ее дружба с Артуром почти превратилась в любовный роман, несмотря на отношения с Джеком. В присутствии Артура она чувствовала себя студенткой, в которую влюбился ее преподаватель. Это было непривычное ощущение.

Артур хотел жениться на ней, и она с какой-то фатальной отрешенностью, от которой не в силах была избавиться, вела себя так, будто разделяет его намерения. Ее жизнь превратилась в головокружительную карусель: сначала развод, который, как и все в ее жизни, получил широкую огласку в прессе, хотя сам бракоразводный процесс прошел довольно мирно — Джо, несмотря на свой гнев и обиду, вел себя как истинный джентльмен; затем роман с Артуром, развивающийся столь стремительно. Чтобы хоть как-то замедлить его ход, она попыталась объяснить ему, что не может даже начать думать серьезно об их браке, поскольку он еще женат. В ответ на это он ушел из семьи, чем привел в ужас своих друзей, да и, честно говоря, ее тоже.

Она взяла трубку. Ей негде было уединиться в доме Гринов, но она не придавала этому значения. Ей нравилось, что все в доме крутились возле нее , окружая ее теплотой и заботой. Ей казалось, будто она обрела семью.

— Э… это Мэрилин Монро? — Она вздрогнула. Голос в трубке был похож на голос Джека — то же бостонское произношение немного в нос, с ирландским акцентом, манера говорить отрывисто и в то же время тянуть гласные, что безошибочно выдавало в говорившем выпускника Гарварда и представителя аристократии. Но только этот голос был выше, чем у Джека, и говоривший произносил слова скороговоркой, как Багз Банни.

Мэрилин испугалась. Во-первых, она ждала звонка от Артура. Потом она подумала, что, может быть, это Джек разыгрывает ее, а шутки всегда заставляли ее нервничать — они редко “доходили” до нее. Была и еще одна маленькая деталь: она ничего не говорила Артуру о ее отношениях с Джеком, и от этого она тоже нервничала. Артур настоял на том, чтобы каждый из них без утайки рассказал о своем прошлом. Но прошлое Артура было довольно скучным, а у нее — наоборот, так что она подредактировала свой “честный” рассказ, опустив, в частности, всякое упоминание о Джеке.

— Это Джек? — спросила она шепотом, потому что рядом стояла Эми.

— Нет. Это… э… Роберт Кеннеди. Бобби. Брат Джека.

— О Боже! Джек так много рассказывал о вас. У меня такое чувство, будто мы с вами уже знакомы? Как дела у Джека?

— Так, значит… э… я как раз и звоню, чтобы сказать вам. — Бобби Кеннеди взвешивал каждое свое слово. В его чопорно-вежливом тоне проскальзывало глубокое неодобрение ирландца-католика. Как это сказал о нем Джек? “Никто не умеет ненавидеть так, как Бобби”. Джек считал, что для политика это полезное качество, но ее тогда пробрала дрожь от этих слов, и, возможно, вспомнив их сейчас, она опять вся похолодела. — Он ведь в больнице.

— Я знаю. — Джек находился в хирургической лечебнице в Нью-Йорке. Ему сделали операцию на позвоночнике, которая, как было объявлено, прошла успешно. Она послала ему цветы с карточкой, на которой указала свои инициалы и номер телефона в Коннектикуте. Однако он до сих пор не позвонил, и она чувствовала себя оскорбленной. — Как он себя чувствует?

— Скажем прямо, не очень хорошо. — Он помолчал. — А вообще-то неизвестно, чем все это кончится. — Бобби не смог скрыть своего волнения.

— Как это неизвестно ? Вы что, хотите сказать, что он умрет?

— Мне очень жаль, но именно это я и имел в виду, мисс Монро.

— Зовите меня, пожалуйста, Мэрилин. — Она закрыла глаза, вспоминая Джека, каким видела его в последний раз, его красивое лицо, когда он лежал на кровати, а она склонилась над ним. Она была воспитана в традициях “Христианской науки” и поэтому верила, что отдаться на милость врачей — это значит проявить слабость, потерять веру в Бога. — Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она.

Бобби прокашлялся.

— Да, думаю, что можете. Самое главное, пожалуй, то, что Джек совсем упал духом, хотя и без того все плохо. Операция прошла не очень удачно, а теперь у него еще и инфекционное заболевание, которое врачи не могут вылечить, и дыра у него в спине размером с кулак, черт побери. — Он произнес “черт побери” точно так же, как Джек. Его голос дрожал, как будто он вот-вот заплачет. — Он весь выдохся, — продолжал Бобби. — Я первый раз вижу, чтобы Джек окончательно потерял надежду… Его надо приободрить.

— Чем же я его приободрю, Бобби? — Она впервые назвала его по имени и от этого почувствовала, что как бы стала членом семьи Кеннеди.

— Э… — протянул Бобби. — Я уже придумал.

Услышав его план, она расхохоталась.

Она положила трубку.

— Ну что же, дорогая блондиночка. — Эми заговорщицки подмигнула ей. — Как дела у Артура?

— Что ж, снимаю перед ней шляпу . Она вернула Джека к жизни быстрее, чем все мы, вместе взятые.

Мы только что позавтракали — сам посол, Бобби и я — и сидели возле бассейна в доме Кеннеди в Палм-Бич. Бобби уже успел искупаться в океане, и мокрые плавки висели на нем мешком, волосы спутались и стояли торчком. Джо по утрам играл в гольф и поэтому был одет в белые брюки гольф, несколько удлиненные, какие носили еще до войны, клетчатые шерстяные носки и кашемировый свитер. Нам с Бобби не очень хотелось принимать участие в “заседании по выработке стратегии” — так Джо называл утренние беседы со своими друзьями и сыновьями, во время которых он только и делал, что брюзжал на весь белый свет, — но в данном случае мы не могли избежать этого. Джека уже выписали из больницы, и Джо попросил меня приехать, чтобы обсудить его будущее.

— Да, Мэрилин вернула ему интерес к жизни, это точно, — сказал Бобби. — Но согласись, он еще очень слаб.

— Не соглашусь, Бобби. Джека уже поставили на ноги.

— На костыли, — возразил Бобби. Он всегда был реалистом. — И, возможно, он всю жизнь будет ходить на костылях.

— Но он жив. Его выписали из больницы. Если потребуется еще одна операция, значит, ему придется снова лечь в больницу.

— Не знаю, сможет ли он вынести еще одну операцию.

— Он — мой сын. Он вынесет, если нельзя иначе. Он выздоровеет, Бобби. Я не желаю слышать эту упадочническую болтовню в моем доме. Ни от тебя, ни от кого другого. А ты что скажешь, Дэйвид?

— Я считаю, что попытка соединить две операции в одну была ошибкой, — ответил я. — Врачи тоже так считали. Они поддались на уговоры Джека, и вы тоже. В следующий раз не позволяйте ему принимать решения за врачей.

Джо снисходительно хмыкнул.

— Джек способен очаровать кого угодно, к нему неравнодушны даже птицы в небе. Он очаровал врачей, как же иначе, и медсестер тоже. — Он озорно улыбнулся. — А также и Мэрилин Монро.

— Да, наверное. — Чем больше я слышал о ее визите в больницу к Джеку, тем больший ужас я испытывал: ведь это могло окончиться громким скандалом в прессе. Мы с Бобби поспорили из-за этого, но он упорно не хотел признать, что был не прав, пригласив Мэрилин. Он никогда не сомневался в правильности своих действий и поступков, даже если ему требовалось перевернуть все факты с ног на голову, чтобы доказать свою правоту.

— Говорят, она выходит замуж за этого жидовского писателя? — сказал Джо. — К тому же он “красный”?

Мы с Бобби обменялись взглядами. Бобби испытывал благоговейный страх перед отцом и никогда не спорил с ним о подобных вещах, хотя терпеть не мог таких выражений. Поскольку среди присутствующих я был единственный “жид”, полагаю, мне надлежало бы возразить ему, но я уже давно смирился с тем, что такие выражения — неотъемлемая часть словарного запаса посла Джо Кеннеди. Однажды в споре с кем-то он назвал кардинала Лии, своего старого друга из Бостона, “глупым ирландишкой с замашками мещанина”, а Берни Баруха — “послом Рузвельта к старейшинам Сиона”.

Я не принимал это на свой счет. Джо Кеннеди принадлежал к поколению тех американцев, которые без смущения называют еврея жидом, негра — черномазым, ирландца — ирландишкой (и в данном случае это доказывало, что Джо не вкладывал в эти слова пренебрежительный смысл). Я же был из тех американских евреев, которым было известно высказывание Отто Кана: “Пока еврей с вами в комнате, он — еврей; как только он ушел, он — жид”. Поэтому, в отличие от Бобби, который, сидя в шезлонге, буквально кипел от бессильного гнева, я спокойно реагировал на подобные высказывания Джо.

Я догадывался, что посол выразился так специально, чтобы отомстить Бобби за его неверие в выздоровление Джека; он всегда так обращался со своими детьми. Только в отношении Джека он не позволял себе подобных выходок: Джек должен был баллотироваться в президенты, и, по мнению Джо, его нужно было ограждать от устаревших предрассудков даже в семейном кругу. Джек был свободен от многих предрассудков. Он принимал людей такими, какие они есть, ценил в них красоту, талант, ум; цвет кожи не имел для него никакого значения.

— Не понимаю, почему она хочет выйти замуж за такого человека, — продолжал Джо, все больше воодушевляясь. Думаю, в Миллере Старика прежде всего раздражало не то, что он еврей, а то, что он “красный”.

— Может быть, она любит его, — заметил Бобби.

— Она любит Джека , — оборвал его Джо. — Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

Некоторое время мы сидели молча. Джо размышлял над человеческими слабостями — насколько мне известно, он мог анализировать свои поступки только в такой форме. Бобби молча пережевывал свое недовольство. Джо посмотрел на часы.

— Где шляется Джек? — спросил он.

— Он, наверное, плохо спал ночью, — ответил Бобби.

— О Боже, уже почти половина десятого! — Сам посол вставал рано и требовал, чтобы никто не опаздывал к завтраку. С этой целью он приказал повесить в каждой комнате своего дома электрические часы, которые показывали бы одно и то же время с точностью до секунды, — чтобы никто не смел объяснить свое опоздание, ссылаясь на часы.

Бобби покачал головой. Он не часто осмеливался перечить отцу, но, когда речь заходила о Джеке, он бросался защищать его, как свирепый, но преданный пес.

— Пусть поспит, — спокойно произнес он.

— Твоя мягкость только вредит Джеку, Бобби. Он не поправится, если будет постоянно жалеть себя.

— Ему нужно время, чтобы поправиться. И время у него есть . До начала серьезной схватки еще целый год.

— Я уже говорил тебе, Бобби. На выборах пятьдесят шестого года Джек баллотироваться не будет.

— Я знаю, — нетерпеливо возразил Бобби. — Но на съезде партии он должен иметь поддержку хотя бы делегации Массачусетса, иначе его будут воспринимать как дилетанта. Ты знаешь, как называют его люди вроде Маккормака? “Сенатор-повеса”, ты только представь!

Я не мог видеть глаза Джо — они были спрятаны за старомодными темными очками с круглыми стеклами в черепаховой оправе, — но лицо его вспыхнуло. Конгрессмен Джон Маккормак был одним из его врагов.

— К черту Маккормака! — злобно выговорил он. — Кто его слушает?

— Очень многие в Массачусетсе.

— Чепуха! Я понимаю, что ты хочешь сделать, Бобби, и я не позволю, слышишь меня? Ты хочешь, чтобы Джек ввязался в борьбу с кучкой бостонских бездельников и проституток от политики, таких, как Берк по прозвищу Луковица и Фредди Блип. Боже мой, и когда только ты усвоишь своей башкой, что он будет бороться за пост президента страны, а не за место в муниципальном совете?

Я понимал, что он всячески старается втянуть меня в этот спор, но меня спасло появление Джека, который наконец-то вышел из дома, ковыляя на костылях. Он был в белых шортах и старой тенниске, худой, как скульптура Джакометти.

Джек осторожно опустился на стул, который был сделан специально для него — с прямой деревянной спинкой и ровным сиденьем, — и стал безучастно смотреть на море, как будто оно находилось где-то далеко-далеко и ему никогда до него не добраться и не искупаться в нем.

— Кажется, здесь был всуе упомянут Берк по прозвищу Луковица? — спросил он, слабо улыбнувшись.

— Я просто наставлял Бобби на путь истинный, — сказал посол и тут же изменил тему разговора. — Как себя чувствует Джеки?

Джек пожал плечами.

— Она еще спит, — коротко ответил он.

Джеки никогда не поднималась рано, когда жила в Палм-Бич или в Хианнисе, или старалась подольше “отдыхать” после обеда. Она не любила участвовать в грубых играх семьи Кеннеди. Ей претили злое соперничество между сестрами Джека и Этель, отстраненная, холодная надменность Розы Кеннеди и вульгарная неделикатность посла, когда он начинал допрашивать ее о беременности. Всем в доме это было известно, и, как правило, ее оставляли в покое. Джеки, как и я, не испытывала страха перед Стариком, и, наверное, поэтому он проявлял к ней больше уважения, чем к остальным своим домочадцам, но она его не любила. Она знала к нему подход, что было неудивительно, ибо Джо во многих отношениях напоминал ее отца, Джека Бувье, которого все называли Черный Джек, — только в Черном Джеке было гораздо больше обаяния, и он совершенно не умел делать деньги; он даже не умел распорядиться тем капиталом, который у него был.

Джо безжалостно насмехался над светскостью Джеки, но не в ее присутствии. Думаю, он решил, что если Джеки не будет поднимать шума из-за многочисленных любовных связей Джека и родит ему наследника, то Джек сделал удачный выбор, женившись на ней. Она благоразумно воздерживалась — во всяком случае, на людях — от обсуждения поведения Джека, и даже Джо понимал, что она делает все возможное, чтобы забеременеть и родить ребенка.

Джек посмотрел на Бобби холодным, тяжелым взглядом, как бы с высоты своего положения старшего брата, приказывая ему молчать.

— Что ж, — начал он, — в мои планы не входит ввязываться в эти идиотские склоки в Массачусетсе.

— Конечно, нет! — Джо посмотрел на часы. — Я свое мнение высказал. И теперь буду наблюдать со стороны, как Джек расправляется с Берком, а Бобби — с профсоюзами.

Бобби бросил угрюмый взгляд на отца.

— Я не собираюсь расправляться с профсоюзами.

— До меня дошли кое-какие слухи. Я ведь живу не на другой планете. Этот парень, Молленхофф, немало рассказал тебе о профсоюзе водителей.

— Возможно, — нехотя согласился Бобби.

— Для Молленхоффа это больной вопрос. Коммунистов в профсоюзе водителей нет — для меня это совершенно ясно. Этот профсоюз сделал гораздо больше, чтобы добиться переизбрания Рузвельта в 1944 году, чем все остальные профсоюзы АФТ и КПП, вместе взятые. А он потом пел им дифирамбы у них на съезде…

Бобби все это знал, но для него это не имело значения.

— Теперь они превратились в настоящих бандитов, — резко произнес он.

Посол умоляюще посмотрел на меня. Я пожал плечами. Я тоже знал, что профсоюз водителей превратился в гнездо вымогателей и бандитов. Бек был беспринципным, тщеславным и самодовольным чудовищем, которого давно пора было поставить на место; из-за своей жадности и самовлюбленности он потерял всякое чувство меры. Хоффа относился к другому типу людей — он был массивный, как те грузовики, на которых ездили члены его профсоюза, злой, проницательный и умел ненавидеть даже сильнее, чем Бобби.

— Этот профсоюз насквозь погряз в коррупции, тут уж ничего не скажешь, — произнес я. — Думаю, Джордж Мини и его окружение будут рады, если водителей выведут на чистую воду, хоть они и любят говорить о профсоюзной солидарности.

— Ты уже все продумал, не так ли? — саркастически заметил Джо.

— Это дело привлечет всеобщее внимание, — вставил Джек. Его голос был усталым.

— Борьба с Беком принесет Джеку много очков, — продолжал я. — И Бобби тоже.

Посол посмотрел на меня, как бы говоря: “Это я уже слышал” , но я знал, что ему глубоко безразлично, какого противника выберет Джек для своего расследования, главное — найти такого противника. Главное — чтобы Джек начал активно действовать и чтобы об этом писала вся пресса в доказательство того, что он жив и здоров. Джо доверял моему чутью, а инстинктам Бобби — еще больше, хотя и спорил с ним о том, должен ли Джек бороться за поддержку организации демократической партии штата Массачусетс.

— Я согласен, что Бек — это очень выгодная цель, — сказал Джо, провернув в своем уме все “за” и “против”. — Но ведь он будет отбиваться. И Хоффер тоже.

Он неправильно произнес фамилию Хоффы, но Бобби не стал поправлять отца.

— Пусть, — ответил он. — Мы им покажем, что такое настоящая драка.

— Гм… — Джо бросил предостерегающий взгляд на Джека.

Я достаточно давно был знаком с Джо и понял этот взгляд как предупреждение: Джеку следовало проследить, чтобы в пылу схватки Бобби не зашел слишком далеко. Несмотря на то что Джек неважно себя чувствовал, он понял его взгляд и кивнул.

Джо со вздохом поднялся.

— Пусть будет так, — сказал он. — Это будет на твоей совести, — добавил он; было непонятно, кого из нас троих он имел в виду. — Я иду играть в гольф. — Он направился к воротам, где его ждала машина. — Возможно, я буду обедать в клубе, — предупредил он. — Не ждите меня.

Некоторое время мы сидели молча. После ухода Джо всегда возникало ощущение какого-то вакуума.

— Как же, “буду обедать в клубе”, — насмешливо произнес Джек. — Он нашел себе девочку в Палм-Бич. К ней он и поедет после игры.

— Правда? — спросил я. — И кто она? — Я заметил, что Бобби как бы оцепенел; щеки его покраснели от смущения. Он боготворил своего отца и не любил, когда в его присутствии обсуждали человеческие слабости Джо.

Джек более реально смотрел на такие вещи.

— Она — полногрудая блондинка с фигурой в форме бутылки. Ей уже за сорок, имеет симпатичный небольшой домик в уединенном месте, сразу же за “Брейкерс”. Я слышал, что она… э… не живет со своим мужем. Приятная дама, между прочим. Если бы она не спала с отцом, я бы и сам подкатился к ней… Дай Бог всем нам быть такими же бодрыми в шестьдесят семь лет.

Настроение у него испортилось. Здесь, в Палм-Бич, он чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Джеки постоянно находилась рядом с ним. Может быть, впервые в жизни он принадлежал только ей, и я подозреваю, что именно по этой причине — из-за невозможности изменять своей жене — он и взялся писать книгу “Черты мужества”. Он работал над ней каждый день. Тед Соренсен снабдил его необходимыми материалами и сделал некоторые наброски, и Джек теперь переделывал эти наброски в книгу собственного сочинения. Он повернулся к Бобби.

— Отец прав, — сказал он. — Бек не сдастся без боя.

На лице Бобби появилось упрямое выражение — никто не мог изобразить упрямство лучше него.

— Пусть. Он мерзавец. Выродок, продавший себя и весь свой профсоюз гангстерам.

— Да, это так. Но он крепкий орешек.

— Я люблю крепкие орешки.

Джек улыбнулся. Он знал, каким дерзким и бесстрашным был Бобби и как ошибались те, кто недооценивал силу его характера.

— Ну что ж, — сказал он, немного помолчав, — если ты собираешься свернуть кому-то шею, думаю, Дэйв Бек — неплохой вариант. И Хоффа тоже.

Бобби поднялся и направился к дому. Он был похож на школьника. Мы с Джеком сидели некоторое время молча, прислушиваясь к шуму фонтанчиков, разбрызгивающих воду на газон.

— А ты что скажешь, Дэйвид? — спросил Джек. — Это останется между нами. Ведь это ты натравил меня на профсоюз водителей.

— Я тоже предупреждал тебя, что это опасно. Просто так ничего не дается.

— Не мудри, Дэйвид. Лучше скажи, насколько это опасно.

— Вряд ли они предпримут что-нибудь серьезное против сенатора США или против его брата. Если ты это имеешь в виду.

Сегодня я понимаю, что был очень наивным, но тогда все мы были такими. Я ошибался, бросая вызов мужеству Джека. Он выпятил подбородок, и его челюсти сжались сами собой.

— Я не боюсь ни Бека, ни Хоффу, ни их друзей, Дэйвид. Запомни это.

— Я и не говорю, что ты их боишься.

— Однако мне хочется знать, насколько глубоко нам придется копать. Вот ты свел Бобби с Молленхоффом, тот снабдил его информацией о всех преступлениях в профсоюзе водителей, и Бобби не терпится броситься в бой… Возможно, это как раз то дело, которое мне нужно. Только вот неизвестно, что мы раскопаем в ходе расследования. Итак, мы хотим вывести на чистую воду Бека и Хоффу? А что нам делать с мафией? Я хочу знать ответы на все эти вопросы, прежде чем мы начнем действовать.

Джек был смелым человеком, но его смелость не была безрассудной. Бобби был борцом за справедливость, а Джек просто хотел быть героем в глазах прессы. Для этого ему нужна была цель — такое дело, благодаря которому он смог бы во всеуслышание объявить, что хорошие парни, то есть братья Кеннеди, победили.

— Посади Бека за решетку, — сказал я. — Если тебе это удастся, ты станешь героем в глазах общества, АФТ—КПП и Джорджа Мини. Добейся, чтобы твое имя связывали с какой-нибудь серьезной реформой трудового законодательства, раз уж ты будешь заниматься профсоюзами, и тогда на съезде пятьдесят шестого года ты станешь главным претендентом на пост вице-президента.

— Я вовсе не хочу быть вице-президентом.

— Ладно. Но у тебя будет возможность отказаться от этого поста, когда тебе его предложат. Так даже лучше.

Он задумчиво глядел куда-то вдаль. Это был заманчивый план, но я видел, что он все еще колеблется.

— Допустим, мы посадим Бека, — произнес он. — А как насчет Хоффы? Он наверняка еще опаснее.

— О Хоффе будешь думать после того, как расправишься с Беком. А может быть, им займется кто-нибудь другой. Нам известно, что Бек строит себе особняк на профсоюзные деньги. Для Бобби он — самая удобная цель.

— Гм… — Джек все еще сомневался. — А как быть с мафией?

— На этот вопрос я не могу ответить, Джек, — честно признался я.

— А ты можешь это выяснить?

— Может, и могу.

— Попытайся. Ради меня. В конце концов, эта блестящая идея принадлежит тебе. Мне нужно верное дело, Дэйвид. Чтобы все было четко и ясно, и без сюрпризов. Если эта затея грозит большими неприятностями, можно придумать что-нибудь другое. Черт побери, у нас уйма времени до шестидесятого года, верно? Я хочу знать абсолютно точно, во что мы ввязываемся, ясно?

— Ясно. Хотя выяснить это не так-то легко.

— Я твой должник, Дэйвид.

Я махнул рукой. Я считал себя другом Джека и всей их семьи. Я всегда готов был помочь ему, — видит Бог, его отец немало помогал мне в прошлом. Когда-нибудь, когда Джек будет президентом, возможно, мне придется попросить его о чем-нибудь, но это будет потом. Я всегда мечтал стать послом США в Великобритании. Я считал, что хорошо справился бы с этой работой, но сейчас не стоило говорить на эту тему. Кроме того, я был уверен, что Джек догадывается о моем желании. Будучи умным политиком, он чувствовал, какие амбициозные чаяния скрываются в душах других людей, и ему не нужно было выспрашивать их об этом.

— Действуй осторожно, Дэйвид, — предупредил он. — Бобби ничего не должен знать.

Надо сказать, что просьба Джека была вполне обоснованна. В конце концов, искусство пропаганды и рекламы заключается в том, чтобы представлять людей и товары в более выгодном свете, чем они есть на самом деле, — если бы все были честными и добродетельными, моя работа была бы просто не нужна. Я много лет работаю в рекламном бизнесе, и среди моих клиентов были лидеры профсоюзов, владельцы казино в Лас-Вегасе и на Кубе, звезды эстрады, владельцы ипподромов, и зачастую мне приходилось создавать “красивые легенды”, как принято выражаться, по поводу их связей с мафией или же скрывать эти связи. Главари мафии тоже беспокоились о своем “лице” и делали все возможное, чтобы представить членов своих организаций людьми честными, респектабельными, по-старомодному добродетельными, хотя пока за дело не взялся Марио Пьюзо, им это никак не удавалось.

Время от времени мне тоже приходилось иметь дело с представителями мафии, и я быстро завоевывал их уважение в основном потому, что умел держать язык за зубами, когда в том была необходимость, никогда не обещал того, что было не в моих силах, и не лебезил перед ними. Со временем я познакомился со многими главарями мафии — с Лючиано, который был мне симпатичен; с Костелло, который мне совсем не нравился; с Лански, с которым я часто встречался во Флориде (он был самым умным из них) и с Моу Далицем из Лас-Вегаса (этот был истинный джентльмен).

Я не считаю, что подобные знакомства бросают на меня тень. Эти люди никогда не просили меня о чем-нибудь бесчестном, да я и не согласился бы ради них преступить закон. Как бы то ни было, бизнес зачастую граничит с незаконной деятельностью, и многие “легальные” бизнесмены, которые были моими клиентами или с которыми мне приходилось работать, такие, как, например, Говард Хьюз и Пол Гетти, представляются мне сегодня более безнравственными, чем боссы “мафии”.

Отец Джека знал об этих моих связях. Джек тоже о них догадывался и нередко проявлял любопытство — слово “мафия” производило на него магическое действие: он был склонен преувеличивать силу и влияние этой преступной организации. Джо знал истинную цену мафиози, знал, что они уличные хулиганы, охотящиеся на тех, кто не может дать им отпор, и использующие человеческие слабости в своих интересах. Джеку они казались зловещими и в то же время романтичными. Он, конечно, жестоко ошибался, а я, к моему стыду и к несчастью для Джека, даже пальцем не пошевелил, чтобы разубедить его.

— Поверь мне, Джек, — сказал я, — осторожность для этих ребят превыше всего. Попробую что-нибудь сделать.

— Хорошо. Спасибо, Дэйвид. Ты настоящий друг.

— Но учти: если мы попросим их о помощи, они потребуют что-нибудь взамен.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— А что они могут потребовать?

— Не знаю.

— Если они потребуют расплатиться деньгами, мы на это не пойдем. Это невозможно.

— Деньги им не нужны. Настоящие мафиози играют в открытую. Если они обещают что-то сделать, они это сделают. Но и ты должен быть готов выполнить свои обещания.

— Это понятно, — ответил он, но я видел, что он не отнесся серьезно к моему предостережению. Если Джек кого-то и боялся, так это только своего отца. Может быть, еще Джеки. Я должен был втолковать ему, насколько опасно иметь дело с мафией, но он выглядел таким измученным и усталым, что я не решился продолжить разговор, да он и сам изменил тему. Я тогда совершил непростительную ошибку.

— Боже мой, — произнес он, — как я устал сидеть без дела…

— Чем ты здесь занимаешься?

— Схожу с ума от безделья. Работаю над этой проклятой книгой — благодарю за эту блестящую идею, Дэйвид! Когда закончу, опять отдамся в руки врачей. Надо делать еще одну операцию.

Он на мгновение закрыл глаза, как бы отгоняя от себя всякие воспоминания о боли и неподвижности, которые ему опять предстоит пережить. И кто мог винить его за это?

— Вчера звонила Мэрилин, — объявил он.

— Сюда?

— Слава Богу, Джеки в это время купалась в море.

— Как у нее дела?

— Ну, ты же знаешь Мэрилин. Спрашивала, стоит ли ей выходить замуж за Миллера или не стоит. Как будто я могу ей тут посоветовать. Конечно, скорее всего этот брак — ошибка. С другой стороны, почти любой брак можно назвать ошибкой, верно?

Я кивнул. Я знал, что для него это больной вопрос.

— Она хотела приехать сюда, чтобы… э… увидеться со мной.

— Еще одна ошибка.

— Да. Хотя мысль интересная. Мне показалось, она не очень расстроилась, когда я объяснил ей, что ничего не получится. Она рассказала мне про Актерскую студию и про парня, который там заправляет, как его зовут?

— Ли Страсберг.

— Вот-вот. По-моему, сейчас у нее неплохое настроение. Во всяком случае, она довольна своей работой. Сказала, что сумеет поставить меня на ноги за пять минут! Сообщила также, как она это сделает! — Он рассмеялся.

На мгновение я почувствовал, как у меня внутри все бешено задрожало от зависти. Я представил, как пышные белые бедра Мэрилин заключают в объятия Джека.

Он с любопытством посмотрел на меня.

— Как ты думаешь, у меня могут возникнуть проблемы из-за Мэрилин?

Я прокашлялся. Вообще-то говоря, я был уверен, что Мэрилин представляет для Джека не меньшую опасность, чем Бек и Хоффа — для Бобби.

— Ты же знаешь, как говорят, Джек: никогда не путайся с женщиной, у которой проблем больше, чем у тебя самого.

Мне показалось сначала, что Джек разозлился на меня, но он вдруг закинул голову и расхохотался. Таким веселым я его уже давно не видел.

— Ох, Дэйвид, — выговорил он, хватая ртом воздух. — А с другими женщинами и путаться не стоит!

Она пыталась сосредоточиться на том, что Милтон говорил ей о Ларри Оливье, который для нее был сэр Лоренс Оливье, величайший актер всего англоязычного мира.

Где-то в глубине души она чувствовала, что, в каких бы розовых красках ни расписывал Милтон ее будущего партнера, ей не суждено подружиться с Лоренсом Оливье. Милтон показал ей несколько фильмов с участием Оливье, но от этого она расстроилась еще больше — выяснилось, что она почти не понимает его речь.

Ей больше нравилось думать о том, что она будет сниматься у Джошуа Логана в фильме “Автобусная остановка”, — сначала ей предстояло работать над этим фильмом. Роль Шери была ей понятна, и, по крайней мере, Логан, с кем она уже встречалась раньше, говорил на том же языке, что и она, и о нем уважительно отзывались в Актерской студии.

— Ты не говорил мне, что сэр Оливье собирается сам ставить фильм, — сказала она.

— Не сэр Оливье, — уже в сотый раз поправил ее Милтон, — а сэр Лоренс. В том-то все и дело , что Ларри хочет ставить этот фильм. Поэтому нам и удалось заполучить его.

— Я думала, он согласился, потому что ему нужны деньги.

Он закатил глаза.

— И поэтому тоже. Он уже ставил фильмы, и неоднократно.

— Но он не ставил фильмы с моим участием, Милтон. И к тому же мы платим ему моими деньгами, разве нет?

На лбу у Милтона выступили капельки пота.

— Ну да, нашими, — согласился он.

— В основном моими.

Он вздохнул.

— В основном твоими, так и быть.

— Я просто пытаюсь расставить все на свои места, понимаешь? Если это мои деньги, я хочу быть в курсе всего. И я хочу, чтобы все делалось по-моему, а не так, как заблагорассудится сэру Оливье. В конце концов, я плачу ему, и он должен это понимать? Верно?

— Верно.

— Милтон? А ты уверен , что он поймет?

— Я постараюсь разъяснить ему, Мэрилин. Не беспокойся.

Но она все же беспокоилась. Ее начинало раздражать, что Милтон и Эми в последнее время только и говорили: “А вот Ларри…”, “А вот Вивьен…”. Милтон должен был заботиться о ее чувствах, а не об Оливье, и тем более не о Вивьен Ли, — и все потому, что Вивьен играла с Оливье в спектакле “Принц и хористка”; ее роль — роль Элси — Мэрилин предстояло сыграть в фильме.

— И еще, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: она говорит серьезно. — Я разговаривала с Полой Страсберг. Она будет работать у нас.

Милтон изобразил непонимание.

— Пола? Страсберг?

— Из Актерской студии.

— А, жена Ли, ну да. Гм… и чем она будет заниматься, Мэрилин?

— Она будет моим наставником по актерскому мастерству, детка.

— Гм. В чем будет заключаться ее работа, Мэрилин?

— Она будет ездить со мной на съемки и помогать мне играть. Слушай, Милтон, для меня это очень важно. Ли и Пола никогда не делали этого ни для кого, даже для Марлона и Монти. Честно говоря, я не думала, что Пола согласится. Ли — гений, а Пола — проводник его учения или последователь, понимаешь? — Она видела, что ее сообщение совсем его не обрадовало. — Пола — настоящий профессионал, — продолжала она. — Она понимает меня лучше, чем я сама. Если она велит мне выпрыгнуть из окна, я, не задумываясь, сделаю это — и уверена, что полечу.

Она вытянула в стороны руки, чтобы наглядно показать, как она полетит, задев при этом несколько своих фотографий, которые упали на пол. Все стены мастерской были увешаны ее фотографиями; хотя Милтон и стал компаньоном и продюсером Мэрилин, он продолжал фотографировать ее по нескольку раз в день.

— Гм, это замечательно, — пробурчал Милтон, бросив нервный взгляд по сторонам, как будто оказался запертым в комнате с сумасшедшей. — Ты говорила об этом с доктором Крис?

Марианна Крис была ее новым психотерапевтом. Ее рекомендовали Мэрилин Ли и Пола Страсберги. Они считали, что каждый, кто хочет освоить их метод, должен брать сеансы психотерапии, — об этом она ничего не сказала Милтону.

— Марианна согласна, — коротко ответила она. — Она полностью поддерживает эту мысль.

— Ты что, в самом деле собираешься взять Полу в Англию ?

— Конечно, радость моя. Куда я, туда и Пола. — Она сомкнула указательный и средний пальцы, показывая, как это будет.

— Знаешь, Ларри это может не понравиться.

— Тогда придется напомнить Ларри, кто оплачивает все счета, Милтон.

Он пожал плечами.

— А если он все равно будет возражать?

— Тогда пусть убирается к черту.

Последовала длительная пауза. Милтон пытался осмыслить неожиданно открывшиеся новые черты в характере Мэрилин.

— Хорошо, — согласился он, подчиняясь судьбе. — Значит, Пола работает у нас. Сколько мы ей должны платить?

Она бросила на него холодный взгляд.

— Сколько мы платим за ту старинную мебель, которую ты купил за счет компании?

Он удивленно поднял брови и печально улыбнулся.

— Милтон, запомни: возможно, я и похожа на белокурую глупышку, но я совсем не глупышка.

— Ясно. — Когда-то он считался самым тщедушным мальчишкой на улицах Бруклина и поэтому был вынужден постоянно доказывать свое “я”. Ему были известны все трюки — что называется, жизнь заставила, — но, если удача отворачивалась от него, он это четко понимал.

— Я все устрою, — сказал он.

— Это надо сделать немедленно, до того как я уеду в Лос-Анджелес. Пола должна быть со мной на съемках “Автобусной остановки”. — Она твердо посмотрела ему в лицо. — И не скупись, Милтон, — добавила она.

— Vey iz mir.

— Так-то лучше. — Бросив взгляд на часы, она издала пронзительный вопль. Она редко носила часы, потому что любые часы, даже самые дорогие, мгновенно останавливались у нее на руке, словно в ней был некий магнит, который блокировал движение стрелок. — Ой, мне пора! — воскликнула она. — Я опаздываю.

— Куда опаздываешь?

Она чуть было не сказала, что у нее назначено свидание с Джеком в отеле “Карлайл”.

— Опаздываю в парикмахерскую, — помедлив, ответила она, кляня себя за то, что не может убедительно солгать. — Мне нужно переодеться. Уже почти два. Можно я воспользуюсь твоей машиной?

— Моя машина всегда к услугам моих гостей.

Она засмеялась, открывая дверь.

— Милтон, радость моя, мне нравится быть твоей гостьей.

Если вы не любите азартных игр, в Лас-Вегасе вам будет скучно, но я приехал туда не развлекаться. Мне нужно было поговорить с Моу Далицем по поручению Джека.

Морис (Моу) Далиц, выходец из знаменитой детройтской преступной организации под названием “Багровая банда”, получил известность и заработал капитал в период сухого закона. В отличие от большинства гангстеров еврейской национальности, которые жестоко враждовали с разрастающейся сицилийской мафией, он разумно решил сотрудничать с итальянскими мафиози.

В те времена Моу закупал спиртные напитки на заводах, расположенных на территории Канады недалеко от границы с США. Эти заводы принадлежали Джо Кеннеди, который владел ими через подставных лиц. Потом Моу переселился в более теплый климат, на Западное побережье США. Как раз в это время Джо Кеннеди купил за бесценок киностудию “РКО”, и, конечно, эти два человека, недавно переехавшие в Калифорнию с востока США, время от времени негласно оказывали друг другу некоторые услуги, а я у них был посредником. Моу имел возможность попросить Вилли Биоффа не проводить забастовок в “РКО”, а Джо всегда мог договориться со своим старым другом Уильямом Рандольфом Херстом, чтобы имя Далица не упоминалось в газетах.

В итоге Моу добился на Западном побережье больших успехов, чем Джо, а позже стал одним из отцов-основателей Лас-Вегаса. В отличие от многих мафиози, он был человеком богатым, имел много денег, которые мог вложить в дело. Он был единственным из главарей крупных преступных организаций, кто, занимаясь нелегальным ввозом спиртных напитков в страну во время сухого закона, открыто указывал свои доходы в налоговых декларациях. Он мудро рассчитал, что, если будет платить налоги с доходов от своего нелегального бизнеса, его не посадят в тюрьму за незаконные операции. Он построил гостиницу “Дезерт Инн” и вскоре стал предводителем владельцев казино; местная пресса называла его Мистер Лас-Вегас. Именно Моу заставил городские власти проложить тротуары (хотя другие владельцы игорных домов считали неразумным давать игрокам возможность выходить на улицу во время игры, чтобы прогуляться) и соорудил первую площадку для игры в гольф, хотя поначалу эта идея казалась нелепой. Он считал, что казино — это не просто “помещение на верхнем этаже гостиницы, где несколько парней играют в покер”.

И именно Моу организовал на первом этаже своего казино шоу-программу, пригласив выступать в ней знаменитых артистов, чтобы придать незатейливому бизнесу выкачивания денег из карманов людей ореол блеска и очарования. Постепенно он стал своего рода перекидным мостиком между новым поколением гангстеров Чикаго и Среднего Запада (это такие люди, как Тони Аккардо, который унаследовал империю Аль Капоне, и Сэм Джанкана, который в результате кровавой борьбы стал преемником Аккардо) и звездами эстрады, крупными банкирами и политическими деятелями, без которых его бизнес не мог бы развиваться и процветать.

Моу никак не соответствовал сложившемуся представлению о главаре мафии как о полуграмотном уголовнике с перстнем на мизинце. Это был симпатичный мужчина пятидесяти пяти лет, плотного телосложения, с задумчивыми, проницательными глазами, резкими чертами лица (в профиль он был похож на Дика Трейси), всегда одетый в аккуратно отглаженный строгий костюм. У него были длинные пальцы, как у пианиста. Ходили слухи, что вот этими самыми пальцами он однажды задушил человека в подсобном помещении гриль-бара на окраине Детройта, но это было очень давно, да и немного найдется в Лас-Вегасе крупных бизнесменов, которые в свое время не совершили нечто подобное. Некоторые и по сей день не гнушаются такими поступками.

Мы договорились встретиться с ним в ресторане гостиницы “Дезерт Инн”. Он ждал меня, сидя на диване в центре зала. Метрдотель подвел меня к нему, словно кардинал, представляющий знатного гостя папе римскому, и, когда я сел, протянул мне меню в темно-красной с золотом обложке, размером с газету “Нью-Йорк тайме”, но Моу жестом показал, что меню не нужно.

— Повар знает, что нам приготовить, Фрэнки, — сказал он. Он говорил так тихо, что приходилось напрягать слух, чтобы понять его. — Ты доволен обслуживанием в гостинице, Дэйвид? — спросил он.

— Все отлично, — ответил я. В те дни Лас-Вегас еще не достиг пика вульгарности, что впоследствии сделает его знаменитым, но уже тогда он славился своей пышностью. Меня поселили в просторном фешенебельном номере с видом на пустыню. Ванная была выложена мрамором, огромная кровать вполне подошла бы для оргий в древнеримском стиле. На столике стояли вазы с фруктами и шампанское. В номере было много цветов.

— Я дал указание, чтобы денег с тебя не брали, — сказал Моу. — Если захочешь поиграть, в казино на твое имя внесен аванс.

— Незачем было так беспокоиться.

— Mi casa — su casa[4], как здесь говорят, Дэйвид. Отдыхай в свое удовольствие. — Перед нами на серебряной подставке стояла откупоренная бутылка “Хаут-Брион” 1947 года — Моу знал, что это мое любимое вино. Он не так давно научился разбираться в винах и даже уговорил Генри Суле, владельца ресторана “Ле Павильон” в Нью-Йорке, уступить ему своего метрдотеля, знающего толк в винах, чтобы тот заботился о его сокровищах.

Он наполнил бокалы, одобрительно втянул носом винный аромат, с наслаждением сделал маленький глоток, затем поднял свой бокал.

— Жизнь — хорошая штука, друг мой, — сказал он. — А ты доволен своей жизнью?

— Доволен.

— Я слышал, дело твое процветает.

— Не жалуюсь.

Он кивнул с серьезным видом. Хороший бизнес — серьезное дело; о нем так просто не говорят.

— Я заказал простую пищу, — объявил он. — Попросил повара приготовить для нас салат “Цезарь”, говядину на косточке — вкуснее ты еще никогда не пробовал, поверь мне, — и запеченный картофель.

— Замечательно, Моу. — Я не кривил душой. В Лас-Вегасе умеют готовить говядину, а Моу поставляли хорошее мясо. Несколько лет назад он установил свое влияние над профсоюзом мясников Кливленда, уничтожив конкурентов.

Принесли салат. Мы с Моу вели разговор о прежних временах, причем старались не болтать лишнего. Моу еще не успел спросить, что привело меня в Лас-Вегас, а нам уже подали мясо. Оно оказалось вкусным, как он и обещал.

— Мне нужна кое-какая информация, — перешел я к делу.

Глаза Моу сразу же утратили свое задушевное выражение. Но он кивнул головой, и я продолжал.

— Мне бы хотелось задать несколько вопросов о профсоюзе водителей.

— О профсоюзе водителей? — Он покачал головой. — И что это за вопросы?

Я наклонился к нему поближе.

— Ты знаешь Джека, сына Джо Кеннеди?

— Сенатора?

— Да.

Он кивнул, в глазах появилась настороженность. У Моу были обширные политические связи, как с местными политиками, так и с деятелями государственного масштаба, и некоторые сенаторы западного региона страны были многим обязаны ему, в том числе, по слухам, и Линдон Джонсон. Во всем, что касалось политики, Моу обладал великолепной памятью, как у слона.

— Отец Джека Кеннеди достаточно знает о профсоюзе водителей. Значит, Джек хочет узнать что-то еще? — спросил Моу. — Если он не станет их трогать, возможно, они отдадут за него свои голоса. Он католик, как и многие из них; он ирландец — с этим тоже все в порядке; и он — герой войны, а это им нравится. Он не “красный”, не то что этот деятель Стивенсон… И, кстати, водители раньше всегда поддерживали демократов.

— Я знаю, — быстро вставил я, пока он не вспомнил Рузвельта и его выступление на профсоюзном съезде. — Но Бобби будет главным обвинителем в подкомиссии Макклеллана, а Джек сам входит в состав комиссии, и они постоянно только и слышат: “Бек сделал то…”, “Хоффа сделал это…”. Эти ребята, должно быть, окружены доносчиками…

Я увидел на лице Моу выражение неодобрения.

— Не нужно имен, — прошептал он.

Я извинился. У каждой профессии свои законы, а деятельность Моу не позволяла ему ни на шаг отступать от них.

— Я хочу сказать, — продолжал я, — что все пытаются натравить Бобби на профсоюз водителей. Джек обеспокоен. У них там действительно не всё чисто? И как лидеры профсоюза отреагируют на то, что их деятельность будут проверять?

Моу скорчил гримасу.

— Не все чисто ? А как ты сам-то думаешь? Конечно, там полно всяких нарушений.

Моу расправился с мясом. Сделав последний глоток вина, он распорядился, чтобы принесли два кофе. Оглядев зал, он остался доволен. Почти за каждым столиком сидели денежные клиенты казино и длинноногие блондинки, от которых трудно было оторвать взгляд.

— Если сын Джо собирается раскручивать профсоюз водителей, желательно, чтобы у него кишка была не тоньше, чем у его отца. А может быть, и крепче.

— Думаю, с этим проблем не будет, — ответил я, похолодев. В отличие от многих гангстеров, Моу обычно выражался более или менее литературно. И если уж он сказал, что у Бобби должны быть крепкие кишки, значит, дело серьезно.

Впервые меня охватило чувство, что я, возможно, втягиваю Джека в более опасную игру, чем он предполагал. По лицу Моу я понял, что мои вопросы — неподходящая тема для послеобеденной задушевной беседы двух старых друзей. Меня охватил страх.

Вопросы, которые я задал, задели за живой нерв. Лучше бы я ничего не спрашивал, но, как известно (а Джеку в этом еще предстояло убедиться), слово — не воробей. Мне следовало бы тут же сесть в самолет, лететь к Джеку и сказать ему, чтобы он выбросил эту затею из головы. Я должен был бы сказать, что в этом море полно акул-людоедов. Если бы передо мной сидел не Моу Далиц, а кто-то другой, я бы немедленно ушел из ресторана, наскоро извинившись, но Моу был мне симпатичен, я дорожил его добрым отношением ко мне, и только поэтому я не ушел.

Размышляя над этим много лет спустя, я понимаю, что тогда загнал в ловушку и себя, и Джека. Своими вопросами о профсоюзе водителей я возбудил интерес мафии к фигуре Джека Кеннеди. Даже если бы я не пренебрег тогда своим чутьем (и не подавил охвативший меня страх), а сразу улетел бы из Лас-Вегаса, главари мафии все равно не оставили бы меня в покое. Им нужно было знать, чем они могут помочь молодому сенатору из Массачусетса — и, что более важно, чем он может быть полезен для них .

— Если тебе нужна информация о профсоюзе водителей, ты должен встретиться с одним парнем, — сказал Моу. — Он знает больше, чем я.

— Где его найти?

— Он сейчас в Лас-Вегасе.

— Ты можешь устроить мне встречу с ним?

— Конечно, — ответил он несколько легковесно. — Ты играешь в гольф?

— В гольф? Довольно редко.

— Нужно играть чаще, Дэйвид. Наслаждайся жизнью! Ты еще молод, тебе нельзя так много работать. Что касается меня, я плаваю, играю в гольф, когда не очень жарко, хожу на теннисный корт. У меня тот же размер брюк, что и в двадцать лет. — Он так близко перегнулся ко мне через столик, что я ощутил его дыхание на своем лице. — Интересующее тебя лицо назначит тебе встречу на площадке для игры в гольф.

— Почему?

Моу был слегка раздражен.

— Потому что он любит разговаривать с людьми на свежем воздухе, а не в помещении, ясно? В этом случае можно не бояться, что где-нибудь подложили микрофон или какое другое подслушивающее устройство, ведь так?

— Как я найду его?

Моу щелчком пальцев подозвал метрдотеля. Он принес два бокала с коньяком и подогрел их на горелке — похоже, так было заведено в Лас-Вегасе и Майами. Моу вытащил из нагрудного кармана две сигары “Монтекруз” и протянул одну мне.

— Он сам найдет тебя, Дэйвид, — сказал он. — Не беспокойся.

Она полностью отдалась работе над фильмом “Автобусная остановка”. Это позволяло ей не думать о предстоящих совместных съемках с Оливье. Съемки всегда доставляли ей массу проблем, и фильм “Автобусная остановка” не был исключением, но, по крайней мере, она снова оказалась в Калифорнии, которая в какой-то степени все еще была для нее “родным краем”…

Она была приятно удивлена и тронута, когда Джош Логан объявил, что по окончании съемок устроит в ее честь большой прием. Она подумала, что решение Логана связано с ее новым положением в кинобизнесе: ведь теперь она — независимая кинозвезда, хозяйка своей судьбы.

Только Логан, театральный режиссер с Бродвея, интеллектуал из Нью-Йорка, мог набраться смелости попросить Билла и Эди Гёц устроить прием в честь окончания съемок фильма “Автобусная остановка” (ведь этот фильм был снят не на киностудии “Метро-Голдвин-Мейер”). Логан вызвал всеобщее изумление, решив пригласить на прием президента Индонезии Сукарно, который тогда сделал краткую остановку в Лос-Анджелесе по пути на родину из Вашингтона, где ему был оказан весьма холодный прием со стороны Эйзенхауэра и Даллеса. Вскоре после этого Сукарно переметнулся в советский лагерь.

Эди Гёц принадлежала к голливудской аристократии (она была дочерью Луи Мейера). Поэтому на приеме присутствовали все сливки общества — crème de la crè : влиятельные деятели кинопромышленности (Сэм Голдвин, Джек Уорнер, Дор Скэри), а также знаменитые актеры, которые прежде, когда Мэрилин была начинающей актрисой, даже не замечали ее; пришел даже ее кумир, Кларк Гейбл.

Этот вечер был ее триумфом, если угодно — ее местью. Она достигла вершины. Вся кинопромышленность лежала у ее ног; туристам показывали отпечатки ее ладоней на цементе у входа в китайский театр Громэна и бронзовую звезду в ее честь на тротуаре в Голливуде и Вайне; ее дом был обозначен на картах, которые старушки продавали приезжим, желающим посмотреть, где живут кинозвезды.

Но даже после шампанского настроение у нее оставалось отвратительным — ведь на этом приеме у нее не было кавалера. Она чувствовала себя одинокой, триумф ее больше не радовал. Она забилась в дальний угол зала, пытаясь спрятаться от шума и толпы. Ее новый пресс-агент, молодая девушка, заметив ее в стороне, стала пробираться к ней сквозь толпу.

— Пришел Тайрон Пауэр, — взволнованно объявила она. — Он непременно желает поприветствовать тебя.

После Кларка Гейбла из кинозвезд ей больше всех нравился Тайрон Пауэр. При других обстоятельствах ради встречи с ним она бросила бы все свои дела, но сейчас упоминание о нем вызвало в ней раздражение.

— Пусть идет к черту, — сказала она. — Когда я начинала работать в “Фоксе”, а он уже был знаменитым актером, он ни разу не предложил мне переспать с ним.

Эту фразу можно было бы расценивать как шутку, и впоследствии ее будут цитировать как пример чувства юмора Мэрилин. Но сейчас она произнесла ее с обидой, и молодая девушка — пресс-агент Мэрилин — отнюдь не глупая, тотчас же отметила это про себя и в недоумении посмотрела на актрису, понимая, что ее сообщение пришлось некстати.

Девушка ничего не успела сказать в ответ: расталкивая толпу, к ним приближался Логан, ведя за собой невысокого смуглого мужчину в нелепой кепке и пиджаке, как у Неру. За ним шла целая толпа маленьких смуглых азиатов, которые что-то невнятно тараторили и шипели. Мужчина, которого привел Джош, несомненно, был у них главным.

Она совсем забыла, что Джош пригласил почетного иностранного гостя; такие вещи ее просто не интересовали. Теперь они стояли лицом к лицу в окружении огромной свиты гостя, состоявшей из его телохранителей, агентов службы безопасности, репортеров и фотокорреспондентов. Было очевидно, что от нее ожидали каких-то действий. Она обхватила гостя руками и поцеловала.

— Всегда мечтала познакомиться с президентом Индии! — воскликнула она.

В зале воцарилась тишина. На лице президента промелькнуло раздражение, словно он решил, что его пригласили сюда, в это гнездо капитализма, специально для того, чтобы подшутить над ним, и, что самое отвратительное, предоставили сделать это женщине .

Логан нервно прокашлялся.

— Президент Сукарно является президентом Индонезии , Мэрилин, — сказал он.

— Никогда не слышала о такой стране, — ответила она. — Но это не важно. Привет, господин президент.

Опять раздался приглушенный гул голосов, и неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, Сукарно и его свита исчезли. По выражению лица Сукарно она поняла, что оскорбила его. Наверное, и Логан чувствовал себя оскорбленным. Она вспомнила, что Логан подробно инструктировал ее, как нужно разговаривать с президентом Индонезии; он с большим волнением готовился к приему столь высокого гостя.

Почувствовав неловкость от того, что попала в глупое положение, она открыла дверь и вошла в рабочий кабинет Билла Гёца — большую темную комнату в английском стиле, заставленную книжными полками и старинной мебелью, — и увидела Дэйвида Лемана. Он рассматривал коллекцию бронзовых статуэток работы Дега.

Дэйвид резко поднял голову, словно его застали за чтением личных писем хозяина дома. Увидев Мэрилин, он улыбнулся.

— Мэрилин, я никак не мог протиснуться к тебе, чтобы поздороваться.

Она чмокнула его в щеку.

— Я только что оскорбила президента Индонезии, — объявила она. — Наверное, это может быть расценено как дипломатический инцидент?..

Они сели на диван. Он протянул ей бокал шампанского. Она сделала глоток, и настроение у нее немного улучшилось.

— Тебе не о чем беспокоиться, — успокоил он. — Эйзенхауэр и Даллес уже отдавили ему все мозоли на встрече в Вашингтоне. Как только он вернется на родину, он сразу же организует демонстрации протеста, где будут сжигать американские флаги и забрасывать камнями окна библиотек агентства ЮСИА.

Дэйвид всегда о любом событии мог рассказать больше, чем было известно другим, и ей это очень нравилось.

— Джек встречался с Сукарно в Вашингтоне, — продолжал он. — Говорит, тот просил дать ему список телефонов девушек, которым он мог бы позвонить, когда будет в Лос-Анджелесе.

Она засмеялась.

— Надеюсь, Джек не дал ему мой номер.

— Вряд ли он считает тебя формой оказания помощи иностранным государствам. Кстати, я слышал, фильм получился великолепный.

Она кивнула. Если это говорит Дэйвид, значит, так думают на киностудии. В кинобизнесе его связи были столь же обширны, как и в политике. Вообще-то, подумала она, она могла бы увлечься таким мужчиной, но в ее представлении Дэйвид был тесно связан с Джеком Кеннеди. “А при чем тут Джек, — решила она про себя, — он же мне не муж”. Они не виделись уже несколько месяцев. Как бы то ни было, Джек, как и она сама, не принадлежал к тому типу людей, которыми можно владеть безраздельно. В этом и состояла одна из загадок его обаяния — во всяком случае, она пыталась убедить себя, что любит его именно за это. Однако в глубине души она по-прежнему верила в старомодную преданную любовь. Ей хотелось надеяться, что она сможет полюбить на всю жизнь, если встретит человека, достойного такой любви.

А пока — рядом с ней сидел Дэйвид, симпатичный и явно жаждущий ее; в этом она не сомневалась. Неожиданно для себя она почувствовала нежность к нему, по телу разлилась теплая истома — может, потому, что в этот вечер она была одна и ей нужен был мужчина, или потому, что в неярком освещении библиотеки Дэйвид и вправду был похож на Кларка Гейбла. Она наклонилась к нему, губы полуоткрыты, груди вот-вот готовы выпрыгнуть из низкого выреза платья — она как бы смотрела на себя со стороны, и ей было интересно, что произойдет дальше.

— А ты зачем приехал в эти края, Дэйвид? — спросила она, дыша чуть более учащенно, чем обычно.

На его лице отразилось беспокойство. Это ее несколько удивило.

— По делам, — ответил он. — У меня здесь филиал моей фирмы.

— Я знаю. У Джоша глаза на лоб полезли, когда я сказала ему, что знакома с тобой.

Он рассмеялся, но она видела, что ему приятно слышать это. “Как легко мужчины поддаются лести, — подумала она, — особенно умные мужчины”.

— Я только что из Лас-Вегаса, — объяснил он.

— Из Лас-Вегаса? Вот не думала, что ты увлекаешься азартными играми. Я сама не играю, но Лас-Вегас мне нравится. Я была там на открытии шоу-программы в “Дезерт Инн”. Фрэнк заказал столик для своих друзей, у самой сцены. Я просто не могла поверить своим глазам. Лиз Тейлор, Сид Чарис, Ава Гарднер и я — мы все сидели за одним столиком. Там не было ни одной женщины, с которой Фрэнк хоть однажды не переспал!

Она перехватила в его взгляде какой-то неясный огонек. Что это было? Зависть? Боль? “Ну давай же, Дэйвид!” — подумала она про себя. Ее губы находились совсем рядом с его лицом. Она видела, что-то удерживает его. Дружба с Джеком? А может, он боится, что кто-нибудь зайдет и увидит, как он обнимает ее на диване в библиотеке Гёца; но так даже интереснее. Она заметила, что время от времени он оглядывается на дверь, и тут же поняла, в чем дело.

— Ты здесь не один? — прошептала она.

Он покачал головой, его щеки порозовели. Неужели он покраснел?

— Э… да, не один. — Он запнулся. — Я здесь с Марией.

С Марией? Она напряженно пыталась вспомнить, кто такая Мария, потом поняла.

— Твоя жена! — воскликнула она. — Она здесь?

Он кивком головы показал на дверь, как будто за ней стояла его жена, готовая войти в комнату.

— Она… э… где-то тут. Здесь на побережье у нее много друзей.

— Она была с тобой в Лас-Вегасе?

Он покачал головой.

— Нет, я был там по делу… По просьбе Джека… — Он покраснел еще больше, должно быть, сожалел, что проболтался. Ей стало интересно: какие дела могут быть у Джека в Лас-Вегасе? Если бы у нее было время, она наверняка нашла бы возможность заставить Дэйвида рассказать ей об этом подробнее, прямо здесь, не поднимаясь с дивана.

Ей очень хотелось попытаться соблазнить Дэйвида. Ей всегда нравилось заниматься любовью в самых неожиданных местах, а опасность, что кто-то войдет и увидит, еще больше возбуждала ее. Она прикоснулась губами к губам Дэйвида, едва заметно, как бы невзначай, и подумала, хватит ли у него смелости овладеть ею прямо здесь, в то время как его жена в соседней комнате мило общается со своими многочисленными друзьями с Западного побережья.

Она решительно бросала ему вызов, всем своим видом как бы говоря: “Ты всегда хотел этого, мальчик, не упускай свой шанс!” Но она уже поняла, что ничего не произойдет: Дэйвид был не из тех людей, которые необдуманно рискуют, даже ради нее. “Ну и черт с тобой! — подумала она. — Ты упустил свой шанс!”

Все еще сохраняя на лице улыбку, она слегка отодвинулась от него.

— А я скоро поеду в Англию, — произнесла она, разрушая волшебное очарование близости.

Он тихо вздохнул. С сожалением? Или с облегчением?

— Да, я знаю, — ответил он. — Я встретился с Ларри Оливье в Нью-Йорке. Он очень доволен, что будет работать с тобой.

— Честно говоря, я ужасно боюсь всего этого, — созналась она. — Англия, Ларри, Вивьен и все прочее…

— Все будет хорошо.

— Может быть. Но сначала я поеду в Нью-Йорк.

— Да, я слышал. Значит, вас с Артуром можно поздравить.

Она кивнула без особого энтузиазма.

— Некоторое время мне придется пробыть там. Нужно найти жилье, — объяснила она.

— Если понадобится моя помощь…

Открылась дверь, и комната наполнилась людьми. Среди них — Пэт Лофорд, Джош и Недда Логаны, а также женщина, очень похожая на Жаклин Кеннеди. По выражению ее лица Мэрилин поняла, что это и есть Мария Леман. Потом ее опять увели к гостям, и через несколько минут она уже почти не помнила, что совсем недавно готова была заключить Дэйвида в свои объятия и подарить ему то, о чем он мечтал…

После того как Джек и Джеки наконец-то переехали в Джорджтаун, а свой огромный дом в Виргинии, Хикори-Хилл, продали Бобби и Этель, которые, имея многочисленное потомство, не чувствовали себя в нем одинокими, журналисты окрестили этот особняк Камелотом на Потомаке и стали писать, будто в нем каждый день устраивались приемы, где сподвижники президента Кеннеди и их миловидные дамы играли в футбол и сталкивали друг друга в бассейн прямо в одежде. Но мне этот старый дом всегда казался мрачным. Комнат было много, но одни казались чересчур просторными, другие — слишком тесными, и даже Джеки не удавалось создать в доме атмосферу радостного оживления. В Хикори-Хилл у Джека всегда был такой вид, будто он готов сбежать хоть на край света. В этот раз, когда я приехал, Джеки тоже была не в настроении.

Я вручил Джеку кепку с эмблемой “Профессионального турнира для избранных”, полученную от Реда Дорфмана. Широко улыбаясь, он нахлобучил ее на голову, но Джеки это не развеселило.

Когда она ушла узнать, готов ли обед, он снял кепку и положил ее на стол. Для смеха я приложил к ней карточку Джека Руби.

— Это на тот случай, если соберешься в Даллас, — сказал я.

— Боже упаси! Я отдам карточку Линдону. Не желаешь прогуляться перед обедом?

— А ты в состоянии?

Он кивнул.

— Да, далеко мы не пойдем. А ты понесешь мою трость, вдруг она мне понадобится. Однако я уже потихоньку выбираюсь из ямы. У меня теперь новый врач, Джанет Травель. Она просто волшебница. Показала мне несколько упражнений. Поначалу приходилось трудно, но они очень помогают. И я все время стараюсь ходить, двигаться как можно больше. Я как будто заново родился.

— И что, боль исчезла?

— Ну что ты, боль, конечно, есть, но, чтобы уменьшить ее, она делает мне уколы — новокаин. Кажется, прямо в мышцы. И, знаешь, помогает.

Мы вышли во двор. Стоял один из теплых дней раннего лета, какие в Виргинии не редкость. Джек передвигался медленно, с трудом, но я рад был видеть, что он снова может ходить. Мы подошли к бассейну.

— Я еще и плаваю по утрам. Вода должна быть нагрета до тридцати пяти градусов. Джеки жалуется. Говорит, это все равно что плавать в супе, но в холодной воде я просто помираю…

Он посмотрел вдаль.

— Я подумал, что нам лучше поговорить на улице, — сказал он. — На всякий случай.

Интересно. В этом случае Джек мыслил так же, как Дорфман. Неужели Джек и вправду думает, что в его доме установлено подслушивающее устройство. Затем я вспомнил о Эдгаре Гувере и решил, что такое вполне возможно.

— Мне пришлось играть с Дорфманом в гольф под палящим солнцем пустыни: он опасался, что нас могут подслушать, — сообщил я. — Вот откуда у меня эта кепка.

Джек задумчиво кивнул.

— Значит, он неглупый парень. Это хорошо. Если нам придется иметь с ним дело, желательно, чтобы он действовал… э… не слишком опрометчиво. Так мы будем иметь с ним дело?

— Возможно, Джек. Возможно.

Взгляд его застыл на пологих холмах у линии горизонта. Слушая внимательно мой отчет, он тем не менее сумел дать мне понять, что все решения принимает только он сам. Болезнь и две тяжелые операции закалили характер Джека, и многим предстояло в этом убедиться.

— Надеюсь, ты не дал им никаких обещаний? — спросил он.

— Никаких. Но они сделали нам серьезное предложение.

Он опять кивнул. Я не мог видеть выражения его глаз. Мы медленно вышагивали вокруг бассейна. Джек шел, сцепив руки за спиной; лицо его выражало решимость.

— Что мы получим, если согласимся на их предложение?

— Они отдадут нам Дэйва Бека.

Он присвистнул и взглянул на меня, как бы спрашивая, не шутка ли это.

— Этого гада! — с трепетом произнес он. — Они готовы его отдать?

— Со всеми потрохами. И еще нескольких его соратников, а также предоставят нам все необходимые материалы, которые помогут посадить его за решетку. Разумеется, это все не бесплатно.

Он отвернулся, как будто перестал слушать меня.

— Чего же они хотят?

Я объяснил ему.

— Вы не должны трогать Хоффу. — Я не стал говорить, что не нужно также трогать Моу Далица, Реда Дорфмана и их друзей. Если Хоффа будет в безопасности, значит, и они тоже. Кроме того, Джек прекрасно понимал, кто был тесно завязан с Хоффой и чего следует ожидать, если комиссия согласится принять Бека в качестве козла отпущения, — шумиха в газетах, поздравления профсоюзных лидеров, одобрение общественности, а Джимми Хоффа и мафия будут спокойно делать свое дело.

Если это и шокировало Джека, он не подал виду. Он задумчиво посмотрел на меня.

— Сознаюсь честно, Дэйвид, — произнес он, — хотя эта идея и принадлежала тебе, я не верил, что тебе удастся что-то сделать. Должен сказать, ты меня приятно удивил.

— С политиками и мафиози не так-то легко договориться, однако ты попробовал бы иметь дело с кем-либо из руководителей пятисот крупнейших компаний, с такими, как Боб Макнамара, Роджер Блау или Том Уотсон. Мне приходится общаться с ними каждый день.

— Отец говорит то же самое.

— А уж он-то знает.

Он помолчал.

— Наш многоуважаемый председатель комиссии сенатор Макклеллан будет вне себя от радости. Он ужасно боится, что, затеяв шумиху, вдруг окажется на бобах. Если мы сможем ему гарантировать, что его добычей станет Бек, он рьяно кинется в бой.

— А Бобби?

— Гм, Бобби? Интересный вопрос. Он не очень обрадуется. Ему почему-то не терпится припереть к стенке этого Хоффу. По мне, так Бек в самый раз — в некотором отношении он устраивает меня даже больше, но Бобби желает, чтобы именно Хоффа шил мешки или что там они еще делают в Льюисберге или Атланте. — Он вздохнул. — Что же, я поговорю с ним.

— Да, у тебя это получится лучше, чем у меня.

Джек нахмурился.

— Я знаю, с Бобби нелегко, Дэйвид, но он мой брат. И он командный игрок. Конечно, приличия соблюсти придется. Хоффа должен будет предстать перед комиссией и вести себя соответственно. Ему придется ответить на несколько малоприятных вопросов, даже очень неприятных, иначе никто не поверит, что мы ведем дело серьезно. Мы также не можем допустить, чтобы он, ссылаясь на пятую поправку, отказывался отвечать на наши вопросы. Ему придется пойти нам навстречу

— Но ведь не обязательно задавать ему вопросы, которые будут для него полнейшей неожиданностью, не так ли? Нельзя ли как-нибудь ограничить круг этих вопросов, скажем, заранее согласовать их с ним?

Джек сосредоточенно разглядывал цветы вокруг бассейна, как будто оценивал работу садовника.

— Нужно будет обговорить кое-какие детали, — сухо ответил он. — Это ты обсудишь с Кении или Дэйвом.

Мне не очень понравилось это предложение, и я решил для себя, что нужно поскорее выбраться из этой петли.

Джек посмотрел на ровную, спокойную гладь воды в бассейне. В дверях дома появилась Джеки и помахала ему рукой. Он не ответил ей.

— Идем обедать, — сказал он. — Ты передашь мое предложение?

Я кивнул. Мне казалось, в этом нет ничего опасного.

Я видел, что Джека разрывали внутренние противоречия: с одной стороны, он хотел знать, кому и каким образом я передам его согласие на сделку; с другой стороны, он понимал, что лучше ему не знать этого. Джека всегда интересовали подробности, этого у него не отнимешь. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем рассказы о всевозможных махинациях шпионов, преступников и прочих таинственных персонажей, о жизни которых мало что известно широкой публике. Но он четко понимал, когда не нужно задавать лишних вопросов.

Я ждал, но он ничего не сказал.

“Его отец может гордиться таким сыном”, — подумал я.

Эми Грин опять постучала в дверь туалета.

— Мэрилин, милочка, — прошептала она, — ты хорошо себя чувствуешь? Все ждут тебя.

Она чувствовала себя ужасно. Запершись в туалете салона первого класса в самолете авиакомпании “Пан Америкэн”, выполняющем ночной рейс в Лондон, она пыталась уверить себя, что все это происходит не с ней: это не ее должны встречать супруги Оливье (теперь ей предстояло встретиться с ними в их собственной стране); это не она согласилась сниматься в фильме, где должна сыграть роль той самой белокурой глупышки, которой она быть не желала; что в этот день (везет так везет!) не она заливается месячными, не ее тело раздуто и охвачено тисками ноющей боли.

Представляя, как она будет спускаться по трапу самолета, Мэрилин замирала от страха. Она сидела на унитазе в серебристо-сером платье из шелковой ткани в рубчик из магазина “Бенделз”. Ей нравилось, как оно подчеркивает ее фигуру, но сейчас оно казалось ей до неприличия узким и неудобным. Белые открытые туфли на высоких каблуках она скинула. У ног ее лежала куча влажных скомканных салфеток. Разорвав на клочки еще одну салфетку, она бросила ее на пол.

Последние несколько месяцев, по словам доктора Крис, были для нее “напряженными и болезненными”. Она жила с ощущением, что вознеслась на самую вершину “американских горок” и вот-вот рухнет вниз. Разумеется, тому виной было счастье — с ней всегда так бывало: почувствовав себя счастливой, она тут же начинала представлять, что ее ожидает, когда счастье кончится. Первое время после свадьбы она всегда чувствовала себя счастливой — ей казалось, что она обретает новую семью. При первом же знакомстве с родными Артура дело дошло до искренних объятий (она очень старалась им понравиться), а в отце Артура, Исидоре — раздражительном, смешном, прямодушном старом еврее — она нашла отца, о котором всегда мечтала. Она подумала, что дочерью быть гораздо лучше, чем женой…

— Мэрилин! — На этот раз ее звал Милтон. Он произнес ее имя тихо, но с настойчивостью; в его голосе слышалась паника. Она встречалась с Оливье в Нью-Йорке; он прождал ее больше двух часов. Когда она наконец появилась, Оливье вел себя очаровательно, но она без труда заметила, что глаза его горели гневом, а на лице лежала тень сомнения, словно он говорил себе: “Боже мой! Во что я ввязался!”

Она не знала, чего ожидал от нее Оливье, но поняла, что не оправдала его надежд. Неуклюжая, неловкая, она нервно хихикала, будто какая-то школьница, ненавидя себя за то, что он внушает ей благоговейный трепет. Она тоже была звездой, но в присутствии Оливье эта звезда светила не ярче, чем перегоревшая лампочка. Он отчаянно пытался поддержать беседу, вспоминая их общих голливудских друзей, а она только и делала, что улыбалась, пока у нее не заболела челюсть. Собравшись наконец уходить, он взял ее за руку и попросил, чтобы в Англии она не опаздывала на встречу с журналистами.

— У нас так не принято, — предупредил он. — Там вам этого не простят, дорогая.

Она несколько раз пыталась завести с ним разговор об Актерской студии, о Страсбергах и их методе (для нее они были единым целым; когда она хотела объяснить все это Джеку, он пошутил: “Ну да, как Отец, Сын и Святой Дух”), но Оливье каждый раз со снисходительной улыбкой переводил разговор на другую тему, давая понять, что он не воспринимает Страсбергов (да и ее тоже) всерьез.

Она рассказала об этом Артуру, но лучше бы не рассказывала. Он не скрывал своего восхищения Оливье. Она только и слышала: “Ларри это…” и “Ларри то…”, пока не поняла: он надеется, что тот согласится сыграть в одной из его пьес, а возможно, они договорились, что он напишет пьесу специально для Оливье…

Ее мысли прервал обеспокоенный голос Милтона:

— Мэрилин, дорогая, может, привести сюда Артура?

— Не надо! — Артур и так уже, должно быть, думает, что она сумасшедшая. Оттого что она будет разговаривать с ним из туалета, через закрытую дверь, их отношения не улучшатся. — Там, наверное, беснуется толпа поклонников? — со страхом спросила она.

— Это Англия, Мэрилин. Здесь все держат под контролем.

— Миссис Оливье приехала?

— Леди Оливье, Мэрилин. Вивьен. Конечно, приехала. Она ждет тебя.

— Во что она одета?

— В твидовый костюм. Розовато-лилового цвета. Юбка плиссированная, пиджак — с большим отложным воротником.

“Молодец Милтон, — подумала она. — Кто из мужчин способен с такой точностью описать наряд женщины?”

— Она выглядит великолепно? — спросила она, наклоняясь ближе к двери, чтобы он услышал ее шепот.

Из-за двери до нее донесся вздох Милтона.

— Пожалуй, — согласился он. — Точнее сказать, она выглядит элегантно, но в английском стиле, как, например, королева или принцесса Маргарет, только гораздо симпатичнее, если ты представляешь, что я имею в виду.

Замечательно! Она кляла себя за то, что надела платье без выреза; оно смотрится как свитер с высоким завернутым воротником, скрывая ее прелести, которые непременно желала бы видеть английская публика. Вивьен Ли, которая была старше почти на двадцать лет, затмит ее.

— Она в шляпке?

Милтон задумался.

— Угу. Под цвет костюма, со свисающей ленточкой. На Ларри — темный костюм. Он улыбается, но вид у него не очень радостный. Пора идти, дорогая!

Шляпка! Надо было взять с собой шляпку! Как же ей раньше не пришло в голову, что Вивьен Ли непременно будет в шляпке? Собираясь в Лондон, она решила надеть короткие белые перчатки, которые будут гармонировать с туфлями, хотя боялась, что в перчатках ее руки станут похожи на лапы Микки Мауса. Теперь же она сомневалась, нужно ли их надевать.

— Мэрилин, сюда идет Артур, и у него несчастный вид.

Будь что будет, решила она, но сейчас у нее нет желания спорить с Артуром. Несмотря на то что Артур всегда оставался невозмутимо спокойным и преклонялся перед Мэрилин, он ни в чем не желал уступать ей (и заставлял во всем соглашаться с ним). Она наскоро припудрила нос, надела эти проклятые нелепые перчатки, открыла дверь и неуверенной походкой пошла по узкому проходу, поддерживаемая с двух сторон Милтоном и Эми, словно они были ее телохранителями. Артур стоял в темном уголке у двери самолета.

Милтон умоляюще улыбнулся.

— Возьми его под руку, дорогая, — сказал он. — Он твой муж . Не забывай. Ты должна сразить их!

— Скажи Артуру, чтобы держался свободнее, — услышала она шепот Эми. Мгновение спустя она уже стояла у раскрытого люка, держа под руку Артура. Подталкиваемые сзади Гринами, они рука об руку вышли из самолета под серые лучи утреннего солнца. Раздался жуткий рев — таких воплей и криков она не слышала с того самого времени, когда выступала перед солдатами в Корее в 1954 году.

Собралась огромная толпа; ряды лондонских полицейских едва сдерживали ее натиск. Репортеры и фотокорреспонденты с трудом пробивались в первые ряды, пассажиры поднимали на плечи своих детей, чтобы они могли увидеть ее; люди в толпе пихались, отталкивали друг друга, кричали. Перед толпой, маленькие и аккуратные, словно фигурки на свадебном пироге, стояли супруги Оливье. Он нервно улыбался, ее глаза горели бешенством.

Представитель администрации аэропорта подвел ее к ним, другой — вручил ей цветы. Сэр Лоренс пробормотал слова приветствия, которые она не могла понять из-за шума, и поцеловал ее в щеку; леди Оливье, едва касаясь, пожала кончики ее пальцев — она тоже была в перчатках, но ее перчатки — длинные, из розовато-лиловой замши — туго обтягивали ее руки. Затем толпа журналистов, сметая заграждения, налетела как ураган, окружив их плотным кольцом. Чьи-то руки дергали ее за одежду и за волосы, в лицо ей защелкали фотоаппараты, посыпались вопросы. Она прижалась к груди Артура, а сэр Лоренс и работники службы безопасности аэропорта стали расчищать для нее дорогу.

Они влетели в ожидавший их “роллс-ройс”, словно преступники, только что ограбившие банк. Она и Вивьен сели на заднее сиденье, Артур и Оливье устроились напротив них на откидных сиденьях. Вивьен, словно королева, едва заметно улыбаясь, помахивала толпе рукой. Это вызвало в Мэрилин раздражение, ведь эти люди пришли посмотреть на нее . Она все время почему-то чувствовала, что супруги Оливье затмевают ее. Она говорила себе, что это ее фильм, он принадлежит ей, что она платит сэру Лоренсу, но все бесполезно — он держался с таким видом, будто ему принадлежит весь мир: изящно откинувшись на спинку сиденья, Оливье вел серьезный разговор с Артуром. “Два гения”, — с обидой отметила она про себя.

Увидев их вместе, она осознала, как ужасно одет Артур — поношенный полосатый пиджак, обвислые брюки, грубые туфли. Не то что Оливье — здоровый цвет лица, длинные волосы аккуратными прядями зачесаны над ушами, элегантный костюм с двубортным пиджаком, узконосые, до блеска начищенные туфли. Он излучал на Артура миллионы вольт английского обаяния, а тот, явно очарованный своим новым другом Ларри, сидел неестественно прямо, упираясь головой в потолок салона, и глотал каждое его слово, не переставая улыбался, кивал головой.

В то время как их мужья, ничего не замечая вокруг, наслаждались обществом друг друга, они с Вивьен, устроившись на разных концах сиденья, ехали молча.

— Вы ведь исполняли роль Элси на сцене, не так ли? — спросила она наконец, ненавидя себя за то, что выговорила это тоном маленькой девочки, которая пытается угодить старшим.

Вивьен, которая, сидя с мрачным видом не переставая курила с того самого момента, как они отъехали от лондонского аэропорта, впервые подняла на нее глаза.

— Да, — резко произнесла она, глядя ей прямо в глаза. — Мы с Ларри вместе играли. Успех был грандиозный. — Выпустив дым ей в лицо, Вивьен, поморщившись, отвела от нее взгляд. — Жаль, что вы не видели нас в спектакле, мисс Монро. — Она произносила слова отрывисто и четко, будто отрезала ножом. — Тогда бы вы имели представление, как нужно играть Элси.

— Я буду играть, как сама считаю нужным , — ответила она, не скрывая злости.

— Что ж, я в этом не сомневаюсь. Желаю удачи.

Всю оставшуюся дорогу она молча жевала свою ярость, а Оливье, который, очевидно, осознал, что избегает ее, — или, как она думала, он просто вспомнил, что это она будет платить ему за участие в фильме, — без умолку болтал о коттедже, который он снял для нее и Артура. Вдруг он замолчал и выглянул в окно.

— Эти чертовы репортеры едут за нами, — произнес он. — Проклятье! Я надеялся, что они отстанут.

— Ларри терпеть не может журналистов, пишущих о кино, особенно фельетонистов, — объяснила Вивьен. — Он запретил подпускать их к съемочной площадке, когда ставил “Генриха V, не так ли, дорогой? Они не простили ему этого, мисс Монро.

Сама Мэрилин относилась к журналистам совсем по-другому. В Америке фельетонисты и репортеры были обычно на ее стороне, особенно после того, как она бросила вызов кинокомпании “XX век — Фокс”. В глазах прессы она была Давидом в женском обличье, который вышел на бой с Голиафом.

— Больше всего Ларри ненавидит Пола Тэнди, мисс Монро, — ласково продолжала Вивьен. — Правда ведь, дорогой? — Она улыбнулась ему. — Тэнди работает в “Мейл”. Это одна из самых популярных газет в стране — к несчастью для Ларри. Когда-то Ларри за большие деньги рекламировал на телевидении сигареты, и с тех пор Тэнди называет его в своих фельетонах не иначе как Сэр Пробковый Мундштук. — Она громко рассмеялась. — Боюсь, Ларри не находит это смешным. А у вашего мужа есть чувство юмора, мисс Монро?

— У Артура? Думаю, что есть. — Вообще-то Артур терпеть не мог, чтобы над ним подшучивали. У ди Маджо тоже не было чувства юмора, когда шутили на его счет: он считал себя одним из символов нации. Однако она не собиралась говорить об этом Вивьен Ли.

Вивьен бросила взгляд в сторону Артура и передернула плечами.

— Вам просто повезло, дорогая, — сказала она скептически.

Сэр Пробковый Мундштук мрачно взглянул на свою жену, но не успел ничего сказать: они уже подъехали к дому. Не обременяя себя любезностями, он первым вышел из машины, чтобы расчистить дорогу для нее и Вивьен: толпа репортеров уже успела окружить машину. Артур последовал за ним. Ей пришло в голову, что Артур и Ларри смотрятся на фоне друг друга, как Матт и Джеф. Она слышала, как Оливье уговаривал журналистов:

— Мэрилин устала, ей надо отдохнуть. Будьте благоразумны, ребята…

Очевидно, ему удалось в какой-то степени убедить их; он обернулся к машине и махнул им рукой. Вивьен с улыбкой на лице, словно королева, первая выбралась из машины под яркие вспышки фотоаппаратов. Затем вышла Мэрилин, и на какое-то мгновение огни вспышек ослепили ее.

При виде важно шествующей Вивьен толпа расступилась. Мэрилин так и не поняла, была ли то реакция на ее титул, или причиной явилось выражение на лице Вивьен, которая шла с таким видом, будто даже не видит журналистов, не замечает их, будто они недостойны ее взора. Как бы то ни было, толпа расступилась; только один высокий, хорошо одетый мужчина немного загородил им дорогу.

— Мисс Ли, — выкрикнул он; у него был голос английского аристократа, резкий и отрывистый — казалось, им можно резать стекло. — Как вы относитесь к тому, что сэр Лоренс будет сниматься в любовных сценах с мисс Монро?

Не замедляя шага, Вивьен ответила:

— Сэр Лоренс уже играл любовные сцены со мной , Пол. Вряд ли он узнает что-то новое о любовных сценах.

— Пол Тэнди, — объяснила Вивьен, когда они протиснулись мимо него. Загадочно улыбаясь, он что-то записывал в свой блокнот.

Она почувствовала, что краснеет. Вивьен даже не подумала о том, чтобы дать ей самой возможность ответить. Теперь и в Англии к ней будут относиться, как к белокурой глупышке — соблазнительнице чужих мужей, каковой ее всегда и считали.

Она быстрым шагом вошла в дом. Артур стоял в прихожей. На фоне старинной мебели и восточных ковров его фигура выглядела нелепой и несуразной. “Коттедж” представлял собой огромный старинный загородный дом, до отказа уставленный мебелью и элегантный, как павильон киностудии. От дома к лесу тянулся ухоженный английский сад.

— Очаровательный вид, — заметил Оливье, — вы не находите? — Он потянул ее в гостиную. — Здесь уютно, не правда ли?

У него на лбу выступили капельки пота. Казалось, он давал ей понять, что такая глупенькая американская кинозвезда, как она, вряд ли догадается, насколько ценные вещи в этом доме и как ей повезло, что она находится здесь. Она совсем не считала, что ей повезло. Парксайд-хаус не был похож на дом, где можно разгуливать голой по комнатам и ставить бокалы с шампанским и чашки с кофе где попало. Кроме того, ей приходится платить за аренду дома бешеные деньги. В ответ на его слова она выдавила из себя улыбку.

— Вы не хотите взглянуть на остальные комнаты? — спросил Оливье. — В спальне стены отделаны великолепно… Наверное, вы желает пойти и… э… освежиться?

Она кивнула. Она вдруг почувствовала, что очень устала; ей даже говорить было трудно.

Вивьен проводила ее в спальню на втором этаже и показала, где находится ванная комната. Она открыла дверь, желая поскорее уединиться, но Вивьен слегка придержала дверь рукой и, глядя на нее своими темными дымчато-серыми глазами, будто кобра на мангуста, произнесла хриплым шепотом, четко выговаривая каждое слово:

— Когда Ларри изъявит желание переспать с тобой, дорогая, — а я уверена, что он попытается это сделать, — будь с ним понежнее, хорошо? Мы уже сто лет не занимались с ним любовью, но я хорошо помню, что он, бедняжка, очень нуждается в помощи партнерши!

С этими словами Вивьен закрыла дверь, и Мэрилин наконец-то осталась одна.

Как и было условлено, темно-серый “форд” пятьдесят четвертого года выпуска стоял на автостоянке за рестораном “Акрополис Дайнер”; его наполовину загораживал грузовик с мусором.

Дорфман вылез из своей машины и, отпустив водителя выпить кофе, направился к “форду”, осторожно обходя грязные лужи. Открыв заднюю дверцу, он сел в машину. Хоффа не взглянул на него и даже не протянул ему руки.

Закурив сигарету, Дорфман внимательно посмотрел на затылок шофера. Этого человека он раньше не видел.

— Любой может забраться к тебе в машину, Джимми, и прострелить тебе мозги, прежде чем ты сообразишь, что происходит, — проворчал он. — Двери надо запирать, а на улице поставить двоих-троих ребят, чтобы наблюдали за обстановкой. Ты слишком рискуешь.

Хоффа разразился хохотом, похожим на скрежет запираемого засова, выражая тем самым безжалостное презрение ко всему миру. Его фигура напоминала бетономешалку, и, хотя он отнюдь не был толстым и высоким, его мускулистый торс, казалось, занимал почти все заднее сиденье, прижимая Дорфмана к дверце машины. Лицо Хоффы было цвета сырой телятины, рот похож на послеоперационный рубец; бледные глаза смотрели безо всякого выражения.

— Пусть только кто-нибудь попытается сделать это. Я вырву из его руки кусок мяса, засуну ему в задницу и пристрелю, как собаку. Как у тебя дела, Ред? Что ты мне хотел сообщить?

Хоффа повернул голову в сторону Дорфмана, чтобы хорошо видеть его, — вдруг и вправду тот решил сам попытаться убить его. Он знал: если хочешь оставаться в живых, не доверяй никому, даже Дорфману, хотя тот и не посвящен в тайны профсоюза. Вообще-то он уважал Дорфмана, но в его уважении проскальзывала некоторая доля презрения. Дорфман приехал на встречу, прямо как итальянский мафиозо — в новом серебристо-голубом “кадиллаке”, украшенном сзади широкими выпуклыми хромированными полосками в форме плавников, как у космических кораблей в мультфильмах. Такие автомобили Хоффа часто дарил людям, оказавшим ему ценные услуги, но сам никогда не испытывал желания ездить на подобной машине. Люди вроде Дорфмана, говорил себе Хоффа, согласны даже, чтобы за ними следило ФБР, но ни за что не сядут в старую, побитую машину.

Хоффа покупал себе костюмы и короткие спортивные носки (его излюбленные), которые всегда имелись в свободной продаже в магазине Дж.-С.Пенни. Дорфман был одет в серый шелковый костюм, сшитый на заказ, в чистейшей белизны рубашку и серебряного цвета галстук. Дорфман носил узкие итальянские туфли из мягкий кожи и элегантную шляпу с лентой под цвет галстука. Он так давно имел дело с итальяшками, что и одеваться стал так же, как они. Некоторые из лидеров профсоюза водителей тоже начали одеваться а таком же стиле, и Хоффе это не нравилось.

Дорфман наклонился к нему. В нос Хоффе ударил запах его одеколона, и он поморщился. Ему больше нравился дух трудового пота.

— Я обо всем договорился, Джимми, — прошептал Дорфман, бросая взгляд в сторону водителя.

Хоффа кивнул.

— Иди прогуляйся, — приказал он водителю. — Далеко не отходи.

Водитель вышел. Дорфман сообщил Хоффе условия сделки, которые он обговорил с Дэйвидом Леманом в Ки-Бискейн. Хоффа слушал его с бесстрастным выражением лица, уставившись в лобовое стекло, по которому текли струйки дождя.

Когда Дорфман закончил свой рассказ, Хоффа поднял мясистую руку, чтобы тот помолчал, и стал размышлять, Он и не сомневался, что Кеннеди согласятся на сделку. Весь вопрос заключался только в том, как к ним подступиться. Они богаты, а богатые люди продажны и ленивы. Старик Кеннеди был самым алчным из капиталистов, а следовательно, с ним всегда можно договориться, как это и произошло в пятьдесят втором году, когда они заключили сделку по поводу Чикагской биржи. Что же касается Джека, то он всего лишь развратный бездельник и согласится на все, лишь бы завоевать хорошую репутацию. А его младший брат Бобби — болтливый никчемный студентишка. К черту их! Некоторое время Хоффа сидел молча. Он весь кипел от яростного презрения к богатеям. Он был такой же убежденный антикоммунист, как Эдгар Гувер, если еще не злее, но все-таки в одном русским надо отдать должное: они прогнали всех богатых паразитов и передали власть в руки рабочих.

Сделка с Кеннеди ему все больше нравилась. Мысль о том, что жирный Дэйв Бек будет сидеть в тюрьме в Атланте или в Льюисберге, согревала его сердце, но гораздо важнее было то, что у профсоюза водителей появятся связи в демократической партии. Это необходимо на тот случай, если демократическая партия победит на выборах в 1960 году. Профсоюз водителей был единственным из профсоюзов, который всегда поддерживал кандидатов от республиканской партии, что не сулило никаких неприятностей, пока кандидатом республиканцев был Эйзенхауэр, потому что Эйзенхауэр всегда побеждал на выборах. А вот Никсон, Стассен, Рокфеллер или кто-то другой могут потерпеть поражение в 1960 году, и тогда профсоюзу водителей останется разве что палец сосать. Небольшая подстраховка не помешает. Но в первую очередь нужно избавиться от Бека и его дружков, напомнил себе Хоффа. Следующей целью будет Джордж Мини.

Он кивнул Дорфману.

— Ты хорошо поработал, Ред.

— Спасибо, Джимми, — произнес Дорфман. По его тону можно было предположить, что он не нуждается в похвалах Хоффы.

По лицу Хоффы пробежала тень сомнения.

— Однако мне не нравится вся эта чушь по поводу того, что надо ехать в Вашингтон и отвечать там на вопросы Бобби. С этим я не согласен, Ред. Перебьются.

Дорфман откашлялся.

— Это одно из основных условий сделки, Джимми. Леман был категоричен в этом вопросе. Это всего лишь спектакль, Джимми, чтобы Бобби выглядел героем, но ты должен быть там. Вопросы ты получишь заранее, и у тебя будет много времени, чтобы посидеть с адвокатами и подготовиться как следует… Тут нечего бояться, поверь мне. Зато они избавят нас от этого жирного индюка Бека.

Хоффа передернул массивными плечами. Дорфман, конечно, прав, но он почему-то испытывал тревогу. Внутреннее чутье подсказывало ему, что, возможно, он делает ошибку. С другой стороны, он давал Кеннеди потрясающий шанс, да и Старик был в долгу перед ним. Может быть, он слишком осторожничает…

“А, черт, — сказал он себе. — Кто не рискует, тот не побеждает!”

— Так и быть, Ред, — вымолвил он наконец. — Передай им, что мы согласны. Все вопросы должны быть согласованы со мной и Эдвардом Беннеттом Уильямсом, и чтобы без сюрпризов. Головой отвечаешь.

— В этом вся суть сделки, Джимми. С обеих сторон никаких сюрпризов. — Он помедлил. — Разумеется, ты должен постараться, чтобы все выглядело чин чином.

— Что это значит?

— Ну, ты должен изобразить уважение к сенатской комиссии, Джимми.

— Уважение?

— Ну да, знаешь, как перед судом присяжных. — Он хотел сказать “как перед комиссией по условному освобождению” (именно так выразился Леман), но решил, что у Хоффы вряд ли хватит чувства юмора, чтобы оценить эту шутку. — Ты должен вести себя… как бы это сказать… — он искал нужное слово, — почтительно .

Хоффа сердито взглянул на него.

— Ты что, хочешь, чтобы я жрал говно на виду у всех, прямо перед этими чертовыми телевизионными камерами?

— Жрать говно, ну что ты, Джимми! Просто будь вежливым, прояви уважение, речь только об этом… — Дорфман обливался потом, который, смешиваясь с запахом одеколона, волнами окутывал салон автомобиля. Он снял шляпу — такую же, как у Фрэнка Синатры — и стал обмахиваться ею, как веером. — Ты придешь туда, ответишь на вопросы — будешь вести себя с высоким чувством ответственности, а то в газетах пишут, что ты безответственный деятель. Только веди себя вежливо с этими чертовыми сенаторами. Разве это так уж сложно?

— Ну, хорошо, хорошо, — недовольно уступил Хоффа. — Я только хочу сказать, что все должно идти по плану.

Дорфман поднял вверх руки. Сбои возможны всегда, но это дело, на его взгляд, было надежным, поскольку в успехе заинтересованы обе стороны. Алчность и тщеславие, как правило, хорошие помощники, а в этом деле присутствует и то и другое. Влажными от пота руками он вытащил еще одну сигарету и закурил. Теперь, когда Хоффа, хотя и не очень охотно, но все же согласился, он хотел поскорее убраться отсюда.

— Знаешь, с кем сейчас кантуется Джек Кеннеди? — спросил он, меняя тему разговора. — Знакомый моего знакомого из Лос-Анджелеса говорит, что с Мэрилин Монро.

— Не врешь? Кто это говорит? — Голос Хоффы звучал безразлично; ему это было неинтересно. Когда заходил разговор о сексе, в нем оживал пуританин. Он всегда испытывал неловкость, когда в его присутствии смаковали грязные истории. Он также не любил сплетен про сексуальные связи известных ему людей, но, если считал, что такая информация может ему пригодиться для шантажа, он слушал внимательно, хотя и без удовольствия. По мнению Дорфмана, Хоффа был единственным человеком, который, приезжая в Лас-Вегас, умудрялся ни с кем не переспать.

Дорфман промурлыкал несколько тактов песни из репертуара популярного американского певца, подражая его пропитому и прокуренному голосу. Даже Хоффа, у которого не было слуха, понял, о ком идет речь.

— Что ж, — сказал он, — если это он сообщил тебе эту новость, он, наверное, знает, что говорит.

— Будь уверен, он знает. Может, приставить к ним нескольких ребят? Пусть заснимут Джека Кеннеди и Мэрилин вместе?

Хоффа пощелкал костяшками пальцев; он всегда так делал, когда размышлял о чем-то.

— Верни, что ли, попросить? Пусть посмотрит, что можно сделать. Если ему понадобится помощь на Западном побережье, ты поможешь ему, ясно?

Дорфман все понял. Верни Спиндел был секретным оружием Хоффы. Лучший линейный монтер в стране, он раньше консультировал ФБР и ЦРУ, но потом стал работать на Хоффу. Спиндел подчинялся только Хоффе, и ходили слухи, что он установил подслушивающие устройства в домах и конторах многих врагов Хоффы, а также и у его товарищей по профсоюзу.

До Дорфмана доходили многочисленные истории про мастерство Спиндела, и он не сомневался, что большинство из них — истинная правда. Например, во время одного из многочисленных судов над Хоффой по поводу его афер в профсоюзе Спиндел подбросил “жучок” в комнату, где совещались присяжные, и таким образом Хоффа точно знал, на кого из них нужно оказать давление; или как Спиндел отключил все подслушивающие устройства, которые ФБР установило в конторе Хоффы; или как ему удалось записать на пленку разговор между соперником Хоффы за пост руководителя профсоюза водителей в среднезападном регионе и агентом ФБР, который происходил в машине, — в результате, через некоторое время тело соперника было найдено в холодильнике мясокомбината; оно было подвешено за шею на крюке. Спиндел был предан Хоффе, а тот поручал ему только самые важные дела.

Дорфман обрадовался, что у него появится возможность услужить Спинделу.

— Я сделаю все, что попросит Берни, — сказал он Хоффе, пожалуй, более поспешно, чем следовало.

Хоффа повернулся и внимательно посмотрел на него своими бесцветными глазами — взгляд тяжелый, словно каменный.

— Выбрось это из головы, Ред, — предупредил он. — Берни мой. Руки прочь, ясно?

Дорфман широко улыбнулся, но в глазах сквозил гнев. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали.

— Ладно, Джимми, я понял, — ответил он.

Они пожали друг другу руки. Для человека, который любил похвастать своей силой перед посетителями, приходившими к нему в кабинет, — он давил руками грецкие орехи, — у Хоффы было вялое рукопожатие. Но Дорфман знал, что судить о человеке по рукопожатию глупо. Он давно пришел к выводу, что Хоффа просто не любит выражать свои чувства путем объятий и прочих прикосновений, не испытывает нужды в крепких рукопожатиях, хотя, по мнению большинства мужчин — преступных элементов и прочих, — крепкое рукопожатие является признаком твердого характера и добрых намерений.

С чувством облегчения Дорфман пересек автостоянку и подошел к своей машине. Он всегда испытывал это чувство после встреч с Хоффой. Хоффа, похоже, считал себя неуязвимым, а Дорфман знал, что для любого человека думать так — это непростительная иллюзия.

Хоффа не только считал себя сильнее сената Соединенных Штатов Америки — возможно, в этом он был и прав, — но он не хотел принимать в расчет и людей Дорфмана, таких, как Момо Джанкану, главаря чикагской мафии.

Дорфман знал, что случается с самоуверенными людьми, он видел их трупы. Он сел в машину и, не глядя на шофера, произнес:

— К Момо, и побыстрее.

Я люблю Лондон. Мне всегда казалось, что, живя в этом городе, я был бы счастлив. Поэтому в самом начале своей карьеры я открыл там филиал моей компании. Я всегда говорил Джо Кеннеди: единственное, в чем я ему завидую, так это в том, что он был послом США в Великобритании.

“Больше всего в жизни хотел бы я стать послом в Великобритании”, — признался я ему однажды за обедом в ресторане “Ле Павильон”; он тогда еще был в хороших отношениях с его владельцем в Сеуле.

“Да брось ты, Дэйвид, — ответил он. — Ты истратишь кучу денег, и госдепартамент не будет считаться с твоим мнением”.

Тем не менее с годами это желание стало неотъемлемой частью моей жизни. И оно вовсе не казалось мне неосуществимой мечтой, ведь по традиции любой состоятельный человек, если он был другом президента, мог стать послом США в Великобритании. Каждый раз, проезжая по Гросвенор-сквер, я смотрел на американское посольство с таким чувством, будто в один прекрасный день я стану хозяином этого здания.

Я был удивлен, увидев в баре гостиницы “Коннот” Бадди Адлера, — кинодеятели обычно останавливаются в “Клариджезе” или “Дорчестере”. Он помахал мне рукой, Я подошел и сел рядом с ним.

Несколько минут мы болтали, обмениваясь голливудскими сплетнями, потом я спросил у него про Мэрилин. Мне удалось прочитать о ней лишь то, что в день ее приезда в снятом для нее доме состоялась ужасная пресс-конференция, на которой журналисты просто истерзали ее. “Большая ошибка со стороны Оливье или Милтона Грина”, — подумал я. Чары Мэрилин явно не подействовали на британских журналистов — возможно, потому, что она пренебрегла предостережениями Оливье, выйдя к журналистам почти через два часа после назначенного времени. Когда Пол Тэнди спросил ее, какая из симфоний Бетховена ей нравится больше всего, она вспылила, а вскоре и вообще расплакалась и выбежала из комнаты.

Все это было печально, однако к фильму не имело никакого отношения. Я с удовольствием потягивал мартини.

— Как проходят съемки “Принца и хористки”? — спросил я.

Бадди закатил глаза.

— Ничего хорошего, — ответил он.

Люди всегда так отзывались о фильмах, в которых снималась Мэрилин. Постоянно можно было слышать кошмарные истории о том, что Мэрилин всегда опаздывает, не способна запомнить свои реплики, действует по указке Полы Страсберг или Наташи Ляйтесс, которая раньше была ее наставницей. Постоянно ходили слухи о том, что ее партнеры по фильмам вот-вот откажутся от съемок с ней, режиссер собирается бросить это дело, а киностудия намеревается закрыть картину. Однако работу над фильмами всегда удавалось успешно завершить и все фильмы с участием Монро делали большие сборы.

— Нет, нет, — сказал он. — Я знаю, о чем вы думаете, но на этот раз все так и есть на самом деле. Они выбились из графика съемок. Оливье приказал не подпускать Полу к съемочной площадке.

Это меня заинтересовало. Если уж Ларри был вынужден запретить Поле Страсберг появляться на съемках, он, должно быть, потерял всякое терпение и решил объявить Мэрилин настоящую войну. Во всяком случае, Бадди, в отличие от своих коллег в руководстве киностудии “XX век — Фокс”, не держал зла на Мэрилин. Он взял на себя неблагодарный труд, согласившись стать продюсером фильма “Автобусная остановка”, хотя практически все, начиная от Занука и ниже, желали ему провалить картину, чтобы проучить Мэрилин. Но ему, непонятно каким образом, удалось благополучно завершить работу, и фильм получился гораздо лучше всех прежних картин с участием Монро. Фильм был настолько хорош, что компании “XX век — Фокс” ничего не оставалось, как обеспечить ему солидную рекламу и выдвинуть на премию “Оскар”.

— Как дела у Мэрилин? — спросил я его.

Бадди помотал головой.

— Не очень хорошо, насколько мне известно. Самое смешное, все говорят, что в большинстве дублей она играет лучше, чем Оливье, и он злится, пытаясь понять, почему так происходит.

Мы оба рассмеялись. Ларри, конечно, великий актер, но кинокамера отдавала предпочтение Мэрилин, тут уж ничего не поделаешь.

— Как у нее дела с Артуром? — спросил я.

Мэрилин и Артур Миллер поженились всего несколько недель назад. Церемония бракосочетания проходила в Роксбери в штате Коннектикут, рядом с домом Миллера. Пригласили только нескольких знакомых и близких — Миллер хотел, чтобы свадьба прошла тихо и скромно. Как и Джо ди Маджо, он очень ошибался. Любые подробности личной жизни Мэрилин всегда становились известны широкой публике, да она и не желала жить по-другому, хотя и не всегда сознавалась в этом. Она принадлежала поклонникам ее красоты и мастерства, а не мужьям — и всегда помнила об этом.

Бедный Миллер! Вместо скромной церемонии он увидел перед своим домом более пятисот журналистов и фотокорреспондентов, которые ожидали его и Мэрилин под жарким июльским солнцем! По завершении обряда бракосочетания Артур и Мэрилин вышли к толпе, умоляя оставить их в покое. Но их появление вызвало такую суматоху и ажиотаж, что молодую симпатичную корреспондентку журнала “Пари-матч” Марию Шербатофф буквально вдавили в лобовое стекло машины. Торжественная церемония окончилась печально: бедная девушка умирала буквально на руках у Мэрилин, и платье невесты было перепачкано кровью. А когда Мэрилин побежала к дому, фотокорреспонденты — по газонам, по цветам — кинулись за ней, пытаясь заснять ее с близкого расстояния.

Конечно, такое начало семейной жизни не предвещало ничего хорошего, и неудивительно, что, когда я позвонил Мэрилин по телефону на следующий день после свадьбы, она была расстроена; но нельзя сказать, чтобы она была убита горем. Она успела привыкнуть к подобным печальным инцидентам в своей жизни: у нее была способность подставлять под удары своей судьбы не только себя, но и других.

Бадди тяжело вздохнул, и я понял все без слов. Я надеялся, что две недели уединения в загородном доме в Англии сотворят чудо с молодоженами, однако, судя по лицу Бадди, чуда не произошло.

— По ним не скажешь, что у них медовый месяц, — заметил он. — Это уж точно .

Я не успел расспросить его подробнее. К нам подошла подружка Бадди, и я, допив мартини, поднялся к себе в номер, чтобы переодеться к ужину.

Дел у меня было много, но все же я решил на следующее утро съездить к Мэрилин.

Весь Чикаго бурлил такой неудержимой энергией, что Мэрилин даже не замечала жары. Только когда они с Дэйвидом наконец-таки добрались до гостиницы, она вдруг заметила, что вся вымокла от пота; форма стюардессы прилипла к ее телу.

Из аэропорта они добирались почти два часа. Улицы Чикаго были запружены людьми, которые размахивали флагами и скандировали лозунги. Многие из них были одеты в зеленое и несли плакаты с фотографией Джека.

Несколько минут она спокойно ждала, пока Дэйвид осматривал номер, проверяя, все ли в порядке. Он включил кондиционер, открыл бутылку шампанского. Затем, чтобы избавиться от него, она сказала, что у нее болит голова. Она видела, он не хотел уходить, во-первых, потому что она ему нравилась (если только он, бедняга, уже окончательно в нее не влюбился), а во-вторых, потому что считал своим долгом лично вручить ее Джеку, как почтальон вручает заказное письмо.

Он оставил ей мандат на имя Альберты (Бёрди) Уэллз, секретаря городской корпорации и заведующей библиотекой в городе Милан (штат Нью-Йорк), которая была видным деятелем местного отделения демократической партии. Кажется, за несколько дней до съезда мисс Уэллс сломала ногу, споткнувшись о собственную кошку, и Дэйвиду каким-то образом удалось достать выписанный на нее мандат.

Прежде чем уйти, он строго-настрого приказал, чтобы она никуда не выходила без него, ни с кем не разговаривала, а находясь с ним на заседаниях съезда, ни при каких обстоятельствах не кричала: “Джека Кеннеди — на пост вице-президента!” или даже не думала об этом. Многие делегаты из Нью-Йорка, объяснил он — ах, как Дэйвид любил все объяснять! — считают Кефовера провинциалом. Они выбрали мэра Роберта Вагнера “сынком”[8] делегации от Нью-Йорка и должны голосовать за него, но их нетрудно будет убедить поддержать Джека Кеннеди…

Сзади послышался какой-то шум. Она повернулась и увидела Джека Кеннеди. Он широко улыбался. Взвизгнув от изумления, она перебежала комнату и поцеловала его.

— А что такое “сынок”? — спросила она.

— Ну, вот я, например, не “сынок”. Делегация может выбрать такого “сынка” и поддерживать его на протяжении нескольких туров голосования — только затем, чтобы в последнюю минуту снять его кандидатуру и за приличную цену отдать свои голоса за реального кандидата. Это особое искусство в политике.

— Откуда ты появился ? — спросила она.

— Из соседнего номера. В Данный момент там полно политиков, которые пытаются сделать из мухи слона, и дым стоит столбом, как на табачной фабрике. — Он восхищенным взглядом окинул комнату. — А твой номер лучше, чем мой.

От его волос исходил аромат сигар. Он подвел ее к бару, стоявшему в углу комнаты, и налил себе бокал. Затем с удовольствием растянулся на диване, не снимая обуви. Перед ним на столике стояла тарелка с арахисом. Он стал подбрасывать орешки вверх один за одним и ловить их ртом.

Она присела рядом с ним и стала поглаживать его волосы, как бы желая удостовериться, что это действительно он. Это была ее мечта — вот так вот сидеть со своим мужем, наслаждаясь мгновениями покоя и близости. Но ей не суждено было испытать этого ни с одним из ее мужей.

— Что там происходит? — спросила она, взглядом указывая на дверь в соседний номер.

— Ребята, которым не нравится Эстес Кефовер, — боссы из больших городов, такие, как мэр Чикаго Дэйли, Дэйв Лоренс из Пенсильвании, Майк ди Салле из Огайо, — пытаются убедить Эдлая, что он должен баллотироваться в паре со мной. А я пытаюсь отговорить их . — Он зевнул. — Отец прав. Если я сейчас стану кандидатом на пост вице-президента, это может лишить меня каких бы то ни было шансов стать кандидатом в президенты в шестидесятом году, а возможно, и в шестьдесят четвертом.

— Зачем ты хочешь стать президентом? — спросила она.

Он не засмеялся. Напротив, его лицо неожиданно приобрело серьезное, даже несколько мрачное выражение, словно она задала вопрос, который он много раз задавал себе сам.

— Это мое единственное предназначение, — спокойно ответил он, впервые без присущей ему беспечной бравады в голосе.

— Единственное предназначение?

— Ну то, к чему меня готовили, — можно сказать, то, для чего меня воспитывали, с тех пор как погиб Джо.

— А сам ты этого разве не желаешь?

— Раньше не желал. Но в последнее время хочу все сильнее. Когда я вижу, какие идиоты выставляют свои кандидатуры… Вот, например, Эдлай — он даже не может самостоятельно решить, что ему съесть на завтрак; или Линдон Джонсон, который добился своего нынешнего положения только потому, что лизал задницу Сэму Рейбёрну; или Хьюберт Хамфри — кто он такой? — евнух при Элеоноре Рузвельт… Я справлюсь лучше, чем любой из них , это уж точно. Кто-то должен быть президентом. Почему бы не я?

— Я не бросаю тебе вызов, Джек. Мне просто любопытно.

— Раньше я думал только о том, как мне выбраться из всего этого… Смешно, я никому прежде об этом не говорил, разве что Бобби.

— Даже Джеки?

— Нет. Джеки хочет быть первой леди. Она считает, что заслужила это, и, возможно, она права.

— И вы не можете прийти к единому мнению в этом вопросе?

— Нет, — сказал он. — Сложность не в этом.

Что-то в его голосе подсказало ей, что не следует говорить о Джеки.

— А мне всегда казалось, что ты честолюбив, — с наигранной шутливостью сказала она. — Я думала, единственное, что нас с тобой по-настоящему связывает, это честолюбие.

— О да, думаю, я довольно честолюбив. Просто удовлетворить мои амбиции может только пост президента. Это единственная цель, ради которой стоит бороться. Вот, например, Аверелл Гарриман — богат баснословно, во время войны был послом в Москве (а тогда это был очень важный пост) и советником Рузвельта и Трумэна — губернатор Нью-Йорка, но ему так и не удалось стать президентом!

— Может, он этого и не хотел.

Джек засмеялся.

— О, Аверелл желал этого так сильно, что иногда ему казалось, он уже в Белом доме. Возможно, это желание и до сих пор его не покинуло. Но он никогда по-настоящему не боролся за это, поэтому в истории о нем всегда будут упоминать только в сносках. Возможно, сноски о нем будут длинными, но это всего лишь сноски. Я бы предпочел сгореть быстро, но ярко, так, чтобы обо мне написали целую главу.

“Сгореть быстро, но ярко, чтобы, написали целую главу!” Эти слова выражали суть и ее жизни, ее веру, которая помогла ей вознестись к славе. Это и делало их удивительно похожими друг на друга — оба готовы были рисковать, когда другие холодели от страха. Пусть другие сомневаются в том, что Джек может стать президентом — он был слишком молод, он был католиком, его отца ненавидели, его личная жизнь делала его уязвимым, — но в ней жила та же абсолютная вера в его звезду, как и в свою собственную.

— Сколько у тебя времени? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Десять минут. Народ волнуется. У меня в номере собралась целая компания влиятельных политиков из больших городов, и Бобби убеждает их, что, нравится им это или нет, им придется выдвинуть кандидатуру Кефовера, если он устраивает Эдлая. Все они клянутся нам в своей преданности, но их сюда пригласили не за этим.

— Ну ничего, нам хватит и десяти минут. — Стянув с себя пиджак и блузку, она швырнула их на пол, затем встала с дивана и выскользнула из юбки. На мгновение она вспомнила, что дверь не заперта и не вывешена табличка “Не беспокоить”, но ей было наплевать.

С минуту она стояла, не двигаясь. Джек, все еще полностью одетый, лежал на диване и смотрел на нее.

— Боже мой! — тихо прошептал он.

— Мы управимся за минуту, сенатор, — улыбнулась она, расстегивая на нем брюки. Она обхватила его голову руками, чтобы занять устойчивое положение, затем, обвив его тело ногами, наклонилась и поцеловала его. То, что она была голая, а он в респектабельном темном костюме, странным образом возбуждало ее. Она двигалась все быстрее и быстрее, подчиняя его тело своему, пока наконец не ощутила его глубоко-глубоко внутри себя.

Она слышала свое учащенное, прерывистое дыхание и двигалась еще быстрее и быстрее, пока из ее груди не вырвался резкий дрожащий крик. Обессиленная, она упала на него. У нее мелькнула мыль, что она, наверное, измяла ему костюм, но она не стала думать об этом.

— Вам понравилось, сенатор? — спросила она осипшим голосом.

— Недурно. Еще немного тренировки, и тебе не будет равных.

Он приникла к его губам в долгом поцелуе.

— Как бы я хотела, чтобы ты принадлежал мне, — сказала она.

— Ну, в данный момент я твой .

— Я имею в виду вообще.

— Я знаю.

Она положила в его бокал кубик льда и подала ему, затем налила себе шампанское.

— Как ты думаешь, что сказали бы они, — спросила она, — если бы узнали, что ты совокупляешься здесь с Мэрилин Монро?

— Наверняка попросили бы меня баллотироваться в президенты вместо Эдлая. Ведь тогда за меня проголосовали бы все мужчины Америки.

Она смачно поцеловала его.

— Я тоже так думаю, дорогой, — сказала она. — Может, тебе стоит воспользоваться этим. Мы увидимся сегодня вечером?

Он уже был в ванной и пытался сосредоточиться на том, что ему предстоит сделать в следующую минуту.

— Вечером? — переспросил он. — Не знаю. Постараюсь прийти. — По его тону не чувствовалось, что он и впрямь постарается. — Ты придешь в зал заседаний смотреть фильм?

— Я приду с Дэйвидом. Конечно, хочу посмотреть.

— Я постараюсь связаться с тобой. — Он предостерегающе посмотрел на нее. — Ради Бога, Мэрилин, будь осторожна.

Она все еще стояла перед ним нагая. Что ж, нового он ничего не увидел.

— Я буду осторожна, Джек, не беспокойся, — успокоила она.

Она пыталась подавить в себе обиду за эти предостерегающие слова. Она не какая-то там домохозяйка, которая впервые завела роман на стороне. Когда-то давно, в начале своей актерской карьеры, Мэрилин какое-то время была любовницей Говарда Хьюза, и тогда она узнала все, что только можно узнать о скрытности и маскировке. У Говарда к тому времени уже начали проявляться первые признаки паранойи, и он постоянно настаивал, чтобы они встречались тайно, темной ночью, как шпионы.

Он умылся, уложил пальцами волосы, поправил галстук, булавку с эмблемой РТ—109 и, промокнув салфеткой несколько мокрых пятен на костюме, смахнул с него рукой невидимые пылинки. И снова принял облик сенатора.

— Покажи им, тигренок, — нежно напутствовала она Джека, когда тот направился к двери.

Он сделал победоносный жест, сжав кулак и выставив вверх большой палец, затем открыл дверь. В комнату ворвался сигарный дым, и чей-то низкий голос произнес:

— Где шляется Джек? Сколько можно сидеть в туалете?

Он обернулся и подмигнул ей. Прежде чем за ним закрылась дверь, она услышала, как он ответил:

— Простите, господа, но у меня было очень важное и неотложное дело…

Она надела халат и позвонила Дэйвиду. Она ужасно не любила обедать одна, но такова уж судьба любовниц всех занятых мужчин.

Агент по особо важным делам Джек Киркпатрик не любил заниматься самоанализом. Его работа заключалась в том, чтобы добывать информацию, а уж другие пусть решают, что с нею делать и как она вписывается в “общую картину”, как выражается директор ФБР.

Надев униформу обслуживающего персонала гостиницы и прихватив с собой план гостиницы и телефонной сети, он за сутки до начала съезда установил подслушивающие устройства во все телефоны, встроил микрофоны в каждой комнате номера Кеннеди. Киркпатрик научился устанавливать устройства для подслушивания телефонных разговоров у самого Берни Спиндела, еще в те дни, когда Спин-дел работал, хотя бы частично, на стороне закона. Девиз Спиндела — аккуратность и внимание к мелочам. Он мастерски умел прятать свои приспособления. Работу только тогда можно считать законченной, говаривал он ученикам, когда краска полностью восстановлена, все убрано и расставлено по местам и мельчайшие пылинки штукатурки удалены с помощью пылесоса. Киркпатрик нес в руке чемоданчик с инструментами, в котором также лежали несколько кисточек из верблюжьего волоса, маленькие тюбики с краской, миниатюрный пылесос швейцарского производства, банка с английским препаратом для полировки мебели. По окончании работы он любил говорить своим ученикам, что они могут ползать с лупой на четвереньках, но никогда не найдут то место, куда он вмонтировал подслушивающее устройство.

Киркпатрик установил подслушивающие устройства в номере Кеннеди, но потом узнал от своего осведомителя, служащего гостиницы “Конрад Хилтон”, что Дэйвид Леман забронировал рядом с номером Кеннеди еще два люкса. Менее опытный агент мог бы не обратить внимание на такое сообщение — в ФБР инициатива поощрялась в меньшей степени, чем просто исполнительность. Но Спиндел учил его: “Никогда нельзя знать наверняка, в каком именно месте будут происходить интересующие нас события”. Он часто повторял эти слова и был прав. Люди устраивают деловые совещания в спальнях, встречаются с любовницами в рабочих кабинетах, замышляют убийства в своих машинах. Невозможно заранее предугадать, где нужно установить микрофон, поэтому желательно устанавливать подслушивающие устройства в нескольких местах.

Не более минуты понадобилось Киркпатрику, чтобы принять решение подняться наверх и на всякий случай установить подслушивающие устройства в обоих номерах рядом с апартаментами Кеннеди. Его задачу облегчало то, что все телефонные провода сходились в подсобном стенном шкафчике, стоявшем в коридоре. Открыв его отмычкой, он несколько минут перебирал многочисленные проволочки, затем подсоединил провода к нужным клеммам, проверил крепление и кусочком ленты пометил соединение, чтобы потом можно было снять проводки, не оставляя следов.

Теперь он сидел в машине телефонной компании “Белл” у входа в гостиницу вместе с тремя агентами, которые сменялись каждые четыре часа, прослушивая все, что говорилось в трех номерах, и записывая разговоры на два магнитофона. Обычно он фиксировал только те разговоры, которые имели непосредственное отношение к предмету расследования, но в данном случае они не знали точно, какая информация им нужна, и поэтому записывали все подряд.

В Чикаго действовали еще несколько групп наблюдения, и он руководил их работой. По окончании съезда им предстоит обработать огромное количество пленки, подумал Киркпатрик. Он надеялся, что их усилия не пропадут даром. К каждому магнитофону был приклеен ярлык: “Дж.Ф.К.” (Кеннеди), “Д-А.Л.” (Леман) и знак вопроса “?” — этот магнитофон был подключен к самому большому номеру, в котором останавливается сам Конрад Хилтон, когда приезжает в Чикаго.

Агент, наблюдавший за номером Дэйвида Лемана, повернулся к Киркпатрику, желая перекинуться парой слов. Леман, похоже, в это время крепко спал.

— Есть анекдот: директор и Толсон прогуливаются по пляжу во Флориде, — сказал он. — Ты этот не слышал?

Киркпатрик покачал головой. О Гувере ходили сотни всевозможных анекдотов, и почти у каждого агента ФБР был свой любимый анекдот. Сам он никогда не рассказывал анекдотов про Гувера, но слушать их любил. Он был глубоко убежден, что сотрудники ФБР, которые рассказывают анекдоты про директора, просто дураки. Ведь в ФБР даже стены имеют уши.

— Вот идут они, идут по пляжу. Дошли до такого места, где никого нет. Ни души. Толсон смотрит направо, Гувер — налево, и Толсон говорит Гуверу: “Все тихо, Эдгар. Можешь спокойно идти по морю аки посуху”.

Киркпатрик рассмеялся. Конечно, он знал этот анекдот. Про себя он запомнил имя сотрудника: как знать, может быть, преданность этого человека будет когда-нибудь поставлена под сомнение. Агент, прослушивавший средний номер, нажал на кнопку и начал записывать. Он что-то написал на листке бумаги и подал знак Киркпатрику.

— Та же девка, что и прошлой ночью, — сообщил он. — Тут пишется довольно-таки интимная болтовня. Вот, слушай.

Криркпатрик взял наушники и прижал к уху резиновую подушечку.

Он занимался подслушиванием долгие годы и уже давно не испытывал грязного интереса к подобным разговорам. Он с удовольствием обменял бы все стоны, возбужденное дыхание и постельную болтовню на одно четкое, богатое уликами заявление, чтобы потом можно было прийти к преступнику, уведомить его о праве на защиту и т.п. и отправиться домой спать. Он услышал тихое шуршание простыней, затем знакомый, с придыханием, голос произнес: “Только представь себе, сколько мужчин в мире мечтают о том, чтобы их по утрам будила поцелуем Мэрилин Монро?” .

Он не поверил своим ушам. “Кеннеди достоин восхищения, — подумал он. — Притащить в Чикаго Мэрилин Монро, когда его жена находится в этом же городе в доме у Шрайверов, возле которого стоит такой же грузовик…”

“Пусть мечтают дальше” , — произнес голос Джека Кеннеди. Потом послышались обычные звуки, какие издаются при половом сношении: смачные поцелуи, вздохи, звуки трущихся друг о друга тел. Все это он слышал и раньше — со всеми парами это происходило одинаково. Сенатор и кинозвезда издавали те же звуки, что и гангстер в компании проститутки, да и любая другая пара. “Интересно, — подумал он, — действительно ли она так возбуждена, что не может удержаться от криков, или притворяется?” Но, впрочем, это не имело значения.

Киркпатрик вернул наушники.

Он уже услышал достаточно.

Когда я сказал Мэрилин, что Джеки сердита на Джека, я выразился слишком мягко. Я видел Джеки, когда ездил к Шрайверам, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Она сидела перед телевизором с упрямо-недовольным выражением на лице; рядом с ней устроилась сестра Джека Юнис. Удивительно, но даже в платье для беременных Джеки выглядела невозмутимо-элегантной.

— Слава Богу, что хоть кто-то вспомнил о моем существовании, — произнесла она, когда я наклонился поцеловать ее. Юнис чувствовала себя неловко. Сестры Джека не позволяли никому критиковать брата, даже Джеки.

— Джек очень занят, — возразила она, будто я понятия не имел о том, что происходит на съезде.

На лице Джеки отразилось яростное презрение.

— А он этому рад! — отрывисто сказала она.

Воцарилось долгое молчание. Горничная Шрайверов принесла холодный чай.

— А то, что произошло вчера, это же просто здорово, а? — спросила Юнис, задыхаясь от переполнявших ее чувств. Как и все в семье Кеннеди, она очень бурно переживала за Джека и, на мой взгляд, больше, чем другие сестры, походила на мать, — что вряд ли могло внушить Джеки любовь к ней.

Я кивнул.

— Демонстрация в поддержку Джека? Да, это было невероятное зрелище.

Джеки одарила меня насмешливо-двусмысленным взглядом.

— А как забавно было наблюдать, когда Джек спасал ту девушку? Как ее звали?

— Уэллз, — ответил я. — Что-то вроде этого.

— Библиотекарша. Ну и везет же Джеку. Найти единственную на весь штат Нью-Йорк библиотекаршу с такими изумительными ногами и спасти ее?

— Говорят, она старая знакомая Элеоноры Рузвельт, — вставила Юнис.

— О, даже так! — Джеки сдвинула на глаза темные очки, которые были у нее на макушке, и стала смотреть телевизор. Она, как и моя жена Мария, имела привычку резко прекращать разговор с людьми, которые засиделись у нее в гостях или своим поведением испытывают ее терпение. Я допил свою чашку с холодным чаем, извинился и собрался уходить.

— А ты случайно не знаком с мисс Уэллз, Дэйвид? — спросила Джеки.

Я покачал головой.

— Нет. Я видел ее только издали.

— Какая жалость! Она кого-то напоминает мне. Я не могу понять, кого именно, но я вспомню.

Она подставила щеку, чтобы я поцеловал ее на прощание. Что я и сделал.

— Ты не умеешь лгать, Дэйвид, — прошептала она.

— Пожалуй, — сказал я. — Поэтому я редко лгу.

Она улыбнулась мне. Мы с Джеки испытывали взаимную симпатию и понимали друг друга без слов.

— Но у тебя уже получается гораздо лучше, — с грустью заметила она. — Вот что значит водить дружбу с политиками. До свидания. Пожалуйста, передай привет Марии.

Берни Спиндел сидел в кабинете Хоффы в Детройте. На коленях у него лежал толстый потрепанный кожаный портфель, и он держал его обеими руками.

Спиндел приехал из Чикаго на машине, которую взял напрокат со скидкой, и к тому же на чужое имя. Он заплатил наличными, и поэтому компания, которой принадлежала машина, не очень интересовалась, кто он на самом деле. Спиндел не любил летать на самолете. В аэропортах всегда было полно полицейских и агентов ФБР, а кто знает, что они там высматривают и как поступят, если вдруг увидят знакомое лицо. Кроме того, на авиабилете всегда проставляют фамилию пассажира, а Спиндел не любил, чтобы его фамилия фигурировала где-либо. Он чувствовал себя более спокойно, когда ехал по шоссе в старом, ржавом, выцветшем и облезлом автомобиле, который ничем не отличался от тысяч других машин. В таком автомобиле он вряд ли обратит на себя внимание. Он никогда не превышал скорость и, прежде чем куда-либо отправиться, непременно проверял, чтобы все фары были в исправности. Поэтому он не боялся, что полицейские остановят его.

Он только однажды сделал остановку, чтобы сходить в туалет, заправить машину и купить гамбургер с сыром и бутылку кока-колы. Причем, выйдя из машины, он взял портфель с собой. К зданию, где располагался профсоюз водителей, он подъехал на одну минуту раньше запланированного времени. Спиндел ценил точность. Он любил говорить своим ученикам, что по нему можно сверять часы, а от них также требовал точности.

Сидя за письменным столом, Хоффа смотрел на Спиндела маленькими черными глазками, безжизненными, как у акулы, и старался не подать виду, что ему не терпится услышать информацию, которую тот привез. Спиндел не обращал внимания на показное равнодушие Хоффы. Он не обязан был любить Хоффу. Гувера он тоже не любил. Ему нравилась сама работа, и он гордился, что в его ремесле ему нет равных.

— Так что ты привез? — наконец решился спросить Хоффа, щелкнув костяшками пальцев, да так громко, что любой вздрогнул бы от неожиданности. Но на Спиндела это не произвело впечатления.

Он улыбнулся в ответ. Ему хотелось поиграть в кошки-мышки, чтобы его уговаривали, а он будет делать вид, что ничего не понимает. Так проститутка, зная наперед, что ей не миновать постели, все же хочет, чтобы ее уговаривали. Гувер понимал натуру Спиндела лучше, чем Хоффа, но Спиндел и Гувер все-таки не сработались, и в конце концов Спиндел решил, что ему гораздо удобнее иметь дело с преступниками, да к тому же они и больше платят.

— Он чуть не победил, Джимми, — сказал он. — В конце я и сам готов был поддержать его.

— Ладно, хватит врать. Неужели ты мог поддержать этого сынка богатого папочки, который носит костюмы за пятьсот долларов? Не вешай мне лапшу на уши, Берни.

— Ну, ты же понимаешь, о чем я говорю… Все происходило, как на скачках. Во втором туре ему не хватало тридцати трех с половиной голосов, и если бы Теннесси и Пенсильвания не перешли на сторону Кефовера в следующем туре… Я никогда не видел ничего подобного, Джимми.

— Я читал об этом в газетах, Берни. Ладно, все равно это не важно. Айк и Никсон задавят Стивенсона.

— Если хочешь знать мое мнение, Джимми, я уверен, что в шестидесятом году победит Кеннеди.

Хоффа грубо расхохотался.

— Только через мой труп. — Он опять щелкнул костяшками пальцев. — Или через его. — Он помолчал. — Так ты привез что-нибудь или нет?

— Привез. — Спиндел положил тяжелый портфель на большой полированный стол, вынул из него катушечный магнитофон, включил его в сеть, вытащил из коробки кассету и вставил ленту в пустую бобину. Он работал пальцами, как хирург, не делая лишних движений. — Интересная штука, — произнес он. — Вставляя подслушивающие устройства в телефонную коробку в гостинице, я заметил, что там кто-то уже побывал до меня.

Хоффа нахмурился.

— Кто?

— ФБР! — Спиндел ухмыльнулся. — Я сразу же признал свою школу. Это я учил их, как нужно работать! Поэтому мне пришлось вернуться и убрать свои устройства раньше, чем ФБР. Иначе они догадались бы, что я тоже подслушивал. Ведь я подключился прямо к их проводам.

Хоффа мрачно усмехнулся.

— Значит, Гувер тоже собирает досье на Джека? Это уже интересно, Берни. Ты хорошо поработал. С меня причитается, дружище.

— Ты же еще не слышал, что тут записано, Джимми.

Спиндел нажал на кнопку. Пленка зашипела, потом, словно откуда-то из глубины, раздалось отдаленное шуршание простыней, стук падающего в бокал кубика льда, затем тихое трение влажных тел друг о друга. Спиндел знал свое дело; на качество его работы жаловаться не приходилось. “Мы управимся за минуту, сенатор” , — произнес женский голос, и даже тот, кто не часто ходил в кино, как, например, Хоффа, сразу узнал бы в нем голос Мэрилин Монро — этот знакомый высокий, тоненький, с придыханием голос, в котором одновременно соединялись интонации ребенка и сексуальной женщины с едва заметными неуверенными паузами между словами, — почти как заикание. Спиндел живо представил себе Мэрилин Монро: бело-розовая кожа, смелый взгляд накрашенных тушью глаз, соломенного цвета волосы — именно такой он увидел ее, когда она открыла ему дверь своего номера в гостинице “Конрад Хилтон” и заговорила с ним…

Хоффа перегнулся через стол и торжественно пожал Спинделу руку. Затем вскочил на ноги и, приняв боксерскую стойку, запрыгал по комнате, будто атаковал невидимого противника. Мускулы на его плечах играли, как у двадцатилетнего громилы, каким он был когда-то, пробивая себе кулаками путь наверх сквозь ряды докеров, которые были в два раза мощнее него.

Хоффа с силой ударил огромным кулаком по ладони другой руки. Звук от удара, словно выстрел, резким эхом разнесся по кабинету. Спиндел поморщился.

— Вот так! — воскликнул Хоффа. — Точно в “десятку”!

Стоял один из тех весенних дней, когда начинает зеленеть трава, появляются крокусы, цветут вишни, и кажется, что зима наконец-то отступила. Это впечатление обманчиво: после таких теплых дней часто наступает резкое похолодание и даже выпадает снег. В тот день я приехал в сенат, чтобы встретиться с Джеком. Он выглядел спокойным, отдохнувшим. Мы пили кофе из больших керамических кружек с эмблемой сената. “Это подарок от Джеки”, — объяснил он. Со времени их семейного кризиса прошло уже почти полгода, и похоже было, что теперь они живут в мире и согласии.

— Значит, у вас все наладилось? — спросил я.

Он кивнул, хотя точно не знал, что именно мне известно об их размолвке.

— Мы решили переехать в Джорджтаун, — осторожно сказал Джек. — Слава Богу, больше не придется таскаться каждый день по запруженным дорогам, — добавил он, хотя раньше эта проблема его вроде бы не беспокоила. — А Хикори-Хилл мы продали Бобби и Этель.

— Что ж, им не составит труда заполнить его детьми.

Он засмеялся — несколько натянуто, отметил я про себя.

— Это уж точно, — сказал он. Затем, словно не желая больше говорить об Этель с ее феноменальной способностью к деторождению, переменил тему разговора. — Джеки приметила в Джорджтауне небольшой симпатичный старинный домик из красного кирпича, на N-стрит.

Я кивнул. Я видел этот дом. Как всегда, выбор Джеки был безупречен, хотя дом, который она приглядела, стоил недешево.

— Что-нибудь слышно от Мэрилин? — спросил он меня.

— Она вернулась из Англии, — ответил я. — Я слышал, фильм получился хороший. Она играет потрясающе, чего не скажешь об Оливье. Критики будут удивлены… Правда, в настоящий момент это не так уж важно. Они с Миллером решили на время уединиться. Сейчас живут в его доме в Коннектикуте. Она старается быть, как она говорит, хорошей женой. Печет пироги, пылесосит, варит ему кофе. У них будет ребенок. В конце концов, это ведь она потащила его с собой в Англию. Она-то там работала, а у него наступил творческий кризис. Поэтому она чувствует себя обязанной уделить ему немного времени, пока его не посетит очередное вдохновение и он сможет написать пьесу или сценарий.

— Что ж, очень даже порядочно с ее стороны.

— Мэрилин вообще очень порядочный человек.

— Ты часто ее видишь?

— Часто? Да нет. Время от времени она приезжает в Нью-Йорк к своему психотерапевту. Мы иногда встречаемся где-нибудь в кафе за чашкой кофе.

— Она довольна своей жизнью?

— Внешне вполне довольна. Ее послушать, так она всю жизнь только и мечтала заниматься домашним хозяйством. Однако я уверен, что это не так. Она как-то сообщила мне о своем открытии: барбитурат действует быстрее, если капсулу, в которой он содержится, перед употреблением проткнуть булавкой. Могу предположить, что Мэрилин без особой охоты стирает на Миллера, пока он пишет свою пьесу.

— А правда, что снотворное действует быстрее, если проколоть капсулу?

— Наверное. Такое она вряд ли стала бы сочинять. Думаю, ей сейчас очень тяжело. Она понимает, что ее брак с Миллером — безнадежная затея; она живет с ним просто по инерции.

Джек угрюмо кивнул. Было ясно, что он не хочет больше разговаривать на эту тему.

— Что касается нашего разговора о Бобби, — сказал Джек (хотя мы о нем и не говорили), — похоже, он наконец-то напал на золотую жилу. У него на руках достаточно материалов, чтобы упрятать Бека за решетку на всю жизнь. Связи с мафией, оказание силового давления, уклонение от уплаты налогов, использование профсоюзных денег в личных целях — короче, правонарушения на любой вкус. Представляешь? Бек выстроил себе на деньги профсоюза роскошный особняк, затем выгодно продал его своему же профсоюзу и продолжает жить в нем. Также на деньги профсоюза он построил дом стоимостью в сто восемьдесят пять тысяч долларов для своего сына! — Он покачал головой. — У тебя волосы встанут дыбом, Дэйвид, когда ты узнаешь поподробнее о делах Бека. Это будет громкое дело.

— И главную роль будет играть Бобби?

— Да, Бобби и я . Когда все эти нарушения станут известны общественности, думаю, придется разработать новые законы о борьбе с такими нарушениями.

Расследование преступной деятельности Дэйва Бека и его команды прославит имена братьев Кеннеди на всю страну. В ходе слушаний по инициативе Джека Кеннеди будет принято новое трудовое законодательство, и это навсегда создаст ему репутацию “серьезного” сенатора. Поскольку в этом драматическом разоблачении темных сил мне тоже была отведена определенная роль, я был доволен, что все получается так гладко.

За последние несколько месяцев я несколько раз встречался с Редом Дорфманом — правда, друзьями мы так и не стали. Иногда, когда я по делам своей компании приезжал на Западное побережье, меня навещал Джек Руби. Он покидал свои притоны в Далласе, чтобы собственноручно передать мне материалы, изобличающие преступную деятельность Дэйва Бека. Разумеется, Руби не знал, что находится в пакетах, которые он мне передавал, и это его раздражало, как, впрочем, и то, что он вынужден был оставлять “своих девочек” без присмотра. Обычно мы встречались на пустынных автостоянках, и эти встречи длились всего несколько минут, но он все же успевал рассказать мне, как тяжело в Далласе управлять проститутками, а также гордо докладывал о том, какие у него прекрасные отношения с полицией. Я не получал особого удовольствия от общения с потным Джеком Руби, но, честно, говоря, встречаться с ним было не так противно, как с его шефом, во всяком случае, не так опасно.

Время от времени я задавал себе вопрос, зачем я связался с этой совершенно не подходящей для меня компанией. Сейчас я понимаю, что тогда мне просто стало скучно жить. Денег у меня было сколько душе угодно, мой брак с Марией потерял для меня всякую привлекательность (впрочем, и для нее тоже), я добился положения “старейшины” в своей компании и к тому времени окончательно понял, что для Мэрилин я навсегда останусь не более чем другом. Играя роль посредника между Джеком Кеннеди и силами зла, я испытывал острые ощущения; нечто подобное происходит с человеком, когда он влюблен. Сегодня могу сказать: лучше бы я тогда завел себе любовницу.

Раза два мне пришлось общаться с непосредственными подручными Хоффы. Эти встречи устраивались лишь в случае крайней необходимости и проходили в обстановке строгой секретности. Накануне слушания я организовал свидание Бобби с Хоффой — хотя в глубине души был против этого, — чтобы оба они имели возможность присмотреться друг к другу. Для Хоффы эта встреча стала своего рода репетицией перед публичным допросом.

Я был больше обеспокоен тем, как поведет себя на слушании Бобби, а не Хоффа. Бобби прекрасно знал, что в этом забеге все призы распределены заранее, но ему такая идея вовсе не нравилась, и я боялся, что, переступив линию старта, он попытается выиграть все призы до последнего. Джек, как обычно, не сомневался, что все пройдет так, как задумал он.

— Когда состоится великое событие? — спросил я.

— Летом. Надо же, из всех месяцев выбрали август, черт побери! Это время я обычно провожу в Кап д'Антиб… Ты непременно приезжай на слушание, как-никак ты сыграл в этом деле огромную роль.

Мне вовсе не хотелось проводить август в Вашингтоне, но предложение было заманчивое. У меня было такое чувство (которое, впрочем, нельзя было назвать предчувствием), что это слушание будет иметь историческое значение, во всяком случае, для семьи Кеннеди.

Но так уж случилось, что репортажи о конфронтации между Джимми Хоффой и Бобби Кеннеди отступили на второй план перед событием гораздо более значительным для большинства людей. Все газеты пестрели заголовками об очередной трагедии в жизни Мэрилин Монро.

В спальне было темно. Она придвинулась ближе к мужчине, лежавшему рядом с ней, и потерлась ногой о его ногу.

— Неужели ты готова продолжать? — произнес он. — Так скоро?

— Нет. Я вся выдохлась. Это называется “отдалась без остатка”. Я просто хочу, чтобы ты прижал меня к себе.

Он обнял ее и крепко прижал к себе. Она всей кожей ощутила восхитительное щекотание волос на его груди и животе, что неизменно приводило ее в восторг. Она нежно обхватила пальцами его член и сразу же почувствовала тепло его трепещущей плоти; каким бы усталым он ни был, ее прикосновение всегда возбуждало его. Тело ее болело, а сама она лежала мокрая, потная, все еще ощущая во рту соленый привкус его спермы, — насквозь пропитана сексом, радостно подумала она.

— Мне очень жаль, что тебе так не повезло с ребенком, — сказал он.

Они еще ни о чем не успели поговорить. Едва она переступила порог его номера, он заключил ее в свои объятия и стал жадно целовать. Она не противилась нетерпеливому желанию, охватившему его. Он потянул ее в спальню, а она, срывая на ходу одежду, смеясь и одновременно всхлипывая, наполовину раздетая, бросилась на кровать лицом вниз. Он, стоя у нее за спиной, яростными толчками глубоко вонзился в нее. За считанные минуты она кончила дважды. Потом они разделись. Она скользнула под прохладные простыни, и они опять занялись любовью, но теперь уже без суеты, добросовестно и умело.

— Твоя спина, наверное, уже не так болит, — сказала она. Ей не хотелось говорить о ребенке.

— Что, заметно?

— Еще бы! Раньше ты все время лежал на спине, а я сидела на тебе верхом.

— Так не нравилось?

— Нравилось, — ответила она. — Но сегодня мне понравилось больше.

— Мы постоянно работаем над собой, чтобы доставить удовольствие публике. Я лечусь у того врача, о котором все говорят. У Вассермана. Он мне сделал сегодня витаминную инъекцию. Эффект потрясающий. Спина не болит вообще. Да что говорить, мне кажется, я могу изобразить любую позу из “Кама Сутры”. — Он погладил ее по спине. Его рука задержалась у нее на ягодицах. Он стал нежно теребить пальцами волоски на лобке.

Она вздрогнула. Вот так бы лежать и лежать, отгородившись от опасностей жизни. Она, пожалуй, смогла бы даже уснуть в его объятиях.

— Что ж, — произнесла она. — Я рада, что доктор Вассерман сотворил с тобой такое чудо.

— Дэйвид говорил, ты тоже лечилась у него.

— Гм, — пробормотала она уклончиво.

— Что-то я не слышу восторженных откликов.

— Ну… если честно, странный он какой-то. Знаешь, как его называют? “Доктор Лишь-бы-не-болело”. Я хочу сказать, что уколы, которые он делает… Мне кажется, это не только витамины, понимаешь, о чем я говорю?..

— Мне они помогают. А тебе разве не помогли?

— Как тебе сказать, и да, и нет. Некоторое время после них я чувствовала себя хорошо, а потом впадала в жутчайшие депрессии… Помимо всего прочего, я ненавижу уколы — я их боюсь. Думаю, больше всего мне не нравилось то, что доктор Вассерман не хотел давать мне рецепты. Каждый раз я должна была приходить к нему в кабинет. И он просил меня раздеваться — из-за каждого укола. Поэтому я решила, что он просто бесстыдный, порочный старикашка.

Он засмеялся.

— Будь я врачом, я бы тоже так поступал.

— Ты такой же бесстыдный, порочный старикашка.

— Пока еще нет, но надеюсь когда-нибудь стать им. Всегда мечтал об этом.

— Пожалуй, это хорошая мечта, — согласилась она, облизывая языком, словно кошка, его грудь, соленую от высохшего пота. — Я всегда хотела иметь какую-нибудь честолюбивую мечту. Одно время я думала, что мне подойдет такой лозунг: “Благополучная жизнь — лучшая месть”. — Она видела эту фразу на подушечке для иголок в спальне Эми Грин, и мысль эта сразу же ей понравилась.

— Для меня это не подходит, — отозвался Джек. — Я всегда жил обеспеченно.

— А для Джеки?

Он задумался.

— Да, — ответил он. — Пожалуй, для Джеки подойдет.

— Как у вас с ней дела сейчас?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я же читаю газеты. Да и Дэйвид регулярно рассказывает мне все сплетни.

— Он слишком много болтает.

— Он лучше ко мне относится, чем ты. И вообще, рассказывай, не стесняйся. Рано или поздно я все у тебя выведаю.

Он вздохнул.

— Что ж, между нами была размолвка, это правда. После того как она потеряла ребенка. Теперь мы помирились. И Джеки снова беременна.

— Чудесно, — сказала она с печалью в голосе, не в силах скрыть свое разочарование. — Из-за чего у вас вышла размолвка?

— Видишь ли, конкретную причину назвать трудно… Так уж случилось.

— Нет, ты уж объясни . Раз она беременна, значит, я так понимаю, вы разобрались в своих отношениях.

— В общем-то разобрались.

— Жаль. А то ты мог бы жениться на мне.

Он издал нервный смешок.

— Я серьезно!

— Я понимаю, — ответил он, не выражая никакого восторга по поводу ее предположения.

— Мы были бы так счастливы, — произнесла она. — И у нас родился бы самый замечательный ребенок на свете!

Она почувствовала, как он весь тревожно напрягся.

— Я просто мечтаю вслух, — прошептала она, обнимая его, чтобы он не мог встать. — Мне так приятно мечтать об этом.

Джек поспешил изменить тему разговора.

— Какие у тебя планы на ближайшее будущее?

— Некоторое время пробуду в Лос-Анджелесе, буду сниматься в фильме у Билли. — Потом она вспомнила, что Джек мало знаком с миром кинобизнеса, и добавила: — У Уайлдера.

Он как-то неопределенно кивнул.

— Он был режиссером фильма “Зуд седьмого года”, — объяснила она.

— Великолепный фильм. Он мне понравился. А на этот раз что за картина?

— Я читала только наброски сценария. Мою героиню зовут Шугар Кейн. Она — певица, играет на гавайской гитаре. Попадает во всякие приключения с двумя парнями, которые переодеваются и гримируются под женщин, чтобы скрыться от мафии. Со мной должны сниматься Тони Кёртис и Джек Леммон…

— Джек Леммон — очень хороший актер.

— Гм… — произнесла она. Вообще-то она ужасно боялась работать с Леммоном. Он был настоящий профессионал, “величайший комик”, как отзывался о нем Артур. Но еще страшнее ей становилось от мысли, что она будет сниматься вместе с Кёртисом, которого считали нахальным, жестким человеком, во всем стремящимся быть лучше всех.

Она очень хотела поскорее вернуться в Голливуд, где все без исключения считали ее звездой номер один, но она уже начинала испытывать знакомый страх: она снова должна появляться перед камерой, сниматься в дублях, которым нет конца, бороться с давлением администрации киностудии, выслушивать требования режиссера… Только на этот раз ей придется пройти через все это без помощи Милтона, поскольку их сотрудничеству пришел конец. Она рассталась с ним в порыве гнева, когда узнала, что Милтон оформил свои личные расходы за счет сметы на фильм “Принц и хористка”. Так кончилась их дружба, которая играла очень важную роль в ее жизни. Впоследствии выяснилось, что Милтон ни в чем не виноват, но было уже поздно.

— Что это за роль — Шугар Кейн? — спросил Джек, чтобы поддержать разговор.

— Белокурая глупышка.

— Ты же говорила, что больше не хочешь играть белокурых глупышек.

— Не хочу. Но играю. Ты же борешься за пост президента. Как бы то ни было, я снимусь в этом фильме, может, еще в одном, а потом начну работать над картиной “Неприкаянные” по сценарию Артура. Он пишет его специально для меня. В этом фильме я буду играть саму себя. А это гораздо труднее.

— Я думал, это наоборот легче.

— Ну что ты, милый. Оставаться самим собой, находясь перед камерой, — это самое трудное. Играть других я готова сколько угодно.

— В этом году мне придется часто бывать на Западном побережье.

— Гм, хорошо, — прошептала она, ощущая его возбуждение, которое тут же передалось ей. Она моментально забыла о своей семейной жизни, о новом фильме; ее ум погрузился в пустоту.

И все же, купаясь в охватившем ее наслаждении, тихо постанывая, она неосознанно продолжала думать о том, как она справится с ролью Рослин в фильме “Неприкаянные”. Артур поступил коварно, написав для нее роль измученной неврастенички, которая изменяет мужу…

Непонятно почему, но в присутствии Питера Лофорда она всегда нервничала. Лофорд обладал обаянием морально опустившегося человека; от него веяло развратом, хотя внешне он вел себя пристойно. Многие считали Лофорда остроумным англичанином, но после знакомства и совместных съемок с Оливье она поняла, что Лофорд — просто подделка; он вырос в Лос-Анджелесе и воспитывался в искусственно созданной английской среде, чтобы играть англичан в фильмах компании “Метро-Голдвин-Мейер”. Все, что было в Лофорде английского, ей казалось фальшивым: и его акцент, и то, как он одевался. Он мог сойти за англичанина (а Лофорд хотел, чтобы его считали таковым) только в Голливуде, где настоящее не умели отличать от подделок.

Она не замечала в Лофорде особых актерских дарований, но он компенсировал этот недостаток отчаянным желанием услужить кому следует. Он пресмыкался перед боссами киностудии, перед знаменитостями вроде Синатры, перед семейством Кеннеди (особенно перед Джеком) и перед ней тоже. Поэтому неудивительно, что Лофорд по первому желанию Джека с готовностью предоставлял ему свой дом на берегу океана в Малибу и, когда тот приезжал на Западное побережье, с радостью заботился о его удовольствиях.

С тех пор как она вернулась в Лос-Анджелес, чтобы сниматься в фильме “Некоторые любят погорячее”[11], она дважды виделась с Джеком в доме Лофорда. Первый раз Джек приезжал в Калифорнию, чтобы выступить с речью, второй раз — чтобы принять участие в праздничном вечере, организованном с целью сбора средств для демократической партии; оба раза он приезжал без Джеки. Мэрилин было труднее выкроить время для свиданий, чем Джеку, ведь она целый день пропадала на киностудии.

Фильм ей ужасно не нравился, но это стало ясно уже в процессе съемок. Она просто не знала, что делать со своей ролью; знаменитые комики Джек Леммон и Тони Кёртис в женском обличье полностью переигрывали ее, а она ничего не могла придумать, чтобы выглядеть достойно на их фоне. Даже Пола Страсберг не в состоянии была помочь ей.

Живя с Артуром в отдельном домике гостиницы “Беверли-Хиллз” и снимаясь по шесть дней в неделю, она чувствовала себя пленницей; Артур ни на мгновение не выпускал ее из поля зрения. Работа над сценарием фильма “Неприкаянные” шла туго: выяснилось, что Гейбл, без которого этот фильм и не мыслился, просто не может представить себя в роли Гэя Лэнглэнда, — а эта роль была написана специально для него. Артур, молча страдая, проводил все свое время на съемочной площадке, а она, не обращая на него внимания, советовалась только с Полой.

В первый приезд Джека в Калифорнию она убедила режиссера, что ей один день нужно отдохнуть. То был волшебный день. Они замечательно отдохнули: блаженствовали в постели, нежились, обнаженные, у бассейна возле дома Лофорда — Джек загорал, а она все время пряталась в тени. Она была единственной женщиной в Калифорнии, которая не любила загорать. Во второй раз она сказала мужу, что должна навестить подругу в больнице. И тот день они прожили, как в сказке. Джек курил марихуану (у Лофорда наркотики были спрятаны по всему дому; они попадались в самых неожиданных местах, так что, даже кладя в кофе сахар, приходилось опасаться за свое здоровье). А потом она повела Джека на дикий пляж, куда в прежние времена частенько ходила с Джимми Дином. Они с Джеком сидели там голые, наслаждаясь жизнью и тем, что их никто не узнавал. Она была в темном парике, Джек — в шляпе, которую взял в доме Лофорда…

Самолет Фрэнка Синатры вез Мэрилин и Лофорда на побережье озера Тахо. Удобно устроившись в большом кресле с откидной спинкой, Мэрилин задремала. Джек позвонил ей по телефону и сообщил, что собирается пару дней провести в Палм-Спрингс, и спросил, не может ли она встретиться с ним там. Она не могла поехать в Палм-Спрингс, потому что была занята на съемках. Поэтому они договорились встретиться в Тахо. Артуру она насочиняла, что ей необходим отдых, и Фрэнк предложил ей съездить в пансионат “Кол-Нива” (он там будет выступать со своей новой программой) и предоставил в ее распоряжение свое бунгало. Она знала, что Артуру не нравится Синатра и его окружение, и он скорее пожелает остаться в Лос-Анджелесе, чтобы попытаться уговорить Кларка Гейбла сняться в фильме по его сценарию. Артур сразу поверил ее рассказу, как только узнал, что она полетит в самолете Синатры в сопровождении Питера Лофорда. Как ни странно, Артур симпатизировал Лофорду, понимая, что этот-то не может претендовать на его супругу.

Она дотянулась рукой до Лофорда и потрясла его за плечо. Он открыл глаза и посмотрел на нее непонимающим, невидящим взглядом (такой взгляд бывает у людей после тяжелого сна, вызванного изрядной долей снотворного). Лофорд заехал за ней в гостиницу “Беверли-Хиллз” на лимузине Синатры, и уже тогда был далеко не в нормальном состоянии. В машине он выпил бокал виски и, как только они сели в самолет, заказал еще.

— Что такое? — пробормотал он.

— Мы идем на посадку, — ответила она и пристегнула на нем привязные ремни.

— Хорошо-о! — Он закрыл глаза. У Лофорда были ясные глаза и гладкая кожа, хотя уже много лет он вел очень нездоровый образ жизни. Она знала, что наркоманы долго сохраняют моложавый вид, но потом начинают дряхлеть буквально на глазах. Что бы там ни говорили о вреде кокаина, героина и марихуаны, цвет лица от них только улучшается.

Самолет плавно приземлился и подрулил к краю летного поля, где их ждал лимузин. Рядом с машиной стояли два головореза из свиты Синатры — им поручено было заниматься багажом и, как любил выражаться Фрэнк, обеспечивать “личную безопасность”. Она поблагодарила пилота и по откидному трапу спустилась из самолета под лучи теплого солнца. Лофорд плелся за ней, словно зомби.

Как только они сели в лимузин, он тут же налил себе из бара виски, запил им какие-то таблетки и закурил сигарету с марихуаной. Алкоголь, амфетамин и наркотики моментально привели Лофорда в чувство, и он, словно подключившись к источнику энергии, вдруг приободрился и стал болтать без умолку. Лофорд всегда становился чересчур разговорчивым, оживленным и язвительным, когда находился “под парами”, очевидно, полагая, что так ведут себя настоящие англичане, и, если бы она была мало с ним знакома, она приняла бы его за гомосексуалиста. Однако ей было известно, что Лофорд предпочитает развлекаться с женщинами, при этом любит, чтобы они были помоложе и чтобы их было много. Лофорд обожал групповой секс — только, разумеется, не с бедняжкой Пэт — и постоянно твердил ей об этом. Что касается самой Мэрилин, групповой секс ее не привлекал. Она не желала ни с кем делить внимание избранного ею мужчины; только в этом случае получала она истинное наслаждение.

— Ну и ну, — заговорил Лофорд, — мне приходится постоянно напоминать себе, что, возможно, в один прекрасный день я стану зятем президента США. Он покачал головой, глубоко затянулся марихуаной и протянул сигарету ей, но она отказалась. — Знаешь, а ведь он станет президентом. Джо Кеннеди всегда получает то, что хочет, а сейчас он больше всего желает, чтобы Джек жил в Белом доме. Боже мой, ну и семейка!

— Ты тоже являешься членом этой семьи, Питер.

— А то я не знаю, дорогая! Только я в ней не очень желательное лицо. Старик, когда видит меня, начинает скрежетать зубами, а теща никак не может запомнить, как меня зовут, или, во всяком случае, притворяется, что не может. Старая стерва. Представляешь, она прикалывает себе на платье бумажки с моей фамилией, чтобы не забыть, и разгуливает по дому с клейкой лентой на лбу, чтобы не появлялись морщины. Дорогая, она же чудовище, еще хуже, чем старик Кеннеди, которого все почему-то называют послом. Когда сестра Джека Кэтлин объявила о своем желании выйти замуж за Питера Фицуильяма (а она очень его любила, по-настоящему, страстно), Роза заявила, что, если ее дочь станет женой разведенного протестанта, она отречется от нее и больше не будет видеться с ней, никогда в жизни! — Он замолчал, чтобы передохнуть. — Все относятся к семье Кеннеди так, будто они аристократы! Ничего подобного. Они всего лишь задиристые ирландишки! Ну, в Джеке, конечно, чувствуется порода — пожалуй, что так, — но ведь это есть только в нем. По крайней мере, он хоть скептик, как и его отец. Бобби же религиозный фанатик, а их сестры верят во все эти идиотские проповеди, которые попы и монахини вдолбили им в головы еще в раннем детстве. Извини, я не обидел тебя?.. Ты случайно не католичка?

— Нет. Если я и придерживаюсь какой-то религии, так это только учения “Христианская наука”.

— Очень разумная религия. Во всяком случае, ее приверженцы не выступают против противозачаточных средств и разводов. Знаешь, какой свадебный подарок сделала мне Роза? Она подарила мне четки, освященные папой римским! Ты только представь!

Машина остановилась перед небольшим белым коттеджем на берегу озера. Вокруг дома росли ели. На пороге стоял, широко улыбаясь, Джек Кеннеди. Он был одет в белые брюки, вязаный свитер с узором и мягкие кожаные ботинки. “Совсем как студент”, — подумала она.

Она вылезла из машины и, взбежав по ступенькам, обняла его. Лофорд поднялся вслед за ней.

— Привет, Джек, — сказал он. — Задание выполнено.

Джек шутливо отсалютовал ему.

— Встретимся за ужином, Питер. — Даже не пожав Лофорду руки, Джек тут же забыл о нем.

Лофорд неровной походкой направился к соседнему бунгало и, спотыкаясь, стал подниматься по ступенькам.

— Ему нужно помочь, — сказала Мэрилин.

Джек передернул плечами.

— Справится. Не волнуйся за него.

По ее телу пробежал холодок. Она не питала особых симпатий к Лофорду, но сейчас почувствовала к нему жалость. Она признала в нем родственную душу — он был одинокий человек. Лофорд погибал и отчаянно искал помощи, но так и не находил ее.

Чтобы согреться, она прижалась к Джеку.

Впервые в жизни она приехала на работу вовремя, так что даже сама была удивлена, а у Билли Уайлдера прямо глаза на лоб полезли. Войдя в гримерную, она переоделась в старое, заляпанное косметикой шелковое кимоно, и ее гример Уайти Снайдер и парикмахер с помощниками сразу же принялись колдовать над ее внешностью, перевоплощая ее в Шугар Кейн. Ей казалось, что эта процедура будет длиться вечно.

Она принесла с собой книгу Томаса Пэйна “Права человека” (она поставила перед собой цель — самосовершенствоваться и, поскольку Джек упомянул эту книгу в одной из своих речей, порешила непременно ознакомиться с ее содержанием) и, пока ей укладывали волосы, читала, упрямо заставляя себя сосредоточиться. Читать эту книгу было еще труднее, чем биографию Линкольна, и она с облегчением отложила ее в сторону, когда Уайти принялся гримировать лицо.

— “Права человека”, гм? — спросил Уайти, бросив взгляд на обложку. — А про права женщин там тоже есть?

— Этот парень, Пэйн, пока еще ничего об этом не сказал, Уайти.

— Неудивительно. — Уайти, как и большинство людей рабочих профессий, презирал интеллигенцию, а в эту категорию он включал всех писателей, в том числе и Артура Миллера.

Он наклонился к ней, и вдвоем они стали внимательно рассматривать ее отражение в ярко освещенном зеркале, словно видели в нем еще не законченное произведение искусства. Уайти покачал головой.

— У тебя великолепный цвет кожи, куколка, — сказал он. — Ты просто создана для того, чтобы сниматься в цветных фильмах. Как жаль, что Билли снимает черно-белую картину!

— Ну, ты же знаешь , почему он решил снимать нецветной фильм, Уайти. Он показывал мне пробные снимки Джека и Тони, загримированных под девушек. Их лица похожи на лица мертвецов после бальзамирования в Форест-Лон. Смотреть противно. Словно это не комедия, а фильм ужасов , знаешь? Поэтому Билли и решил сделать фильм черно-белым.

— Мне это известно, куколка, но я думаю о тебе. Публике интересно, как выглядишь ты , а не те двое, и, в частности, — ты уж прости меня за выражение — им плевать, как выглядит этот наглый мерзавец Кёртис.

Кёртис постоянно злился на нее из-за того, что по ее вине приостанавливались съемки, из-за ее опозданий — не говоря уже о том, что с каждым дублем она играла все лучше и лучше, а он, наоборот, терял свою игру, — и делал все возможное, чтобы унизить ее. Когда его спросили, что он чувствует, снимаясь с ней в любовных сценах, он ответил: “Это все равно, что целоваться с Гитлером!”, причем заявил об этом во время просмотра отснятых сцен в комнате, где было несколько представителей администрации студии “XX век — Фокс”.

Разумеется, ей передали его слова (как он и рассчитывал), и она так расстроилась, что тут же разревелась. Ей очень хотелось завоевать расположение Кёртиса, так же, как раньше она стремилась понравиться Джоан Кроуфорд, и Роберту Митчуму, и Ларри с Вивьен. А Кёртис только и делал, что отзывался о ней неуважительно и даже едко передразнивал ее во время приемов!

Она и сейчас готова была разреветься, вспомнив об этом, но Уайти уже наложил ей на лицо макияж. Она поднялась и скинула халат; кроме бюстгальтера, на ней ничего не было. Волосы на лобке она обесцветила несколько дней назад — слава Богу, не сожгла себе кожу в этот раз! Хоть об этом можно не беспокоиться недели две. В гримерную вошли костюмеры с раскроенными частями ее костюма. Они будут сшивать костюм в единое целое прямо на ней, и при этом она должна стоять смирно, не двигаясь.

Она вздохнула. Нелегкая задача — простоять час, а может, и дольше, не шевелясь, но она понимала, что при малейшем движении в нее может воткнуться иголка или булавка. Уайти вырезал из коричневой оберточной бумаги большой круглый воротник и накрыл ей плечи, чтобы портные случайно не размазали грим у нее на лице.

— Ты уже на финишной прямой, куколка, — весело заключил он.

“На финишной прямой, как бы не так!” — подумала она. Она надела белый пояс с подтяжками, натянула чулки и осторожно, чтобы не обломать ногти, пристегнула их к поясу. Затем надела белые туфли на высоких каблуках и замерла на месте, вытянув в стороны руки. Старшая швея из костюмерного отделения приложила к ее телу куски костюма, и ассистенты, опустившись на колени по обе стороны от нее, стали осторожно сшивать платье в единое целое. Она чувствовала себя юной девственницей, которую наряжают для церемонии посвящения в весталки, — как-то она смотрела фильм про древних римлян, и в нем была точно такая же сцена. Естественно, как только на ней начали сшивать платье, ей тут же захотелось в туалет. “Наверное, у юных девственниц в Древнем Риме тоже возникало такое желание”, — подумала она…

Усилием воли она заставила себя думать о предстоящей съемке. Швеи закончили свою работу. Она стала медленно поворачиваться перед зеркалом; многочисленные помощники внимательно осматривали ее, словно авиаконструкторы, оценивая новый самолет перед первым испытательным полетом. Даже Уайти, бывалый профессионал, смотрел на нее серьезно, потирая рукой подбородок, — в лице ни тени улыбки, брови сосредоточенно сдвинуты. Затем он кивнул и едва заметно улыбнулся.

— Все в порядке, куколка, — одобрительно произнес он. — Пора на площадку.

Пока готовившие ее к съемке работники студии в последний раз поправляли на ней грим и прическу, расправляли костюм, она стоя листала газету, которую принес с собой Уайти, и вдруг наткнулась на фотографию Джека и Джеки: они стояли рука об руку на крыльце своего нового дома в Джорджтауне. “Кеннеди переехали в новый дом и ждут ребенка” — прочитала она подпись под фотографией. Неожиданно ей стало дурно, голова раскалывалась, как при мигрени.

Раздался приглушенный стук в дверь, она приоткрылась, и в комнату заглянул молодой парень.

— Прошу прощения, мисс Монро, — робко проговорил он, — но господин Уайлдер просил передать вам, что у него все готово…

Не задумываясь, словно под воздействием шоковой терапии, она повернулась в его сторону и взвизгнула:

— Пошел к черту!

Парень покраснел и закрыл дверь.

Она почувствовала, что люди в комнате смотрят на нее с неодобрением, даже Уайти. На киностудиях существовало неписаное правило: кинозвезда не должна кричать на рядовых сотрудников, которые всего лишь исполняют то, что им приказано. Можно послать к черту режиссера, продюсера, знаменитых актеров, снимающихся с тобой в фильме, но никогда, ни под каким предлогом нельзя позволить себе накричать на технический персонал съемочной группы.

— О Боже, — произнесла она; голова у нее раскалывалась на части. — Простите, я не хотела.

Люди в комнате молча кивнули, но вид у всех был угрюмый. Наверное, такое скорбное настроение охватывает окружение тореадора, если они видят, что он боится выходить на бой с быком.

— Я правда не хотела, — сказала она, широко раскрыв глаза, готовая расплакаться от охватившего ее горя.

— Ничего, куколка, — успокоил ее Уайти, потрепав по плечу, но она знала, что ее не простили.

Самое ужасное, ей было стыдно за свое поведение, хотя она понимала, что сорвалась только потому, что увидела фотографию Джека рядом с беременной Джеки. Потрясение было слишком сильным.

В такие моменты ей всегда хотелось немедленно уехать домой, запереть дверь и спрятаться, но в данной ситуации об этом не могло быть и речи. На туалетном столике стояло с полдюжины маленьких флакончиков. Она вытащила из одного две капсулы и, проткнув их булавкой, проглотила, не запивая, чтобы не размазать помаду о стакан.

Она постояла немного, ощущая, как в желудке у нее что-то глухо забурлило, по телу стала разливаться безжизненная теплота, и все ее существо от кончиков пальцев на ногах до ногтей рук погружается в бесчувственную пустоту; на душе стало неестественно легко и спокойно. Не дожидаясь, пока рассеется это ощущение легкости и покоя, — а она знала, что оно скоро исчезнет, — Мэрилин открыла дверь гримерной и направилась на съемочную площадку.

Уайлдер сидел рядом с камерой и, когда она приблизилась, посмотрел на нее с упреком.

— Говорят, ты читаешь “Права человека” Тома Пэйна, — сказал он. В съемочной группе новости распространялись быстро. — Это хорошо, но, видишь ли, у этого парня тоже есть права.

— Я знаю, Билли. Сожалею, что так получилось.

— Так. — Уайлдер говорил с сильным немецким акцентом, и вместо “так” он произнес “дак”. Он покачал головой. — Надеюсь, ты понимаешь, что должна относиться с уважением к людям, которые выполняют свои обязанности, да? И уважать своих коллег — скажем, не опаздывать на два часа на съемки, — ведь это тоже важно, не так ли?

— Ладно, хватит, Билли.

Уайлдер улыбнулся ей чарующей улыбкой, какой когда-то привораживал женщин, предлагая им свои услуги в качестве партнера в танцах, чтобы заработать себе на жизнь, хотя сейчас это казалось невероятным.

— Все, больше ни слова, — сказал он. — Начинаем работать.

“Слофо”. “Рапота”. О, как она ненавидела этот едва заметный среднеевропейский акцент! Так говорили многие из тех, на ком держался Голливуд, — едва ли не половина видных деятелей кинопромышленности были немцы, австрийцы, венгры или еще кто-нибудь в этом роде и вечно разговаривали загадками и с акцентом, как Бела Люгози.

— Тогда повторим еще раз, что ты должна делать, — продолжал он, медленно и с расстановкой произнося слова, словно разговаривал с недоумком. — Ты стучишь в дверь и, когда открываешь ее и входишь в комнату, говоришь. “Привет, это я, Шугар”. Тони отвечает: “Привет, Шугар!” Только и всего. Уверен, одного дубля будет достаточно, вот увидишь.

Ей никогда не удавалось сыграть сцену с одного дубля, и он это знал. Кроме того, как только ей говорили — особенно режиссеры, — что сцена совсем не трудная, она тут же настораживалась. Это происходило само собой, и она никак не могла себя переубедить — она правильно исполняла роль только тогда, когда ей четко и подробно объясняли каждый шаг и каждое движение.

— Ну что, начинаем снимать, дорогая? — спросил Уайлдер с надеждой в голосе.

Однако она еще не была готова. Она направилась на другую сторону площадки, минуя Тони Кёртиса, который бросал на нее злобные взгляды, раскачиваясь взад-вперед на высоких каблуках, мимо Джэка Леммона — этот выглядел утомленным и подавленным, как мужчина, который так долго ждет свою жену, что уже и не хочет ее видеть. В ее представлении они совсем не были похожи на женщин — прежде всего в них не было женской грации, — и ей было трудно общаться с ними; она всегда испытывала неловкость при виде трансвеститов.

Пола ждала ее, сидя с воинственным видом в своем черном балахоне, который приводил в ярость Сэра Мундштука. Мэрилин села рядом с Полой.

— Я должна поделиться радостью с моими подругами, — произнесла она таким тоном, словно для нее эта задача была невыполнимой.

Пола кинула взгляд на Уайлдера, и ее глаза под темными очками угрожающе засверкали.

— Да что он в этом понимает? — сказала она.

— Он хочет, чтобы я исполнила эту сцену легко и весело. Я не представляю, как это сделать.

— Ну, конечно, как ты можешь это представить, моя ты бедняжка, — успокаивающе проворковала Пола.

— Я также не понимаю, чему я должна там радоваться. Как я должна вести себя, когда, открыв дверь, вижу их двоих? Пусть он мне объяснит.

Пола обняла Мэрилин за плечи, приблизив к ней свое лицо, словно любящий мужчина.

— Не думай о нем, дорогая, — сказала она. — Не бери в голову. Ему не понять душу актера. Он обычный режиссер, который знает лишь техническую сторону съемочной работы. И он робеет перед твоим талантом.

— Да. Но как же я должна играть эту сцену?

— Представь, что сейчас рождественская ночь. Под елкой спрятаны подарки. Ты хочешь поделиться этой новостью со своими подружками. — Пола погладила ее по руке. — Ты — Попсикл, дорогая.[12]

Мэрилин задумалась. Она научилась понимать советы Полы, хотя та выражалась довольно туманно. Однажды во время съемок “Принца и хористки” Оливье до хрипоты в голосе объяснял ей, что она должна выглядеть удрученной и несчастной, но у нее все равно ничего не получалось. Тогда Пола ей просто шепнула: “Представь, что ты кусочек печенья, размоченный в содовой, Мэрилин”. И в следующем же дубле она сыграла так, как надо.

— “Попсикл!” — Мэрилин рассмеялась. Она сразу же поняла, что должна делать; ни один режиссер не смог бы так объяснить. Она встала и направилась в освещенный круг площадки. Дойдя до своего места, она остановилась, глядя на голую деревянную дверь, — с этой стороны дверь не покрасили, потому что это не попадет в кадр; некрашеная дверь была похожа на врата ада. Раздался резкий щелчок “хлопушки”, она подошла к двери и открыла ее. Яркий свет на мгновение ослепил Мэрилин.

— Привет, Шугар, это я, — произнесла она.

Уайлдер крикнул: “Стоп!”, Тони Кёртис вздохнул, и только тогда она поняла, что испортила дубль.

Вокруг нее опять засуетились гример и парикмахер, а она все это время пыталась сообразить, почему не смогла правильно исполнить наипростейшую сцену, хотя вроде бы сосредоточилась, чтобы не ошибиться.

Снова щелкнула “хлопушка”. Мэрилин смело ухватилась за ручку двери и произнесла:

— Шугар, привет, это я.

В следующем дубле реплику она произнесла правильно, но сказала ее только тогда, когда уже открыла дверь, а значит, опоздала.

Уайлдер, в отличие от Преминджера, не ругался — он понимал, что это бессмысленно, — но она видела, что он расстроен. Выло отснято еще двенадцать дублей, и каждый раз она или нарушала последовательность действий, или путала слова.

Наконец Уайлдер, сам уже измученный и изможденный, поднялся и подошел к Мэрилин; в глазах его застыло отчаяние. Ей показалось, что он собирается ударить ее, и она отступила в сторону. Но он, вложив в свой голос всю нежность, на которую был способен, произнес:

— У нас все получится. Не волнуйся, Мэрилин, не волнуйся.

Она широко раскрыла глаза, став похожей на белокурую глупышку, роль которой так неохотно соглашалась исполнять в фильме, и спросила невинным голосом:

— Это ты о чем?

Взгляд Уайлдера ясно говорил, что он понял ее намек и больше не посмеет разговаривать с ней снисходительным тоном.

В следующем же дубле она сыграла замечательно, просто блестяще, и буквально затмила уставшего и злого Кёртиса! Это была ее сцена на все сто процентов, полный триумф.

В тот вечер она покидала павильон бодрой и радостной, в отличие от всех остальных.

Тимми Хан стоял, прячась от непогоды, под сводом дома на Пятьдесят седьмой улице, где жила Мэрилин Монро, глубоко засунув руки в карманы поношенного бушлата. Он опять пропустил занятия в школе и теперь одиноко дежурил у подъезда дома, ожидая, когда появится Мэрилин, как самый преданный из ее поклонников.

Всю свою короткую жизнь Тимми был поклонником Мэрилин Монро. С самого раннего детства он скрупулезно собирал о ней статьи в газетах и журналах, часами торчал возле ресторанов и гостиниц, надеясь хоть на мгновение увидеть ее. К тому времени, когда ему исполнилось тринадцать лет, он знал о жизни Мэрилин Монро больше, чем любой журналист, пишущий заметки для раздела “Светская хроника”, я являлся признанным лидером небольшой группы мальчишек и девчонок, для которых поклонение Мэрилин Монро стало делом всей жизни.

Большинство из этих ребят Тимми считал дилетантами. Сам же он следил за жизнью Мэрилин в Нью-Йорке, как настоящий сыщик. Однажды она даже обратила на него внимание, когда садилась в такси, отправляясь в Актерскую студию, и он помахал ей рукой. А когда такси с Мэрилин Монро подъехало к Актерской студии, Тимми уже ждал ее у входа! Если Мэрилин задерживалась допоздна, Тимми неотступно следовал за ней, нередко угадывая, куда она направляется, так как хорошо изучил распорядок ее жизни. Мать Тимми давно уже махнула рукой на увлечение сына — он приходил и уходил из дома, когда ему заблагорассудится, а иногда и вообще не ночевал дома, следуя за Мэрилин, или, если ему не удавалось найти ее, просиживал в ночных кинотеатрах, где шли фильмы с ее участием.

Вскоре Тимми стал для Мэрилин чем-то вроде талисмана. Идя на премьеру своего фильма или какой-нибудь прием, она всегда искала его глазами в толпе и, если его не было, недоумевала: “А где же Тимми?” и всегда просила охрану найти ему место поближе, чтобы она могла его видеть.

В дождь, в снег, в летний зной и даже темной ночью Тимми тенью следовал за Мэрилин, но, если бы его спросили, зачем он делает это, он вряд ли смог бы объяснить. “Трудно объяснить словами, что значит быть поклонником кинозвезды,” — думал Тимми. Он чувствовал, что между ним и Мэрилин существует какая-то связь, незримая, но реальная, как электрический ток. Он знал, что в детстве на ее долю выпало мало счастья, и иногда думал, что, возможно, она, глядя на него, вспоминает свое одиночество в доме приемных родителей и в детском приюте. Что же касается его самого, ему достаточно было просто увидеть Мэрилин, и все его существо тут же наполнялось счастьем. Ему казалось, что, преданно следуя за ней всюду, он каким-то образом помогает ей.

Она стала для него как бы старшей сестрой — ему случалось видеть Мэрилин не только на публике, когда она, накрашенная и причесанная, блистала своей захватывающей дух красотой, но и во время ее вылазок в магазины, куда она чаще всего ходила в джинсах и старом свитере, спрятав под шарф волосы, без макияжа и накладных ресниц. Он знал, каких врачей она посещает, знал фамилию и адрес ее стоматолога, знал, в каких магазинах она покупает продукты, когда решает заняться домашним хозяйством, знал, в какой аптеке она приобретает по рецептам лекарства и где за один раз может потратить сразу несколько сот долларов на косметику.

Он даже как-то попросил швейцара передать ей цветы в день рождения и за это был вознагражден короткой запиской: “Спасибо, милый Тимми. Ты хороший парень. Мэрилин. — P.S. Ты когда-нибудь ходишь в школу?” Мэрилин написала эти слова чем-то вроде карандаша для глаз на салфетке с монограммой “ММ”. Почерк у нее был такой же детский, нетвердый, как и у Тимми.

Эту записку он лелеял, как величайшую драгоценность, так же, как и школьную тетрадку, в которой он старательно записывал, куда ежедневно ходила Мэрилин, в котором часу возвращалась, с точностью педанта указывая время, место и прочие подробности. Он считал, что это дело всей его жизни.

Время от времени Тимми спрашивал себя, не придумывает ли Мэрилин какие-нибудь уловки, чтобы направить его по ложному следу, но неизменно приходил к выводу, что, если она и пыталась делать это, у нее ничего не получалось.

Очень скоро он уже знал о ее визитах в “Карлайл” и наблюдал, как она, закутавшись в плащ и спрятав под шарф волосы, выходит из гостиницы. Он не оставил своего укрытия, чтобы издали поприветствовать ее, — он уже был достаточно взрослым человеком и понимал, что она приходила к мужчине. Он уважал ее и не хотел смущать своим присутствием. И, конечно же, у него и в мыслях не было рассказать об этом кому бы то ни было. Однако его все же мучило любопытство: с кем она встречается?

Четырнадцатилетний мальчик не может просто так войти в вестибюль такой фешенебельной гостиницы, как “Карлайл”, а тем более попробовать удовлетворить свое любопытство, расспросив портье. Но ему все же повезло — а Тимми всегда верил в свою удачу, — и задача решилась сама собой. Однажды он увидел, как Мэрилин выходила с черного хода с мужчиной, в котором он узнал сенатора Джона Ф.Кеннеди.

Тимми не интересовался политикой, и то, что Мэрилин встречается с сенатором Кеннеди, не произвело на него особого впечатления. Он записал новые сведения в свою тетрадку и продолжал тщательное наблюдение за ее визитами в “Карлайл”. Однако это открытие взволновало его меньше, чем те случаи, когда он видел ее в обществе знаменитых актеров, — например, когда она пила чай в “Рамплмейерз” на Сентрал-Парк-авеню с Монтгомери Клифтом. Тот день навсегда запечатлелся в его памяти.

Он хотел думать, что Мэрилин счастлива. Ее муж, Артур Миллер, всегда выглядел угрюмым, когда Тимми видел его с Мэрилин. Тимми просил у Бога счастья для Мэрилин. Для него это было самое главное.

Он не мог не заметить, что в последние несколько недель за Мэрилин наблюдает не только он. Помимо него самого и остальных представителей группки преданных поклонников, лидером которой он являлся (и, разумеется, был самым преданным из них!), появились другие наблюдатели, которые еще усерднее следили за Мэрилин. То были взрослые — не умеющие улыбаться мужчины в темных костюмах, белых рубашках, неброских галстуках, в начищенных туфлях на толстой подошве. Тимми сразу понял, что это полицейские (его дядя работал следователем в Бронксе), а может, даже агенты ФБР.

Каждый вечер он приходил к дому своего кумира и, напрягая зрение при свете уличных фонарей, аккуратным школьным почерком записывал в свою тетрадку все, что имело отношение к Мэрилин. А агенты продолжали вести наблюдение.

Тимми не мог понять, почему они заинтересовались Мэрилин. Потом его осенило: возможно, они следят за сенатором Кеннеди, а не за ней. Иногда он здоровался с ними, словно они были его коллегами-фанатами, но строгие мужчины никогда не отвечали на его приветствие и даже не улыбались.

Значит, они из ФБР, решил он. Это ясно.

Тимми записал в тетрадку, когда уехал Дэйвид Леман — он уже знал всех людей, которые бывали у Мэрилин, — и приготовился ждать, когда она выйдет из дома, направляясь ужинать в ресторан или в театр.

Ожидание его не утомляло, даже если ждать приходилось подолгу.

Возвратившись домой от Мэрилин, я обнаружил среди почты записку. Отпечатанное на обычном листе бумаги сообщение гласило, что Пол Палермо приглашает меня завтра отужинать с ним.

Мария отправилась в Гштад кататься на лыжах, куда я тоже собирался поехать через несколько дней. Но на завтра у меня не было намечено ничего особенного, поэтому я позвонил в канцелярию Палермо и сказал, что принимаю приглашение. Пола я не боялся, в принципе, он даже был мне симпатичен.

Сам факт, что у Пола Палермо была своя официальная канцелярия, указывал на то, что он очень отличался от своих коллег по бизнесу: большинство из них по-прежнему предпочитали звонить из телефонов-автоматов, и для этого им приходилось таскать с собой кучу десятицентовых монет. Пол принадлежал к новому поколению гангстеров. Он был владельцем клубов, ресторанов и двух небольших театров; иногда он даже покупал пьесы для своих театров — одна из таких сделок и свела нас с ним. Пол был членом преступной организации, известной в правоохранительных органах под названием “Банда Бонанно”, и — что более важно — был мужем племянницы самого Джозефа Бонанно.

Бонанно был главарем одной из пяти главных преступных организаций Нью-Йорка и принадлежал к числу наиболее могущественных и уважаемых людей в преступном мире. Но главное, он был гангстер старой школы — “дон”, “человек чести”. Пятьсот человек работали на него на улицах Бруклина. Они заведовали игорными домами, ломбардами, занимались грабежом и вымогательством — одним из самых прибыльных видов деятельности в преступном мире. Бонанно пользовался огромным уважением среди своих подчиненных, являясь для сотоварищей-сицилийцев своего рода законодателем и судьей; именно Бонанно стал прообразом дона Корлеоне в романе Марио Пьюзо “Крестный отец”

Бонанно уже наполовину отошел от дел и переехал жить на запад страны, в Тусон, оставив вместо себя в Нью-Йорке своего сына, однако его слово по-прежнему почиталось как закон во всем Бруклине, а также имело вес и в комитете, который состоял из главарей преступных организаций и в котором до недавнего времени Бонанно был “capo di tuttl capi” , или “главным боссом”. Он был одним из немногих “главных боссов”, кто оставил этот почетный пост по своей воле.

Пол питал глубокое уважение к дяде своей жены — не уважать его было бы безрассудно, — но сам он принадлежал к совершенно иному типу людей, во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Он окончил Фордхэмский университет, носил костюмы, сшитые на заказ в магазине-ателье “Морти Силлз”, и имел богато и со вкусом обставленный офис в Парамаунт Билдинг. Однажды кто-то поинтересовался у него, носил ли он когда-нибудь оружие, на что Пол ответил: “Конечно, когда я был дежурным офицером в Кэмп-Пендлтоне”. Пол служил когда-то в морской пехоте, а еще он был членом католического братства “Рыцари Колумба”, входил в Ассоциацию ветеранов полиции Нью-Йорка и состоял в комиссии мэрии по делам несовершеннолетних преступников.

Вечером следующего дня мы встретились с ним в ресторане “У Рао” в восточной части Гарлема, на углу Сто четырнадцатой улицы и Плезнт-авеню. В те дни это место считалось рестораном гангстеров. Однажды, накануне Дня независимости, какие-то ребятишки устроили на улице перед рестораном фейерверк. Услышав взрывы, все посетители ресторана нырнули под столы и вытащили пистолеты. Такая вот публика собиралась в ресторане “У Рао”, который славился хорошим обслуживанием и где готовили настоящие сицилийские блюда, самые вкусные сицилийские блюда в городе. Позже этот ресторан стал модным заведением, потому что здесь обедали Вуди Аллен, Пит Хамилл и другие знаменитости.

Палермо ждал меня в кабинке рядом с кухней. Я заказал сухой мартини. Бармен, мощный, как профессиональный боксер, прекрасно справлялся со своими обязанностями; с такой сноровкой он мог бы работать в ресторане “Ритц” в Париже. Пол потягивал вино. К нам подошла жена Винни Рао Энни (она помогала мужу управляться на кухне) и сообщила, чем нас будут кормить. Вообще-то на столике лежало меню — ассортимент в нем никогда не менялся, — но вам, как правило, подавали те блюда, которые считала нужным предложить Энни и которые желал приготовить Винни. Здесь так было заведено, и спорить было бесполезно.

— Bene , — удовлетворенно согласился Пол, словно он сам выбрал названные Энни блюда. — Рад видеть тебя, Дэйвид.

Я поднял бокал. Наши отношения с Полом имели, как говорится, “давнюю историю”. Пол обычно предупреждал меня, если кому-то из моих клиентов грозили неприятности — например, один мой клиент, известный комик, выступавший в телевизионных шоу, не мог расплатиться с букмекером; другой клиент, ведущий программы на радио в Майами, несколько недель подряд не платил ростовщику, хотя за это его уже свешивали вниз головой с балкона его квартиры под крышей небоскреба на Рони-плаза; еще один клиент, певец, так зазнался, что “позабыл про свои корни” и отклонил просьбу выступить в казино в Лас-Вегасе… В таких случаях Пол приглашал меня поужинать с ним и во время трапезы ненавязчиво просил растолковать моему клиенту, чтобы он “исправил свою оплошность”, пока, как он любил выражаться, “ситуация не вышла из-под контроля” или в дело не вмешались “люди, с которыми незачем связываться”.

И знаете, я был благодарен ему за такие предупреждения. Я вовсе не хотел, чтобы моих клиентов убивали или сажали в тюрьму. Мои ответные услуги были сравнительно незначительными. Обычно Пол просил посодействовать, чтобы в его клубы наведывался кто-нибудь из знаменитых актеров или певцов, иногда просил помочь протолкнуть в прессе какую-нибудь информацию о его деятельности.

Мы ели салат из даров моря — вкуснее я не ел ни в одном ресторане Нью-Йорка — и болтали о театре. Нам подали телячьи котлеты и перец в кисло-сладкой подливе. О деле Палермо заговорил, когда мы уже пили кофе под звуки самбуки.

— Знаешь, — начал он, — может, твоим друзьям, братьям Кеннеди, уже хватит давить на Хоффу? Это так, дружеское предложение.

Я удивленно посмотрел на него. Хоффа имел друзей в Чикаго и Лас-Вегасе. У нью-йоркских гангстеров, насколько мне было известно, другие интересы.

— Хоффа, по сути дела, отказался помочь расследованию, — объяснил я. — Он сам во всем виноват. Я думал, с этим все согласились.

Пол пожал плечами. В его темных глазах, похожих на глаза оленихи, застыла безграничная печаль.

— Согласиться-то согласились, но все же люди обеспокоены. Нехорошо, что газетчики пронюхали о его ребенке от любовницы.

— Согласен. И Джек тоже. Но никто в этом не виноват Историю Хоффы выболтал один слишком рьяный молодой адвокат из министерства юстиции. Такое иногда случается.

— Да, конечно. Однако Хоффа воспринимает все это очень близко к сердцу, хотя почему — непонятно: его жена и так все знает о любовнице. Они с Сильвией были подругами. Ты не поверишь, одно время они даже жили все вместе в одном доме — Хоффа, его жена, любовница и их ребенок… — Он вздохнул. — Везет же парню. Моя жена убила бы меня. Да и любовница, скорее всего, тоже.

Пол покачал головой.

— Скажу тебе честно, Дэйвид. Хоффа горит желанием отомстить. Грозился нанять человека, чтобы убить Бобби Кеннеди, и даже сенатора. — Он наклонился ко мне через стол. Я почувствовал на своем лице его дыхание: от него пахло чесноком. — Мне позвонили из Тусона, — прошептал он благоговейно; таким тоном мог бы объявить епископ о том, что ему позвонил из Рима Его Святейшество.

— Из Тусона?

— От мистера Б. — Так Пол называл отошедшего от дел “главного босса”.

— Меня удивляет, что его могли заинтересовать неприятности Хоффы. Разве это, скажем так, входит в его юрисдикцию?

Пол обиделся.

— Хоть мистер Б. и живет сейчас в Тусоне, это отнюдь не означает, что он не интересуется делами. Он в курсе событий, Дэйвид. И в последнее время ему не очень нравится то, что ему сообщают. — Пол взял предложенную ему сигару и стал ее раскуривать. — Мистер Б., — продолжал он, попыхивая сигарой, — считает себя старым и мудрым государственным мужем. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? Он не указывает членам Комитета, что они должны делать, но, если ему кажется, что у них возникли трудности, он обязательно поможет им советом, поделится своим опытом.

— И что же конкретно беспокоит его в данном случае? — спросил я.

— Сказать по правде, Дэйвид, — начал объяснять Пол, — у нас возникли большие проблемы. И нам совершенно ни к чему вся эта суета вокруг Хоффы. — По лицу Палермо я понял, что мы наконец-то подобрались к тому делу, ради которого он пригласил меня на ужин. — Вот скажи мне, как могло случиться, что правительство Соединенных Штатов позволило этому бородатому прихвостню коммунистов Кастро прибрать к рукам Кубу! Что же мы — держава второго сорта, что ли! Мистер Б. говорил мне, что, если бы президентом сейчас был Гарри Трумэн, этого ни в коем случае не случилось бы. И он в чем-то прав. Мы послали бы туда морскую пехоту, черт побери. И, раз Батиста оказался не в состоянии утихомирить свой народ, мы заменили бы его другим парнем, который все сделал бы как надо. Верно я говорю?

Я кивнул. Американцы тогда были очень озабочены тем, что власть на Кубе захватил Кастро. Джека это тоже беспокоило, однако он надеялся, что Кастро станет проводить либеральные реформы и будет с симпатией относиться к США. Я же склонялся к тому, что в этом вопросе скорее правы мистер Б. и его друзья, поскольку о положении дел на Кубе им было известно гораздо больше, чем кому бы то ни было, и они заранее предсказывали то, что там произошло.

— Вы понесли большие убытки? — спросил я.

— Большие. Одни казино чего стоят. Мы их потеряли, а вместе с ними потеряли и миллиарды долларов. — Он зажег спичку и тут же задул ее. — Это настоящая катастрофа. Зря Айк не бросил атомную бомбу на этого педераста Кастро, пока тот еще сидел в Сьерра-Маэстра.

Пол опять покачал головой, должно быть, осуждая политиков и генералов за проявленную ими нерешительность. Никто как-то не думал о том, что свержение Батисты обернулось огромными убытками для мафии. В Гаване у мафии были вложены огромные капиталы; казино, отели, курорты, проституция и наркотики приносили ей миллионные доходы, гораздо больше, чем Лас-Вегас. Придя к власти, Кастро первым делом приказал американским мафиози свернуть свою деятельность на Кубе и даже посадил в тюрьму Санто Траффиканте. Для мафии это было равносильно аресту посла Соединенных Штатов.

— Честно говоря, — продолжал он, — самое ужасное во всем этом то, что теперь центр тяжести переместился в Лас-Вегас. Раньше у нас были казино в Гаване и в Лас-Вегасе. Теперь они остались только в Лас-Вегасе, и в результате Хоффа приобретает значительный вес. — Он посмотрел на меня вопрошающим взглядом. — Как ты думаешь, почему?

— Потому что казино в Лас-Вегасе строились на деньги Пенсионного фонда профсоюза водителей. — Моу объяснил мне это еще много лет назад.

Палермо одобрительно кивнул.

— Я всегда говорил, что ты умный парень. Я так и сказал об этом на днях мистеру Б.

Я не очень обрадовался, услышав, что Пол говорил обо мне с мистером Б.

— Вряд ли я смогу тут чем-нибудь помочь вам, — сказал я. — Да и Джек тоже, честно говоря. Во всяком случае, сначала он должен стать президентом.

— Да, мы понимаем, Дэйвид. Но, допустим, он станет президентом — в этом случае он должен проводить жесткую политику в отношении Кубы. Я имею в виду очень жесткую политику — чтобы убрать Кастро. Тогда у него появится много друзей. Влиятельных друзей. — Он многозначительно посмотрел на меня. — И благодарных .

— Понимаю.

— И вот еще что. Люди, о которых я говорю, знают Кубу — хорошо знают Кубу, Дэйвид, не то что эти чертовы дилетанты с дипломами лучших университетов, которые работают в ЦРУ. Мои люди, если им поручить, все что угодно могут провернуть на Кубе — такое, что другим и не снилось. Никто из нынешнего правительства не желает нас слушать, а зря. Ты передай сенатору, что, если он по-настоящему возьмется за Кастро, он может полностью рассчитывать на нашу поддержку. Если он будет помогать нам, то и мы всегда поможем ему, ясно?

— Я передам ему это, Пол.

— Вот и замечательно. — Пол попросил счет, и я решил было, что он обговорил со мной все, что хотел. Однако он еще ближе придвинулся ко мне. — Что касается Хоффы, все просят только об одном — не сажать его в тюрьму. Это единственное, что вселяет в него дикий ужас. Он боится, что его там изнасилуют. — Пол хохотнул. — Нам нужен этот сукин сын, поэтому мы принимаем так близко к сердцу его заботы. Кроме того, если его приговорят, последствия могут быть самые непредсказуемые. То есть, разумеется, сенатор должен исполнять свой долг, но передай ему, чтобы он не позволял Бобби очень уж злить Хоффу. К примеру, пусть не трогает любовницу Хоффы. Сенатору, наверное, ведь тоже не понравится, если всем вдруг станет известно о его любовных связях?

Я посмотрел на него, стараясь выразить своим взглядом, что оскорблен в своих лучших чувствах и не могу поверить в то, что он говорит.

— О каких связях?

Пол вытащил толстую пачку денег и расплатился.

— Да будет тебе, Дэйвид, ты же знаешь, о чем идет речь, и нам тоже известно все. И ничего в этом страшного нет. Главное, запомни, что Хоффа , очевидно, тоже все знает. Вот об этом сенатор не должен забывать.

Мы встали из-за стола. Пол стал прощаться со своими друзьями, одним пожимая руки, других обнимая, а гангстеров старшего поколения целуя в щеку. Мы долго прощались с супругами Рао, которые выглянули из жаркой кухни, затем вышли на улицу, глубоко вдыхая свежий воздух; чесночный запах и сигарный дым растворились в соленом влажном воздухе, поднимавшемся от Ист-Ривер.

— Хоффа — это бешеная собака, — произнес Палермо. — Видал я таких на своем веку. Их надо или убивать, или вообще не трогать.

— Я передам твои слова сенатору.

Возле нас остановился автомобиль Пола — “кадиллак” с затемненными стеклами. Моя машина ждала меня на другой стороне улицы.

— Это не мои слова. Это слова мистера Б. Мистер Б. имеет полное представление об общей картине. И Хоффа занимает в ней отнюдь не центральное место. Однако сделать что-нибудь нужно, иначе кто-то может пострадать.

Пол сел в машину.

— Доброй ночи, Дэйвид, — попрощался он, закрывая дверцу. — Приятных сновидений.

Когда Мэрилин вернулась в Калифорнию, ей дали прочесть сценарий фильма “Займемся любовью”. Сценарий ей жутко не понравился. Затем, уютно устроившись в бунгало гостиницы “Беверли-Хиллз”, она перечитала сценарий, и он ей не понравился еще больше. Это была низкопробная дешевка, типичная для компании “XX век — Фокс”. Она уже переросла такие фильмы.

Ее сомнения относительно сценария еще больше усилились, когда выяснилось, что невозможно найти актера на главную мужскую роль. Однако администрация кинокомпании не отступала, желая поскорее сделать новый фильм с участием Мэрилин Монро и выпустить его на широкий экран на волне большого успеха картины “Некоторые любят погорячее”. По условиям контракта исполнитель главной мужской роли мог быть назначен только с согласия Мэрилин, но неожиданно Артур Миллер высказал мысль пригласить Монтана.

Предложение всем показалось по крайней мере странным, и поначалу никто не воспринял его всерьез, и сама Мэрилин, конечно, тоже. Монтан был французский певец, неизвестный среднему американскому кинозрителю (хотя интеллигенции он запомнился по фильму “Плата за страх”); кроме того, он пользовался репутацией человека левых взглядов.

Впервые увидев Монтана за кулисами театральной сцены в Нью-Йорке, Мэрилин была очарована его мужской красотой и галльским обаянием. Его плотная фигура и крупные, словно высеченные из камня черты лица произвели на нее сильное впечатление. Но еще больше она восхищалась его женой, Симоной Синьоре, чья вдохновенная игра в фильме “Путь наверх”[13] сделала ее знаменитой.

Несмотря на присутствие своей супруги, Монтан не стеснялся флиртовать с Мэрилин, но она решила, что для француза такое поведение вполне естественно, и не придала этому значения. Даже Симона пошутила по этому поводу:

— Вы только посмотрите! — воскликнула она дружелюбно. У нее был скрипучий голос заядлой курильщицы, резкий и в то же время чувственный. — Он же с вас глаз не сводит.

Живя в Нью-Йорке, две супружеские четы подружились, часто ужинали вместе после спектаклей, и впервые за долгое время Артур казался довольным и счастливым. Артур и Ив (Мэрилин очень скоро стала называть его по имени) придерживались одних и тех же политических воззрений и взглядов на культуру в целом. В Симоне Артур тоже видел близкого по духу человека. Симона относилась к Артуру с особым уважением, какое французы проявляют к великим писателям, иногда полушутя-полусерьезно называя его “Maître” — как объяснила Симона Мэрилин, для французов это слово имеет тот же смысл, что для американцев слово “гений”.

Дружба с супругами Монтан была единственным светлым пятном в жизни Артура. У Мэрилин случился выкидыш, и она не хотела испытывать судьбу в очередной раз. Артур с мрачным видом продолжал работать над сценарием к фильму “Неприкаянные”, пытаясь переделать образ Гэя Лэнглэнда так, чтобы его согласился сыграть Гейбл. Мэрилин вдруг осознала, что, непонятно почему и каким образом, присутствие Ива и Симоны, словно живительная влага, питало их семейную жизнь с Артуром.

Когда стало окончательно ясно, что никто из известных актеров, с кем она согласилась бы сниматься, не желает исполнять роль мультимиллионера в фильме “Займемся любовью”, а другие актеры, которых ей предлагали на киностудии, ей не подходят, снова заговорили о кандидатуре Монтана, и администрация киностудии сразу же согласилась. Не прошло и суток, как Монтана уже доставили на самолете в Лос-Анджелес, сделали несколько кинопроб, утвердили на роль и предложили гонорар, который превышал все его прежние заработки.

Она-то знала — хотя Ив об этом и не догадывался, — что киностудия согласится утвердить на роль любого актера, с кем она пожелает сниматься. Компания “XX век — Фокс” шла ко дну. Старый враг Мэрилин, озлобленный и потерявший свою силу и влияние Даррил Занук, вынужден был уехать в Европу, оставив студию на попечение отчаявшихся, испуганных людей, захлебывающихся в море финансовых убытков. Контракт с Мэрилин Монро был главным достоянием компании. А ее слава — единственной надеждой.

Бедняга Артур больше всех радовался тому, что с ней будет сниматься Ив. А самому ему только и оставалось исполнять второстепенную роль мужа знаменитой актрисы — в городе, где людей интересует только, кем ты работаешь, делать ему больше было нечего. Артур договорился, чтобы Монтанов поселили в гостинице “Беверли-Хиллз” в бунгало № 20, там же, где жили она с Мэрилин; у Монтанов и Миллеров были смежные номера.

Под ними, в бунгало № 19, жили Говард Хьюз (когда-то давно, еще в 1945 году, он предложил Мэрилин работать у него, увидев ее фотографию на обложке журнала “Лафф”) и его жена Джин Питерз (Мэрилин снималась вместе с ней в фильме “Ниагара” в 1953 году). Симона была в восторге от того, что ей выпала возможность жить в одном бунгало с Говардом Хьюзом, и она целыми днями торчала у окна или возле коттеджа в тщетной надежде хотя бы мельком увидеть миллиардера, а он не любил показываться на людях.

Миллеры и Монтаны жили в дружбе и согласии, как будто вместе проводили летний сезон на даче. В Голливуде, где выросла Мэрилин, Монтаны чувствовали себя чужими и поэтому были рады, что она всегда рядом с ними и может помочь им советом. Мэрилин и Симона вместе ходили по магазинам, обменивались сплетнями, даже иногда готовили вместе в маленькой кухоньке.

Что касается Ива, то он, словно верный пес, ни на шаг не отходил от нее на киностудии. Ему не случалось раньше сниматься в Голливуде, и он остро осознавал, что его слава певца, иностранного певца, который сыграл всего лишь в одном фильме (да и тот показывали только в некоммерческих кинотеатрах), не имеет здесь никакого значения. Одинокий, немного растерянный, Ив боялся провалить роль, которая могла бы распахнуть перед ним двери в большой кинематограф, и поэтому старался всегда быть рядом с Мэрилин — в промежутках между дублями сидел у нее в гримерной, разъезжал повсюду с ней в студийном лимузине, репетировал с ней ее реплики, спрашивал, как вести себя с людьми, с которыми его знакомили.

Его присутствие странным образом оказывало на нее успокаивающее действие. Он всегда был внимателен к ней, благожелательно выслушивал все, что она рассказывала, неизменно проявлял интерес ко всему, что она делала. Впервые за много лет она с удовольствием шла на съемочную площадку и благодаря его ненавязчивой опеке даже умудрялась не опаздывать или почти не опаздывать на съемки и не путать слова в своих репликах. Она знакомила Ива с Голливудом, рассказывала ему о жизни киностудии, а он помогал ей готовить и играть роль. Она не считала его выдающимся актером, но он выполнял свою работу с уверенностью квалифицированного рабочего, не выказывая никаких сомнений и не драматизируя неудачи, и его спокойствие передавалось ей. Пола, конечно, чувствовала себя ущемленной, но Мэрилин была рада, что хоть раз в жизни она может обходиться без материнской опеки Полы и ее наставлений, которые зачастую походили на сплетни. Она с отвращением снималась в этом фильме, Голливуд вызывал в ней омерзение, брак с Артуром разваливался на глазах, и все же настроение у Мэрилин было превосходное: ей нравилось проводить для Ива экскурсии по киностудии…

Она не ожидала, что ее любовная связь с Ивом может вызвать такой громкий скандал, не предполагала, какие могут быть последствия. Широкая публика ни сном ни духом не ведала о ее романе с Джеком — отчасти потому, что Джеку важно было сохранять их отношения в тайне, отчасти потому, что, как она начинала понимать, Кеннеди имели влиятельных друзей в средствах массовой информации по всей стране. А у Ива не было таких покровителей. Он был просто актером и певцом, мужем кинозвезды, которая недавно завоевала “Оскар”. Пресса видела в нем дичь, на которую разрешено охотиться.

Кроме того, в отличие от Джека, Ив трезво рассудил, что его связь с Мэрилин — это верный путь к славе. Он непременно хотел стать звездой Голливуда. Ведь еще много лет назад Морис Шевалье доказал, что француз может добиться в Голливуде положения знаменитого киноактера. Как только стало известно, что он спит с Мэрилин Монро, люди перестали спрашивать: “Кто такой Ив Монтан?”

Что касается самой Мэрилин, она получила то, чего никак не могла добиться от Джека. Они жили с Ивом, словно супруги в браке, только их выдуманная семейная жизнь протекала гладко, без неприятностей и шероховатостей, которые неизбежны в отношениях между настоящими мужем и женой. Монтан был для нее не только прекрасным собеседником — они и спали вместе, и ели вместе, вместе ходили на работу.

Мэрилин с удовольствием подчинялась Иву, а ведь она никогда не слушалась ни одного из своих мужей! Он играл роль — ему это было совсем не трудно, — роль мужа-европейца, который не привык потакать капризам жены, а она охотно согласилась стать послушной кроткой женщиной, которая во всем следует повелениям своего мужа, и даже на работу приходила вовремя! Она готовила для него на маленькой кухоньке в номере Миллеров, а он щедро расточал комплименты ее стараниям. Мэрилин чувствовала себя обновленной, словно ей наконец-то удалось начать новую страницу в своей жизни.

Ее больше не мучили головные боли, менструации протекали почти безболезненно, она принимала очень мало снотворного и тем не менее спала крепко и просыпалась по утрам рано и со свежей головой. Ее беспокоило только одно: они с Ивом никогда не обсуждали свое будущее.

Не желая нарушать безмятежное счастье их совместной жизни, Мэрилин не торопила его с решением, хотя уже поняла, что сам он об этом не заговорит. Ей было известно, что Симона ежедневно звонит Иву и регулярно присылает ему письма. Артур тоже часто звонил ей с другого берега океана, уставшим и отрешенным голосом рассказывая, как продвигается их работа с Хьюстоном. Она понимала, что наступит время, и он вернется, начнется работа над фильмом “Неприкаянные”, и необходимо будет разобраться в происшедшем — но сейчас лучше было об этом не думать, и она, поддаваясь соблазну, забывалась в объятиях Ива.

Кьюкор, воспользовавшись хорошим расположением духа, в котором все это время пребывала Мэрилин, с новой энергией продолжил съемки фильма “Займемся любовью”. У Мэрилин все получалось хорошо и быстро, как ни в одной из ее прежних картин. И это тоже доставляло ей радость. Все складывалось прекрасно, и только одна навязчивая мысль не давала ей покоя: чем скорее закончатся съемки, тем раньше ей и Иву придется посмотреть в глаза реальности.

Она не замечала, что их роман с Ивом получил широкую огласку, а когда поняла это, предпринимать что-либо было уже поздно. В конце концов им с Ивом было не до сплетен в светской хронике или в международной бульварной прессе. Они жили так, словно их от всего мира отделяла стеклянная стена — люди могли их видеть, но докричаться до них было невозможно.

Только Кьюкор, пробив брешь в этой стене, в мягких выражениях предупредил ее, что они играют с огнем.

Она сказала, чтобы он не беспокоился. Она все уладит…

Я выкроил несколько свободных дней и уехал с Марией отдохнуть в Ки-Бискейн. Из Палм-Бич мне позвонил Джо Кеннеди. После нашего последнего разговора прошла неделя. Джо говорил так, словно бился в истерике, и на мгновение я предположил, что с ним случился, как говорят французы, “un coup de vieux” , то есть что он неожиданно впал в старческий маразм.

— Ты должен убрать ее куда-нибудь, чтобы она не мозолила глаза, — сказал он. — Увези ее в Нью-Йорк.

— Кого?

— Как ты думаешь, кого, черт возьми? Мэрилин Монро!

— Мэрилин? А в чем дело?

— Она приехала сюда, поселилась в гостинице “Брейкерс” и позвонила Джеку. Он сейчас поехал к ней.

Я попытался осмыслить услышанное, но мой мозг отказывался понимать, как такое вообще могло произойти.

— Неужели она поселилась в гостинице под своим именем? — спросил я, вознося к небу молитвы, чтобы это было не так.

— Нет. Но ее же любой может узнать. В этом проклятом месте полно журналистов. Ты же, наверное, соображаешь, что для Джека это будет катастрофа?

Казалось, Джо считает, будто это моя вина, но я знал, что он в присущей ему манере просто выплескивает свой гнев на первого, кто попался под руку.

— А где Джеки?

— Слава Богу, в Вашингтоне. Отдыхает. Так врачи приказали. Джек прилетел сюда на пару дней, погреться на солнышке. Эта женщина, что — сумасшедшая ?

На этот вопрос трудно было ответить сразу.

— Она очень импульсивная, — сказал я.

— Импульсивная, черт бы ее побрал! Джеку пора бы научиться держать в узде своих женщин. Я сказал ему об этом, прямо так и сказал.

Мне хотелось напомнить Джо Кеннеди, что Глория Свенсон тоже водила его , как водят бычка за кольцо, продетое через нос, но сейчас об этом лучше было умолчать.

Как и большинство людей, Джо не Церемонился с чувствами других, хотя для себя всегда находил оправдание.

— Что ж, — сказал я. — Никто кроме Джека не решит эту проблему. В конце концов, Мэрилин приехала, чтобы увидеться именно с ним.

— Нет. По-моему, она собирается встретиться и со мной. Сейчас же приходи к нам. Мы попали в настоящую переделку.

Я был согласен с ним. Мария переодевалась к обеду. Мы договорились с ее друзьями пообедать в клубе “Эверглэйдз”. Я извинился перед ней, сообщив, что не пойду в клуб.

— Право же, Дэйвид! — воскликнула она. — Если бы я не знала тебя так хорошо, то запросто предположила бы, что ты завел любовницу.

— Звонил Джо Кеннеди, — объяснил я. — У него опять проблемы.

— Я все понимаю, дорогой. Супруги Д'Соуза очень расстроятся, что тебя не будет, ну ничего. Сделай одолжение, застегни эти крючки и можешь идти.

Я подошел к ней сзади и стал застегивать на платье крошечные крючки. Только на нарядах, сшитых у знаменитых французских модельеров, бывают такие почти невидимые глазу петли и крючки, а модельеры очень любили шить наряды для Марии: богатая заказчица, к тому же с прекрасной фигурой. Д'Соуза был миллионер из Бразилии; его хобби — женщины и поло. Я не испытывал сожаления по поводу того, что мне не придется пообедать с ним. Марии нравились такие обеды, а мне нет.

— А что, Джек приехал? — спросила она.

Я кивнул.

— Передай, пусть заходит в гости, — сказала она, когда я наконец закончил застегивать крючки. — Я слышала, их роман с Мэрилин Монро продолжается? Это правда?

— Насколько я знаю, нет.

— Хорошо, что у тебя нет любовницы, мой милый Дэйвид. Ты совсем не умеешь лгать.

Как я и думал, посол находился в своем “стойле для быка”. Так он называл огороженную забором площадку, где он обычно загорал. Здесь он мог сидеть голым, читать газеты, разговаривать по телефону, надев только соломенную шляпу, чтобы солнце не слепило глаза. Джо Кеннеди ужасно боялся, чтобы у него не сошел загар: ненавидел бледную кожу и очень заботился о своем здоровье. Он твердо верил, что загорать нужно только в голом виде, так как, по его мнению, загар — это лучшее средство от всех болезней. Никто, даже его дети, не имел права нарушать его покой, когда он загорал. Однако он не прочь был, чтобы его в этом уединенном местечке у бассейна навещали женщины, и он всякий раз пытался склонить к этому подруг своих дочерей и сыновей, и многие не отказывались. Никто не знал, сколько конкретно молодых представительниц высших слоев общества получили первые уроки полового воспитания, втирая крем для загара в голое тело посла Джозефа П.Кеннеди, однако их число было значительным, и сыновья Джо частенько шутили по этому поводу, хотя и завидовали отцу.

Я не поверил своим глазам, увидев возле бассейна рядом с Джо Джека и Мэрилин. Они о чем-то дружелюбно беседовали. Джо, слава Богу, был в плавках. Джек был одет в белые парусиновые брюки и синюю тенниску. Вид у него был усталый, он похудел. На Мэрилин было белое пляжное платье с открытыми плечами. Волосы она убрала под шарф, надела темные очки — так она обычно меняла свою внешность, чтобы ее не узнали. Все трое громко хохотали. Было очевидно, что Джо уже успокоился.

— Привет, Дэйвид, — весело поздоровалась Мэрилин. — Я поцеловал ее в щеку и сел. — Мне приходилось видеть тебя только в респектабельном костюме. А спортивная одежда тебе к лицу.

Джо вовсю старался очаровать Мэрилин — он всегда вел себя так в присутствии красивых женщин. Джо рассказывал о том времени, когда был владельцем киностудии, и ему удалось рассмешить Мэрилин до слез. Своим появлением я прервал его рассказ. Глубокое круглое декольте едва прикрывало груди Мэрилин, и я заметил, что посол не сводит с них глаз.

— Я рассказываю Мэрилин о прежних временах, Дэйвид, — объяснил он.

— Ах, это так смешно, господин посол! — воскликнула Мэрилин своим журчащим задыхающимся голоском, голоском Шугар Кейн из кинофильма “Некоторые любят погорячее”.

— Зовите меня Джо, — поправил он Мэрилин и, наклонившись вперед, похлопал ее по коленке.

— Джо, — повторила она и снова хихикнула. В Джеке не чувствовалось напряженности, словно его совсем не волновало то, что в любой момент может разразиться публичный скандал по поводу его связи с замужней кинозвездой и его не выдвинут кандидатом в президенты. Он сидел, обхватив рукой плечи Мэрилин, едва касаясь пальцами обнаженной части ее груди, и держался так, словно эта женщина была его собственностью. Вероятно, Мэрилин не составило труда отвлечь его от благих намерений, с которыми он пришел к ней в “Брейкерс”. Ни у кого больше не возникало мысли отправить Мэрилин в Нью-Йорк ближайшим самолетом, а еще лучше — отправить ее на их семейном самолете “Каролина”. Даже Джо, который в политике всегда был реалистом, выбросил эту затею из головы.

— Значит, проблема возможной огласки благополучно решена? — спросил я, чувствуя, что я здесь как бы лишний.

— Джек без каких-либо осложнений забрал Мэрилин из гостиницы, — ответил Джо. — Кажется, там ее никто не узнал. Может, тебе и следует переговорить с владельцем гостиницы, Дэйвид, но вообще-то его работники умеют держать язык за зубами.

“Джо это хорошо известно, — подумал я. — За многие годы он, очевидно, не раз имел возможность убедиться в дипломатичном поведении персонала “Брейкерс”.

— Я пробуду здесь только еще один день, — сообщила мне Мэрилин. — Джек отвезет меня в Нью-Йорк на своем самолете. — Она опять хихикнула. — Как замечательно проводить время в кругу семьи, у которой есть свой самолет. — Рядом с Мэрилин стояло ведерко со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского; в руке она держала бокал. По распоряжению посла в доме никогда не подавались спиртные напитки до захода солнца, но для Мэрилин он сделал исключение. Я встал и налил себе бокал. Это было шампанское “Дом Периньон” — ради такой знаменитой гостьи посол не поскупился.

— Я все улажу в “Брейкерс”, — сказал я Джеку. — Советую вам держаться подальше от пляжа и ресторанов. Там всегда полно журналистов. Сделай заявление, что ты простудился и отлеживаешься в постели. Когда об этом станет известно, тебя оставят в покое. Журналисты успокоятся и уйдут загорать. Они, наверное, не меньше тебя намерзлись в Висконсине и Западной Виргинии. Они будут рады, что у них появилась возможность погреться на солнышке, не думая о делах.

Джек внимательно посмотрел на меня, как бы говоря: “Если ты такой умный, то почему же не работаешь на меня?” , затем ушел, чтобы отдать необходимые распоряжения. Я не сомневался, что вся армия журналистов, приставленная к нему, вскоре будет загорать на пляже или возле бассейнов, попивая ром, и, если Мэрилин по-прежнему будет прятать волосы под шарфом, никто и не узнает, что она была в гостях у Джека.

Мэрилин не сводила с Джо восхищенных глаз, а тот самодовольно красовался перед ней. “Конечно, она в совершенстве владеет мастерством завлекать пожилых мужчин”, — подумал я, вспомнив Джо Шенка.

— Я рад за тебя. Ты выглядишь великолепно, — сказал я ей. — Когда мы виделись с тобой в последний раз, ты сильно хандрила.

— Знаю, Дэйвид, милый.

— Это Джек ее приободрил, — с гордостью произнес его отец. — Ведь так, дорогая?

— Угу, — кивнула Мэрилин. Темные очки скрывали ее глаза, но я был уверен, что зрачки у нее расширены. Я не умалял заслуги Джека, но ее хорошее настроение скорее объяснялось тем, что она наверняка с самого Нью-Йорка пичкала себя таблетками — какими-нибудь возбуждающими средствами.

Как бы в подтверждение моих мыслей она раскрыла свою сумочку, вытащила одну ярко-полосатую капсулу — должно быть, их в сумочке было немало; я слышал, как они перекатываются на дне, — и, положив ее в рот, запила шампанским.

— У меня сенная лихорадка, — весело объяснила она, подмигнув мне.

— Наверное, из-за этих проклятых цветов, — отозвался Джо, как бы принимая ее объяснение. Бассейн у Кеннеди был не очень шикарный (в Голливуде есть и получше), но вокруг него росли цветущие кусты, и, поскольку посол не любил, чтобы садовники работали, когда он загорает, кусты эти сильно разрослись.

— Я первый раз во Флориде, — сказала Мэрилин.

— Вам следует почаще приезжать сюда. — Джо улыбнулся ей обжигающе откровенной улыбкой.

— Это было бы замечательно наведываться сюда время от времени.

Джо расхохотался.

— Видишь, Дэйвид, я старею. Несколько лет назад она сказала бы, что не отказалась бы бывать здесь каждый день! — Он опять положил руку на колено Мэрилин, и на этот раз не убрал ее. Коричневые от загара пальцы, короткие и как бы затупленные на концах, впились в ее бледную нежную кожу. Мне почему-то было противно видеть это, но Мэрилин, казалось, не возражала и даже делала вид, что не замечает руки Джо. Она словно парила на каком-то искрящемся облаке, частично, должно быть, под воздействием таблеток — я был уверен в этом. Но ее также возбуждало и рискованное приключение, в которое она пустилась, — ей вот захотелось улететь из Лос-Анджелеса (и от своего мужа) в Палм-Бич, и она так и поступила.

Как ребенок, которому еще непонятны важные дела взрослых, Мэрилин расшалилась в самый разгар президентской кампании. Джек сознавал, что своим ребячеством она может навредить ему, но он любил рискованные игры: ему доставляло удовольствие встречаться тайно, по ночам и т.п.

Вернулся Джек. Он отдал нужные распоряжения и теперь окончательно успокоился.

— Все в порядке, — сказал он. — У меня простуда, объявлено официально. Дамы и господа, служащие прессе, возвращаются в свои гостиницы на заслуженный отдых. Премного благодарен, Дэйвид. Ты опять оказал мне неоценимую услугу. Пойдем, Мэрилин.

Она мило надула губки — ни у кого это не получалось так соблазнительно, как у нее.

— Я только начала входить во вкус, — сказала она, подмигивая послу.

“Что бы ни случилось, — подумал я, — с этого времени у Мэрилин есть союзник в семье Кеннеди, и, возможно, самый важный союзник”.

— Нельзя тратить такой день на старика, — галантно пошутил Джо.

Мэрилин, пошатываясь, встала, наклонилась к нему и поцеловала в лоб.

— У меня не было отца. С сегодняшнего дня я буду считать вас своим отцом, — нежно проговорила она.

— Заходите в гости, — сказал он. — И позаботьтесь о Джеке. Ему нужно отдохнуть и немного поправиться.

Мне это напутствие было хорошо известно. Во время предвыборных кампаний Джек частенько забывал поесть, и посол поручал нескольким старым работникам из команды Джека — Дэйву Пауэрзу, Джо Гаргэну и в первую очередь Бум-Буму Риэрдону — заботиться о том, чтобы Джек был вовремя накормлен. Так было всегда, со времен самой первой избирательной кампании Джека, когда он прокладывал себе дорогу в конгресс.

Чуть покачиваясь на высоких каблуках, Мэрилин обхватила Джека руками, как бы защищая его.

— Он в надежных руках, — сказала она, хихикнув, давая понять Джо, что позаботится не только об отдыхе и питании его сына.

— Да, — ухмыльнулся посол. — Это уж точно.

Мэрилин подошла ко мне и поцеловала на прощание. При этом она слегка покраснела, и меня охватила радость.

Они ушли. Мы с послом некоторое время сидели молча. Я закурил сигару.

— Джек — везучий парень, — наконец заговорил он.

— Не спорю. Однако он играет с огнем.

— Это верно.

— Ты уже больше не беспокоишься?

— Конечно, беспокоюсь. Я беспокоился, когда он пошел служить во флот и вызвался добровольцем на этот чертов торпедный катер, но я ведь не мешал ему, не так ли? Он не может жить не рискуя, и тут уж ничего не поделаешь. Как бы там ни было, ты, как всегда, нашел решение, Дэйвид, поэтому пусть развлекается.

— Рискуя при этом не стать президентом?

— Ох, Дэйвид, не неси чепуху! Если даже Джек и проиграет на выборах — а он не проиграет, — это случится не потому, что он провел несколько послеобеденных часов в обществе Мэрилин Монро, ну и везет же парню. Это будет означать, что Никсон оказался сильнее и умнее, чем я о нем думаю. — Джо наклонился ко мне, улыбаясь, — это не предвещало ничего хорошего. — Знаешь, почему ты так беспокоишься, Дэйвид? — спросил он.

— Не сомневаюсь, ты откроешь мне глаза.

— Не строй из себя умника, Дэйвид. Мы с тобой слишком давно знаем друг друга. Вся беда в том, что ты хочешь ее, ведь так? У тебя это на лице написано. Я вижу, как ты смотришь на нее.

— Что ж, не у меня одного такое желание. Вполне вероятно что сто миллионов мужчин Америки тоже этого хотят.

— Да, но ты — совсем другое дело. Между тобой и Мэрилин что-то происходит. Это проскальзывает в ее взгляде, когда она смотрит на тебя, Дэйвид. Такой взгляд появляется у женщины, когда она смотрит на мужчину, у которого была возможность переспать с ней, но он не переспал. Так и было?

— Ничего не было, Джо, — ответил я, испытывая неловкость. — Мы с Мэрилин просто друзья, и это все.

— Врешь, было! — Он лег на спину и закрыл глаза, подставив свое лицо под лучи солнца. — Ну и дурак, — произнес он до странного мягким тоном. — Тебе следовало переспать с ней, Дэйвид, раз у тебя была такая возможность. Я по своему опыту знаю, что гораздо выгоднее переспать с женщиной, которую желаешь. Это чревато меньшими проблемами, чем если ты откажешь себе в этом… Джек не стал бы возражать. Она уважала бы тебя больше. Ты бы вырос в собственных глазах. И уже не держал бы зла на Джека.

— Я не держу зла на Джека. Тут ты не прав.

Он продолжал лежать с закрытыми глазами.

— Я прав, — тихо сказал он. — Но я знаю, ты ничего не станешь предпринимать, и потому я спокоен. — Он помолчал. — И все же подумай об этом. Мы с тобой старые друзья, поэтому я говорю тебе в открытую: не предпринимай ничего, что могло бы повредить Джеку, только потому, что он спит с Мэрилин, а ты не смог переспать с ней. Это будет несправедливо по отношению к нему.

— Обещаю тебе, что не буду этого делать.

Джо протянул мне руку, и я пожал ее. Его рука была намазана кремом для загара, поэтому мне пришлось вытереть свою ладонь о салфетку.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Если Джека изберут, ты будешь работать у него? — спросил Джо после долгого молчания.

— Я еще толком не думал об этом.

Он бросил на меня тяжелый взгляд.

— Не надо врать, Дэйвид, — произнес он.

Мне никогда не удавалось скрыть что-либо от Джо, да и вообще это удавалось немногим. Кроме того, Джо явно хотел выяснить, каковы мои устремления.

— Я не отказался бы от должности посла, — сказал я, как бы между прочим.

Он фыркнул.

— Ты пожалеешь об этом, — проговорил он. — Нужно потратить целое состояние, чтобы работать на таком посту не кое-как, а с блеском. Я знаю, что говорю. Наше проклятое правительство ни за что не хочет платить, — тебе придется содержать целую кучу нахлебников… У тебя будет много обязанностей и никакой власти. Президент и госдепартамент будут постоянно диктовать тебе, что делать. В какой стране ты хочешь быть послом?

— В Великобритании.

Лицо Джо было непроницаемым.

— Это важный пост, — согласился он небрежно. — Лондон, ну и еще, может быть, Париж. Ну и разумеется, в настоящий момент Москва — тоже ответственный участок, но в Москву обычно направляют профессиональных дипломатов… Да и потом, кто захочет торчать в Москве два-три года?

— Я нет.

— Вот видишь.

Интересно, что пытался выяснить Джо, думал я. Соглашусь ли я быть послом в каком-нибудь государстве меньшего значения? Правильно ли я поступил, что раскрыл ему свои карты? Однако рано или поздно, говорил я себе, я все равно должен был сделать какой-то шаг, а сказать о своем желании Джо — это все равно что сказать о нем Джеку, Кроме того, Джо считал бы себя жестоко оскорбленным в самых лучших чувствах, если бы я, не предупредив его, попросил Джека назначить меня на должность, которую когда-то занимал сам Джо. Нет, я поступил верно, решил я и больше пока не стал думать об этом.

Несколько минут мы сидели молча, не чувствуя при этом неловкости: посол принимал солнечные ванны, я прятался от горячих лучей под широкополой летней шляпой.

— Знаешь, она ведь позвонила ему сюда, — прервал молчание Джо.

— Мэрилин? Позвонила сюда ?

— Как ты думаешь, откуда она узнала номер телефона?

Я задумался. Номера телефонов в домах семьи Кеннеди по вполне понятным причинам не были указаны в справочниках, и к тому же их регулярно меняли. Джо прекрасно понимал, какие осложнения может вызвать телефонный звонок, особенно если женщина звонит домой мужчине.

— Или она увидела его на столе у Джека, или он сам дал ей этот номер. Другого объяснения я не могу придумать. Кто еще мог дать?

— Гм. — Джо открыл один глаз, ярко-голубой, словно льдинка, и посмотрел на меня. — Мэрилин и Джек часто общаются? Я имею в виду по телефону?

— Довольно часто. В основном звонит она. Она частенько звонит по ночам. Когда не может уснуть, начинает всем названивать. И Джеку, наверное, звонит.

Джо задумался над услышанным.

— Я с ужасом думаю о том, что, возможно, ее телефоны прослушиваются.

— Я тоже думал об этом, но Джек считает, что волноваться не стоит.

Джо о чем-то размышлял про себя.

— Я чуть было не попросил Гувера, чтобы он распорядился проверить ее телефоны, так, на всякий случай, но потом решил, что не стоит давать этому старому придурку информацию, которой у него нет.

— А ты уверен, что у него нет такой информации?

Джо засмеялся.

— Может, ты и прав. Ну и черт с ним. Даже если он и знает, какая ему от этого польза? Девицы Джека, Бог ты мой! Если ФБР решило завести на каждую из них досье, нам стоит приобрести акции той компании, которая продает им шкафы для картотек! — Джо посмотрел на часы и перевернулся на живот — он загорал точно по часам. Впрочем, у него вся жизнь была расписана по часам. — Ты останешься у нас обедать?

Я выразил согласие.

— Кстати, раз уж вы с Мэрилин такие друзья, поговори с ней. Просто скажи, что одним неосторожным словом и корабль можно пустить ко дну, хорошо? А Гувера мы не будем вовлекать в это дело, как ты считаешь?

— Конечно, — ответил я. Разумеется, не стоило привлекать внимание Гувера к любовным похождениям Джека.

Невада ей сразу не понравилась.

Раза два ей приходилось бывать в Лас-Вегасе по приглашению Фрэнка, но город Рино, где она сейчас жила, был начисто лишен помпезного слепящего блеска Лас-Вегаса. В принципе, Рино — маленький городок, и поэтому ей негде было скрыться от других членов съемочной группы и от мужа. Все натурные съемки производились на неровной песчаной пустоши, которая лежала вокруг города. Это был серый марсианский пейзаж; только низкорослые кустарники прижились на этой обезвоженной земле. Здесь было так жарко, что ей казалось, будто ее мозги превращаются в расплавленную кипящую массу. Время от времени съемочная группа проезжала мимо какого-нибудь городка, некогда процветавшего, а теперь пребывающего в полном запустении. На горизонте виднелись низкие бесформенные горы, которые, казалось, отодвигались все дальше, когда они ехали по направлению к ним на машине по неестественно прямым дорогам. Глядя на этот безжизненный ландшафт, она могла думать только о смерти.

Вся обстановка, как нарочно, нагнетала на нее уныние. Она надеялась развеять тоску, общаясь с Монти Клифтом, — он был ее старым приятелем. Но Клифт, как и она сама, по-видимому, тоже впал в депрессию и почти не выходил из своего номера, запершись там в небольшой компании сопровождавших его помощников. А Эли Уоллах, знаменитый актер из Нью-Йорка, ни на шаг не отходил от Артура, с показушной готовностью глотая каждое его слово. “Должно быть, хочет, чтобы Артур сделал его роль в фильме более значительной”, — думала она.

Если кто и мог бы подбодрить ее, так это только Монти. Он был остроумный, то злобно-язвительный, то неожиданно добрый и внимательный. Как и у нее, в жизни Монти было много сложностей — во всяком случае, он пережил немало — и поэтому они испытывали друг к другу какую-то особую дружескую привязанность. Даже то, что он был “лучшим другом” Лиз Тейлор, никак не отражалось на их отношениях.

В день приезда она увидела Монти в вестибюле гостиницы. Их встреча была короткой. Как всегда, при виде его обезображенного лица она постаралась скрыть свою боль. Она помнила, каким красивым он был, пока не попал в автомобильную катастрофу, потому что сел за руль пьяным. Теперь же его лицо всегда казалось мрачным и злобным. Она каждый раз нервничала, когда смотрела на него. Его несчастье напоминало ей, что красота не вечна, что ее легко можно разрушить, в одно мгновение. Некоторые говорили, что после аварии Монти стал играть лучше, но она так не считала. Скорее, он стал еще более замкнутым, более неуживчивым, чем прежде, все время о чем-то мрачно думал про себя. Казалось, он хочет спрятаться от всего мира и не доверяет никому, кроме своего гримера, который уже много лет был его любовником.

Она и Монти устроились в темном углу бара. У него было сердитое выражение лица, но она знала, что это всего лишь результат незавершенной пластической операции. Левая часть его лица была парализована, белки глаз казались огромными. Он приложил к сломанному носу пестрый носовой платок — в результате повреждений, полученных в автомобильной катастрофе, у него были нарушены функции внешних дыхательных путей, и поэтому постоянно текло из носа; его мучили сильные головные боли.

— Хорошо выглядишь, — сказал Монти. — Благодаря твоему французу?

Она покачала головой.

— С ним все кончено. Пока роман длился, было весело, а теперь он возвращается к Симоне. — Ее голос неожиданно стал сиплым. Монти не любил сентиментальностей. Он предпочитал веселые и бодрые разговоры. “С проблемами вроде моих, — говаривал он, — мне меньше всего хочется выслушивать чьи-либо жалобы на горькую участь”. Мэрилин подавила свои слезы, но он, конечно, заметил, что она готова расплакаться.

— Извини, — сказала она. — Наверное, я все еще тоскую по нему.

— Мне знакомо это чувство, дорогая. Мы с тобой товарищи по несчастью. Я тоже когда-то был влюблен во француза… Кстати, здешняя обстановка не избавит тебя от тоски. Это же не город, а тоска зеленая. “Неприкаянные”, Тоска зеленая, штат Невада” — это и есть адрес нашей съемочной группы. — Монти засмеялся неуверенным дрожащим смехом. — Да что ты в самом-то деле, Мэрилин, лапочка, — тихо произнес он. — Хорошо все кончается только в кино.

— Наверное.

— Эх, Мэрилин, это я говорю, чтобы не расклеиться окончательно. Нам с тобой никогда не везет. — Он взял ее руку и с отчаянием сжал своими тонкими сухими пальцами. — Между прочим, мой француз тоже вернулся к своей жене.

Монти выпустил ее руку и дрожащими пальцами закурил сигарету, продолжая держать горящую спичку, пока огонь не коснулся пальцев. Она знала, что в результате аварии кожа у него в некоторых местах утратила чувствительность. Он часто обваривался под душем или обжигал губы, пытаясь пить слишком горячий кофе. Монти поморщился и, бросив спичку на пол, каблуком растер ее по ковру.

— И все равно ты выглядишь прекрасно, милая, чего не могу сказать о себе… Нет, не возражай мне. Я знаю, на кого я похож. И поскольку, как я понимаю, твой брак нельзя назвать счастливым, а ты по-прежнему цветешь, значит ли это, что твои дела с сенатором на подъеме?

Она приложила к губам палец.

— Ш-ш! — прошипела она, хихикая. — Не понимаю, о чем ты, детка.

— Ты разговариваешь с дядюшкой Монти, милая. И это одна из самых известных тайн на свете. Даже муж твой уже, должно быть, знает.

— Не знает! Да и что он может знать, если ничего нет

— Боже, ты такая лапочка, когда лжешь. Мэрилин, об этом знают все.

— Всем так только кажется.

Клифт пожал плечами, загадочно улыбаясь обезображенным ртом.

— Ну, ладно, как скажешь, детка… Ох, Мэрилин. Ты и я — о Боже, мы с тобой совсем одинаковые. Мы родились беззащитными, понимаешь? А Кеннеди, моя хорошая, они родились в доспехах, до них невозможно достучаться.

Она опять хихикнула.

— Уверяю тебя, до Джека я достучалась.

Неожиданно для себя самого Монти расхохотался. Сквозь руины поверженной неземной красоты наружу пробивался прежний, веселый Монти.

Он на мгновение закрыл глаза. Все его тело сотрясала дрожь, словно смех потребовал от него слишком больших усилий. Он попытался закурить еще одну сигарету, но не смог — слишком сильно дрожали пальцы. Она взяла его сигарету и закурила ее для него.

— Не смей! — вскричал Монти; на мгновение его лицо исказила гневная гримаса, но он все же позволил ей вставить сигарету ему в рот. Монти осторожно поддерживал сигарету большим и указательным пальцами, как это принято у европейцев — так держал сигарету Ив, когда курил, — однако у Монти это было вызвано не щегольством: он просто боялся выронить зажженную сигарету себе на брюки. — О Боже, Мэрилин, я превратился в развалюху , разве нет?

Глядя на него, Мэрилин с ужасом думала, что и она может стать такой же.

— Ты поправишься, Монти, — успокаивающе сказала она, хотя ни секунды не верила в это.

— Вряд ли, — отозвался он и наклонился к ней. — Знаешь что? Перед тем как я подписал контракт на этот фильм, я показался врачу. У меня были приступы головокружения, я плохо видел, иногда терял память… Оказывается, у меня катаракта и нарушение функции щитовидной железы. Как у старика, дорогая, а мне ведь только тридцать девять! Мне совершенно нельзя пить, но, разумеется, я не могу отказать себе в этом.

Монти замолчал, как будто, рассказывая ей о своем здоровье, начисто выбился из сил. Она вдруг испугалась, хотя разумом осознавала, что ее страхи бессмысленны. Она боялась, что болезни Монти могут передаться и ей, что из-за его состояния может не получиться фильм и, что самое ужасное, это может погубить ее.

— Только, ради Бога, киска, не рассказывай об этом никому, — прошептал он. — Этот выродок-садист Хьюстон не знает, в каком я состоянии, иначе администрация киностудии ни за что не позволила бы ему пригласить меня сниматься в этом фильме.

— Обещаю.

На самом деле, как сообщил ей Артур, Хьюстон знал о состоянии Монти, но скрыл это от администрации киностудии, чтобы Клифта назначили на роль Пирса Хауленда. Хьюстон также скрыл, что у Гейбла больное сердце, и заставил всех поверить, что и у самой Мэрилин все в полном порядке.

Хьюстон любил рисковать; у него пропадал всякий интерес к делу, если обстоятельства не складывались против него. Он любил ходить по краю пропасти, и фильм “Неприкаянные” был самым рискованным предприятием в его жизни. Однако Мэрилин не собиралась лишать Монти иллюзий по поводу того, что ему удалось одурачить Хьюстона.

— Ты принимаешь какие-нибудь таблетки? — спросила она.

Он засмеялся хриплым, квакающим смехом.

— Как обычно, киска. Нембутал. Дориден. Люминал. Секонал. Фенобарбитал. Витамины Кальций. И алкогольные напитки.

— Ничего себе!

— Не строй из себя невинную девочку. Я знаю, какие таблетки принимаешь ты. — Монти посмотрел на нее хитрым взглядом, в котором было столько выстраданной боли и сочувствия к ней самой, что она придвинула к нему свое лицо и нежно поцеловала в щеку, ощущая под своими губами безжизненную, покрытую шрамами кожу — Тебя мучит бессонница? — спросил он.

— Как и тебя, наверное.

— Ну разве это жизнь?

— Ты, наверное, много таблеток привез с собой? — спросила она как бы между прочим.

— Если я правильно понял, твои запасы истощились?

Она кивнула.

— Мой врач в Нью-Йорке такой зануда, невозможно выпросить у него рецепт, понимаешь? Я пошла к другому врачу, а он выписывает рецепт только на один раз. Поэтому мне приходится бегать к нему каждый раз, как у меня кончаются…

— Прекрати, Мэрилин, пожалуйста! Мне известна эта песенка, известно каждое чертово слово. Что ты принимаешь? Мне просто любопытно.

— Полагаю, то же, что и ты, кроме алкоголя. Днем пью возбуждающие препараты, на ночь глотаю снотворное. В основном бензедрин и нембутал.

— Ну и что, помогает?

— Да не очень, но без них я просто не могу представить, что будет.

— Что ты пьешь на ночь? — спросил Монти, словно интересовался у коллеги-повара, как тот готовит то или иное блюдо.

— Четыре-пять капсул нембутала. Я разламываю их и слизываю порошок прямо с ладони. Так быстрее действует.

Он удивленно вскинул одну обезображенную шрамами бровь.

— И что, помогает?

— Иногда. Массаж тоже хорошо действует. — Конечно, это была ложь. Бывало, что ее массажист не отходил от нее с двенадцати до двух ночи, но даже после массажа она, онемевшая от таблеток, не могла уснуть до самого рассвета, а иногда и вообще не спала всю ночь. Бессонница ее не мучила только в объятиях Ива (когда их роман только начинался) и еще в те редкие ночи, которые она проводила с Джеком. Тогда она спала, как ребенок, и раза два ей удалось заснуть даже без помощи снотворного. — А вообще-то толку мало, — спокойно выговорила она.

— Аминь. Я сам обычно звоню кому-нибудь по ночам. Черт, если я не могу спать, то и друзья мои пусть бодрствуют, верно? У тебя сейчас есть нембутал?

— На какое-то время хватит. Его хорошо принимать с хлоралгидратом, но я не смогла выпросить у своих врачей в Нью-Йорке рецепт.

Монти угрюмо улыбнулся. Трясущимися пальцами он вытащил из кармана своего измятого, в грязных пятнах пиджака ручку и написал на бумажной салфетке чью-то фамилию и номер телефона.

— Это местный врач, — объяснил он, с трудом вкладывая ручку в карман. Он не убрал стержень, и на пиджаке осталось ярко-синее чернильное пятно. — Скажи ему, что ты от меня. Он просто млеет перед знаменитостями. Если найдешь к нему подход, он выпишет тебе все, что пожелаешь.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари меня, дорогая. За это благодарить не стоит.

Монти вздохнул и, пошатываясь, встал из-за стола. Какой-то мужчина из его свиты, ожидавший на диване в полумраке тускло освещенного бара, откуда он не мог слышать, о чем она и Монти говорили, подошел к нему и взял под руку.

— Пора отдыхать, Монти, — сказал мужчина. — Тебе нужно немного вздремнуть.

Монти устало кивнул. В глазах его потух живой огонек, словно кто-то нажал на выключатель.

— Вот видишь, какая у меня жизнь, — произнес он.

Да, она видела.

Историки утверждают, будто выдвижение Джека кандидатом на пост президента от демократической партии было к этому моменту предопределено, однако сам Джек так не думал и был прав. Он победил на предварительных выборах, но при этом четко сознавал, как, впрочем, и все мы, что, если он не одержит убедительную победу в первом туре голосования, его популярность будет поставлена под сомнение, и тогда маятник может качнуться в сторону Саймингтона или Джонсона, а любой из них был более предпочтительной кандидатурой для старой гвардии демократической партии.

Собираясь в Лос-Анджелес, Джек выслал вперед небольшой семейный авангард. Его отец снял поместье Марион Дэйвис, с которой его связывала давняя дружба (она была любовницей Херста), Бобби вместе с командой Джека расположился в отеле “Билтмор”; к участию в кампании привлекли и брата Джека Тедди, поручив ему обеспечивать поддержку делегатов из западных штатов; сестры Джека тоже приехали и жили в разных районах города. Я вылетел в Лос-Анджелес еще раньше. Посол попросил меня помочь убедить губернатора Брауна не отказываться от данных ранее обязательств поддержать кандидатуру Джека. Только Джеки не приехала в Лос-Анджелес. Она плохо переносила беременность, и врачи посоветовали ей остаться в Хианнис-Порте — во всяком случае, так было объявлено.

За неделю до прибытия в Лос-Анджелес семейного авангарда Джек послал туда Дэйва Пауэрза, который должен был найти ему в городе “тайное убежище”. По моему совету Дэйв снял трехкомнатный пентхаус под самой крышей здания, принадлежащего комедийному актеру Джеку Хейли. Там имелся отдельный вход и лифт. Сам дом находился недалеко от здания спорткомплекса, в котором проводился съезд. Дэйву также удалось снять для Джека один из павильонов спорткомплекса, где экспонировался интерьер дома, чтобы разместить в нем “штаб” Кеннеди. Таким образом, в распоряжении Джека было отдельное, скрытое от посторонних глаз помещение с мебелью и в самом спорткомплексе.

Казалось бы, имея две такие квартиры и на время освободившись от жены, Джек должен был быть счастлив. Но он приехал в Лос-Анджелес в дурном расположении духа. Он был вспыльчив и раздражителен, ирландское обаяние исчезло за пеленой менее симпатичных качеств ирландской натуры.

В плохом настроении Джека был виноват Линдон Джонсон. Как выяснилось, Джонсон распространял слухи о том, что Джек страдает аддисоновой болезнью и вряд ли доживет до конца срока на посту президента, что он планирует назначить министром труда своего брата Бобби (такая информация наверняка вызвала бы панику среди лидеров профсоюзов) и — самый тревожный слух — что Джек скрывает какие-то тайны из своей личной жизни, боясь, что из-за них его не изберут президентом. Все это Джеку сообщили дружески настроенные к нему журналисты, а не его личные помощники, и поэтому он разозлился еще сильнее.

Я вошел в номер Джека в отеле “Билтмор” как раз в тот момент, когда он изливал желчный гнев на членов своей команды, причем он сидел, а все его помощники, словно висельники, с понурыми лицами стояли вокруг него. Досталось, видно, даже Бобби и молодому Тедди, которого впервые привлекли к участию в главном деле семьи Кеннеди.

— Ты слышал, что происходит? — спросил меня Джек. Он сидел неестественно прямо, подложив под спину подушку, — верный признак того, что он испытывает сильные боли; это нередко случалось после длительных перелетов. И все же Джек выглядел здоровым и отдохнувшим, являя собой полную противоположность Бобби, — тот сидел истощенный, осунувшийся и изможденный, и слова Джонсона о том, что Джек якобы доживает последние дни, в большей степени подходили для Бобби.

Джек отослал Тедди обрабатывать делегатов и распустил всех остальных помощников. С ним остались только мы с Бобби. Джек поморщился, затем жестом пригласил нас сесть.

— Я никогда не испытывал симпатий к Линдону, и мне хорошо известно, что я ему тоже не нравлюсь. Но, оказывается, он просто ненавидит меня.

Отношения между Джеком и Линдоном всегда были колючими. Джонсон относился к Джеку свысока, Джек же считал Джонсона провинциалом и обманщиком.

— Он неблагодарный, двуличный подлец, — рявкнул Бобби. — Он сказал репортерам, что ты “всего лишь тощий рахитик”. Отца он называет “человеком, который держал зонтик над головой Чемберлена”!

Джек мрачно уставился в пространство.

— Да, — произнес он. — Я слышал. Вообще-то это он неплохо выразился, об отце. Речи Линдона пишут неглупые люди. Сам бы он до такого никогда не додумался. Как ты думаешь, Дэйвид, что мы должны предпринять?

— В принципе, вам эти выпады не принесут особого вреда. Линдон просто пускает дым… Только вот болтовня насчет тайн твоей личной жизни. Мне это не нравится.

— Что может знать Линдон кроме того, о чем знают все газетчики? — спросил Джек. — И потом, не станет же он рассказывать всему миру о моей личной жизни, верно?

— Мы можем заткнуть ему рот, — сказал Бобби. — Два года назад отец помог ему выпутаться из финансовых трудностей. Он знает такие вещи о делах Линдона, о которых не слышал никто, даже в Техасе.

Я бросил взгляд на Джека и покачал головой. Бобби говорил правду, однако он забыл упомянуть, что помощь Джо Линдону была платой за услугу: Линдон помог Джеку заполучить желанное место в комиссии сената по вопросам внешней политики. Это позволило Джеку занять более видное положение в сенате: раньше он работал в довольно узкой области трудовых отношений, теперь сделал шаг в сторону более широкой сферы внешней политики — такая работа больше подходила для будущего президента.

— Думаю, на этом вы потеряете больше, чем приобретете, — предупредил я.

Бобби сверкнул в мою сторону злобным взглядом. Ему не терпелось поскорей расправиться с Джонсоном. Бобби не забывал и не прощал обид и считал, что ответный удар нужно наносить сразу же. Вообще-то, Джек в этом плане мало отличался от Бобби, но он скрывал свой темперамент под маской холодной рассудительности, предпочитая выглядеть в глазах людей старшим братом, который сдерживает необдуманные порывы Бобби.

— Мы можем сообщить в газеты о любовных связях Линдона, — предложил Бобби. — Я знаю точно, что он вот уже несколько лет спит с одной из своих секретарш. Причем он такой жмот, не может даже снять номер в гостинице. Они сношаются прямо на его рабочем столе в здании сената.

Джек улыбнулся.

— Знаешь, что мне сказал Линдон, как только я стал сенатором? Он сказал: “Я слышал, ты тоже из тех, кто не прочь поразвлечься с девочками”. Он засмеялся, но Бобби по-прежнему метал сердитые взгляды. — Вряд ли мы выиграем что-либо, распространив сведения о том, что Линдон любит развлекаться с девочками. Скорее, это поможет ему набрать несколько лишних голосов, вот и все. Что ты такой мрачный, Дэйвид?

— Я просто думаю, нет ли у Джонсона какого-нибудь источника информации. Конкретных фактов.

— Каких?

— Ну, например, о твоей связи с Мэрилин.

— От кого он может получить такие сведения?

— От ФБР. От Хоффы.

— Ты зациклился на Мэрилин, Дэйвид. Я уже говорил тебе об этом.

— Гувер никогда на это не пойдет, — возразил Бобби. — А у Линдона кишка тонка. Он не станет связываться с Хоффой.

— Я не доверяю Гуверу, — сказал я Джеку. — И Джонсону тоже не доверяю. Мне кажется, тебе нужно быть поосторожнее.

— В каком смысле “поосторожнее”?

— Постарайся, чтобы тебя не видели с Мэрилин.

— Об этом не беспокойся, Дэйвид. Я приехал сюда работать, а не развлекаться, — ответил Джек, но я заметил, как при этом блеснули его глаза.

— Значит, мы ничем не ответим на выпад Линдона? — спросил Бобби.

Джек задумался.

— Какие есть предложения, Дэйвид?

— Распространите слух, что он еще не оправился от сердечного приступа, — предложил я. — Он будет взбешен, однако не такой уж это нечестный ход. А Линдон не дурак. Он сообразит, что это ему предупреждение, и поймет, что, если он не прекратит своих нападок, вы устроите ему серьезные неприятности. Вы должны показать, что у вас есть чем ответить. Джонсон задирист, но труслив. Он отступит.

— Неплохой совет, — согласился Джек. Я видел, что он почувствовал облегчение. Джек повернулся к Бобби. — Займись этим, — приказал он. — Но не сам. Нужно найти такого человека, чтобы никто не заподозрил, что он действует по нашей просьбе.

“Быстро соображает, — отметил я про себя. — Да и Бобби тоже”. Бобби кивнул и вышел из комнаты, не высказав никаких возражений. К концу дня все в городе знали, что у Джонсона больное сердце. Вечером Джек даже позвонил Линдону, чтобы выразить ему свое сочувствие, сказав, что он был просто в шоке, когда услышал такую безответственную болтовню. Линдон, конечно, понял, в чем дело, и разговоры о тайных любовных связях и болезнях Джека прекратились.

И все же я не был спокоен, а когда на следующее утро в мою контору на бульваре Сансет позвонила Мэрилин, я занервничал еще больше. Как выяснилось, ей удалось уговорить режиссера отпустить ее со съемок. Она очень хотела присутствовать на съезде.

— Я так взволнована, — заявила Мэрилин. Я чувствовал, что она крайне возбуждена, почти в истерике. — Ты слышал, что у Линдона Джонсона был сердечный приступ?

— Да нет…

— Все только об этом и говорят. Так ему и надо! Безобразный верзила, коварный выходец из техасских нищих — вот он кто. Я ненавижу таких людей.

Конечно, Мэрилин была права, говоря так о Джонсоне. Среди политиков я не встречал более подлого человека, а я знал немало политических деятелей. Джека он ненавидел просто из зависти.

— Как продвигаются съемки “Неприкаянных”? — спросил я.

— Ужасно. Возможно, снимаясь в картине, я заодно и разведусь. — Она как-то неестественно рассмеялась. Рино — это город, где процедура развода максимально упрощена, и многие приезжали туда специально, чтобы оформить развод. По иронии судьбы, Рослин, героиня Мэрилин в фильме “Неприкаянные”, тоже приехала в Рино с этой целью.

— Что, все так плохо?

— Ох, милый. И не спрашивай.

— Джек здесь, — сказал я. — Он приехал вчера.

Она хихикнула.

— Я знаю. — Она заговорщицки понизила голос. — Слушай, милый, — начала она. — Я как раз и звоню тебе по этому поводу. Мы договорились, что я приду к нему сегодня утром. Он звонил мне вчера вечером, а я потеряла адрес.

— Он остановился в “Билтморе”. Номер 9333.

— Нет, не этот адрес, — раздраженно произнесла она. — Мы должны встретиться в другом месте.

— На Россмор-авеню? В доме Джека Хейли?

— Точно!

— Номер 522, — сказал я. — Это прямо над квартирой Вильяма Гаргэна…

— Это тот парень, что играет сыщика в телевизионном сериале? Премного благодарна, любимый ты мой, — воскликнула она. — Ну, я побежала.

Мы с Джеком договорились встретиться во второй половине дня. Я должен был сообщить ему о результатах моей встречи с Синатрой и Лофордом, которые занимались организацией выступления представителей комитета “Звезды голосуют за Кеннеди”. Знаменитые артисты должны были выступить на съезде и, если все сложится удачно, — в “Колизеуме”, где Джек, став к тому времени кандидатом в президенты от демократической партии, будет выступать с речью, в которой выразит свое согласие баллотироваться в президенты. На этой встрече мы с Лофордом и Синатрой также обсуждали вопрос о том, как не выпустить Мэрилин “из-под контроля”.

Джек сам открыл мне дверь в свое убежище на Россмор-авеню. Он был в халате и ухмылялся во весь рот, но это была язвительная ухмылка.

— Если меня выберут президентом, — сказал он, — я предложу твою кандидатуру на должность директора ЦРУ.

Я уставился на него: шутка мне была непонятна.

— Вообще-то я надеялся получить должность поприличнее.

— Ни за что. Парню, который умеет хранить секреты так хорошо, как ты, в ЦРУ самое место.

— Какие секреты? — спросил я. Я понял, что где-то сплоховал, но с облегчением отметил про себя, что Джек вообще-то не сердится, а просто желает подшутить надо мной.

— В спальне спит Мэрилин, хочешь верь, хочешь нет. Ты молодец, что дал ей этот адрес, особенно если вспомнить, как ты вчера советовал мне быть поосторожнее! Может, ты агент Линдона, а, Дэйвид?

Я смотрел на Джека, лицо мое пылало от стыда.

— Она сказала, что разговаривала с тобой.

— Конечно. И что потеряла адрес. Ты у нас такой мудрый, опытный, как же ты поверил?

Теперь, когда до меня дошло, что сотворила Мэрилин, я и сам не понимал, как мог поддаться на ее уловку. Она не раз в разговорах со мной грозилась составить Джеку компанию во время поездок по штатам, где он завоевывал голоса избирателей, но я, как правило, не воспринимал это всерьез. В том, что произошло теперь, была доля и моей вины. Я в очередной раз недооценил Мэрилин.

— Ну, в свое оправдание я могу только сказать, что она врала очень убедительно…

— Дэйвид, ты бы поверил Мэрилин, даже если бы она черное назвала белым.

Это действительно было так, и от этой мысли я почувствовал себя еще большим идиотом.

— Я ей голову оторву, — произнес я.

Джек засмеялся.

— Твое желание понятно, но вряд ли ты его осуществишь. Ты простишь ее. — Он налил в чашки кофе из серебряного термоса. Квартира, в которой мы сейчас находились, была красиво и уютно обставлена элегантной мебелью; прямо на полу лежали провода: сюда провели еще несколько телефонов, в том числе и “красный телефон”, который напрямую был связан со “штабом” Кеннеди в спорткомплексе.

— Я очень виноват, Джек, — вымолвил я.

— Ничего страшного. В принципе, теперь я чувствую себя спокойнее. Я все время размышлял над твоими словами… Думал, позвонить ей или, может, лучше не надо? И вдруг в одиннадцать утра звонок в дверь, и на пороге стоит Мэрилин с бутылкой шампанского в руке. Сейчас она спит праведным сном младенца.

— Везучий ты человек.

— Да, — спокойно согласился он.

Открылась дверь, и в комнату вошла Мэрилин, одетая только в одну из рубашек Джека.

— Я услышала какой-то шум? — заговорила она. — Не могла сообразить, где я. — Даже на расстоянии было заметно, что у нее совсем маленькие зрачки, буквально крошечные черные точечки — тревожный признак. Она замолчала, раздумывая, — замолчала довольно-таки надолго, — затем спросила тонким голоском: — Так где я?

В одной руке Мэрилин держала бокал с шампанским, в другой — капсулы в яркой оболочке. Она положила капсулы в рот, запила их шампанским и улыбнулась — как-то недоуменно, отметил я про себя.

— Привет, Дэйвид, — сказала Мэрилин. Она направилась ко мне через всю комнату, изо всех сил стараясь идти прямо, словно шла не по полу, а по канату, остановилась возле меня и поцеловала. Я ощутил душистый, свежий аромат ее кожи, как у ребенка, а тело у нее было горячее (ведь она только что проснулась), хотя во всех комнатах работали кондиционеры и в квартире было холодно. Она прислонилась ко мне; ее лицо находилось совсем рядом с моим. — Я так виновата перед тобой, — произнесла она. В глазах ее стояли слезы. — Нельзя так поступать с друзьями.

Конечно, Джек был прав. Я простил ее сразу же — я не мог сердиться, легче было бы пнуть ногой коккер-спаниеля.

— Ты мой самый лучший друг, Дэйвид. — Она обвила руками мою шею, непроизвольно обнажив передо мной свою грудь. — Честное слово.

— Я знаю. — “И это не так уж далеко от истины”, — с грустью подумал я.

— Я не хотела обманывать тебя, но ведь тогда ты, наверное, не дал бы мне адрес Джека.

— Скорее всего, нет.

— Вот видишь? Значит, я рассудила правильно! — сказала она, довольная логикой своих рассуждений. — Так я уснула или мне показалось?

— Уснула.

— О, милый, я уже давно так сладко не спала… Дорогой, я хочу еще немного шампанского.

Джек посмотрел на часы.

— Мне кажется, это не самая блестящая идея, — сказал он.

Мэрилин упрямо сжала губы, и ее подбородок сразу как бы стал тяжелым. Она уже не казалась нежной и беспомощной.

— А я говорю, хочу шампанского, черт возьми, — вспылила она.

Джек какое-то мгновение смотрел на нее; на лице выступили красные пятна. Затем он обратил все в шутку и, я считаю, поступил мудро.

— В тебе есть ирландская кровь, — произнес он и, взяв бокал, прошел в небольшую кухню и принес ей шампанского.

Мэрилин обняла Джека и приникла к его губам в долгом, страстном поцелуе.

— О, любимый мой, — застонала она. — Прости меня. Я всегда перед месячными становлюсь такой раздражительной и неуравновешенной. Уж на тебя-то я вовсе не хотела кричать. — Она подошла к дивану и, порывшись в своей сумочке, извлекла из нее еще одну капсулу. Затем положила ее в рот и запила шампанским.

— Ты уверена, что тебе это не повредит? — спросил я. — Принимаешь столько таблеток, да еще вместе со спиртным?

— О, Дэйвид, это же противоаллергические средства. И

витамины. И потом, разве шампанское — это спиртной напиток? Оно же вроде как вино?

Джек ухмылялся — его забавляла эта сцена. В такой обстановке он отдыхал от напряженных событий, которые происходили всего в десяти минутах ходьбы, в спорткомплексе, где в данный момент наконец-то осуществлялось его самое заветное желание — его и его отца.

Зазвонил телефон, следом за ним — еще один. Джек снял трубку с аппарата, который стоял к нему ближе, и сказал:

— Да, вздремнул немного. — Затем стал напряженно вслушиваться, лицо его помрачнело. — Передай этому гаду, что меня поддерживают все его делегаты, черт возьми. Во время выборов в Пенсильвании моей фамилии даже не было в списках для голосования, а за меня проголосовало больше народу, чем за любого другого кандидата, не включенного в бюллетень, за всю историю штата… Или лучше я сам ему это скажу! Я столько лет трудился как проклятый, чтобы стать кандидатом в президенты от демократической партии, и я не позволю этому идиоту губернатору Пенсильвании все испортить.

Он с грохотом швырнул трубку на рычаг и схватился за другой телефон, одновременно махнув нам рукой, чтобы мы уходили. Было очевидно, что у него больше нет времени для Мэрилин и что сейчас у него есть дела поважнее, чем организация выступления “Звезды голосуют за Кеннеди”.

Нужно отдать Мэрилин должное: когда того требовала необходимость, она умела моментально собраться и сосредоточиться. Это вполне объяснимо: в более юном возрасте ей нередко приходилось проводить время в чужих спальнях. Не знаю, какие таблетки она принимала, но они довольно быстро восстанавливали ее силы, вызывая, правда, значительные побочные эффекты. Она двигалась неровной походкой и, пока дошла до спальни, несколько раз умудрилась наткнуться на стулья в гостиной.

— До свидания, любимый, — сказала она, поцеловав Джека. У него на щеке осталось пятно от ее губной помады. Я надеялся, что Джек заметит и сотрет его, прежде чем отправится выяснять отношения с губернатором Пенсильвании Лоренсом.

— Ты на машине? — спросил он.

— Я приехала на своей машине, — сказала Мэрилин. Она порылась в сумочке, вытащила ключи, показала их нам и уронила на пол.

Мы с Джеком посмотрели друг на друга, думая об одном и том же: Мэрилин нельзя садиться за руль. Мне также пришло в голову, что ее машину без труда узнает любой журналист, который знаком с Голливудом и его обитателями. Она по-прежнему ездила в “кадиллаке” с откидывающимся верхом, который ей подарили еще до того, как она вышла замуж за ди Маджо. Немало людей знали машину Мэрилин, и поставить ее у дома № 522 на Россмор-авеню — все равно что вывесить табличку: “В этом доме гостит Мэрилин Монро”.

— Я отвезу тебя домой, — предложил я.

Джек кивнул.

— Хорошая мысль!

Мэрилин не возражала. Похоже, она была даже не в состоянии поднять с пола ключи от своей машины, поэтому это сделал я. Я подхватил ее под руку и повел к двери, оставляя Джека улаживать свои дела.

Машина Мэрилин стояла у пожарного гидранта под углом к тротуару. На ветровом стекле был прикреплен талон на штраф за нарушение правил стоянки. Я помог Мэрилин сесть на переднее сиденье, а сам направился к своей машине и сказал водителю, чтобы он ждал меня у гостиницы “Беверли-Хиллз”.

Потом вернулся, сел за руль и посмотрел на Мэрилин. Она сидела, грациозно откинувшись на спинку сиденья. Одна ее рука покоилась на дверце машины, другая — лежала на спинке белого кожаного сиденья, так что ее пальцы чуть касались моей шеи. Юбка на ней задралась, оголив верхнюю часть ноги с кружевной белой подвязкой. Я подумал про себя, что это и есть самая сокровенная мечта, о которой только может грезить любой мужчина Америки: солнечным днем в автомобиле с откинутым верхом я еду по Южной Калифорнии с самой прекрасной блондинкой в мире; она сидит рядом со мной, откинувшись на спинку сиденья, глаза полузакрыты, губы чуть приоткрыты, словно ждут, чтобы их поцеловали.

Мэрилин поглаживала мою шею, а другой рукой включила радио. Передавали песню “Наша любовь будет вечной” в исполнении Синатры. Мэрилин стала тихо подпевать, словно они с Синатрой исполняли дуэт. У нее был хороший голос, чувственный, с придыханием, при звуке которого мужчины, и я в том числе, начинают грезить.

— О Господи, я обожаю Фрэнка! — простонала она. — Он такой сексуальный.

— Гм…

— Не надо ревновать, любимый.

Я вздохнул.

— Эх, кто бы обо мне такое сказал хоть раз в жизни.

Она придвинулась ко мне и поцеловала. Я смотрел на дорогу, но чувствовал на своей щеке ее губы, влажные и удивительно теплые, почти горячие.

— Ты сексуальный, — прошептала она. — Ну как? Мне очень стыдно за свой поступок, правда.

Она скользнула рукой по моей груди, животу и стала кончиками пальцев поглаживать мои чувствительные органы. Глаза у нее были закрыты, словно она думала о чем-то другом. Мэрилин хихикнула.

— Забавно , — произнесла она. — Поехали в Малибу.

Через несколько минут меня ждал Джо Кеннеди, а потом до позднего вечера у меня были назначены встречи с разными людьми. Но как же я буду жить дальше, спрашивал я себя, если сейчас откажусь от выпавшего мне шанса обладать Мэрилин. А шанс такой, что мне вполне по силам превратить его в реальность. Я понимал, что, поехав с Мэрилин в Малибу, я предам Джека — и Марию, конечно, тоже, — но мне было все равно. Я развернул машину, и мы помчались по направлению к Малибу.

— У нас нет купальных костюмов, — сказал я.

— Гм. Мы пойдем на дикий пляж, любимый. Затем будем пить коктейль “Маргарита”. Я обожаю коктейль “Маргарита”. А потом, может быть, пойдем танцевать…

— Как скажешь.

— Знаешь, Дэйвид, а ты ведь становишься совсем другим человеком, когда позволяешь себе расслабиться? — Она опять засмеялась. — Но, по-моему, тебе следует ехать помедленнее, — сказала она. — Ты только что не остановился перед знаком “Стоп”.

— Не может быть.

— Поверь мне, милый.

Я увидел в зеркале красную “мигалку”, затем услышал звук сирены. Показалась черно-белая полицейская машина.

— А, черт, — произнес я. — Вытащи-ка лучше из бардачка технический паспорт и страховой полис.

Мэрилин тупо уставилась на меня.

— Технический паспорт? Страховой полис?

У меня упало сердце. Я остановил машину, поправил галстук, размышляя, удастся ли мне уладить этот инцидент, подав полицейским свои права с заложенной в них двадцатидолларовой купюрой. Мне это показалось маловероятным: полицейские Лос-Анджелеса славились своей неподкупностью и безжалостным отношением к нарушителям правил дорожного движения. Затем я вспомнил, что мои права остались дома: в Лос-Анджелесе у меня был свой шофер, поэтому я никогда не носил с собой права.

Полицейский оказался таким, как я и представлял себе, — высокий, стройный, в очках с зеркальными стеклами и недосягаемый, как марсианин. Я объяснил ему, что документов у меня нет, и вручил ему визитную карточку с названием моей фирмы. Он взял ее кончиками пальцев, словно боясь заразиться.

— Это ваша машина, сэр?

— Нет, — ответил я. — Машина принадлежит этой даме. — Мэрилин смотрела прямо перед собой, подпевая Синатре.

— Дорогая, — нежно обратился к ней я, — дай мне, пожалуйста, документы на машину.

Мэрилин открыла бардачок, в котором лежал всевозможный хлам: чулки, старый бюстгальтер, бутылочки с таблетками и просто таблетки без упаковок, тампоны, косметика, использованные и чистые салфетки. Мэрилин тщательно перерыла все содержимое бардачка и покачала головой. Документов на машину она не нашла.

Взгляд полицейского был прикован к таблеткам — ничего хорошего это не предвещало.

— Давайте все расставим по своим местам, — обратился он ко мне. — Вы не остановились у знака “Стоп”. Машина не ваша. Прав с собой у вас нет. Технического паспорта и страхового полиса тоже нет.

— Получается так. Послушайте, я понимаю, это дело серьезное, но у меня здесь есть свой офис, вам подтвердят мою личность. Начальник полиции Паркер знает меня. В данный момент я занимаюсь подготовкой съезда демократической партии, и если есть хоть какая-то возможность побыстрее уладить это дело… — Я решил сразу попросить его о самом главном. — И без лишнего шума, — попросил я. — Без огласки.

Полицейский никак не отреагировал на мою просьбу.

— Я республиканец, — сказал он. — Это ваша машина, мисс?

Мэрилин на мгновение перестала мурлыкать песню и кивнула.

— Да, — прошептала она едва слышно. — Пожалуй.

— Что значит “пожалуй” ?

— То есть да, моя. Мне ее подарили. Правда, я не помню, мне ее подарили с документами или без?

Полицейский покачал головой и вытащил блокнот.

— Если позволите, я объясню… — начал я, но он оборвал меня.

— Вот что, — сказал он, — тебе , дружище, грозит тюрьма. — Он повернулся к Мэрилин. Она по-прежнему смотрела куда-то в сторону. — Как вас зовут, мисс?

Последовало долгое молчание.

— Мэрилия Монро, — ответила она тонким голоском.

Полицейский записал, затем недоуменно уставился в свой блокнот.

— Не смейте шутить со мной, леди! — сердито вскричал он, впервые сбросив маску равнодушной холодности. Тогда Мэрилин, словно только и ждала этого момента, сняла темные очки и повернулась к нему с очаровательной улыбкой на лице.

— А я не шучу, — проворковала она своим неповторимым голосом. — Честное слово.

— О Боже! — произнес полицейский с благоговением в голосе. — Вы и впрямь не шутите.

— Прошу извинить, что у меня нет с собой документов на машину, — сказала она. — По всей вероятности, они остались у моего мужа.

— У господина Миллера? — Как и все полицейские в Лос-Анджелесе, этот молодой человек, видимо, любил читать о личной жизни звезд.

— Нет. У моего прежнего мужа. У господина ди Маджо.

— В детстве я был его большим поклонником.

На лице Мэрилин появилось задумчивое выражение.

— Я тоже, — сказала она.

Полицейский снял солнцезащитные очки. Без них он казался не таким грозным — обычный оклахомец из какого-нибудь Бейкерсфилда, чьи предки переехали в Калифорнию за два поколения до него.

— Вы хотите сказать, что ездите на этой машине все это время — сколько? четыре или пять лет? — не имея при себе технического паспорта?

— Похоже, что так.

— Позвольте внести предложение? — прервал я их разговор, быстро перебирая в голове все возможные варианты. — Мой адвокат — Айк Люблин. Может, он приедет в ваше управление и утрясет это дело?

Имя Люблина произвело впечатление на полицейского. Айк был самым известным адвокатом Лос-Анджелеса. Хотя он, как правило, вел дела крупных деятелей организованной преступности, он поддерживал хорошие отношения и с полицейскими: отчислял крупные суммы на нужды полиции, посещал устраиваемые полицейским управлением банкеты, где всегда заказывал целый стол.

— Вам все же придется проехать со мной, — обратился ко мне полицейский. — Вы были за рулем. Вы нарушили правила дорожного движения. Мисс Монро тоже должна поехать с нами.

— Зовите меня Мэрилин, — сказала она. — Понимаете, господин Леман просто пытается вам объяснить, что я буду поставлена в очень неловкое положение, если в газетах напишут об этом происшествии. Мой муж страшно рассердится на меня. И на киностудии тоже расстроятся. — Ее глаза, как по заказу, наполнились слезами. Она подняла с пола салфетку и стала вытирать слезы, чтобы разжалобить полицейского.

У того пересохло в горле.

— Я понимаю, мадам. — Он снял фуражку и почесал голову. — Давайте сделаем так, — сказал он. — Вы поедете со мной. Я отвезу вас в гараж полицейского управления. Оттуда вы сможете позвонить господину Люблину. Тогда репортеры даже не узнают, что вы в полиции.

Это был наиболее приемлемый вариант. Лучшей перспективы ожидать не приходилось, поэтому мы охотно согласились на предложение полицейского и потащились за черно-белой полицейской машиной со скоростью тридцать пять миль в час, не быстрее и не медленнее. По дороге Мэрилин выбросила из бардачка и из сумочки все таблетки, какие у нее только были — в бутылочках и валявшиеся просто так, — впервые в жизни повиновавшись моему приказу.

Верный своему слову, наш полицейский быстро шепнул что-то своему сержанту — имена Мэрилин Монро и Айка Люблина произвели должный эффект, — и нас провели в небольшой кабинет на цокольном этаже рядом с помещением для арестованных. Там стоял зловонный запах пота, мочи и несвежего табака. Настроение у Мэрилин упало. Она стала ныть по поводу того, что я заставил ее выбросить все таблетки.

— Сейчас они мне так нужны, — жаловалась она.

— Нет. Если ты думаешь, что полицейские поверят твоей сказке о том, что это противоаллергические средства, ты глубоко заблуждаешься. Они, конечно, твои поклонники, но их долг — бороться с такими, как ты. Вспомни, что произошло с Робертом Митчумом.

Она хихикнула.

— Это когда его арестовали за употребление марихуаны? Тогда меня, можно сказать, еще не было на свете! Мы снимались с ним в фильме “Река, откуда не возвращаются”. Он хотел переспать со мной, но вел себя так отвратительно, что я ему отказала.

Рассказы Мэрилин о ее любовных связях можно поделить на две категории: одни истории казались невероятными, потому что в них Мэрилин ложилась в постель с самыми неподходящими персонажами, а другие казались столь же невероятными, потому что в них она отказывала мужчинам, которым вроде бы никак не должна была отказать . Однако сейчас было не время и не место выслушивать истории о ее любовных похождениях.

Мэрилин сидела за металлическим столиком зеленого цвета, неузнаваемая в своих темных очках. В ярком свете дневных ламп ее кожа казалась совсем бледной.

— Мне здесь совсем не нравится, — сказала она.

— В полиции никому не нравится, — успокоил я ее, взяв за руку. Из-за двери донеслись нечеловеческие звуки, как будто в помещении для арестованных содержались не люди, а животные: кто-то сердито орал, кого-то рвало, послышался шум воды в унитазе, загремели замки отпираемых или запираемых стальных дверей, затем раздалось долгое, скорбное, тоскливое завывание, вырывавшееся из глубины чьей-то измученной души.

Мэрилин поежилась.

— Здесь такое освещение, — произнесла она. — Как в морге.

— Да будет тебе, Мэрилин. Ты ведь ни разу не была в морге.

— Это верно. Но иногда мне снится морг. И освещение там как раз такое.

— Тебе снится, что ты пришла в морг?

Она покачала головой.

— Мне снится, что я лежу в морге.

Я понял, что таблетки, которые приняла Мэрилин, перестают действовать.

— Может, принести чашку кофе? — спросил я.

Она пожала плечами. Я вышел из комнаты, нашел автомат с кофе, налил две чашки и вернулся к Мэрилин. Она немного повеселела — наверное, потому что обнаружила в своей сумочке завалявшуюся в углу таблетку “от аллергии”; я заметил, как она положила ее в рот и запила кофе.

— Сколько нам еще тут сидеть? — спросила она.

— Уже недолго. — У нее дрожала рука. — У нас были такие чудесные планы, — с нежностью в голосе сказал я ей. Я еще никогда не испытывал такого острого чувства утраты, поражения, краха моей мечты. Всего несколько раз в жизни пережил я такое чувство — когда узнал о смерти Мэрилин, когда погиб Джек, а затем Бобби. Я чуть было не расплакался.

— Бедный Дэйвид, — только и успела сказать Мэрилин: в этот момент открылась дверь и в комнату быстрым шагом вошел Айк Люблин с сигарой в зубах. За ним появился сержант; он тоже курил сигару. Взглянув на их лица, я понял, что все улажено.

Через несколько минут Мэрилин тайком препроводили к лимузину Айка, усадили на заднее сиденье и отвезли в гостиницу “Беверли-Хиллз”. Айку пришлось уплатить штраф за то, что у нее не было технического паспорта и страхового полиса на машину и еще более 1000 долларов — штрафы за стоянку в неположенном месте, которые накопились с 1954 года. Я признал себя виновным в нарушении правил дорожного движения и заплатил штраф в размере 50 долларов.

Благодаря связям Айка в полицейском управлении Лос-Анджелеса имя Мэрилин не упоминалось в связи с этим инцидентом. Мне повезло меньше, и уже в тот же день слух о том, что меня задержала полиция — в сильно измененном виде — смаковался по всему городу. Когда на следующее утро я появился наконец у Джека, он не скрывал своего восхищения.

— Вот уж никогда не думал, что ты способен на безрассудные поступки, — сказал он. — Пожалуй, не следует назначать тебя директором ЦРУ.

— Не понимаю, о чем ты.

Он засмеялся.

— Когда я услышал об этом, я сказал: “Так мог бы поступить мой братишка Тедди, но только не мой старый друг Дэйвид”. Я не поверил своим ушам, когда мне передали, будто тебя задержала полиция за то, что ты вел машину в нетрезвом состоянии. Да еще и какая-то красотка была с тобой! Для меня это новая грань твоей натуры, Дэйвид. Как ты думаешь, ты окончательно изменился в лучшую сторону или просто переживаешь опасный возраст?

— Все это чепуха. Джек. Совершенно пустая сплетня.

— Ну, конечно, — ухмыльнулся Джек.

Как это ни смешно, я явно вырос в его глазах. Я отметил это про себя с чувством глубокого удовлетворения, ведь я чуть было не увел у него из-под носа любовницу.

Я разложил на маленьком столике документы, и Джек стал внимательно просматривать их. Неожиданно он поднял голову и, широко улыбаясь, посмотрел на меня.

— Ты только скажи, — попросил он, — она хоть оправдала твои расходы?

Телефонный звонок Джека застал ее у телевизора. Она смотрела съезд. Она надеялась, что во время выдвижения кандидатур и голосования Джек будет с ней, и они вместе смогут наблюдать за ходом заседания по телевизору. Однако последние два дня перед тринадцатым июля (на этот день были назначены выборы кандидата в президенты) выдались бурными и суматошными. Она с Джеком виделась всего дважды, да и эти встречи были очень короткими. Оба раза она приходила на Россмор-авеню, где они торопливо “вкушали наслаждения” под телефонные звонки в соседней комнате, а в гостиной в это время сидели двое помощников Джека, сгорая от нетерпения поскорее увезти его на очередное совещание или на встречу с какой-нибудь делегацией, в которой не было единодушного мнения по поводу предстоящего голосования.

— Ну, теперь вроде бы все в порядке, — сообщил ей по телефону Джек. Она постучала по дереву. Он , может, и без предрассудков, но она-то суеверная. — Сегодня утром нам удалось заполучить четыре голоса от делегации штата Южная Дакота, которые были обещаны Хамфри, и тринадцать с половиной голосов от делегатов штата Колорадо. А вот с Нью-Джерси у нас пока трудности. Этот придурок губернатор Мейнер настаивает, чтобы его делегаты в первом круге голосовали за него как за “сынка” делегации, скотина. Черт, он у нас еще попляшет, этот сукин сын, когда мы въедем в Белый дом!

— Откуда ты звонишь, любимый? — спросила она.

— Из дома Марьон Дэйвис. Я здесь у отца и мамы. Поужинаю у них, а потом поеду к себе и буду по телевизору наблюдать за ходом голосования.

На экране телевизора Сэм Рэйберн просил поддержать кандидатуру Линдона Джонсона под скандирование и одобрительные возгласы техасских делегатов в белых ковбойских шляпах. Ей показалось, что они и сами-то не очень верят в победу Джонсона.

— Можно, я приду к тебе сегодня? — спросила она.

— В той квартире больше встречаться нельзя, — осторожно ответил Джек. — Когда я уходил, мне пришлось спускаться по пожарной лестнице во двор, а затем лезть через забор. Здание окружено журналистами и телерепортерами, а вечером будет еще хуже. И потом, мне вряд ли удастся добраться до постели раньше двух часов ночи…

— Любимый, — прошептала она, — только одно твое слово, и я приду, чтобы отметить победу вместе с тобой. Даже если ты освободишься в четыре часа утра. Для меня это не имеет никакого значения.

Она почувствовала, что он колеблется.

— Я пришлю за тобой машину, — быстро проговорил он. — А здесь тебя будут ждать. Я выделю кого-нибудь, чтобы тебе помогли перелезть через забор и забраться по пожарной лестнице. Это будет где-нибудь в половине второго или в два. Пока не могу сказать точно, так что будь у телефона.

Она послала в трубку нежный поцелуй.

— Я буду ждать. Сколько угодно. Я подарю тебе поцелуй, который дарят президентам , любимый мой. Обещаю.

В комнате на другом конце провода раздались чьи-то голоса. Она узнала голос Джо Кеннеди.

— Меня зовут, — стал прощаться Джек. — Мы садимся ужинать.

— Я не возьму в рот ни крошки до нашей встречи, дорогой. Я приберегу свой аппетит для тебя. — Она засмеялась.

— Спасибо за твою… э… поддержку, — сказал он. Она поняла, что в комнату вошли родители Джека. — Я… э… не забуду твое обещание.

— Покажи им, тигренок! — напутствовала она его. В трубке раздались гудки.

Она положила трубку на рычаг, набрала номер ресторана и заказала бутылку шампанского “Дом Периньон” и гамбургер. Затем взяла записную книжку и занялась очень нудным делом — стала искать, где раздобыть лекарства, ведь все таблетки, какие у нее были, она выбросила. “Дэйвида убить за это мало”, — думала она.

Добывание таблеток занимало у нее много времени. Она брала рецепты у своего терапевта в Нью-Йорке, у доктора Крис, у гинеколога, который пользовал ее в Нью-Йорке, но этого не хватало. Кроме того, ее врачи часто общались друг с другом и согласовывали рецепты, чтобы не выписать Мэрилин слишком много лекарств или не те лекарства, какие нужно. К счастью, у нее и в Лос-Анджелесе были свои гинеколог и терапевт, которые выписывали ей рецепты, но этого тоже было недостаточно. Поэтому, хотя Мэрилин и не страдала ипохондрией, она ходила от врача к врачу, жалуясь на всевозможные недомогания, начиная от болей в спине и кончая аллергией, и каждый свой визит сводила к тому, что ее мучает бессонница, или она чувствует вялость, или ей нужно соблюдать диету, чтобы похудеть для съемок в очередном фильме. Мало кто из врачей отказывался выписать ей рецепт, и, если удача была на ее стороне, иногда ей удавалось заполучить рецепт многоразового пользования. В настоящий момент уже никто из ее врачей, даже доктор Крис, представления не имел, в каких количествах она принимает барбитураты.

Она посмотрела на экран телевизора: Юджин Маккарти выдвигал кандидатуру Стивенсона. Делегаты плакали, слушая, как он выкрикивает: “Не отвергайте этого человека, ведь именно благодаря ему мы все гордимся, что состоим в демократической партии! Пророк не должен быть отвергнут своей родной партией!”

Она и сама плакала, откусывая гамбургер, — ей нравился Юджин Маккарти (раза два она встречалась с ним в Нью-Йорке), а Стивенсон вызывал у нее почти такое же восхищение, как Кларк Гейбл.

После выступления Маккарти разразилась настоящая манифестация в поддержку Стивенсона, которая, казалось, не кончится никогда, и, если бы Джек заранее не предупредил ее, что именно так все и будет, она решила бы, что у Джека не так уж много шансов на победу. “У Эдлая есть все, кроме голосов делегатов”, — презрительно сказал ей Джек.

Телевизионную камеру повернули в сторону трибун. Там возникло какое-то волнение, и на экране крупным планом появилась фигура миссис Кеннеди, матери Джека, усаживающейся на свое место. Она знала, что отец Джека смотрит съезд по телевизору из дома Марьон Дэйвис. На семейном совещании, которое прошло в напряженной обстановке, было решено, что он не должен появляться в спорткомплексе; это могло отпугнуть часть делегатов, поддерживающих Джека. Мэрилин позабавила мысль, что она и Джо Кеннеди в какой-то степени товарищи по несчастью, — им обоим приходилось прятаться, чтобы не навредить Джеку!

Председательствующий постучал молоточком и объявил, что голосует делегация штата Алабама. Члены этой делегации отдали двадцать голосов за Джонсона, а за Джека — всего лишь три с половиной. Мэрилин проклинала этих чертовых южан, которые, по ее мнению, все как один были расистами и фанатиками, и этого верзилу Линдона Джонсона с хитро бегающими глазками и важной походкой техасца.

Мэрилин много раз приходилось сидеть на церемониях вручения наград Академии кинематографических искусств и наук, но ни разу в жизни не испытывала она такого напряжения, как сейчас, сидя перед телевизором и записывая в длинную колонку голоса делегатов, отданные за Джека. Чтобы победить, ему нужно было набрать семьсот шестьдесят один голос.

Мэрилин не помнила, сколько времени сидит вот так и записывает. Уже голосовала последняя делегация от штата Вайоминг, а Джеку все еще не хватало одиннадцати голосов. Вдруг она увидела на экране среди делегатов от штата Вайоминг брата Джека Тедди — он был очень похож на Джека, но полнее и с более грубыми чертами лица, — увидела, как он широко улыбается, сверкая крупными зубами, и поняла, что Джек победил. Председательствующий объявил, что делегация от штата Вайоминг отдает все пятнадцать голосов за Кеннеди…

Вскоре после того как Мэрилин вернулась из Лос-Анджелеса в Рино, съемочная площадка фильма “Неприкаянные” превратилась в бесплатный цирк для многочисленных зевак.

Народ валил в Рино со всех концов страны. Люди хотели увидеть, как снимается фильм, но в первую очередь они желали убедиться, что она разводится с Артуром, а также посмотреть, как работает Монти Клифт. Все это было крайне любопытно, а еще можно было понаблюдать, как борется со своим раздражением Кларк Гейбл, вынужденный находиться в компании людей, которых он считал недисциплинированными выскочками. На съемках постоянно торчали журналисты и фотокорреспонденты — она впервые снималась в фильме, который привлекал такое внимание прессы. В Рино приезжали также Фрэнк Синатра, Клиффорд Одетс, Мариетта Три, Дэйвид Леман и Эрон Дайамонд — все они были привлечены слухами, что здесь происходит нечто из ряда вон выходящее.

Тон всей работе над фильмом был задан в первый же день съемок. По случаю начала работы был сделан групповой снимок: она сама, Гейбл, Монти, Эли Уоллах, Хьюстон и Артур. Мэрилин сидела в окружении мужчин в самом центре на вращающемся стуле, старом и расшатанном, обливаясь потом, потому что стояла сорокаградусная жара. Она была в белом открытом платье с большими красными вишнями (кроме Монти, никто не оценил ее шутки), которое она сама выбрала для роли Рослин. Гейбл и Уоллах всем своим видом выражали недовольство тем, что их оттеснили на край снимка, хотя она не понимала, на что тут можно обижаться. Рядом с ней на краешке стула примостился бедняга Монти; он был весь такой высохший, морщинистый, сгорбленный, что вполне мог бы сойти за карлика.

Тем летом над съемочной группой фильма “Неприкаянные” витало много тайн, о которых все знали, но не говорили. Одна из них касалась ее и Артура: они спали в разных комнатах и почти не общались между собой; если они и разговаривали, то лишь для того, чтобы обменяться взаимными упреками, и если до сих пор не расстались, то только потому, что нужно было закончить работу над фильмом. Еще одна всем известная тайна состояла в том, что Гейбл, хотя внешне и выглядел по-мужски сильным и здоровым, а морщины на лице только подчеркивали его мощь и грубую мужскую красоту, на самом деле был тяжело болен. При малейшем усилии его обветренное загорелое лицо приобретало сероватый оттенок, и, когда ему казалось, что в его сторону никто не смотрит, он украдкой глотал нитроглицерин.

А Хьюстон ненавидел Монти. Как и большинство прославленных режиссеров, он любил изображать из себя всемогущего бога, а поскольку он был человек коварный, то своим поведением накалял и без того напряженную обстановку. Он давал Гейблу понять, что тот не в состоянии исполнять трюки без помощи дублеров. Он насмехался над Монти и настраивал его против Эли Уоллаха, а к самой Мэрилин относился с едва скрываемым презрением, словно она была немощным инвалидом.

Настроение Мэрилин отнюдь не улучшалось от того, что в образе Рослин Артур явно отразил свое представление о ней самой — кокетливой, импульсивной, нервной женщине, склонной к саморазрушению, все существо которой наполнено какими-то смутными страхами и тревогами. Получилась и впрямь беспутная неврастеничка.

Артур хорошо изучил ее натуру, как только может изучить муж, и знал, как вонзить кинжал в самое сердце! Рослин была одной из тех красивых женщин, у которых нет других талантов, кроме способности привлекать к себе внимание мужчин, и которые настолько ничтожны и не уверены в себе, что ради выживания вынуждены снова и снова доказывать себе и всему миру неотразимость своих чар, даже если мужчины, которых они соблазняют, им совершенно не нравятся… Но самое отвратительное и ужасное было то, что Артур попал точно в цель: образ Рослин — это она сама. Ей незачем было мучительно вживаться в образ своей героини; достаточно было просто оставаться самой собой.

Для нее любая картина — это борьба не на жизнь, а на смерть, но никогда прежде ей не приходилось испытывать таких душераздирающих мук и отчаяния. Она злилась на Артура, с кем вынуждена была если не спать в одной постели, то все равно жить в одном номере. Она тряслась от страха перед Хьюстоном, который, будто злой чародей, способен был заглянуть в самые сокровенные уголки ее души, а потом начинал терзать ее из-за того, что он увидел там. Она как беспомощная школьница терялась в присутствии Гейбла, которого считала идеалом мужчины чуть ли не с детских лет, а при виде Монти у нее просто сжималось сердце — его несчастья напоминали ей о ее собственных страданиях, хотя, наверное, ему было гораздо тяжелее, чем ей.

Находясь в Хианнис-Порте, в кругу семьи, Джек слушал результаты подсчета голосов. Из всего семейства Кеннеди только он и Джеки казались спокойными. У его сестер и невестки Этель был такой вид, словно они много дней подряд трудились не покладая рук, готовясь к приему многочисленных гостей, а теперь, когда гости вот-вот заявятся, они нервничали, сомневаясь в успехе этого мероприятия. Посол, Бобби и Тедди весь вечер сидели на телефоне, ведя переговоры с наиболее влиятельными людьми, занимающимися подсчетом голосов, — с окружными шерифами, которые отвечали за сохранность избирательных урн и имели возможность сделать так, чтобы эти урны бесследно исчезли.

Меня тоже пригласили в Хианнис-Порт, на тот случай, если придется утрясать какую-нибудь серьезную проблему с прессой или телевидением, но, поскольку затруднений не возникло, я весь вечер отмечал результаты голосования в таблице, которую Этель начертила на куске упаковочного картона от рубашки. Мария же все это время, к явному неудовольствию Джеки, заигрывала с Джеком.

Джек весь вечер молчал, время от времени подсаживаясь к телевизору. Только когда показали Никсона с семьей, направлявшихся в гостиницу мимо толпы его сторонников, он произнес:

— Вид у него какой-то непредставительный. Может, это и к лучшему, что президентом будет не он, а я.

Незадолго до полуночи Бобби, который, казалось, несколько часов подряд вел напряженные переговоры с мэром Чикаго Дэйли по поводу избирательных урн в Кук-Каунти, подошел ко мне и мрачным взглядом уставился в мои записи.

— Преимущество не очень большое, — произнес он, — но, кажется, мы побеждаем. И почему этот сукин сын Никсон не уступит?

Джек, глядя на Бобби, покачал головой.

— С какой стати он должен уступить? — возразил он. — Я бы тоже не уступил. — Он допил бутылку пива и поднялся. — Я иду спать, — объявил он и вышел из комнаты. После он нам сказал, что спал, “как ребенок”. О том, что он стал президентом Соединенных Штатов, Джек узнал только утром, когда проснулся.

На следующий день возбуждение спало и в доме воцарилась непривычная тишина и покой. Только посол не скрывал своего ликования и уже составлял “список врагов”, куда записывал фамилии людей, которые не разделяли его взглядов и в течение многих лет были его противниками.

Джеки, хотя и не прыгала от радости, но была довольна, словно Джек наконец-то совершил нечто заслуживающее ее одобрения. Джек держался несколько отстраненно, да и вообще никак не выражал своих чувств. Мне кажется, до его сознания начало доходить, что он стал президентом, когда вокруг особняка Кеннеди заняли посты агенты службы безопасности (особняк и прилегающую территорию вскоре стали называть “усадьбой Кеннеди”). Возможно, он испытывал невольный страх перед тем, что произошло.

— Ну, какие наши следующие действия? — спросил он Бобби перед завтраком.

Впервые у Бобби не было готового ответа. Джек пошел прогуляться по пляжу, а когда вернулся в дом завтракать — утром он всегда съедал яичницу из двух яиц, три кусочка грудинки и подрумяненный на огне ломтик хлеба, — настроение у него несколько поднялось.

— Я никак не могу поверить, что все кончилось, — сказал он мне.

— Конечно, кончилось. Ты бы видел, сколько тебе прислали телеграмм. Их уже несколько сотен, господин президент. — Первый раз я назвал его так. Наверное, со временем я привыкну называть его “господин президент”.

Он ухмыльнулся.

— Звучит, как прекрасная музыка! — Джек откинулся на спинку стула и закурил сигару. Это всегда означало, что у него хорошее настроение. В столовую спустились Джеки и остальные члены семьи Кеннеди. — Ты просмотрел телеграммы? — спросил он меня.

— Не все. — Я жестом указал на корзину для бумаг, в которой я принес телеграммы. Она была переполнена. К концу дня сюда приедут все сотрудники секретариата Кеннеди, чтобы заняться телеграммами и другими подобными вещами. Я взял первую попавшуюся телеграмму. — Поздравления от кардинала Спеллмана, — сказал я. — Он молится за тебя.

Джек засмеялся.

— Поддерживал Никсона, а молится за меня? Вот и молился бы за Никсона.

Я взял еще одну телеграмму.

— Эта от губернатора Мейнера. Он пишет, что Нью-Джерси за “Новый рубеж”.

— В “списке врагов”, составленном отцом, он значится под первым номером. Если бы у меня был такой список, я тоже поместил бы его фамилию в верхнюю строчку.

Я просмотрел несколько десятков телеграмм от различных известных деятелей, политиков, крупных бизнесменов, простых граждан, руководителей иностранных государств. Одна из телеграмм привлекла мое внимание. “Дорогой господин президент, — начал читать я про себя, — ваша победа заставила мерцать все звезды, но эта маленькая звездочка сияет только для вас. Примите мои поздравления. С любовью, Мэрилин”.

Должно быть, я читал телеграмму дольше, чем следовало, и этим вызвал всеобщее любопытство. Джеки спросила:

— От кого это?

Я проглотил комок в горле.

— От монахинь из приходской школы в Лос-Анджелесе, — нелепо сымпровизировал я. Джек выхватил телеграмму из моей руки; я не успел помешать ему.

— Надо же, как мило! Прочитай вслух, Джек, — попросила Джеки.

Джек бросил на меня гневный взгляд за то, что я поставил его в глупое положение. Он нахмурил лоб, притворяясь, что без очков с трудом разбирает текст, затем стал читать:

— Дорогой господин президент, все преподаватели и ученики Школы Непорочного Зачатия выражают вам свою поддержку и молятся за вас и миссис Кеннеди. Сестры Розанна, Мэри Вет, Долорес и Гильда.

Он свернул телеграмму и положил в карман.

— На эту телеграмму я отвечу сам, — торжественно произнес он.

— Сестра Гильда ? — спросила Этель.

— В Лос-Анджелесе все бывает, — невозмутимо ответил Джек. Он встал из-за стола и потянулся. — Пойдем прогуляемся, — обратился он ко мне.

Мы вышли из дома и направились к пляжу. С моря дул бодрящий ветерок. Новый президент был одет в брюки военного образца, свитер и ботинки на толстой подошве, а я — в фланелевых брюках, спортивной куртке и обычных кожаных туфлях — ежился от холода. Медленно шагая по берегу, мы увидели, как агенты службы безопасности заняли свои посты на дюнах, — их силуэты были ясно видны на фоне серого неба.

— Мне нелегко будет привыкнуть к этому, — заметил Джек.

— Тут уж никуда не денешься. Кроме того, для агентов охраны можно найти какое-нибудь дело. Айку они подносили клюшки и мячи.

Джек покачал головой.

— Я не собираюсь терять свою свободу из-за того, что стал президентом.

Я знал, что в понимании Джека “свобода” — это возможность развлекаться с женщинами. “Но в этом агенты службы безопасности не станут ему помехой”, — подумал я. Они очень гордились тем, что служат непосредственно президенту, и с ними всегда легко было договориться. Джек сумеет приручить их еще до официального вступления в должность. Они будут делать для него все, что он прикажет, и чуть ли не сами станут поставлять ему девиц.

— Они сообщили мне мой псевдоним, — сказал он. — Улан. Похоже, они засекретили всех и вся. Бобби — Легенда; Белый дом — Замок. А ты, если хочешь знать, Фланелевая Куртка.

— Фланелевая куртка?

— Видимо, твой стиль одежды произвел на них впечатление.

“Наверное, и у всех женщин, с которыми встречался Джек, тоже были свои псевдонимы”, — подумал я. Позже я узнал, что Мэрилин в их списке значилась под псевдонимом Соломенная Голова. Выходит, у них там тоже есть юмористы.

Мы устало брели по песку.

— Как дела у Мэрилин? — спросил Джек. Почти четыре месяца он был занят предвыборной кампанией. Он работал день и ночь, и у него не было времени общаться с Мэрилин и думать о ее невзгодах.

— Насколько мне известно, съемки фильма для нее были словно кошмарный сон. Таблетки, проблемы, стресс… Хьюстону пришлось прервать съемки, потому что ее отправили в Лос-Анджелес, где она неделю или чуть больше провела в психиатрической лечебнице… С Миллером она развелась. Все кончено.

Я не стал говорить ему, что в довершение ко всем несчастьям Мэрилин в день президентских выборов с Кларком Гейблом случился сердечный приступ, — через сутки после того, как он сыграл с Мэрилин заключительную сцену в фильме “Неприкаянные”.

— Мне следует поговорить с ней, — задумчиво произнес он. — О телеграмме. Она потрясающая женщина, но иногда проявляет чересчур много… э… энтузиазма. — Он посмотрел на меня. — Мы ведь не хотим, чтобы она все время пыталась добраться до меня дома, не так ли?

Я был удивлен словом “мы”, но промолчал и лишь кивнул в ответ. У меня не было ни малейшего желания объяснять Мэрилин, что она должна вести себя более осторожно. Как оказалось, сам Джек тоже не хотел вести этот разговор. Проблему решили агенты службы безопасности — они всегда были рады услужить президенту. Был выделен специальный номер телефона в Белом доме, по которому звонила только Мэрилин, не опасаясь, что попадет в личные апартаменты президента на верхнем этаже, где трубку могла снять Джеки.

Джек с удовольствием еще поговорил бы о Мэрилин, но с должностью президента у него появилось много новых забот.

— Ты хочешь получить пост в администрации? — неожиданно спросил он.

— Ну, вообще-то я немного думал об этом…

Джек не выказал особой радости или заинтересованности. А может быть, он надеялся, что я откажусь? Эта мысль привела меня в замешательство.

— Ну и чем бы ты хотел заняться? — коротко спросил он.

— Ну, я надеялся…

Джек не дал мне закончить.

— Может быть, ЮСИА? — предложил он. — Почему бы нет? Мне бы хотелось повысить роль и значение информационного агентства. Да что там говорить, наши проблемы со странами третьего мира отчасти связаны с тем, что мы толком не можем объяснить им свою позицию. Мы можем предложить им гораздо больше, чем русские, но информации об этом нет никакой.

— Я плохо представляю себя в роли почтальона, раздающего аборигенам журнал “Федералист”, Джек, если я тебя правильно понял, — холодно ответил я. Джек прекрасно знал, что меня не интересует поприще вашингтонского чиновника, а пост директора Информационного агентства Соединенных Штатов — это ишачья должность. Директор ЮСИА не имеет прямого выхода на президента и постоянно испытывает на себе недовольство конгрессменов правого толка, которые требуют, чтобы из библиотек ЮСИА во всем мире были изъяты “Приключения Гекльберри Финна” и “Гроздья гнева”.

— Ты мог бы предложить мне что-нибудь поприличнее, — сердито продолжал я, даже не пытаясь скрыть своего недовольства.

Джек покраснел.

— Например?

Я не сомневался, что Джо информировал его о моем желании поехать послом в Лондон. В вопросах политики у них почти не было секретов друг от друга.

— Вообще-то я мечтал о Лондоне.

— Ты хочешь быть послом в Великобритании? — спросил он, качая головой. Некоторое время мы шли молча. Джек обдумывал мою просьбу, а может, просто делал вид, что размышляет. — Не знаю, Дэйвид, — заговорил он наконец. — Я не уверен, что должность посла в Лондоне… э… подойдет для тебя…

У него хватило такта не сказать, что я не подхожу для этой должности, но все равно я был в бешенстве. “Я заслужил право попросить то, чего мне хочется, и надеяться, что мою просьбу исполнят”, — думал я.

— Мне кажется, я справлюсь, — резко возразил я. — И считаю, что заслужил эту должность.

— Пожалуй. То есть, конечно, Дэйвид, в этом нет сомнений… Дай мне время поразмыслить о твоем предложении, хорошо?

— Да, конечно. — Я не собирался упрашивать Джека. Я был слишком горд и не мог опуститься до такого.

И все же я был глубоко оскорблен его неблагодарностью и, конечно же, сердился на него. Но главное, я чувствовал себя идиотом . К счастью, я никому, кроме Джо и Мэрилин, не рассказывал о своей честолюбивой мечте — слава Богу, что я никогда не обсуждал этот вопрос с Марией! Но у меня было такое чувство, будто меня обманули, словно Джек вычеркнул меня из круга своих близких друзей и помощников. И в то же время я презирал себя за то, что хотел остаться в этом кругу.

Должно быть, отголоски моих мыслей отразились у меня на лице. Джек положил руку мне на плечо и сказал:

— Я бы хотел, чтобы ты был рядом со мной, Дэйвид. Лондон — это слишком далеко. Ты же знаешь, как я ценю твои советы.

— Благодарю.

— И твою помощь. Если бы не ты, я не победил бы на съезде. — Он видел, что его льстивые речи не действуют на меня. — Я подумаю о твоей просьбе, Дэйвид. Обещаю. Мы скоро вернемся к этому разговору.

Мы еще некоторое время бродили по берегу, но между нами чувствовалась напряженность. Я говорил себе, что скорее всего Джек, посоветовавшись с отцом, предложит мне должность посла в Великобритании, и я наверняка соглашусь, но ведь его предложение будет исходить не от чистого сердца, и мы оба знали это.

Джек заметил, что я поеживаюсь в своей легкой спортивной куртке.

— Ты замерз, — сказал он. — Пойдем назад. — Мы повернули к дому, и он вздохнул. Теперь ветер дул нам в спину. — Все эти назначения на должности — такое противное дело, — поделился он со мной своими заботами, явно желая сгладить неприятный осадок от разговора. — Мне уже трое звонили, рекомендуя Эдлая на пост госсекретаря… Но это только через мой труп!

Хотя и неохотно, но я все же поддался желанию Джека использовать меня в качестве советника — было ясно, что именно в этой роли он и хотел меня видеть.

— А Бобби? — спросил я.

— А что Бобби? Я с удовольствием поставил бы его во главе госдепартамента, и он великолепно справлялся бы с этой работой, но об этом не может быть и речи. Я думал назначить его министром обороны, но это тоже вызовет недовольство…

— А он что хочет?

— Бобби? Он и сам не знает. То он хочет занять какой-нибудь ответственный пост в администрации, то говорит, что уедет из Вашингтона и станет учителем… А что, если назначить его министром юстиции?

Забыв про свой гнев, я присвистнул от удивления.

— Вот это сюрприз! Все же считают его безжалостным человеком…

Джек засмеялся.

— Бобби не более жесток, чем я. Он просто очень робкий, вот и все. А перед камерой он старается это скрыть, поэтому все и думают, что он безжалостный. Вообще-то это мысль, как ты считаешь? Назначить его министром юстиции? Это многих заставит вздрогнуть и вести себя осмотрительнее.

— В том числе и Эдгара Гувера.

— А? — На его лице появилось загадочное выражение, словно он собирался открыть мне какую-то тайну. — Откровенно говоря, Дэйвид, мне кажется, пришло время отправить Гувера на пенсию.

Мы уже подошли к дому — слава Богу! Мои пальцы посинели от холода.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросил я.

Джек остановил на мне свой взгляд, и впервые я ясно осознал, что его действительно избрали президентом. В его глазах застыло незнакомое мне выражение твердой решимости, губы плотно сжаты, словно высечены из гранита.

— Да, — резко ответил он. — Абсолютно уверен.

Джек открыл дверь, и на меня пахнуло теплом от огня в камине. Женщины семейства Кеннеди над чем-то громко смеялись.

— Наступила пора перемен, — сказал он.

Гувер не привык, чтобы его заставляли ждать, даже если он шел на прием к президенту страны, — вернее, ожидание у президента раздражало его больше всего.

В конце концов, кто такой президент? Гувер служил нескольким президентам много лет подряд, с самого 1924 года. Он стал директором ФБР за год до того, как родился нынешний министр юстиции, — такая фраза по указанию Гувера была включена в текст экскурсии по зданию министерства юстиции.

Ему было известно буквально все о любовной связи Рузвельта, не говоря уже о случайных приятелях миссис Рузвельт. Его агенты даже записали на пленку ее встречу с Джо Лэшем в номере отеля в Нью-Йорке, где они вместе провели ночь. Гувер дал прослушать эту ужасную запись президенту Рузвельту, и тот был ошеломлен. У директора ФБР имелись материалы о финансовых махинациях друзей Гарри Трумэна из Канзас-Сити. Он перехватывал все письма, которые посылала Эйзенхауэру Кей Саммерсби, напоминая президенту, что он обещал развестись с Мэми и жениться на ней…

Он немало знал о людях, которые были президентами США! Знал все грязные секреты их интимной жизни, все тщательно захороненные тайны их политической деятельности, знал об их неблагонадежных друзьях, с которыми они имели неосторожность подружиться в школе или в колледже и которые впоследствии стали сторонниками левых движений или гомосексуалистами (впрочем, одно другому не мешало), знал об их заигрываниях с Москвой, или с замужними женщинами, или с финансистами с Уоллстрит…

Гувер не льстил себе — он реально смотрел на вещи. Пусть президенты не любили его, не доверяли ему, не приглашали отужинать в личных апартаментах на верхнем этаже Белого дома, но ни один из них никогда не заставлял его ждать аудиенции!

Личный секретарь нового президента и руководитель аппарата Белого дома стояли возле двери в кабинет президента, словно охраняли ее. Обменявшись с Гувером двумя-тремя ничего не значащими фразами, они замолчали. По их лицам он видел, что они испытывают к нему неприязнь. Что ж, пусть, думал про себя Гувер. Говорил же один римский император: “Пусть ненавидят, лишь бы боялись”. Ему стоит только заглянуть в собранные на них досье, и тогда они узнают, что значит идти против Гувера. В его папках хранится масса всеми забытых фактов: кто-то когда-то выписывал журнал, пропагандировавший левые взгляды, кто-то устроил для своей подружки незаконный аборт, кто-то в студенческие годы участвовал в работе “дискуссионного клуба”, который, по сути дела, был партийной ячейкой. “Все вы у меня под колпаком, дерзкие молокососы!” — думал он и вдруг, к своему ужасу, осознал, что они смотрят на него не со страхом, а с жалостью.

Жалость! Это может означать только одно — ему предложат уйти в отставку! Гувер почувствовал, как у него застучало в висках, в горле пересохло, руки, придерживающие на коленях портфель, задрожали.

Значит, на пенсию! Что же он будет делать на пенсии? Что станет с ним и с Клайдом, с двумя стариками? Будут жить где-нибудь на Золотом берегу во Флориде, степенно вышагивать по пляжу, вместе ходить по магазинам, вместе проводить вечера, просматривая его альбомы с вырезками из журналов?

— Президент ждет вас, господин директор.

Гувер машинально поднялся и нетвердым шагом вошел в Овальный кабинет. Увидев его, президент встал и тут же сел на свое место за большим столом, жестом приглашая Гувера сесть напротив.

Гувер не привык к такому приему. Когда он входил, все президенты, как правило, выходили из-за стола и садились рядом с ним на диван — все, кроме Рузвельта; тот обычно усаживал его в кресло перед камином, а сам подъезжал к нему в своей коляске и останавливался так близко, что их колени едва не соприкасались.

“Он подчеркнуто невежлив!” — в отчаянии подумал Гувер, со страхом ощущая, как бешено колотится сердце. На что он надеялся? Этот грубиян, младший брат президента, своим поведением давно уже дал ему понять, чего следует ожидать. Бобби — Гувер содрогался при мысли о том, что тот теперь министр юстиции, — приказал отключить прямой телефон, по которому директор ФБР мог звонить непосредственно в кабинет министра, и теперь Гуверу, как и любому смертному, приходилось связываться с ним через секретаря! Как-то раз Бобби заявился в кабинет Гувера без пиджака, даже не предупредив его о своем визите, вызвал к себе, где директору ФБР пришлось стоя наблюдать (Бобби не предложил ему сесть), как министр метал стрелы в мишень, при этом он иногда промахивался, и стрелы вонзались в панельную обшивку, — а ведь это не что иное, как осквернение государственной собственности. Но что самое ужасное, Бобби стал приглашать к себе агентов ФБР и просил их докладывать о результатах работы непосредственно ему.

Гувер прокашлялся, усилием воли заставляя себя не думать об этих оскорбительных выпадах, порочащих достоинство и престиж его должности.

— Вы вызывали меня, господин президент? — спросил он.

“Президент, а выглядит, как школьник”, — подумал Гувер. Странно, многие из недавно принятых на работу в ФБР агентов казались ему такими юными, что он даже поинтересовался, не снизили ли по закону минимальный возраст найма на работу, и очень удивился, когда узнал, что возраст найма остался прежним.

Президент, похоже, нервничал.

— Да-да, — коротко ответил он.

Воцарилось молчание. Гувер, как никто другой в Вашингтоне, разбирался в тонкостях протокола. Президент не принял его сразу, усадил не на то место, оттягивает начало разговора. Теперь Гувер точно знал, зачем его вызвали. Если ему повезет, президент может оставить его в должности до семидесятилетнего юбилея, но это вряд ли, — эти молодые люди не знают сострадания, напомнил себе Гувер, как и их отец.

— Я размышлял о будущем, — начал президент.

— Будущее в опасности, господин президент, — сказал Гувер, делая отчаянную попытку отдалить тот момент, когда президент произнесет неизбежный приговор, который уже читался в его глазах. — За границей растут масштабы коммунистического заговора, да и у нас в стране тоже, как никогда раньше…

— Возможно. Но я не об этом, Эдгар. Я размышлял о будущем ФБР.

— Я тоже об этом думаю, господин президент, и ночью, и днем.

На красивом лице президента промелькнуло раздражение.

— Я твердо убежден, что в правительстве необходимы перемены, на всех уровнях. Нужны новые идеи, свежая кровь.

Гувер весь истекал потом, однако все же выдавил из себя угрюмую улыбку.

— Но опыт тоже кое-что значит, господин президент, — произнес он сдавленным голосом.

“Вот сейчас, — думал про себя Гувер, — он предложит мне уйти в отставку, и я вынужден буду согласиться!” В такой ситуации даже директор ФБР не мог отклонить просьбу президента.

— Перемены тоже кое-что значат. — Кеннеди чуть улыбнулся.

“Черт! — думал Гувер. — Ему это доставляет удовольствие! ” Гувер открыл портфель — дальше отступать некуда, сказал он себе.

— Я всей душой за перемены, — произнес он, глядя прямо в глаза своему палачу. — Возьмем, к примеру, технические средства. Под моим руководством ФБР превзошло по уровню методов наблюдения службы безопасности всех стран мира, в том числе и КГБ.

Кеннеди вскинул брови. Сообщение Гувера его заинтересовало. Он насторожился.

— Мне приятно это слышать, но…

— Вот здесь, например, у меня расшифровка разговора между известным советским шпионом и человеком из вашей администрации. Запись была произведена с расстояния более 100 ярдов, в Рок-Крик-парке… — Он вытащил из портфеля листок бумаги, помеченный грифом “Совершенно секретно”.

Лицо президента стало суровым.

— Уберите это, — резко приказал он. — Вы не испугаете меня подобной чепухой, даже если это и правда. Я не верю, что у меня в администрации есть свой Элджер Хисс, и я не позволю вам выдумывать его. Ну а если такой человек все же есть, я упрячу его в федеральную тюрьму быстрее, чем вы успеете схватить трубку, чтобы позвонить в Уэстбрук-Пеглер. — Он немигающим взглядом смотрел на Гувера. — Ничто не вечно. Это относится и к вам.

Не дожидаясь, пока президент скажет что-нибудь еще, Гувер вытащил из портфеля другой листок и положил его на стол текстом вверх. Пот градом струился по его лицу, но он не позволял себе взять из нагрудного кармана аккуратно сложенный уголком носовой платок и вытереть лицо.

— Мне кажется, этот разговор для вас представляет больший интерес, сэр, — тихо произнес Гувер.

Президент с отвращением взял в руки листок бумаги и быстро пробежал его глазами, затем стал внимательно перечитывать написанное.

— Кто это… э… Соломенная Голова? — спросил он.

Гувер видел, что президент тянет время, не зная, как поступить.

— Мисс Мэрилин Монро, сэр, — ответил он, четко выговаривая каждый слог.

— Понятно. — Кеннеди снова уткнулся глазами в листок бумаги. Он покраснел. — Откуда у вас эта гадость? — спросил он.

— Есть человек, который снабжает меня подобной информацией.

— Не валяйте дурака, господин Гувер. Вы что, следите за мной? — Мало найдется людей, которые не затрепетали бы от ужаса, заслышав в голосе президента такое неистовое бешенство, но Гувер притворился возмущенным, словно ему бросили в лицо несправедливое обвинение.

— Разумеется, нет , господин президент, — резко ответил он. — Мы полагаем, что этот разговор был записан так называемым “специалистом по прослушиванию средств связи”, который работает на Хоффу и одного главаря мафии…

— То есть вы хотите сказать, что господин Хоффа установил подслушивающие устройства в моем номере в “Карлайле”?

Гувер смотрел на президента немигающим взглядом.

— Выходит, что так оно и есть.

— И давно? Сколько у вас имеется подобных записей?

— Довольно много, господин президент. И в них… э… фигурирует не только мисс Монро.

— Ясно. И вы допустили такое?

— Наоборот. Как только я узнал о том, что вас прослушивают, я тут же направил одного из наших лучших сотрудников, агента по особо важным делам Киркпатрика, проверить все ваши резиденции. Все подслушивающие устройства изъяты, господин президент. Можете дышать свободно. Об этой тайне знаем только мы с вами.

— И господин Хоффа.

— Ну да. Но думаю, с Хоффой мы разберемся. — Гувер кашлянул, вежлива прикрывая рот ладонью. Лицо президента дышало откровенной, неприкрытой ненавистью, и Гувер упивался сознанием своей победы. — У нас есть такие материалы о преступной деятельности Хоффы. Вы не поверите, господин президент, — прошептал он. — Например…

— Я не хочу этого знать, — сказал Кеннеди.

— Как вам угодно. — Гувер сделал вид, что оскорблен.

— Что еще?

— У нас есть… э… фотографии…

— Нет, я имею в виду, есть еще вопросы, которые вы хотите обсудить со мной? — Самообладание вернулось к президенту. Он смотрел на Гувера холодным, тяжелым, равнодушным взглядом.

Гуверу было достаточно просто взглянуть в лицо президенту, чтобы понять: малейшая неосторожность с его стороны, один неверный шаг, и тогда уже больше не жди пощады от Кеннеди — он и его брат постараются сместить Гувера при первой возможности.

Ему было наплевать. Он ощущал себя на двадцать лет моложе. Более того, у него было такое чувство, словно опять вернулось то время, когда его считали героем, героем с автоматом в руке, когда он прославился на всю страну в связи с гибелью Диллинджера.

Он никогда не предоставит им возможности избавиться от него, ликовал Гувер.

Он переживет их обоих!

О том, что произошло в Заливе свиней[15], я узнал из выступления Эдлая Стивенсона на заседании ассамблеи ООН, где он с негодованием доказывал, что США не имеют никакого отношения к вторжению на Кубу. Затем позвонил Бобби и сказал:

— Немедленно приезжай. Пришел конец нашей непорочности.

Тут я сразу понял, что бедняга Эдлай отдувается перед всем миром за промахи Джека и Бобби и что мы оказались, как говаривал их отец, “по уши в дерьме”.

Звонок посла застал меня, когда я уже выходил из дома, чтобы ехать в аэропорт Ла Гуардиа.

— Эти сволочи из ЦРУ, — рычал он. — Я говорил Джеку, что за все ЦРУ не дал бы и доллара. Ты смотри, что они сделали с моим мальчиком!

От душившего его гнева Джо с трудом выговаривал слова. Его голос мне показался странным, словно он был простужен; потом я понял, что он плачет.

— Они погубили карьеру моего сына , — голосил Джо, и, слыша в трубке его страдания, я больше не сомневался, что Джек попал в серьезную переделку.

С самых первых дней пребывания на посту президента Джек постоянно находился в атмосфере назревающего кризиса, можно сказать, на грани катастрофы. Только поэтому я сразу и откликнулся на призыв о помощи. А вообще-то я был обижен на Джека, все не мог забыть, как высокомерно он беседовал со мной на следующий же день после выборов. Мы с Марией в качестве почетных гостей присутствовали на церемонии инаугурации. Мария была польщена и довольна тем, что находится в центре внимания, но я никак не мог смириться с нанесенной мне обидой, ведь Джек так и не сказал, что назначит меня послом в Великобритании, о чем я всегда мечтал. Ну, а Мария-то, конечно, была просто в восхищении от нашего нового президента.

В конце концов, если я нужен Джеку (и родине), я обязан помочь. Да и кто не откликнется на призыв президента Соединенных Штатов? Тем более если вы знаете его со школьного возраста.

Кроме всего прочего, затишье, наступившее в моей жизни после напряженной работы во время предвыборной кампании, угнетало меня; я не находил себе места от скуки. Я скучал не только по политической деятельности, но, как ни странно, и по тем поручениям, которые мне приходилось выполнять в качестве связного между Джеком и мафией. У Джека теперь появились более важные дела, да и у мафии, видимо, тоже. Став президентом, Джек утратил интерес к Хоффе, а Бобби, который до этого клялся посадить Хоффу в тюрьму, стал министром юстиции, и у него тоже появились более насущные проблемы — в первую очередь, проблема защиты гражданских прав, а также проблема нейтрализации Гувера. Война против Хоффы отошла на второй план, гангстеры Чикаго вздохнули свободнее, а я избавился от необходимости общаться с Джеком Руби и Редом Дорфманом.

Меня сразу же провели к президенту. У Джека было бледное, опухшее лицо, глаза ввалились и помутнели от усталости.

— А, Дэйвид, — произнес он, пожимая мне руку, — спасибо, что приехал. На этот раз мы влипли по-настоящему.

— Чем могу помочь, господин президент? — спросил я.

— Не откладывая, садись за телефон, Дэйвид, и звони всем, кто тебе чем-то обязан. Необходимо ликвидировать последствия катастрофы! Переговори с Гарри Лусом, Панчем Сульцбергером, Биллом Пейли… Сделай все возможное. Если ты решишь, что мне нужно переговорить с кем-нибудь, я сделаю это, но имей в виду, я не собираюсь выслушивать высокопарные рассуждения по вопросам внешней политики или о честности в политике вообще. Ясно?

— Будет сделано, — ответил я. Лицо Джека застыло в жесткой неподвижности, словно окаменело; на нем не отражалось никаких эмоций. Я пытался понять, что скрывается за этой непроницаемой маской. Точно я знал только одно: если случались неприятности, Джек прежде всего винил в них себя, а не других.

— Ситуация очень сложная? — спросил я. — Чем это грозит в самом худшем случае?

Джек издал глубокий вздох. Он сидел, перенеся всю тяжесть своего тела на спинку стула и закинув ноги на сверкающую поверхность стола.

— Здорово они меня подставили, — сказал он.

— Кто, кубинцы?

— ЦРУ.

— Надо же, и отец твой сегодня утром сказал мне то же самое.

— Он прав. Как всегда.

Джек произнес последние слова с горечью. Хотя у него с отцом и были доверительные отношения, однако президенту Соединенных Штатов не очень приятно слышать от своего родителя фразы наподобие “Я ведь предупреждал тебя”. Впрочем, дети всегда испытывают стыд и унижение, когда им приходится признавать правоту своих родителей.

— Как развиваются события на плацдарме?

— Идут кровопролитные бои.

— Подкрепления будут направлены?

— Нет. — Голос Джека звучал глухо и монотонно. — Я запретил воздушные налеты и обстрел с моря. Ясно, что это провал, и незачем его усугублять.

— У нас есть возможность вывезти наших людей с плацдармов?

Джек смотрел на серое небо, губы сурово сжаты.

— Скорее всего, нет, — мрачно произнес он.

— Понятно. — Другими словами, это был провал, о котором знал весь мир, провал, ставший результатом предательских и неумелых действий; при этом все старались уйти от ответственности. Злейшие враги Джека не могли бы придумать более разрушительного по своим последствиям — и более унизительного — сценария. Джек бросил вызов Кастро и проиграл.

— Где Бобби? — спросил я.

Джек покачал головой.

— Брат — моя главная опора, — ответил он, выговаривая слова медленно и тихо. — Это будет мне уроком, Дэйвид. Из всех людей здесь в Вашингтоне Бобби — единственный, кому я могу доверять.

Джек взял канцелярскую скрепку и стал скручивать и выворачивать ее, пока не сломал.

— Все остальные абсолютно ни на что не годятся , — сказал он. — Когда мы решили проводить эту операцию, Бисселл с пеной у рта расхваливал возможности ЦРУ. “Я ваша акула-людоед, господин президент”, — говорил он мне. Акула! Пескарь — вот он кто! А как только запахло жареным, он поспешил спихнуть это дело на Объединенный комитет начальников штабов, а комитет воспротивился этому. Они смогли договориться только в одном: что вся ответственность ложится на меня.

Джек сидел, раскачиваясь на своем стуле. В Овальном кабинете стояла абсолютная тишина, словно никакого кризиса не было и в помине. Очевидно, он приказал, чтобы его не беспокоили.

— Я думал, сяду за этот стол, и вся власть в моих руках, — продолжал он. — Стоит только приказать, и все будет исполнено. Ничего подобного. Президент — самый уязвимый на земле человек. Он постоянно находится под угрозой и отвечает за все, хотя решения принимают чиновники.

Последний раз я виделся с Джеком всего несколько недель назад, но за это время он, казалось, постарел лет на десять. Джек, конечно, оправится от своей неудачи — он еще молод, сил у него много, и он не станет долго предаваться отчаянию, — но после катастрофы в Заливе свиней в моем представлении он перестал быть молодым. Пост президента достался ему ценой суровых испытаний, думал я.

— Нет, — сказал он, — такие операции надо готовить серьезно. Отныне я не позволю никаких легкомысленных авантюр. Возможно, я войду в историю как президент, который не смог вернуть Кубу в сферу нашего влияния, — правда, это мы еще посмотрим! — но я не хочу стать президентом, из-за которого мы потеряли Лаос и Вьетнам.

— Честолюбивый замысел. — “И опасная затея”, — подумал я.

— До выполнения еще далеко. — Джек вздохнул и с трудом поднялся. — Терпеть не могу эти совещания, но придется идти. Это как вскрытие в морге: кучка врачей сгрудилась вокруг трупа и пытается выяснить, что не сработало… Жаль тех бедняг на берегу залива.

— Если кто-то из них уцелеет, это тоже создаст некоторые проблемы, господин президент.

Он кивнул.

— От этого никуда не денешься. Как-нибудь разберемся.

— Некоторые из них будут очень недовольны.

— Не только они. Кое-кто из твоих старых друзей очень усердно настаивал на высадке десанта.

— Из моих друзей?

— Ты знаешь, о ком я говорю.

Я понял его, и мне это не понравилось.

— Я понятия не имел, что наши друзья связаны с этим делом, господин президент.

— Я тебе этого не говорил. Тебе вообще об этом ничего не известно. ЦРУ разработало отдельный план. Хотели захватить противника в клещи, понимаешь? Мафия должна была разделаться с Кастро непосредственно перед высадкой десанта.

— Как “разделаться”?

— Ну, нейтрализовать его.

— Нейтрализовать?

— Покончить с ним! — раздраженно объяснил Джек. — Теперь тебе ясно?

Я пришел в ужас — настолько это было нелепо.

— Боже мой, Джек, — вскричал я, впервые забыв обратиться к нему как подобало. — Я не отрицаю, что лично сам передал тебе их предложение, но мне и в голову не могло прийти, что ты решишься на такой шаг… Это же чистейшая глупость!

— Ну да. Сейчас, когда операция провалилась, все так говорят… Мафия оказалась ничем не лучше ЦРУ.

— Мне это давно известно. Я знаю , что это за люди! — Я посмотрел на него. — Нужно было посоветоваться со мной.

Должно быть, Джек почувствовал, что я обижен на него: став президентом, он забыл обо мне. Он смутился, понимая, что я вправе обижаться.

— Дэйвид, о плане операции знал очень узкий круг лиц, как у них принято выражаться… — Он уже усвоил терминологию. — Да и вообще, тебе лучше было об этом не знать, правда. — Он помолчал. — Извини, — сказал он. — Я говорю искренне.

— Позволь напомнить тебе, что хорошо это или плохо, но я завязан с этими людьми. Я не хочу, чтобы они обвиняли меня в том, о чем я понятия не имел.

— Мне кажется, тебе нечего бояться, Дэйвид. Они обвиняют ЦРУ. И меня.

Я не был в том уверен.

— Кто вел с ними переговоры? И кто был с их стороны?

— Они откомандировали Джанкану, — осторожно ответил он. — ЦРУ имело дело с ним.

Он кашлянул.

— Вообще-то, многие выходили с ними на связь, — добавил он небрежно. — Я тоже имел с ними контакт . — Вид у него был виноватый.

Я был поражен.

— Ты встречался с Джанканой? Как ты мог так рисковать? Тебе следовало послать кого-то другого. Хотя бы меня .

— Да, — неуверенно согласился он, кивая головой. Он был смущен. — Да, наверное, так было бы лучше. Теперь это очевидно. Но тогда такой шаг казался не вполне оправданным, Дэйвид. Необходимо было встретиться мне лично …

Он бросил взгляд на часы. Я понял намек и пошел выполнять его поручение — договариваться с прессой. Джек явно нуждался в моей помощи и понимал это.

Ей сразу бросилось в глаза, как сильно постарел Джо Кеннеди. Под яркими лучами солнца Флориды перед ней предстал старик, и для нее это было неожиданностью.

— У меня резкие стреляющие боли в руке, — пожаловался он. — И голова болит. Не знаю, что со мной происходит, проклятье какое-то.

У нее внутри все словно опустилось. В последние недели съемок фильма “Неприкаянные” Гейбл жаловался на то же самое. Это первые признаки сердечной недостаточности.

— Вам нужно показаться врачу, — посоветовала она.

— Они ни черта не понимают, Мэрилин. Я просто сильно простудился, и больше ничего. А я уже в таком возрасте, когда выздоравливаешь не сразу. Что ты, я же каждый день после обеда играю в гольф и здоров как бык. — Джо жуликовато подмигнул ей, но ее это отнюдь не позабавило: обнаженные в улыбке крупные зубы, какими были наделены все Кеннеди, делало его худое морщинистое лицо похожим на череп скелета. — Чем ты планируешь заняться в ближайшее время? — спросил он, явно не желая больше обсуждать свое здоровье.

— Возвращаюсь в Лос-Анджелес.

— Молодец! Нью-Йорк стал паршивым городом. Евреи засели и в средствах массовой информации, и на Уоллстрит. Не успеешь оглянуться, как негры оставят Гарлем и заполонят все приличные районы, так что и на улицу не выйдешь, помяни мое слово. Я продал все, чем владел в Нью-Йорке, и совсем перебрался оттуда, пока не поздно. Надеюсь, ты снова будешь сниматься?

— Если будут предложения.

— Будут. Ты же звезда. — Он рассуждает о ее карьере так же, как о карьере своих сыновей, подумала она, словно их и ее успех зависел только от его желания и воли. Может, он и прав. Ей хотелось на это надеяться. Киностудия “XX век — Фокс” предложила ей на выбор несколько сценариев.

Они были отвратительны — старые, всем надоевшие сюжеты или же второсортные мюзиклы с песнями и танцами. В кинокомпании многое изменилось: совет директоров набрался наконец-то храбрости и сбросил с трона ненавистного врага Мэрилин Занука, который тиранил ее много лет подряд. Но теперь, казалось, никто не имел ни малейшего понятия о том, как использовать ее талант.

— Может, и будут, — сказала она. — Но пока что-то никто не торопится приглашать меня.

— Этих идиотов ты должна переупрямить. Когда приедешь туда, не снимай дом, не останавливайся в гостинице. Так делают только дураки. Купи себе небольшой приличный домик. Если не найдешь денег, обратись ко мне. Я помогу. У тебя должна быть собственность, Мэрилин. Я и Глории всегда твердил об этом. Ведь молодость и красота не вечны.

Она согласно кивнула, как послушная девочка, и поблагодарила его за совет.

Джо бросил на нее подозрительный взгляд.

— У тебя сейчас такой же вид, как у Джека, когда я советую ему, как лучше устроить финансовые дела. Он согласно кивает и тут же забывает о том, что я говорил. В этой семье ни у кого не было бы даже ночного горшка, если бы я не сколотил для них состояние. Ну, как тебе Джек?

— Он в отличной форме.

— Он постепенно входит в роль президента, и эта роль — для него, — сказал посол, поправляя на голове щегольскую соломенную шляпу. — Эта история с Кубой, конечно, сильно навредила ему, но это скоро забудется. Его будут считать лучшим президентом века. На этот счет у меня нет никаких сомнений.

— У меня тоже. — “И это правда”, — подумала она. Ей даже становилось страшно от того, что она так верила в Джека, а ведь она вообще не доверяла мужчинам. Ради Джека она была готова на все, вот только расстаться с ним не смогла бы. Она даже представить не могла, что когда-нибудь он потребует от нее такой жертвы.

Хлопнула дверца автомобиля, и за цветущей живой изгородью на другом конце бассейна заняли свои позиции два агента службы безопасности. И тут же через небольшие ворота в личную вотчину своего отца, широко улыбаясь, ступил Джек Кеннеди.

— Вот так жизнь у меня, — проговорил он. — Держу пари, в Кремле и то так не живут.

— Это верно, — отозвался его отец. — Однако они усерднее занимаются делом, те ребята. Неплохо бы последовать их примеру.

Поначалу она не понимала, что в этой семье просто принято поддразнивать друг друга, даже оскорблять, но сами по себе эти тычки и насмешки беззлобны. Постепенно она пришла к заключению, что семейство Кеннеди — словно львы в большом стаде, для которых стычки — просто развлечение и проявление взаимной симпатии. Их удары достаточно сильны, но они никогда не прокусывают до кости; после стычек на теле остаются лишь небольшие царапины, хотя бывает, что из них сочится кровь.

— Если бы Хрущев видел, как мы живем, он давно провозгласил бы в своей стране капиталистический путь развития, — сказал Джек. Он подошел к Мэрилин, обхватил за талию и поцеловал. Потом она почувствовала, как его рука скользнула чуть ниже по ее спине.

Открылись ворота, и появился Дэйвид Леман. Она подставила ему щеку для поцелуя.

— Во Флориде ты выглядишь более соблазнительной, чем в Нью-Йорке, — заметил он.

— Ты мне льстишь. — Однако она знала, что это правда. Она же родом из Калифорнии. Солнечные лучи всегда приободряли ее и вселяли надежду.

— Мы с Дэйвидом обсуждали вопросы стратегии, — объяснил Джек. Он не стал уточнять, какие именно вопросы, но она заметила, что под внешней расслабленностью и добродушием он скрывает гнев и обиду. “Какую важную новость сообщил Дэйвид Джеку, — подумала она, — если ему пришлось ехать с ним во Флориду?”

— Ну и как, мальчики, утрясли свое дело? — спросил посол. Мэрилин едва не рассмеялась. Только Джо Кеннеди мог назвать президента Соединенных Штатов и Дэйвида Лемана мальчиками.

Джек кивнул. Он надел солнцезащитные очки, и теперь она не могла определить по выражению его лица, какие чувства он испытывает и о чем думает. Джек не стал ничего объяснять.

— Бобби прав, — настаивал посол. — Я знаю этих парней. Я имел с ними дело. Все они мерзавцы. Не позволяй им помыкать тобой.

— Я и не собираюсь.

— Ну и ладно. Пошли их к черту. Поверь мне, они пойдут на попятную, как дворовые шавки. Разве я не прав, Дэйвид?

Дэйвид был в замешательстве, но изобразил любезную улыбку. Было очевидно, что он не согласен с лучезарными выводами Джо Кеннеди, хотя Мэрилин не понимала, о чем они говорят. Она также заметила, что Дэйвид не хочет ввязываться в спор со стариком.

— Возможно, — осторожно ответил Дэйвид. — Но я считаю, что незачем слишком давить на них. Не надо загонять их в угол. Дайте им возможность избежать позора. Таково мое мнение.

— Какой ты жалостливый, — вспыхнул Джо. — Жалеешь кучку этих чертовых итальяшек. Пусть Бобби разбирается с ними.

— Бобби разберется с ними, — решительно произнес Джек, давая понять, что разговор окончен. Он взял Мэрилин за руку. — Давай… э… покатаемся немного, не возражаешь?

Она подошла к послу и крепко поцеловала его; кожа у него была высохшей. Он обхватил ее рукой, похожей на когтистую лапу, и сказал:

— Боже мой, будь я лет на двадцать моложе! — Джо впился пальцами в ее тело, словно надеялся, что таким образом ее молодость и жизненная энергия передадутся ему и помогут продержаться еще денек-другой.

Она чмокнула Дэйвида, Джек попрощался с отцом. Выйдя за ворота и спустившись по каменным ступенькам, они прошли через калитку в густой цветущей изгороди и оказались в аллее, где их ждал ничем не примечательный серый автомобиль с затемненными стеклами; позади него стояли два “автомобиля-дублера”. Возле машин находились около дюжины агентов службы безопасности, которые при виде президента тут же засуетились. Ее почти что впихнули в машину, и не успели еще агенты, охранявшие их, занять места в своих машинах и закрыть за собой дверцы, как они уже двинулись с места.

— Улан и Соломенная Голова на борту, — сообщил в микрофон агент, сидевший за рулем.

Как только они выехали на улицу, откуда-то появилась белая машина и возглавила кавалькаду. Где-то позади она разглядела еще одну машину.

— Не слишком ли все это демонстративно? — спросила она. — Наверное, каждый человек в Палм-Бич знает, кто едет и куда направляется.

Джек ухмыльнулся.

— Ничего подобного. Минут пять назад от парадного входа дома отъехал президентский лимузин с развевающимися на нем флажками в сопровождении полицейских машин с включенными фарами. Весь журналистский корпус, освещающий деятельность президента, помчался за ними, но, когда они все остановятся у клуба “Эверглэйдз” — между прочим, туда долго ехать, — они увидят, как из машины вместо президента выходит мой старый друг Лем Биллингз.

Она рассмеялась.

— Они поймут, что ты надул их.

— Ну и что? Это старая игра в “кошки-мышки”, в которой мне принадлежит роль мышки. Полагаю, у меня тоже должна быть личная жизнь. Хотя мне не сразу удалось убедить в этом службу безопасности. — Оба агента на передних сиденьях расхохотались. Очевидно, им эта игра нравилась не меньше, чем Джеку.

Машина свернула на дорогу, защищенную с обеих сторон высокой изгородью. Перед ними подняли ворота гаража, и они въехали внутрь, оставаясь сидеть в машине, пока ворота за ними не закрылись. Один из агентов открыл дверь и повел их вверх по лестнице в знаменитый домик, в котором она уже бывала раньше. Посол предусмотрительно приобрел этот дом много лет назад, чтобы присутствие его жены в Палм-Бич не мешало ему развлекаться.

Джек открыл для нее бутылку шампанского. Она скинула туфли и плюхнулась на большой белый диван рядом с ним.

Здесь, в помещении, избавившись от посторонних глаз, Джек позволил себе расслабиться, и она сразу увидела, что у него более усталый и раздраженный вид, чем ей казалось раньше. Он со вздохом снял туфли и закинул ноги на диван. Она притулилась рядом и стала расстегивать на нем рубашку.

— Что, сильно устаете, господин президент? — спросила она, протискивая свои руки ему под спину.

— Да уж.

— Так вы ведь сами этого хотели.

— Сейчас у меня совсем иное желание.

— Я считаю, что каждый должен получать то, что хочет, — прошептала она, нежно укусив его за ухо.

Она повернулась, и он расстегнул ей молнию на платье.

Она легла на него, прислушиваясь к слабому, освежающему жужжанию кондиционеров. Поначалу ей казалось, что она не сможет возбудиться, хотя, когда Джек прикоснулся к ней возле бассейна, ее тело с радостью отозвалось на его ласку, но во всей обстановке, окружавшей ее, было нечто такое, что она загорелась желанием помимо своей воли. Джек был одет, а она оставалась в одном бюстгальтере; они находились в тайном домике, охраняемые вооруженными агентами, которые патрулировали территорию их убежища, переговариваясь по рациям; она лежит с президентом Соединенных Штатов, которого агенты службы безопасности называли Уланом, а ее, самую красивую блондинку в стране, — Соломенной Головой; и, что самое главное, близость Джека — это единственное, что еще придавало смысл ее жизни. Все остальные чувства притупились — когда Джека не было рядом, она испытывала панический страх. Никогда еще Мэрилин так остро не осознавала, как сильно любит его. Это возбуждало ее, но и пугало.

Они оба быстро достигли оргазма, но она продолжала лежать на нем, забыв о времени, прижимаясь губами к его губам, дыша с ним в унисон и пытаясь определить, спит он или нет. Ей хотелось убавить мощность кондиционеров, потому что она замерзла, и ее тело покрылось мурашками.

— Это самое лучшее из всего, что произошло со мной за целый день, — произнес Джек.

— Со мной тоже. Знаешь, я возвращаюсь в Калифорнию.

— Я буду приезжать туда. Часто.

— Это хорошо, дорогой. Я должна работать. Нечего просиживать в Нью-Йорке задницу, это ни к чему хорошему не приведет.

— Задница у тебя замечательная. — Джек посмотрел на часы — это были те самые часы, которые она когда-то давно подарила ему. — О Боже! — воскликнул он. — Мне уже пора. — Он вскочил на ноги, морщась от боли, застегнул брюки, сунул ноги в туфли и уже был готов идти. Она все еще лежала распростертая на диване, голая, волосы на голове растрепались и напоминали птичье гнездо, косметика на лице размазалась.

— Мне нужно несколько минут, чтобы привести себя в порядок, — сказала она.

— Да, конечно, — отозвался он. Она прошла в ближайшую ванную, в которой какая-то заботливая душа, зная предназначение дома, приготовила всевозможную косметику и духи, и стала приводить в порядок лицо. Как всегда возбужденный после секса, в ванную вошел Джек и присел на биде. В руках он держал бутылку содовой.

— Ты думаешь, в Лос-Анджелесе у тебя будет все хорошо? — спросил он.

— Надеюсь, любимый. Я же еду туда не в первый раз. А что?

— Трудно возвращаться к прежней жизни. Где ты остановишься?

Она пожала плечами.

— Сначала в “Беверли-Хиллз”. Потом не знаю. Может, сниму себе что-нибудь, пока не куплю дом.

— Если тебе что-нибудь нужно, я могу позвонить Фрэнку или Питеру.

— Да все будет нормально. — Она была в этом уверена. Живя в Нью-Йорке, она очень часто виделась с Джеком — можно сказать, она даже успела привыкнуть к этому. Президент ночевал в “Карлайле” гораздо чаще, чем кто-либо мог предположить, и это наверняка было зафиксировано в дневнике бедняги Тимми Хана.

В Лос-Анджелесе у нее уже не будет такой возможности — не может быть , — и она думала об этом с ужасом. Прошло пять лет с тех пор, как по настоянию Милтона Грина она уехала из Калифорнии, и тогда она думала, что уезжает навсегда. Она переехала в Нью-Йорк, чтобы начать там новую жизнь, стать серьезной актрисой, выйти замуж за самого популярного драматурга Америки — в общем, стать личностью, заставить всех забыть, что она просто голливудская “белокурая красотка”. Теперь она возвращается — без мужа, без работы, скованная все тем же контрактом, который она пыталась расторгнуть, когда впервые познакомилась с Милтоном. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.

Она взглянула на свое лицо в зеркале, затем повернулась к Джеку — в уголках глаз у нее сияли капли слез — и заплакала:

— Ох, Джек, я так боюсь .

Он поднялся, поставил бутылку с содовой, обнял ее и крепко прижал к себе. Понемногу она успокоилась, только тогда он выпустил ее из своих объятий и произнес тихим и нежным голосом, но отчетливо и серьезно:

— Никогда ничего не бойся.

И все же страх с новой силой охватил ее, уже в самолете, по пути в Лос-Анджелес.

Пять лет, говорила она себе, это большой срок. В глазах всего мира она по-прежнему оставалась блондинкой номер один, но ее имя в титрах кинофильмов уже не обеспечивало огромных кассовых сборов, а истории о ее опозданиях на съемки и личных проблемах отпугивали режиссеров и продюсеров. Это бы еще можно было пережить, но вот сознание того, что она возвращается в родной город, как побитая собака, приводило ее в отчаяние.

Эта мысль не давала ей покоя. Она поселилась в бунгало отеля “Беверли-Хиллз”, в том самом, где начинался ее роман с Ивом и закончилась супружеская жизнь с Артуром, но через неделю переехала в дом Фрэнка Синатры — его в это время не было в городе — и стала подыскивать себе жилье. Она узнала, что ее прежняя квартира в доме на углу Доэни-стрит и Синтия-стрит пустовала.

Она перевезла туда свой чемодан и, даже не удосужившись как следует распаковать вещи, забегала по врачам. Она регулярно посещала доктора Ральфа Гринсона, своего психиатра, доктора Хаймана Энгельберга, терапевта, а также еще нескольких врачей, о которых не стала говорить Гринсону.

Постепенно вся ее жизнь снова сосредоточилась вокруг одной-единственной цели — добыть необходимые рецепты. Днем она просиживала в кабинетах врачей, а вечерами бродила в поисках освещенных неоновым светом круглосуточных аптек, где ее не знали. К своему ужасу, она обнаружила, что таблетки перестают действовать на ее организм, поэтому дозы приходилось постоянно увеличивать. Она употребляла лекарства в таких количествах, что, узнай об этом доктор Гринсон или доктор Крис, они немедленно забили бы тревогу.

Вскоре ее затянуло в местную “банду”. Ее “лучшими друзьями” стали Фрэнк, Питер Лофорд, Сэмми Дэйвис-младший и Дин Мартин. Она “примазалась” к ним, участвовала в их пьяных пирушках, помогала им выбирать девочек, весело чокалась с ними, хохоча над непристойными шутками, шумно веселясь, восставая против всех законов киностудий и кодексов поведения кинозвезд.

Ей казалось, она искренне любит их всех — Дино, Сэмми, Фрэнки, Питера, — она считала их своими друзьями и поклонниками, а они уважали ее, поскольку были посвящены в ее тайну, знали о ее связи с “Прези”, как она теперь называла Джека. Однако ночи она по-прежнему проводила без сна и в одиночестве, все в той же квартире, из которой она когда-то уехала, чтобы завоевать весь мир.

Фрэнк подарил ей маленького песика, потому что каждый раз, подвыпив немного, она начинала плакать, вспоминая бедняжку Хьюго — собаку, которая осталась в Коннектикуте у Артура. Песик был маленький, пушистый, беленький — с такими собачонками гуляют проститутки в Майами; он сразу привязался к ней всей душой. В качестве шутки, которая была понятна только ей и Фрэнку, она дала песику имя Мафия, сокращенно Мэф, хотя все стали звать собачку Моф, потому что это рифмовалось со словом “mop”[18]. Песик и впрямь был похож на копну волос.

Не менее одного раза в день она звонила Джеку по специальному номеру, который он ей дал. Ей не всегда удавалось дозвониться до него, но это было вполне объяснимо, да она и не надеялась постоянно заставать его на месте. Когда ей все же удавалось дозвониться до него, он, как правило, мог уделить ей всего минуту, но иногда они говорили подолгу.

Порой они беседовали по нескольку часов, в другой же раз ее звонок заставал его во время совещания. Тогда он говорил приглушенным шепотом, делая вид, что ему звонят из Пентагона. А однажды ее неправильно соединили; ей ответила Джеки и сразу же положила трубку.

И все же, несмотря ни на что, эти разговоры с Джеком придавали ей силы, и в те дни, когда ей удавалось поговорить с ним, она лучше спала и пила меньше таблеток. Иногда, разговаривая с ним ночью, она начинала возбуждать себя, и под воздействием его голоса, таблеток и выпитого вина ее тело и мозг погружались в ленивое, чувственное, сладкое состояние полудремы.

Ее подавленность объяснялась не только тоской по Джеку, хотя и этого было достаточно, чтобы прийти в отчаяние. Киностудия никак не могла предложить работу своей самой прославленной актрисе. Она ненавидела Занука, это верно, но, во всяком случае, он за это время уже наверняка обеспечил бы ей один или два фильма. Новая администрация состояла из крохоборов с чисто бухгалтерским мышлением. Студия была на грани банкротства, а они все урезали расходы и от Мэрилин шарахались, как от тифозной!

Как-то на вечеринке у Фрэнка она встретила Эрона Дайамонда, знаменитого менеджера.

— Как дела, девушка? — прокричал он, подходя к ней.

— Превосходно, Эрон, — ответила она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лысую макушку. Его гладкая голова была похожа на изваяние — символ удачи и везения, так сказать, отполированный Будда.

— Тогда почему у тебя вид, как у облезлой кошки?

Она не обиделась на него. Дайамонд не церемонился в выражениях, но сердце у него было доброе — такое сочетание возможно только в мире кино.

— По-моему, я выгляжу неплохо, Эрон, — возразила она.

— Не-а. Ты не способна выглядеть плохо, тебе это недоступно, но вид у тебя несчастный. Как дела на любовном фронте?

— На любовном фронте comme ci comme ça . — Она махнула рукой.

— Как работа?

— Скорее comme ci, чем comme çа , я бы так сказала.

— Эти подонки из твоей студии говорят, будто ты уже не та, что прежде. Тебе это известно, не так ли? Кажется, они скорее разорятся к чертям собачьим со своей “Клеопатрой”, чем дадут тебе возможность работать.

— Они предлагали мне кое-что… Но мне не понравилось.

— Bubkis , так? Они надеются, что ты отклонишь все их предложения, чтобы потом подать на тебя в суд за нарушение контракта. Слушай, у меня есть сценарий, по мотивам старого фильма “Моя любимая жена”; там снимались Айрин Дан и Кэри Грант. По-моему, Дино хочет сыграть в фильме по этому сценарию. Он будет называться “Что-то должно произойти”. Сценарий потрясающий — хорошая, умная комедия, как раз для тебя. Давай я поговорю с ними.

— Гм. — Ее привлекала идея работать с кем-нибудь из тех, кто ей нравился , например с Дином Мартином. Дино, она была уверена, защитит ее перед администрацией студии, если у нее возникнут какие-нибудь сложности. — Я посмотрю сценарий, Эрон, — сказала она. — Пришли мне его.

— Значит, договорились. Завтра же получишь. — Дайамонд похлопал ее по мягкому месту и исчез в толпе, как будто его и не было вовсе, но на следующее утро сценарий лежал у нее дома.

Прочитав его, она согласилась, что, возможно, это как раз то, что ей нужно. Это была история о женщине, которую семь лет считали умершей, но она возвращается из небытия и узнает, что ее муж женился на другой. Диалог был написан интересно, остроумно, но не вычурно — как раз такой стиль ей и нравился. Ее роль была окрашена некоторыми элементами комизма, и она знала, что сумеет достойно изобразить это на экране.

Ее жизнь наконец-то стала налаживаться.

Но тяжелая болезнь подкосила ее.

К лету 1961 года президентский корабль Джека плыл спокойно, не раскачиваясь из стороны в сторону, — на ровном киле, как любил говорить сам Джек.

Неудачная операция в Заливе свиней нанесла его репутации серьезный ущерб, но он восстал из пепла — в основном потому, что народу импонировала его молодость и “бодрость духа”.

Я все еще дулся на Джека за отказ назначить меня послом США в Великобритании — мы больше пока не обсуждали этот болезненный вопрос, который был ложкой дегтя в наших с ним дружеских отношениях, — однако он поручал мне важные задания и держал в курсе всех своих дел, а это было наивысшей привилегией, которую может даровать президент. Я выполнил ряд сложных дипломатических поручений неофициального характера в Израиле, где у меня было много близких друзей в правительстве, а также в Майами, где приходилось иметь дело с кубинскими эмигрантами, недовольными действиями администрации. Я с радостью отмечал, что имя Хоффы почти не появлялось на первых страницах газет, и Джек тоже перестал вспоминать о нем.

Однако я не знал, что Бобби Кеннеди по-прежнему проявляет к Хоффе пристальный интерес. Став “премьер-министром” в правительстве Джека, Бобби наконец-то получил полномочия и власть для того, чтобы разделаться с Хоффой. Джек, занятый более насущными проблемами, тоже не догадывался о помыслах своего брата, но если бы даже и знал о его планах, вряд ли стал сдерживать его порывы.

Успокоенный этим обманчивым затишьем, я проникся уверенностью, что все треволнения моей жизни остались далеко позади, и поэтому был крайне удивлен, когда мне позвонил Стюарт Варшавский — один из немногих профсоюзных лидеров Нью-Йоркской старой школы, которым хотя и с трудом, но все же удавалось жить в мире с профсоюзом водителей. Он попросил меня устроить ему встречу с президентом по важному и неотложному делу. По голосу Стюарта я понял, что его дело к президенту действительно серьезное — настолько серьезное, что он не стал ничего объяснять по телефону. Я достаточно разбирался в политических играх профсоюзов и поэтому не сомневался, что Джек согласится принять его.

Со Стюартом я был знаком давно и приложил немало усилий, чтобы его профсоюз поддержал Джека на выборах. Когда его нью-йоркские коллеги-евреи, маститые либералы (либералы с большой буквы), схватились за головы, узнав о решении Джека баллотироваться в паре с Линдоном Джонсоном, именно Стюарт напомнил им, что, если они не поддержат Кеннеди и Джонсона, им придется голосовать за Никсона и Лоджа.

Джек был благодарен Стюарту, и особенно потому, что сам он плохо разбирался в политических играх нью-йоркских группировок. Поначалу Джек решил, что, проводя предвыборную кампанию в Нью-Йорке, ему следует в своих выступлениях высказать обещание увеличить поставки оружия Израилю и почаще упоминать Франклина Рузвельта. Стюарт был одним из тех, кто по моему совету убедил его не делать этого.

Варшавский никогда раньше не злоупотреблял благодарностью президента, поэтому я передал его просьбу Джеку и настоятельно порекомендовал ему не отказывать Стюарту во встрече, хотя и не был уверен, подействует ли моя рекомендация. Очевидно, она подействовала, так как очень скоро Стюарта пригласили на ужин в Белый дом, где присутствовали и мы с Марией.

Джек, вероятно, решил, что такое приглашение польстит самолюбию Стюарта. Но, как оказалось, этот жест не произвел на профсоюзного лидера должного впечатления. Отец Стюарта был меньшевиком и когда-то даже жил в одной комнате с Троцким в Ист-Сайде. Сам Стюарт был социалистом, сионистом и профсоюзным лидером; он никогда не имел в своем гардеробе смокинга и не собирался покупать его. Он не меньше моего был озадачен подобным приглашением, но я получил для него особое разрешение явиться на ужин в темном костюме, а не в смокинге, и тогда он любезно согласился посетить вечерний прием в Белом доме.

Когда он предстал перед президентом и первой леди, которые приветствовали прибывающих гостей, Джек тепло пожал ему руку, представил Джеки — она с некоторым раздражением разглядывала его мятый синий костюм и неаккуратно завязанный галстук — и шепнул, что надеется побеседовать с ним после ужина. Кто-то разумно позаботился усадить Стаюрта за столом рядом с женой представителя Израиля в ООН, и он, похоже, чувствовал себя вполне раскрепощенно, несмотря на роскошную обстановку и изысканные блюда. Мария сидела между Джеком и зятем Джеки князем Радзивиллом — двумя самыми красивыми мужчинами в зале — и поэтому чувствовала себя еще более счастливой, чем Стюарт.

На приемах в Белом доме после ужина Джеки обязательно устраивала концерты классической музыки (при Эйзенхауэрах гостей выпроваживали не позднее десяти часов вечера). Джек, по своему обыкновению, покидал на несколько минут зал, пока гости пили кофе в ожидании выступления артистов. Иногда он уходил с какой-нибудь приглянувшейся ему дамой, иногда — чтобы решить кое-какие политические вопросы.

Личный адъютант президента незаметно провел Стюарта и меня в небольшую гостиную. Мы сели и закурили сигары. Джек был в приподнятом настроении, держался открыто и дружелюбно — Джеки любила устраивать приемы и вовсю старалась очаровать гостей; во время приемов президент и его жена казались самой счастливой парой на свете. Скандал по поводу происшествия в Заливе свиней поутих, и теперь Джеки усердно подчищала свои познания во французском языке в преддверии визита во Францию, а Джек “накачивал мускулы” к предстоящей встрече с Хрущевым в Вене. Жизнь в Белом доме все больше нравилась супругам Кеннеди.

— Благодарю вас, что вы согласились встретиться со мной, господин президент, — начал Стюарт.

— Вы поддержали меня, когда я объявил о своем намерении баллотироваться в паре с Линдоном, Стюарт. Не каждый смог бы на такое решиться. Я ваш должник.

— Я знаю, — ответил Стюарт. Занимаясь политикой в Нью-Йорке, он научился точно, как на весах, измерять соотношение оказанных и оплаченных услуг. — Поэтому я и пришел к вам. У меня возникла проблема.

Выражение лица Джека нельзя было назвать каменным, но, будучи истинным политиком, он умел, когда нужно, надеть маску непроницаемости.

Стюарт подался вперед, давая понять, что разговор конфиденциальный.

— Послушайте, моим людям известно о незаконной деятельности в профсоюзах. И о фиктивных отделениях на местах, и о террористических группах, и о негласных полюбовных сделках, и о связях с мафией, в общем, обо всем — поверьте, нам известно о таких вещах, и мы против этого.

— Прекрасно, — сказал Джек. — И я против.

Стюарт передернул плечами, недовольный тем, что его перебили.

— Но в то же время мы против действий, направленных на развал профсоюзов. Мы против того, чтобы преследовали профсоюзных лидеров, даже тех, которые никому не нравятся и которых не приглашают на вечерние приемы в Белый дом.

— Кого вы имеете в виду?

— Хоффу, господин президент.

— Он преступник. Он продал свой профсоюз мафии.

— Возможно. Однако в глазах большинства трудового люда он герой. То есть я хочу сказать, господин президент: хорошего понемножку. Только и разговоров о том, что Хоффа сделал это, Хоффа сделал то, нужно посадить этого негодяя за решетку. Но я что-то не слышал, чтобы министерство юстиции создало комиссию для расследования деятельности какого-нибудь банкира или директора фирмы из числа пятисот крупнейших компаний Америки.

Тут я впервые понял, что проблема Хоффы по-прежнему актуальна. Возможно, для Джека такое известие тоже явилось неожиданностью. Я заметил, что он удивлен.

— Джордж Мини, как и Бобби, хочет, чтобы Хоффу посадили в тюрьму, — заметил он.

— Господин президент, вы уж простите меня, но среди нас есть люди, которые считают Джорджа Мини провокатором.

Джек бросил на Стюарта проницательный взгляд.

— Как это понимать, Стюарт? — спросил он. — Хоффа вам не нравится. И вы, так же как и мы, не желаете, чтобы профсоюзы находились под контролем мафии.

— Иногда приходится идти на сотрудничество с мафией, господин президент. Я готов пойти на сделку с кем угодно, если этот кто-то поможет мне организовать предприятия с интенсивным режимом работы. И я иду на такие сделки и не стыжусь признаться в этом…

Стюарт наклонился еще ближе к президенту, упершись руками в колени и глядя Джеку прямо в глаза. Его морщинистое лицо с очень запоминающимися чертами — крупным переломанным носом и густыми бровями — было серьезно.

— Мы вынуждены ладить с профсоюзом водителей, господин президент. Конечно, ни вы, ни ваш брат не работаете с ними. Но, если водители откажутся привозить сырье и вывозить готовую продукцию, мои люди останутся без работы. Как вы понимаете, господин президент, это означает, что им нечего будет есть. Пусть мне не нравятся Хоффа и его друзья из мафии, но я вынужден работать и с ним, и с мафией.

— А вы случайно пришли сюда не по поручению Хоффы, Стюарт? — быстро спросил Джек.

Стюарт кивнул.

— Ко мне приходил один парень, господин президент, вы о нем никогда не слышали. Его зовут Большой Гэс Макей. Можно сказать, он один из приближенных Хоффы. Довольно приятный парень, ростом с Кинг-Конга, вежливый такой — в общем, совсем как Юджин Дебс[20], только сбившийся с праведного пути. В руководстве профсоюза водителей почти все такие… Он просил меня передать, что Хоффа хочет заключить с вами сделку.

— Пусть обратится к министру юстиции, Стюарт.

— Честно говоря, он не доверяет Бобби. И потом, это сделка совсем иного рода.

— Что же это за сделка? Мне просто любопытно.

— Макей сказал, что Хоффа не станет болтать о том, как угодил за решетку Дэйв Бек.

Джек перехватил мой взгляд, я пожал плечами. В конце концов, я не несу ответственности за поведение Хоффы.

— Я об этом ничего не знаю, — сказал он Стюарту, с полным безразличием на лице. — И вообще это дело прошлое.

— Макей также намекнул, что Хоффе известны, как он выразился, “государственные тайны”, связанные с операцией на Кубе.

— Все это чушь собачья, Стюарт. Неужели вы явились сюда, чтобы сообщить мне подобную ерунду. — Джек уже не скрывал своего гнева, и у Стюарта на лбу выступили капельки пота. Однако я догадывался, что Стюарта ожидает кое-что похуже, чем гнев Джека Кеннеди, если он не выскажет всего, что ему поручено передать.

Стюарт вытер лицо носовым платком.

— Макей сказал мне еще кое-что, — продолжал он. — Но мне как-то неловко говорить об этом и… э… это дело личного характера…

Джек устремил на него ледяной взгляд.

— Это… э… касается Мэрилин Монро, господин президент, — выпалил Стюарт. — Похоже, она всем рассказывает, что вы собираетесь развестись с миссис Кеннеди и жениться на ней. У Хоффы есть доказательства на этот счет, уж не знаю, откуда и каким образом он их достал. Макей говорит, что, если вы не согласитесь на сделку, Хоффа передаст эти материалы в газеты. — У Стюарта был виноватый вид. — Прошу извинить меня, господин президент. Но я подумал, что вы должны знать об этом.

Лицо Джека приобрело пепельно-серый оттенок, но он был опытным политиком и не стал открыто выражать свой гнев перед Стюартом. Он поднялся, коротко пожал гостю руку и поблагодарил его за визит.

У двери Джек обернулся, посмотрел на Стюарта пугающе-напряженным взглядом и тихо, так, чтобы не слышали ожидавшие его за дверью адъютант и охранник из морской пехоты, произнес:

— Стюарт, будьте добры, передайте мой ответ. Президент говорит, что Хоффа может убираться ко всем чертям.

Затем он повернулся и быстрым шагом вышел в коридор. До нас со Стюартом донеслись звуки настраиваемой виолончели.

Когда я прощался с Джеком, покидая Белый дом после концерта, он, глядя на меня тяжелым взглядом, прошептал:

— Никогда больше не смей устраивать мне такие встречи!

— Мне кажется, я говорил вам, что не желаю больше слышать подобную чушь, — раздраженно бросил Роберт Кеннеди.

Гувер подался вперед.

— Думаю, это вам стоит послушать, — настойчиво возразил он. — Поверьте, я искренне забочусь об интересах вашего брата.

Кеннеди вздохнул. Неделю назад он обнаружил, что нью-йоркское отделение ФБР собирает материалы об организованной преступности на основе статей из “Нью-Йорк пост” и “Нью-Йорк дэйли ньюс”, и решил, что Гувер пришел к нему, желая нанести ответный удар, и сейчас начнет доказывать, что он и его люди не зря получают зарплату.

— Это агент по особо важным делам Киркпатрик, — сказал Гувер. — Он у нас ведущий специалист по средствам электронного наблюдения.

Министр юстиции пристально посмотрел на Киркпатрика, сразу же признав в нем честолюбивого прямого ирландца. Киркпатрик не стушевался под его взглядом — это был хороший знак. Кеннеди уважал людей, которые не выказывали перед ним робости.

Кеннеди мрачно кивнул. Киркпатрик поставил на полированный стол портативный катушечный магнитофон, включил его в сеть и нажал на кнопку. Послышалось слабое жужжание — возможно, это работал кондиционер, — затем знакомый шелестящий голос, похожий на голос ребенка, но полный чувственности, произнес:

“…Меня по-прежнему тревожат те же сны…”

Мужской голос, терпеливый, глубокий, явно голос врача, сказал:

“Расскажите мне о них”.

“Мне все время снится, что я собираюсь выйти замуж за Джека Кеннеди”. — Последовала пауза. — “Это даже не то чтобы сон”.

“Да?”

“Это как бы происходит в моем сознании, мне и впрямь кажется, что это должно произойти”.

“Вот как?”

“…Я собираюсь выйти замуж за Джека Кеннеди”.

“Ничего страшного… Грезы — это предохранительный клапан нашего подсознания…”

“Вы думаете? Но, видите ли, дело в том — я не уверена, что это просто грезы…” — Последовала длительная пауза, слышны были только приглушенные звуки машин за окном, затем голос Мэрилин Монро четко произнес: “Он и вправду собирается на мне жениться, доктор, понимаете — он собирается на мне жениться!”

Роберт Кеннеди сидел с закрытыми глазами, как будто испытывал дикую боль. Он махнул рукой, чтобы Киркпатрик выключил магнитофон.

— Спасибо, Эдгар, — устало произнес он. — Дальше я послушаю сам.

— Конечно, важно уметь проводить грань между грезами и реальностью, — сказал доктор Гринсон.

— Всю жизнь я живу в грезах других людей. Разве я сама не имею права помечтать?

— В грезах других людей?

— Конечно. С тех самых пор, как у меня начали округляться груди. Я всегда знала и знаю, что думают мужчины, глядя на меня, — знаю, что, возвращаясь домой к своим женам и ложась с ними в постель, они воображают, что держат в объятиях меня, целуют мои груди, наслаждаются мною…

Это странное чувство, понимаете? Словно я вообще не принадлежу себе. Я принадлежу им, всем этим мужчинам, которые мысленно совокупляются со мной. Даже если я умру, ничего не изменится: они по-прежнему будут достигать оргазма, глядя на мои фотографии. Меня, как человека, не существует, понимаете? Я — женщина, с которой никогда не смогут сравниться жены и любовницы, она всегда к вашим услугам, у нее никогда не болит голова, и ей неважно, что вы кончаете раньше, чем она…

Даже для тех мужчин, которые были моими мужьями , я была воплощением их грез, совсем не той, кто я есть на самом деле. Они женились на Мэрилин, а не на Норме Джин. Но на самом-то деле я — Норма Джин. Быть Мэрилин очень нелегко. И я не хочу быть ею ежедневно.

— Это понятно.

— Поэтому я и люблю Джека. Ему тоже трудно — я имею в виду, трудно быть Джеком Кеннеди. Джек тоже является воплощением представлений о нем других людей. Женщины воображают, что ложатся в постель с ним, а не со своими мужьями; мужчины мечтают быть такими же богатыми и красивыми, как он, или о том, что они президенты, или герои войны, а может, и о том, что они женаты на Джеки… Но, когда вы узнаёте его ближе, вы понимаете, что он такой же ненастоящий, как и я. Он все тот же тщедушный маленький мальчик, у которого есть суровый старший брат и еще более суровый отец. Он очень хочет, чтобы его любили, но боится показать это и не знает, как попросить об этом, потому что ему с пеленок внушалось, что слабость достойна только презрения. Но в глазах других людей он — герой. Мы одинаковые с ним. Мы будем прекрасной супружеской парой.

— Вы говорите “будем” ?

— Я верю в это, так же как я когда-то верила, что стану женой знаменитого американского драматурга, хотя мы почти не знали друг друга, он был женат и имел двоих детей и жил от меня за две с половиной тысячи миль… Все так и получилось , верно? А когда я была еще совсем девчонкой и завлекала мужчин в голливудских барах в надежде, что они купят мне гамбургер, прежде чем отвезут домой, если отвезут, я воображала, что выйду замуж за самого знаменитого спортсмена Америки, который казался мне сексуальнейшим мужчиной в мире… И это тоже осуществилось, ведь так? Так почему же не может сбыться моя нынешняя мечта? Объясните мне. Если я, сирота из приюта в Лос-Анджелесе, у которой была одна-единственная пара туфель, смогла стать знаменитой актрисой, то почему я не могу выйти замуж за Джека Кеннеди?

— Гм…

— Только вот сложность в том, что у меня такое чувство, будто я даже не живу , а как бы лежу в приемном покое, откуда меня вот-вот понесут в морг?

— Вам надо научиться воспринимать жизнь такой, какая она есть. В этом наша с вами задача.

— О, я воспринимаю жизнь как надо… Только она мне не очень нравится, вот и все.

Она сидела возле бассейна в доме Питера Лофорда в Малибу, поглядывая через частокол, который соорудили специально для того, чтобы Джек, когда гостил здесь, мог наслаждаться уединением. Она смотрела на звездное небо и слушала шум прибоя. Рядом с ней сидел Лофорд с бокалом виски в руке. Он курил марихуану и время от времени напевал себе под нос какую-то неразборчивую мелодию. Они оба укрылись здесь, сбежав с вечеринки.

— Джек был бы гораздо счастливее со мной, — произнесла она.

— Гм…

— Ты знаешь, что это правда.

— Какое это имеет значение, дорогая? В брак вступают не для того, чтобы обрести счастье. И Джек меньше всего преследовал такую цель.

— Зачем же тогда вступают в брак?

— Ну, не знаю. Наверное, так принято, да? Брак — это вроде защитного экрана, за которым люди могут позволить себе вести настоящую жизнь. Брак Джека представляет собой нечто подобное. Кстати, ты знаешь, что тебя ожидает, если ты не перестанешь рассказывать каждому встречному о том, что Джек собирается жениться на тебе?

Она взяла у него сигарету с марихуаной и сделала затяжку.

— Нет. И что же?

— Думаю, мало приятного. Джек — хороший парень, но это не значит, что он не способен позаботиться о себе, если ты начнешь давить на него. А уж если за дело возьмется мой дорогой шурин Бобби или, не дай Бог, мой тесть… Во время войны у Джека был роман с одной датчанкой. Она всем говорила, что собирается развестись с мужем и выйти за Джека. Я слышал, Старик устроил так, что ее выслали из страны, обвинив в шпионаже. А может, ее вообще расстреляли, кто знает. Честно говоря, Мэрилин, дорогая, это все не те люди, с которыми можно крутить любовь.

Несколько минут они сидели молча.

— Я нравлюсь Пэт, — заговорила она. — Я чувствую это. Все сестры Джека хорошо ко мне относятся.

— Да, похоже, что так… Мэрилин, ты должна понять: они так воспитаны. Они, конечно, католички — не едят по пятницам мяса и так далее, но они ничего не имеют против того, что у Джека есть любовницы. Может, ты им даже очень нравишься как любовница Джека, но это не значит, что они будут любить тебя, если ты станешь его женой вместо Джеки.

— Любовь к Джеку — единственное, что придает смысл моей жизни, Питер, — призналась она, возвращая Лофорду сигарету с марихуаной.

Приглушенный шумом прибоя и разговорами в доме, где веселились гости, голос Лофорда прозвучал тихо, словно он принадлежал не человеку, а привидению.

— Если любовь к Джеку — единственное, что придает смысл твоей жизни, Мэрилин, — сказал он, — значит, дела твои совсем плохи, хуже, чем у меня.

В начале осени она возвратилась в Нью-Йорк, так как съемки по окончательному сценарию фильма “Что-то должно произойти” отложили до начала 1962 года.

В этом не было ничего необычного — чтобы удовлетворить требования администрации киностудии, Дино, Джорджа Кьюкора и ее собственные требования, с полдюжины различных сценаристов берутся переписывать первоначальный вариант сценария, и в результате появляется еще с полдюжины новых вариантов. Эта работа обходится в несколько сотен тысяч долларов, но, как правило, слепленный из всех этих многочисленных сценариев окончательный вариант не удовлетворяет никого, и его начинают переписывать заново.

Она не могла ждать начала съемок в Калифорнии, понимая, что не вынесет вынужденного безделья. В Нью-Йорке, по крайней мере, у нее есть доктор Крис, а также Страсберги и многие другие старые друзья из Актерской студии. Кроме того, Нью-Йорк — большой шумный город, и она сможет затеряться там, — ей даже удалось встретиться с ди Маджо, не привлекая внимания прессы. Она не сообщила ему, что собирается выйти замуж за Джека Кеннеди. “Джо, пожалуй, не так поймет”, — решила она.

Она остановилась в пустующем доме своих знакомых, несколько раз ходила на пляж и даже позволила сфотографировать себя на том условии, что на фотографиях ее шрам будет заретуширован. На некоторых фотографиях она была вся опутана водорослями, как утопленница, на других — облеплена мокрым песком. Все фотографии ей понравились.

Рассматривая через лупу пробные отпечатки снимков, она испытала удовлетворение — ей понравилось, как она выглядит на этих фотографиях. Груди по-прежнему стоят торчком, талия — осиная, ягодицы почти такие же упругие, как раньше; только волосы стали немного темнее.

Меньше чем через неделю по прибытии в Нью-Йорк ей позвонили по телефону и пригласили посетить отель “Карлайл”.

За ужином она сидела между Питером Лофордом и Бобби Кеннеди. Настроение у нее было превосходное.

Конечно, она была знакома с Бобби, но вот сказать, что хорошо знает его, не могла. Он всегда казался ей не очень приветливым, порой даже недружелюбным, поэтому она очень удивилась, когда Питер сообщил, что Бобби хочет встретиться с ней. Питер также сказал ей, что устраивает в честь Бобби торжественный ужин, чтобы отметить его приезд в Лос-Анджелес, и выразил надежду, что она тоже сможет прийти.

Вечера она, как правило, проводила дома в обществе миссис Мюррей и поэтому с радостью приняла приглашение. Она давно мечтала о возможности поговорить с Бобби по душам и, собираясь на ужин, тщательно продумала, какие вопросы задаст ему. Поскольку Бобби как-никак был из семьи Кеннеди, то она по этому случаю осветлила волосы и уложила их естественными завитками, а также пригласила из студии гримера, чтобы он сделал ей макияж. Она решила надеть серебристое платье из ламе с глубоким конусообразным вырезом до пупа, который полностью открывал ее плечи и спину и почти до сосков обнажал грудь. Немногие женщины рискнули бы надеть такое платье, да и она сомневалась, стоит ли его надевать, — нет, она не боялась, что будет чувствовать себя неловко; просто оголенные формы могли смутить Бобби.

Она приложила максимум усилий, чтобы приехать на ужин вовремя — по ее понятиям. Это означало, что все остальные гости к ее приезду уже успели выпить по два бокала и стали поглядывать на часы, а Пэт раза два забегала на кухню, чтобы успокоить повара. Мэрилин переступила порог дома Лофорда как раз тогда, когда гости уже решили, что она не придет. Она знала, как произвести впечатление на собравшихся: внезапно возникнув на верхней ступеньке лестницы, спускавшейся в большую гостиную, в сверкающем серебристом платье, она замерла на месте. Кто-то из гостей поднял голову и, увидев ее, воскликнул:

— Мэрилин! — В гостиной воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на нее с благоговением, даже те, кто хорошо ее знал.

Она стояла в этой тишине, затем улыбнулась ослепительной улыбкой, и комната взорвалась аплодисментами, криками приветствия и свистом. Ради таких моментов она и жила, лучше нее никто не умел вызвать подобную реакцию. Никто не способен был произвести фурор среди людей, занятых в кинобизнесе, — никто, кроме нее, да разве еще Элизабет Тейлор, но даже красота Лиз не могла сравниться с ослепительным серебряно-платиновым блеском, который излучала самая знаменитая блондинка в мире, затмевая всех присутствующих.

Всех, но только не Роберта Кеннеди. Она отметила, что Бобби, несмотря на свою худобу, взъерошенные волосы, как у непокорного подростка, и неотглаженный летний костюм из синтетической ткани, приобретенный в “Сиэрз”, сразу обращал на себя внимание. Он, как и его брат, всегда отличался от окружающих, но его неординарность была выражена еще ярче. Бобби словно был окутан каким-то загадочным ореолом, которым бывают отмечены только необычные, выдающиеся личности, и поэтому заметно выделялся в толпе гостей, как будто излучал такой же ослепительный свет, как и она, — ярко-голубые глаза, крепкое мускулистое тело, распространявшее вокруг себя почти осязаемые волны энергии.

Она медленно спустилась по ступенькам. Лофорд осторожно чмокнул ее в щеку — будучи актером, хотя и не бог весть каким, он умел целовать актрис, не размазывая косметику.

— Мэрилин, дорогая ! — воскликнул Питер. Он уже был немного пьян. — Не зря мы тебя ждали!

— Ждали? — спросила она. — А я думала, что приеду слишком рано?

Лофорд рассмеялся над ее остротой.

— Ты, кажется, уже знакома с господином министром юстиции, — сказал он, стараясь выглядеть радушным хозяином, хотя уже слегка пошатывался.

— О да, конечно, — прошептала Мэрилин. — Добро пожаловать в Лос-Анджелес, господин министр. — Она не была уверена, что именно так приветствуют министров, но такое приветствие звучало вполне почтительно.

Бобби пожал ей руку, покраснев от смущения.

— Пожалуйста, зовите меня Бобби.

Она задержала его руку в своей ладони.

— Ну, значит, Бобби, — сказала она и, по-прежнему не вынимая руки, прошла с ним к столу.

За ужином она полностью владела его вниманием. Поначалу ей пришлось приложить немало усилий, чтобы побороть его упрямство; Бобби никак не хотел поддаваться ее чарам. Но к тому времени, когда со стола убрали тарелки из-под супа, он держался с ней уже более дружелюбно.

— Почему Джек не помогает борцам против расовой сегрегации? — с вызовом спросила она.

— Он делает все, что в его силах.

— Я считаю, это возмутительно, что изуверы из ку-клукс-клана и им подобные безнаказанно забрасывают камнями и убивают людей.

— У нас свободная страна.

— Но только, очевидно, не для негров.

В глазах Бобби блеснул гневный огонек, затем он кивнул.

— Я полностью с вами согласен, — сказал он. — Все это отвратительно. Но Джек победил на выборах с очень незначительным преимуществом. Без поддержки Юга он не сможет победить в шестьдесят четвертом году, поэтому ему приходится действовать осторожно. Он подписал распоряжение о десегрегации государственного жилого фонда, и это вызвало бурю протестов в южных штатах.

— Он обещал сделать это еще во время предвыборной кампании 1960 года, — заявила она.

От удивления Бобби широко раскрыл глаза.

— Надо же, и вы это помните?

— Волосы у меня белокурые, но я не белокурая глупышка. — Сегодня она была уверена в себе как никогда. Перед тем как отправиться к Лофордам, она выпила много таблеток — и транквилизаторов, и возбуждающих средств — и теперь была просто не способна испытывать свои обычные страхи, а в поведении и облике Бобби было нечто такое — прямота, быстрая усмешка, какая-то печаль, спрятанная в глубине его ясных глаз, — что позволяло ей без особых усилий и независимо от своей воли блистать умом и очарованием.

— Ему пришлось выждать какое-то время.

— Целый год? А вам известно, что африканские дипломаты не имеют возможности зайти в кафе и даже воспользоваться туалетом, когда проезжают через Мэриленд по дороге в Нью-Йорк или из Нью-Йорка?

Он опять удивился.

— Мы занимаемся этой проблемой.

— Я слышала, Джек, то есть господин президент, говорил Энджи Бидл Дьюку, что им надо посоветовать добираться самолетом.

— Это неправда. Ну, хорошо, может, он это и говорил, — поправился Бобби, глядя ей прямо в глаза, — но это была шутка.

— Но ведь в этом нет ничего смешного . Разве его не беспокоят такие вещи?

— Конечно, беспокоят, и вы это знаете, но он умный политик и не пытается добиться невозможного… Чтобы что-то изменить, нужно время. Например, мы целых девять месяцев добивались, чтобы Кастро освободил пленных, захваченных в ходе операции в Заливе свиней, а этот вопрос очень беспокоил президента.

— Какой смысл добиваться освобождения пленных, захваченных на Кубе, когда негры в своей собственной стране не могут даже зайти в уборную?

— Со временем мы решим и эту проблему.

— Значит, вы, как политик, тоже не стремитесь добиться невозможного, Бобби?

Он ответил не сразу. Лицо его стало тревожным, словно своим вопросом она задела что-то сокровенное в его душе.

— Не знаю, — вымолвил он наконец. — В какой-то степени, да, вы правы. Все дело в том, что я не хочу быть таким политиком. У Джека это получается само собой, а мне приходится переступать через себя. — Он помолчал. — Но хватит о жестокости.

Мэрилин дотронулась до его руки под столом.

— Вы никогда не казались мне жестоким, — сказала она.

— Вы могли ошибаться на этот счет, — резко ответил Бобби; на лице его отразилась безграничная печаль. К концу ужина ей уже казалось, что она хорошо изучила Бобби, и он ей понравился гораздо больше, чем она ожидала, хотя в его манере держаться и выражении лица проскальзывало нечто такое, чего она никак не могла понять. У нее возникло ощущение, что он боится ее.

Подали кофе, гости стали понемногу напиваться. Бобби повел ее в затемненный угол гостиной.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал он. — Наедине.

Сама не зная почему, Мэрилин вдруг поежилась.

— Здесь достаточно уединенное место, — заметила она.

Бобби покачал головой.

— Давайте выйдем на свежий воздух.

Они прошли на террасу.

— Не хотите прогуляться по пляжу? — предложил он.

Мэрилин собралась было возразить, что на ней вечерний туалет из тонкой серебристой парчи и открытые туфли на каблуках-шпильках, но, заглянув ему в лицо, передумала. Она молча сняла туфли и, оставив их на террасе, отошла в темноту, откуда ее не было видно. Наклонившись, она отстегнула от пояса чулки, сняла их и сунула в свою сумочку.

— Я готова, — сказала она, и вдвоем они ступили на песок и зашагали вдоль берега. Маленькие волны, ярко переливаясь в лунном свете, завитками накатывались на песчаный берег. Ступать босыми ногами по песку было приятно, хотя узкое платье сковывало ее движения.

— Вам не холодно? — спросил Бобби. Он на мгновение коснулся ее руки, как бы нечаянно, но она была уверена, что он это сделал умышленно. В лунном свете лицо Бобби казалось серьезным, даже мрачным. Он сделал глубокий вдох, как человек, которому предстоит нырнуть в ледяную воду.

— Знаете, а ведь меня прислали сюда, чтобы поговорить с вами, — осторожно начал Бобби, словно врач, который вынужден сообщить плохие новости.

— О чем же?

— О Джеке.

— И в чем же дело?

— Он… э… не может больше встречаться с вами, Мэрилин.

Она не остановилась, хотя от такого сообщения лишилась дара речи. Теперь она поняла, зачем он приехал. В глубине души она давно знала, что это неминуемо, и смиренно ждала, когда топор вонзится в шею, не смея взглянуть на орудие казни. Что ж, топор почти у цели — достаточно одного взгляда на Бобби Кеннеди, чтобы исчезли все сомнения.

— Значит, все конечно? — вымолвила она, стараясь говорить спокойно.

— Да, все кончено.

— Но почему?

— Он — президент, Мэрилин. У него есть враги. Вспомните сцену в вестибюле отеля “Карлайл”. Письмо к матери. Ваше заявление журналистам в связи с болезнью отца. И еще вы всем говорите, что он собирается развестись с Джеки и жениться на вас… Все это очень опасно. Я знаю, вы любите Джека, но если вы любите его по-настоящему , то должны отказаться от него.

— А если я не сделаю этого?

— Сделаете. — Голос Бобби прозвучал жестко и грубо, и Мэрилин поняла, что этот приговор обжалованию не подлежит.

— Почему он сам не сказал мне об этом? Уж это я, во всяком случае, заслужила. — Она чувствовала, как ее охватывает гнев, разгораясь, словно костер, и поняла, почему Бобби не хотел разговаривать с ней в доме Лофорда.

Бобби Кеннеди смотрел на море.

— Джек хотел сообщить вам сам. Но я отговорил его.

— Почему?

— Он — президент, Мэрилин. А я должен, если это необходимо, спасать его даже от самого себя.

— А что будет, если я позвоню ему?

— Не знаю. Но точно могу сказать одно: по прямому номеру вы дозвониться не сможете. По моему указанию этот номер сегодня отключили.

— Не может быть, чтобы Джек позволил вам сделать это!

— Он еще не знает об этом. — Бобби смотрел на нее, качая головой. — Мэрилин, Мэрилин, — мягко проговорил он. — За последние три недели вы звонили ему тридцать шесть раз. Вы должны были понимать, что так продолжаться не может.

— Мерзавец , высокомерный мерзавец! — закричала она. — Да что вы понимаете? Он же любит меня.

— Да, — спокойно произнес Бобби, слегка наклонив голову. — Наверное, любит. — Он пожал плечами. — Но это ничего не меняет.

— Меняет, меняет! — взвизгнула она и бросилась на Вобби с кулаками, испачкав мокрым песком подол своего платья. Он без труда увернулся от ее кулаков, но она развернулась и опять кинулась на него — зубы оскалены, глаза сверкают. На этот раз они столкнулись. Бобби обхватил ее обеими руками и сжал изо всех сил, при этом он откинул назад голову, так что ее удары не достигали цели. Она резко подалась вперед и укусила его за ухо, и тут же с ликованием услышала, как он вскрикнул от боли и неожиданности. Она отчаянно пыталась вырваться, но он не выпускал ее, пока она, обессилев от собственной ярости, не затихла в его руках.

— Вы зашли слишком далеко, разве сами не понимаете? — произнес Бобби, все так же мягко. На мочке уха у него выступила кровь и тонкой струйкой, которая казалась черной в лунном свете, сбежала по шее, испачкав воротник рубашки.

— Вы хотите сказать, я нарушила правила?

— Да, вы нарушили правила.

— Он очень сердится? — спросила Мэрилин.

Бобби покачал головой, и на лоб ему упали пряди волос, как у мальчишки.

— Нет, он не сердится, — ответил он. — Он не винит вас. Вы не виноваты. И он не виноват. — Бобби стоял, носками туфель выдалбливая в песке ямку. — Но о вашей связи знают люди, которые могут использовать эту информацию против Джека. Я не могу допустить этого.

— Что это за люди?

— Посторонние люди. Чем меньше вы будете знать, тем лучше.

Мэрилин поежилась. Бобби снял с себя пиджак и накинул ей на плечи.

— Это было самое лучшее в моей жизни, — призналась она. — То, что придавало ей смысл. Любовь к Джеку.

— Для него это тоже много значило.

— Дело не только в сексе. Мы… как бы это сказать… очень подходим друг другу. Я помогала ему избавляться от болей в спине. А он поднимал мне настроение, и я засыпала без снотворного. Наши тела созданы друг для друга, понимаете? Как правильно подобранные кусочки в составной картинке?

— Да? — Казалось, он пытается зрительно представить себе этот образ.

— Для него я готова была сделать все что угодно. Все, что бы он ни попросил. Я никогда не испытывала подобных чувств в отношении других людей.

— Он это знает. И сейчас он просит вас только об одном. Забыть его.

Мэрилин дрожала всем телом, хотя холода не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала. Бобби обнял ее одной рукой за плечи.

— Вы в состоянии это пережить? — спросил он.

— Не знаю. Топиться я, конечно, не собираюсь, если вас это интересует.

— Нет, я говорю о другом.

Мэрилин вошла в воду, навстречу накатывающимся на берег волнам, которые разбивались у ее нот; подол ее серебристого платья сразу стал насквозь мокрым. Несколько минут они вдвоем шли по воде вдоль берега. Брызги разбивающихся об их ноги волн ярко поблескивали в лунном свете. Капли соленой воды попали ей на руки и сверкали на едва заметных золотистых волосках.

— Ведь это была не иллюзия, правда? — спросила она. — Мне это важно знать. Джек в самом деле любил меня?

— Любил. И любит. Если бы он не был президентом, все могло бы сложиться иначе, но он президент.

Мэрилин всегда содрогалась от ужаса при мысли о том, что когда-нибудь ей все-таки придется пережить это мгновение, но теперь, услышав приговор, она, к своему удивлению, осознала, что не собирается впадать в истерику. Она была спокойна, не потеряла самообладания — доктор Крис и доктор Гринсон могут гордиться своей пациенткой! Просто она давно уже ждала этого момента. И тем не менее все ее существо до самой последней клеточки было охвачено глубокой, почти безграничной печалью. Она ощущала ее настолько сильно, что не знала, сможет ли жить дальше, да и стоит ли так жить.

Не сговариваясь, они одновременно повернули назад и побрели по направлению к дому Лофорда.

— Нужно создать впечатление, будто между вами вообще ничего не было, — произнес Бобби.

— Я не собираюсь писать мемуары.

— Я не об этом. Если у вас есть какие-либо письма или подарки, — что-нибудь в этом роде… Сдайте их на хранение в банк, если не хотите выбрасывать.

— Да у меня почти ничего нет. Джек никогда не писал писем.

Бобби кивнул.

Они были уже почти у дома Лофорда. Интересно, что о них думают гости и хозяин дома, промелькнуло у нее в голове, но вообще-то ей было все равно.

— Я любила мечтать о том, что когда-нибудь мы с Джеком будем вместе, и это помогало мне жить.

— Да, сейчас вам тяжело. Я понимаю.

— Вряд ли вы можете это понять. — Они дошли почти до двери, и лившийся из окон яркий свет ослепил их после прогулки в темноте. Мэрилин заплакала. Это были не истеричные рыдания — слезы медленно и тихо катились по ее щекам. — Я не могу идти в дом, — сказала она. — Нельзя появляться в таком платье. Не говоря уже о лице и прическе.

— Вы на машине?

Конечно, она приехала на своей машине, но она покачала головой и, взяв руку Бобби, сильно стиснула в своей ладони.

— Отвезите меня домой, — попросила Мэрилин. — Пожалуйста. Я сейчас не хочу оставаться одна. Когда я доберусь до дому, все будет в порядке.

Она заметила в его лице нерешительность, — а может, это было что-то другое. Она точно не знала.

— Ну, — заговорил он. — Даже не знаю…

— Я ведь хорошо себя вела, правда? — отчаянно взмолилась она. — Не кричала, не визжала, не устраивала сцен?

Бобби кивнул, глядя на нее ястребиным взором из темных глазниц, — он стоял спиной к свету. “У него лицо интереснее, чем у Джека, — подумала она, — более скрытное, жесткое и в то же время какое-то беззащитное, все черты более резкие”.

— Что ж, поехали. Не забудьте свои вещи, — ответил он.

Мэрилин взяла сумочку, туфли и, как была босиком, последовала за Бобби. Они обогнули дом и вышли к аллее, где стояла черная машина. В ней сидел какой-то человек — должно быть, агент службы безопасности. Она ждала в тени в накинутом на плечи пиджаке Бобби, а он о чем-то шептался с водителем. Тот вылез из машины и отдал Бобби ключи. Брюки Бобби ниже колен были насквозь мокрые, в туфлях хлюпала вода, и, когда он шел, на асфальте оставались маленькие лужицы. Бобби дождался, пока агент скрылся за углом дома, затем махнул ей рукой.

— Вам придется показывать мне дорогу, — сказал он, открывая перед Мэрилин дверцу. Она скользнула на переднее сиденье, он сел за руль.

В машине она почувствовала, что замерзла, и начала дрожать — но не только от холода; казалось, она только сейчас поняла, что произошло. Она никак не могла сдержать сотрясавшую все ее тело дрожь. Зубы громко стучали, словно ее только что вытащили из ледяной воды.

— Боже мой, — произнес Бобби. — Вы совсем окоченели.

Он завел мотор и включил обогреватель, но она продолжала дрожать. Он обнял ее и крепко сжал в своих объятиях. Мэрилин увидела в зеркале свое лицо — огромные глаза, рот приоткрыт, маленькие ровные зубки белеют в темноте. Лямочки от платья соскользнули с плеч, и, кроме бюстгальтера, под накинутым на плечи пиджаком Бобби на ней больше ничего не было.

— О Боже, — стонала она. — Обними, обними меня покрепче.

— Да, да, все будет хорошо, — хрипло пробормотал он, пытаясь успокоить ее. — Все будет хорошо…

“Хорошо, хорошо, хорошо…” Снова и снова доносились до нее слова Бобби, но теперь уже его голос звучал приглушенно, так как она крепко прижималась губами к его губам. Обхватив руками голову Бобби, она притянула его к себе, прильнув к нему всем телом.

— Обними меня, обними , — шептала она не переставая.

Мэрилин не знала, сколько времени они сидели так, обнявшись. Она еще дрожала, но теперь уже не от холода; по телу струился пот.

— Не отпускай меня, — просила она. — Обними, вот так.

В машине было темно — свет падал лишь от уличного фонаря, стоявшего на расстоянии в сотню футов. Она ощущала близость его тела. Бобби был такой же, как Джек, и все-таки совсем другой — более поджарый и мускулистый. На переднем сиденье места было не много, но ей все же удалось вытянуться во всю длину, а он устроился между ее ног. Платье задралось до пояса — теперь ее вечерний туалет был окончательно испорчен. Одной ногой она упиралась в щиток управления, другая нога была прижата к спинке сиденья, голова неудобно покоилась на каком-то толстом блокноте в виниловой обложке. Острый угол блокнота врезался ей в шею, но она не обращала на это внимания, потому что рядом было лицо Бобби, его дыхание смешивалось с ее собственным, и она чувствовала тяжесть его тела. Она слизывала языком морскую соль с его губ и щек, вдыхая терпкий запах его лосьона (не такого, как у Джека).

Бобби дышал тяжело и глубоко, как спортсмен, который только что выиграл забег. Волосы у него были такие же жесткие, как у Джека, только длиннее. Затем, испустив тихий глубокий вздох покорности и смирения, она отняла руки от его головы и, опустив их в темноте, расстегнула молнию на его брюках. Она лежала с закрытыми глазами и пыталась представить в своем воображении Джека…

Только когда все было кончено и они, изможденные и потные от напряжения любовных утех и от тепла включенного обогревателя, в тесном сплетении лежали в объятиях друг друга, не в состоянии пошевелиться, потому что ноги Бобби застряли под рулем машины, — только тогда она осознала, что все произошло не так, как она предполагала.

Она все время пыталась представить, что лежит в объятиях Джека, но его образ растворялся в страстных ласках Бобби, и в остром наслаждении экстаза ее губы произносили имя Бобби, а не Джека. Мэрилин вдруг стало ясно, что не важно, как такое могло случиться и почему , не важно, хорошо это или плохо, — чему суждено быть, того не миновать…

Как это ни странно, на душе у нее было легко.

Случилось так, что один из директоров кинокомпании “XX век — Фокс”, мой давний приятель и клиент, попросил меня заглянуть к ним и оценить ситуацию на студии, когда я буду в Калифорнии.

— Тут самый настоящий хаос, — сказал он. — Студией управляют дилетанты. Мне кажется, я даже готов согласиться, чтобы вернулся Занук, а ты ведь знаешь мое мнение о нем. Они разбазаривают деньги, ссылаясь то на болезнь Лиа Тейлор, то на опоздания Мэрилин Монро…

Достаточно было пять минут посидеть в столовой киностудии (в меню до сих пор значилось блюдо под названием “Салат из даров моря a la Даррил Ф. Занук), и у меня не осталось никаких сомнений, что мой клиент нисколько не преувеличивал; пожалуй, наоборот, он обрисовал ситуацию в слишком радужных тонах. Никто не знал, что делать с фильмом “Клеопатра”: было потрачено огромное количество денег, и поэтому прекращать работу не имело смысла, но и продолжать снимать до бесконечности тоже было невозможно. Элизабет Тейлор, едва оправившись от болезни, тут же завела роман с Ричардом Вартоном; этот роман стал самой скандальной любовной историей века, а на студии никто и понятия не имел, как продвигается работа над фильмом.

Что касается фильма с участием Мэрилин “Что-то должно произойти”, уже начались основные съемки, хотя сценарий не нравился никому. Джордж Кьюкор призвал на помощь одного своего “приятеля”, и они вместе по ночам переписывали сценарий; Мэрилин, которая и без того никак не могла запомнить свои реплики, приезжая утром на съемочную площадку, вдруг узнавала, что слова роли, заученные ею с большим трудом, из сценария вычеркнуты. Поэтому очень скоро она пришла к выводу, что Кьюкор, о котором ходили легенды как о лучшем “женском режиссере”, для нее враг.

Мэрилин не любила открыто выступать против режиссеров, поэтому она прибегла к испытанным методам выражения недовольства — опаздывала или вообще не являлась на съемочную площадку, ссылаясь на недомогание. Иногда она опаздывала на несколько часов, иной раз не приходила вовсе, передавая через доктора Гринсона или миссис Мюррей справки о состоянии здоровья. А когда она все же являлась, то всегда казалась охваченной паникой, которую пыталась подавить в себе при помощи лекарств, и вследствие этого даже наипростейшие сцены приходилось снимать по нескольку часов. Известно, что сцены с животными снимать особенно трудно, но в одной такой сцене, где Мэрилин должна была погладить собаку, собака исполнила все, что от нее требовалось, в первом же дубле, а Мэрилин понадобилось двадцать три дубля, чтобы правильно произнести свою реплику.

Обедая в столовой, каких только ужасов я не наслушался о Мэрилин, — и это говорили работники киностудии, в которой она вот уже десять лет была самой знаменитой актрисой и важнейшим источником доходов! Мэрилин даже перестала быть похожей на Мэрилин, говорили мне, — она похудела на пятнадцать фунтов, и поэтому пришлось перешивать весь ее гардероб; теперь на фотографиях она больше походила на Одри Хепберн, чем на саму себя. Она наняла писателей, чтобы те переписывали сценарий после Кьюкора. Ей не нравились дети, которые играли в фильме детей ее героини, да и вообще ей с трудом удавалось представить себя, Мэрилин Монро, в роли матери, и так далее и тому подобное…

Я решил, что мне следует срочно встретиться с Мэрилин. Она была у себя дома и выглядела вполне здоровой, хотя вот уже несколько недель подряд всем жаловалась на плохое самочувствие.

Мэрилин с гордостью провела меня по своему новому дому В нем было тесно, комнатки темные и почему-то отделаны в мексиканском стиле (я не знал, что Мэрилин пыталась обустроить свое жилище по образу и подобию дома Гринсона). Все, что можно, было выложено мексиканской плиткой. На облицовке вокруг входной двери я увидел герб и девиз “Cursum Perficio” . Мои познания в латыни ограничивались уровнем средней школы, но я все же понял, что это означает: “Я приближаюсь к концу своего путешествия”. Эта надпись должна была бы насторожить меня.

Мэрилин открыла бутылку шампанского (я приехал к ней в полдень), и мы устроились в крошечной гостиной, хотя на улице стояла прекрасная погода.

— Дом у меня просто замечательный, правда? — спросила она.

Вообще-то у меня сложилось впечатление, что всю обстановку в доме приобрели в какой-нибудь мексиканской лавке подержанных вещей. На стенах висели примитивные картины, которые туристы обычно покупают на улицах Мехико, дешевые бра и зеркала в жестяных рамках; на полу лежали “индейские” попоны для лошадей; мебель из мореного дуба тоже, можно сказать, была выполнена в испанском стиле.

— Я специально ездила в Мехико, чтобы купить все это, — объяснила Мэрилин, а я про себя подумал, что почти всю обстановку и аксессуары к ней наверняка можно было бы приобрести в каком-нибудь дешевом мебельном магазине в Лос-Анджелесе. — Ну и повеселилась же я! — Она хихикнула. — Я познакомилась там с одним мексиканским сценаристом, и он показывал мне достопримечательности…

Мэрилин взяла две таблетки и запила их шампанским.

— Только он почему-то решил, что я стану его женой, но, разумеется, он заблуждается. — Она показала мне бутылочку с таблетками. — Одна от него польза — он присылает мне вот это, “Мандракс”. — Она опять хихикнула. — У них это называется “Рэнди-Мэнди”. Запиваешь чем-нибудь спиртным, и по телу сразу разливается тепло, напряжение спадает , и чувствуешь себя очень сексуальной. Такое состояние сохраняется часами. В Мексике эти таблетки продаются без рецептов.

Взглянув на Мэрилин более пристально, я заметил, что глаза у нее сияют неестественным ярким блеском, зрачки расширены. Ей с трудом удавалось сосредоточить взгляд, словно она страдала близорукостью.

— Надеюсь, ты не злоупотребляешь ими, — сказал я.

Мэрилин рассмеялась.

— А ты ну никак не меняешься, Дэйвид! Все такой же нудный, когда все вокруг веселятся.

Слова Мэрилин обидели меня, и, наверное, это отразилось на моем лице.

— Может, я и нудный, — возразил я, — но я искренне беспокоюсь о тебе.

Она вдруг разрыдалась.

— Да-да, я знаю, — проговорила она сквозь слезы. — Прости меня.

Я взял ее за руку. Она была холодна как лед, хотя день выдался теплый. Мэрилин вытащила салфетку из коробки на столе и промокнула глаза, затем бросила ее на грязный пол — ей пока так и не удалось приучить Мэфа не гадить в доме. Мне показалось, что Мэрилин очень уж болезненно отреагировала на мои слова, и я сказал ей об этом.

Она шмыгнула носом.

— Я знаю, ты беспокоишься обо мне, — ответила она. — Я не должна была так говорить.

Я махнул рукой.

— Ничего страшного. Ты-то как себя чувствуешь? Только честно .

Она пожала плечами.

— Да ничего. Тебе известно, что Джек бросил меня?

— Известно. Я виделся с ним пару дней назад. Мы как раз говорили об этом.

— Как у него настроение? Что он говорил?

— Настроение довольно мрачное, Мэрилин. Ему нелегко было принять такое решение. Впервые на моей памяти Джек говорил о самом себе столь… откровенно. И в то же время он держался, как истинный президент. Он уже почувствовал, как ему не хватает тебя.

— Я знаю, — с грустью произнесла Мэрилин. — Нам было так хорошо вместе. Джеку и мне, все эти годы. Мы очень подходим друг другу.

— Да. Я всегда так думал.

Вид у Мэрилин был унылый и несчастный.

— Ты слышал про нас с Бобби? — поинтересовалась она.

Я кивнул. Должно быть, она догадалась, какие чувства я испытываю.

— Бедный Дэйвид, — произнесла Мэрилин.

— Ну и как у тебя с ним дела? — спросил я, чтобы не обсуждать с ней мои чувства.

— А знаешь, хорошо. У нас с ним как бы любовный роман на расстоянии… У меня нет возможности выбраться на восток страны, так как я прикована здесь из-за этой паршивой картины, и, наверное, министру юстиции не очень-то легко изыскивать предлоги, чтобы ездить в Лос-Анджелес… Правда, прошло всего лишь две недели, но я не знаю, когда мы встретимся снова… — Она вздохнула. — Бобби во многих отношениях лучше Джека. Он более чуткий, что ли.

Выразительная кельтская внешность Бобби в сочетании с мрачной задумчивостью нравилась многим, и во время предвыборных кампаний он покорил немало женских сердец. Ничего удивительного, что и Мэрилин легко подпала под влияние его чар: он был отзывчив, любил детей, был хорошим отцом — пожалуй, более заботливого отца, проявлявшего к детям столько терпения, я и не встречал; его тревожило и волновало все то же, что и Мэрилин, — проблемы негров, детей-сирот, бедняков, бездомных собак. Казалось, Бобби и Мэрилин созданы друг для друга, только вот она была подвержена психическим расстройствам и все время жила на грани срыва, а он был женат и занимал пост министра юстиции Соединенных Штатов Америки. В знак любви, с гордостью сообщила мне Мэрилин, Бобби дал ей номер своего прямого телефона в министерство юстиции, который она прилепила на холодильник.

— Да, — согласился я. — Бобби — чуткий человек. Однако я не стал бы повторять ту же ошибку.

— О какой ошибке ты говоришь?

— Незачем рассказывать об этом кому попало. Мэрилин засмеялась, несколько неуверенно.

— Я знаю , — ответила она. — Я теперь ученая! Я ни с кем об этом не говорю. Только со своим психиатром.

Я не очень ей поверил. Опыт подсказывал мне: люди, которые открывают свои тайны психиатру, уже поделились ими и с друзьями. Однако мне вряд ли удалось бы что-либо изменить. Я мог только предупредить Мэрилин, чтобы она вела себя осторожно. “Ей на собственном опыте предстоит убедиться, — думал я, — что Бобби более беспощаден к человеческим слабостям, в том числе и к своим собственным, чем Джек”.

Зазвонил телефон. Мэрилин сняла трубку.

— Алло, — произнесла она, затем встряхнула трубку, словно надеялась таким образом устранить неисправность. Она положила трубку на рычаг, на лице промелькнуло раздражение. — С тех пор как я переехала в этот дом, с моим телефоном творится что-то неладное, — пожаловалась она. — Какие-то странные шумы на линии, или, бывает, раздается звонок, а в трубке тишина… Это ужасно раздражает . — Мэрилин вновь обратила ко мне свой взор. — Ну что ты такой кислый, — сказала она. — Я счастлива. Правда. Когда Бобби сообщил мне о решении Джека, я подумала: “Что ж, вот и все. Теперь мне остается только умереть, на этот раз я действительно сделаю это”. Но вышло все по-другому. Может, удача повернулась ко мне лицом, Дэйвид, — спросила она, — как ты думаешь?

— Надеюсь, что так, Мэрилин.

— Я тоже надеюсь, милый, — прошептала она. — Боже, как я надеюсь!

Именно так она и мечтала провести выходные: в доме Лофордов был устроен торжественный ужин, она и он, кинозвезда и министр юстиции, весь вечер вели себя так, будто они “просто добрые друзья”. В течение нескольких часов им пришлось соблюдать приличия в присутствии гостей, и это еще больше распалило их страстное влечение друг к другу. Наконец Бобби с показной невозмутимостью, которая была понятна только немногим посвященным, сказал, что едет в “Беверли-Уилшир”, и предложил подвезти ее до дому. Приехав в Брентвуд, они, едва переступив порог дома, стали сдирать с себя одежду До спальни они так и не добрались и занялись любовью прямо в гостиной, на широком диване, который она выписала из Мехико, разбросав по дальним углам комнаты подушки, чтобы освободить для своих утех побольше места.

Бобби остался у нее на ночь. Лишь однажды он спустился вниз — очевидно, чтобы позвонить Этель, решила она, потому что, когда он вернулся, вид у него был смущенный. Она не стала подслушивать, о чем он говорил по телефону, и была очень довольна собой.

Ее кровать была небольшой и узкой — как и сам дом, кровать предназначалась для одного человека, — но так было даже лучше: они лежали, тесно прижавшись друг к другу, словно на полке пульмановского вагона, и это сразу же напомнило ей съемки фильма “Некоторые любят погорячее”.

Они долго разговаривали — в отличие от Джека Бобби был одним из тех немногих мужчин, которые не имеют привычки закрывать глаза и немедленно засыпать сразу же после того, как насладились любовью. Она рассказывала ему про Типпи и детский приют, а он ей — о своем детстве, в котором было все то, чего была лишена она сама: мать, отец, братья и сестры, дедушки и бабушки, деньги…

— Я всегда хотела иметь детей, — сказала она.

— Дети — это лучшее, что бывает в жизни, поверь мне. Почему у тебя нет детей?

— Не повезло, — ответила она. — Но еще не все потеряно. — У нее не было желания говорить ему, что за все эти годы ей пришлось делать так много абортов, что теперь у нее практически не было шансов родить ребенка…

— Я так хочу, чтобы у нас с тобой был ребенок, — прошептала она. — Всего один ребенок. Ведь у Этель целая куча детей.

Бобби выдавил нервный смешок. Чуткий и отзывчивый, он однако не воспринял ее предложение всерьез.

— Ну, не куча, — отозвался он. — И десятка не наберется.

— Все равно много. А мне нужен только один — мальчик.

— Мальчик? Почему именно мальчик?

— Потому что мальчикам легче в жизни. Я не хотела бы иметь девочку. Я знаю , что выпадает на долю девочек, любимый.

— Может, у твоей дочери все сложилось бы по-другому.

— По-другому не бывает

Они снова занялись любовью. Уже начинало светать. Было прохладно. Чувствуя, что наконец-то засыпает, она спросила:

— Как ты относишься к женщинам среднего возраста с твердым подбородком и в очках?

— Такие не в моем вкусе. А что?

— Потому что если ты сейчас же не оденешься и не уйдешь, то очень скоро столкнешься в кухне с Юнис Мюррей. Меня ее присутствие не смущает — у меня почти нет секретов от миссис Мюррей, — но вот ты, возможно, не захочешь, чтобы она видела тебя здесь.

Бобби кивнул и поцеловал ее. Она тут же погрузилась в сон, а когда проснулась, его уже не было. Снизу доносились глухие шаги миссис Мюррей. Она наводила порядок в доме. По тому, в каком беспорядке Мэрилин разбросала свою одежду в гостиной вчера вечером, миссис Мюррей наверняка догадалась, что произошло, хотя и не могла знать, кто был у ее хозяйки. Но миссис Мюррей ничто не могло шокировать; она никогда не высказывалась по поводу того, что происходило в доме, даже когда случайно заставала утром какого-нибудь мужчину. Эта женщина никогда не осуждала Мэрилин; наоборот, казалось, ей нравится, что та доверяет ей свои любовные тайны. При этом она хихикала и краснела, как школьница. Миссис Мюррей стала для Мэрилин чем-то вроде старшей сестры или матери-настоятельницы, лишенной предрассудков, хотя одна из ее обязанностей заключалась в том, чтобы докладывать обо всем происходящем доктору Гринсону и оказывать “неотложную помощь”, если того требовали обстоятельства.

Днем Мэрилин попросила миссис Мюррей отвезти ее в продовольственный магазин в Брентвуде — зная, в каких количествах она употребляет “лекарства”, Мэрилин уже не рисковала сама садиться за руль, — где накупила продуктов почти на пятьдесят долларов. Наверное, Бобби любил хорошо поесть и был в какой-то степени знатоком изысканных блюд, но причина расточительности Мэрилин заключалась в другом: ей было стыдно, что в ее холодильнике нет ничего, кроме нескольких бутылок шампанского, одного пакета апельсинового сока, коробки сильнодействующих успокоительных средств, которую она купила в Мехико, и небольшой коробочки со смесью, которую миссис Мюррей добавляла себе в кофе. В кухонных шкафах лежала только еда для Мэфа.

Мэрилин купила оливки, крекеры, сыр разных сортов, несколько кусочков холодного мяса, орехи, картофельные “чипсы”, по-хозяйски укладывая свои покупки в тележку и воображая, что она — самая обычная домохозяйка, которая заботится о желудке своего мужа. Она и вправду ничем не отличалась от простых домохозяек. В белых брюках и блузке, без косметики на лице, волосы убраны под шарф — так может выглядеть молодая жена, усердно запасающаяся деликатесами, чтобы достойно встретить с работы мужа.

Она старалась не выйти из образа все оставшееся до вечера время: вместе с Юнис приводила в порядок дом, вытирала пыль и пылесосила, раскладывала по тарелкам закуски, насыпала в вазочки орехи. В шесть часов, задыхаясь от волнения, она попрощалась с Юнис, приняла ванну, добавив в воду “Шанель № 5”, и надела тончайшее, как паутинка, черное белье, со смехом глядя на себя в зеркало — сущая обольстительница. Затем стала ждать Бобби.

Но когда он приехал — с опозданием на два часа, — она, увидев его, сразу поняла, что случилось нечто непредвиденное. Лицо Бобби было покрыто красными пятнами, глаза излучали холод, как гранитный камень, уголки губ резко опущены вниз. Он сорвал с себя плащ и с силой швырнул его в угол комнаты, не желая скрывать свою ярость.

— Что случилось? — спросила Мэрилин, охваченная ужасом при виде столь явно выражаемого гнева. Почему она всегда чувствует себя виноватой, когда мужчины злятся?

Бобби расстегнул измятую, с кругами от пота, рубашку — у Бобби не было таких рубашек, как у Джека: сшитых по фигуре, с отложными манжетами! — и сдернул галстук, словно хотел оторвать вместе с ним и голову.

— Опять Хоффа. И его ублюдки. Есть один мужик, Костяшка Бойл. В принципе, он порядочный человек. С его помощью можно было бы надолго упрятать Хоффу за решетку. Вряд ли ты о нем слышала. Он был всего лишь простой работяга…

Вообще-то она слышала о Костяшке: Бобби сам говорил ей о нем. Но что-то в его лице подсказало ей, что сейчас лучше не напоминать ему об этом. Кажется, раньше Костяшка работал в аппарате профсоюза водителей, а “простым работягой” стал после того, как поссорился с Хоффой.

— Был? — переспросила Мэрилин.

Она осторожно просунула руку за спину Бобби и потерла его застывшую в напряжении шею.

— Был, — безучастно ответил Бобби. — Он работал в пакгаузе, и кто-то наехал на него погрузчиком. Примерно за час до нашей с ним встречи. — Он закрыл глаза. — Каким-то образом произошла утечка информации… Он должен был дать свидетельские показания против Хоффы и мафии по поводу аферы в Сан-Вэлли. Он согласился рассказать все, что знал. Но теперь он мертв, а мы остались ни с чем! Самое ужасное то, что мы стали причиной его смерти. Не понимаю, как такое могло произойти. Ведь об этом почти никто не знал. Я обещал Бойлу, что все останется в тайне, и предал его.

— Ты не виноват, Бобби, — успокаивающе проговорила Мэрилин, чувствуя, что ее охватывает паника. Бобби рассказывал ей о Бойле, с гордостью и очень подробно, и, хотя ей казалось, что она никому и словом не обмолвилась, сейчас она начала сомневаться.

— Виноват. Я гарантировал Бойлу безопасность, а его убили. — Бобби смотрел куда-то в пространство; на его лице застыл гнев, суровый, непрощающий гнев разъяренного ирландца. — Я узнаю, кто проболтался, и тогда ему несдобровать.

В ее памяти всплыло, что она кому-то говорила о Костяшке Бойле, но она не могла вспомнить, кому именно.

— А кто его убил? — спросила Мэрилин.

— Я поймаю убийц, — сказал Бобби. — Всех поймаю рано или поздно. Не только Хоффу с Джанканой. Я доберусь и до тех, кто выполняет за них грязную работу. Это Санто Траффиканте в Майами, Карлос Марчелло в Новом Орлеане, а здесь Джонни Роселли — отъявленный убийца. Наверняка это он и убрал беднягу Бойла по приказу Хоффы… Ты о них скорее всего никогда и не слышала…

О Джонни Роселли она слышала . Когда-то давно, когда Мэрилин была еще любовницей Джо Шенка, они с Роселли, можно сказать, были приятелями. Она решила, что не стоит сообщать об этом знакомстве министру юстиции.

Мэрилин тесно прижалась к Бобби и вскоре почувствовала, что он понемногу расслабляется. Бобби не употреблял алкоголя, поэтому она должна была снять с него напряжение другим способом, и спустя всего полчаса они уже были в постели. Она прихватила с собой в спальню бутылку шампанского — возможно, Бобби и не станет пить, но ей без этого не обойтись. Бутылку она поставила на столик рядом с кроватью, на котором лежали все ее таблетки.

Странно, думала Мэрилин, Бобби, похоже, совсем не замечает, что она принимает таблетки, пьет. Он не то чтобы преднамеренно игнорировал эти ее пристрастия, как это делали некоторые мужчины. У нее сложилось впечатление, что он не понимает , возможно, не в состоянии понять, как это люди могут быть настолько зависимы от таблеток или от спиртного, — и поэтому просто-напросто не замечает признаков ее увлечений…

Разумеется, ей совсем не обязательно было пить таблетки или спиртное, чтобы избавиться от комплексов, — у нее их просто не было. Но без возбуждающих средств и шампанского она чувствовала себя не в состоянии совладать с наипростейшими проблемами. В последнее время ей стало казаться, что такая смесь вызывает у нее побочные эффекты — иногда она ненароком осознавала, что спотыкается во время ходьбы, говорит невнятно, на мгновение теряет память; порой она с трудом соображала, кто лежит с ней в постели: Джек или Бобби.

Бобби дремал в объятиях Мэрилин, положив голову ей на грудь. Он дышал едва слышно, на время позабыв о глодавших его душу демонах. Кончиками пальцев она поглаживала его лоб, радуясь тому, что хотя бы в эти короткие мгновения он принадлежит только ей одной — не Этель, не Джеку, не гражданам Соединенных Штатов Америки. И она была счастлива.

— Вон в том доме живет Никсон.

— Да знаю я это, черт побери.

Большая моторная яхта плыла, разрезая носом чуть вздымающиеся волны у побережья Ки-Бискейн, и пассажиры на борту рассматривали самые богатые дома на острове, которые были скрыты со стороны дороги высокими живыми изгородями и стенами. Однако благодаря тому, что от домов к морю отлого спускались широкие газоны, можно было разглядеть сады, бассейны, скульптуры, частные пирсы, у которых швартовались яхты, стоившие миллионы долларов.

Ни одна из тех яхт не могла сравниться по габаритам е “Эйеиз Уайлд”, на корме которой развевался панамский флаг. Эта моторная яхта принадлежала корпорации “Грэнд Кэйманз”. На корме вокруг стола из тиковой древесины с латунью сидели трое мужчин в одежде для отдыха, в кепках спортсменов-парусников и темных очках. В специальные гнезда на палубе были вставлены рыболовные удочки, но на леску, спущенную в воду, никто не обращал внимания. На столе лежал портативный магнитофон — странное зрелище на фоне морского пейзажа.

В роли хозяина выступал Санто Траффиканте. Он-то и указал на дом Никсона. Его гостями были Карлое Марчелло, предводитель преступного клана в Новом Орлеане, и Джонни Роселли.

Траффиканте, который фактически руководил всей организованной преступностью в Майами, и Марчелло имели общие деловые интересы в Гаване — содержали казино, а также заправляли другими прибыльными делами от имени пяти преступных кланов Нью-Йорка и их компаньонов на Восточном побережье, — пока Кастро не выдворил их из своей страны.

Роселли, как правило, вел дела из Лос-Анджелеса и Лас-Вегаса и имел репутацию очень опасного профессионального убийцы. Это признавали даже самые суровые гангстеры. Всех троих вряд ли можно было отнести к почитателям Сэма Джанкакы. Они ненавидели его, и у каждого из них были на то свои причины.

Знай Джанкана, что Траффиканте, Марчелло и Роселли решили встретиться, его прошиб бы холодный пот. А если бы об их встрече узнали в ФБР, расплаты не миновать: все трое были рецидивисты, и им было запрещено вступать в контакт друг с другом. Кроме того, Марчелло все еще отбивался от Бобби Кеннеди, который пытался вновь депортировать его.

Здесь, на яхте, они могли разговаривать спокойно, не опасаясь, что их подслушают люди Джанканы или агенты ФБР. Только рулевой мог слышать их, но это был человек с прочным положением в организации Траффиканте.

— Теперь вы, ребята, тоже прослушали эту пленку, черт бы ее побрал, — начал Роселли, пытаясь перекричать тарахтение дорогих моторов; его голос гремел, как работающий на полную мощь бульдозер. — Я сразу же включил эту запись, как только получил ее от Хоффы Как вы думаете, воспринял я это серьезно? Конечно! Вы думаете, все это просто постельные разговоры? Я так не считаю. И Хоффа тоже. Этот чертов сосунок Бобби Кеннеди устроит нам пожизненное заключение, если его братца изберут на второй срок. — Серебристые волосы Роселли были модно подстрижены, тело покрывал ровный загар — ну просто настоящий голливудский повеса. Однако говорил он, как профессиональный убийца и головорез, каким и был на самом деле.

Траффиканте пожал плечами. Непроницаемо темные очки скрывали его глаза.

— Мужчины красуются, когда разговаривают с женщинами, Джонни. Они хвастаются, преувеличивают. Не все, что говорится в постели, правда. Так уж устроен человек. — Он попыхивал сигарой, глядя, как дым уползает к корме. — Разумеется, я не имею в виду никого конкретно, — добавил он. — Однако это так. — Траффиканте был родом с Сицилии, но, прожив много лет в Гаване, он научился испанской учтивости и галантности, а также пристрастился к хорошим сигарам.

Марчелло и Роселли обменялись взглядами. Оба они считали, что Траффиканте строит из себя философа и дипломата. В былые времена он, как и любой другой главарь, без лишних церемоний приговаривал людей к смерти, а еще раньше, до того как стал “доном”, и сам совершил немало убийств. А вот в последние годы он, похоже, решил добиться статуса почтенного старейшины, по примеру Джо Бонанно.

— Я уважаю твое мнение, Санто, но думаю, Бобби не просто болтал, — возразил Марчелло. — Хотя он и говорил это в постели с Мэрилин Монро. — У Марчелло был сильный южный акцент. Он специально культивировал его, очевидно, полагая, что так и должен говорить главарь преступного мира Нового Орлеана.

— Черт возьми, это же vendetta , — прорычал Роселли.

Трое мужчин сидели молча, размышляя о самом страшном слове в их лексиконе. Если Роселли прав и Бобби Кеннеди поклялся отомстить им, на это может быть только один ответ, и они это хорошо понимали.

— Vendetta? — повторил Траффиканте с благоговением в голосе — этим словом просто так не бросались. — Он ирландец, а не сицилиец.

Роселли фыркнул.

— Кого это волнует, Санто? Ты думаешь, эти проклятые ирландишки не знают, что такое vendetta ? Послушай, что я скажу. Они не хуже нашего знают, что такое vendetta . Посмотри, что вытворяет ИРА. А полицейские? И не надо говорить, что он ирландец, а не сицилиец. Вопрос стоит так: или он, или мы. Не веришь, прослушай пленку еще раз.

Траффиканте поднял руку, и Роселли замолчал: Граффиканте пользовался благосклонностью Мейера Лански, а к Лански с уважением прислушивались боссы всех пяти кланов. Пойти наперекор Санто Траффиканте — это все равно что послать к черту Лански, а послать к черту Лански — это значит подписать себе смертный приговор.

— А ты что скажешь, Карлос? — спросил Траффиканте.

Лицо Марчелло было непроницаемым, как у изваяния с острова Пасхи.

— Когда человек клянется отомстить тебе, — тихо проговорил он, — что нужно делать? — Марчелло быстро перекрестился, ведь речь шла о серьезном деле. — Выстрелить первым, — сказал он, отвечая на свой собственный вопрос.

Они сидели в гробовом молчании. Яхта медленно плыла по прибрежным водам, вспенивая волны. Вдруг раздался треск, и все трое вздрогнули от неожиданности.

— Клюет! — закричал им рулевой. Он выключил мотор и указал на одну из удочек, которая заметно подергивалась в своем гнезде, затем ослабил леску и прикрыл рукой глаза, наблюдая, как рыба выпрыгнула из воды и сразу же исчезла в море на расстоянии нескольких сот футов от них. — Голубой тунец, — объявил он.

— К черту тунца! — отозвался Роселли. — Если мне захочется полакомиться тунцом, я куплю его в консервной банке.

Траффиканте нахмурился.

— Лови рыбу, Джонни, — приказал он. — За нами могут наблюдать с берега. Пусть думают, что мы рыбачим.

Роселли что-то буркнул себе под нос. На корме стояли два белых пластмассовых стула. Он пересел на один из них и с помощью капитана вытянул из воды солидных размеров альбакора. Капитан проткнул рыбину острогой, и на поверхности моря появились темные кровавые круги.

— Пусть такая же судьба постигнет и Бобби Кеннеди, — произнес Роселли.

Траффиканте опять нахмурился. Ему не нравились подобные разговоры. Бизнес есть бизнес — тут нельзя руководствоваться личными обидами и антипатиями.

— Допустим, Джонни прав, — тихо заговорил он. — Я не говорю ни да, ни нет, как вы понимаете. Но если он все же прав, то, возможно, нам следует убрать не Бобби.

Роселли и Марчелло посмотрели на него. Пусть Траффиканте уже не тот, что был раньше, но его всегда считали неглупым.

— Карлос заметил точно, — медленно продолжал он, взвешивая каждое слово. — Если кто-то поклялся отомстить тебе кровью за кровь, такого человека, естественно, убивают. Но ты кое-что забыл, Карлос: ты также должен убить и его семью, даже его детей, иначе они убьют тебя, когда вырастут. Если мы убьем Бобби, на нас ополчится его брат, используя все средства и возможности, а он — президент Соединенных Штатов Америки. — Траффиканте смотрел куда-то вдаль, словно увидел на горизонте нечто необычайное. — С другой стороны, друзья мои, если мы убьем Джека Кеннеди, у Бобби не останется никакой власти. Чтобы убить змею, ей отрезают голову, а не хвост, верно?

— Убить президента? — прошептал Марчелло. — Это крупная дичь.

Роселли засмеялся.

— Подумаешь! Он всего лишь человек, такой же, как я и ты. Не так уж и сложно до него добраться, поверь мне.

Марчелло кивнул. Он был выходцем из Луизианы, а в этом штате убийства общественных политических деятелей считались чуть ли не обычным элементом политической борьбы.

— Допустим, мы сделаем это, — произнес он. — Что получится?

— Президентом станет Линдон Джонсон, — ответил Траффиканте. — Думаю, с ним мы сумеем договориться. К тому же он не любит Бобби. Я бы сказал, во всех отношениях это будет неплохо. Но это в том случае, если мы решимся на такой шаг.

— Я считаю, что так и надо поступить, — согласился Марчелло. — Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь отбиваться от Бобби Кеннеди. — Марчелло был маленького росточка, почти что карлик, но, когда он смотрел людям прямо в глаза, они этого не замечали. Он не мог простить, что Бобби Кеннеди приказал, выдворить его в Гватемалу, где его бросили посреди вонючих джунглей.

— Как бы ты осуществил это, Карлос? — спросил Траффиканте. — Просто любопытно.

— Я не стал бы привлекать никого из наших людей.

Траффиканте и Роселли внимательно слушали. Марчелло славился своим умением планировать операции. Его считали хорошим стратегом. Он ничего не делал сгоряча. До Марчелло Новый Орлеан был городом-притоном для проституток и сутенеров, а он превратил его в центр наркобизнеса, который приносил миллиарды долларов в год.

— Я бы поискал какого-нибудь сумасшедшего, — сказал он. — Который почему-то решил убить президента. Пожалуй, это должен быть человек, получивший военную подготовку, чтобы умел обращаться с оружием… Я не стал бы ему платить, да и вообще говорить, что он работает на нас. Возможно, он с большим удовольствием поверил бы, что действует по указанию русских, или ЦРУ, или просто сам по себе, кто его знает? Пусть воображает все, что хочет, а мы ему в этом поможем. Если найдем такого парня, то нам останется только вручить ему оружие и направить в нужную сторону. Черт, да и ружье незачем давать, сам купит.

— А где найти такого человека, Карлос? В случае необходимости?

— Да их полно вокруг, Санто, мужиков, которые чем-то недовольны. И в Новом Орлеане есть один или два. А в Далласе и Хьюстоне их, наверное, десятки. Кстати, неплохо бы составить список этих стрелков, по городам, которые рано или поздно посетит президент… Если бы нам удалось получить документы служб безопасности с данными о людях, которых считают опасными для президента, мы могли бы, не торопясь, подобрать подходящие кандидатуры. Пожалуй, с этого и следует начинать.

Траффиканте кивнул.

— Это вполне возможно, — осторожно проговорил он. — У меня есть друзья в прокуратуре Майами. Но это в том случае, если мы решим действовать.

Яхта стала поворачиваться, разбивая хлопающие о борт волны. Все трое молчали. Наконец Роселли откашлялся и произнес:

— Позвольте заметить, что выбора у нас нет.

Двое других промолчали. Траффиканте дал знак рулевому плыть к берегу.

— Это мысль, — сказал он. — Ее стоит обдумать. Можно и начинать подыскивать подходящего человека. Так, на всякий случай.

Он поднял руку. Этот жест напоминал благословение папы римского. В лучах солнца блеснуло кольцо.

— Что ж, будем на связи, — заключил Траффиканте.

Она понимала, что очень скоро беспокойство администрации киностудии сменится тревогой, а тревога перерастет в панику.

Она где-то подхватила простуду и никак не могла избавиться от нее, а потом заразила Дина Мартина, и он тоже несколько дней не в состоянии был выйти на работу.

Разумеется, это была лишь малая толика всех ее бед. Ей очень не нравился сценарий — она не могла вжиться в образ своей героини, не могла представить, что мужчина может бросить ее ради Сид Чарис. Она никогда не испытывала особых симпатий к Джорджу Кьюкору, но теперь возненавидела его всеми силами души — она узнала от одного из работников съемочной группы, который был предан ей , что как-то в разговоре Кьюкор сказал, будто она “сумасшедшая, так же, как ее мать и бабушка”.

Это только ускорило уже назревавший кризис. Она отказывалась разговаривать с Кьюкором, даже не смотрела в его сторону. Целыми днями она сидела дома, лечила свою простуду, посылая через миссис Мюррей — доктор Гринсон отдыхал в это время в Европе вместе со своей многострадальной женой — справки о состоянии здоровья, в которых указывалось, что она больна и не может выйти на работу.

Съемки фильма поглотили уже миллион долларов сверх сметы, и Кьюкор к этому времени снял все сцены, в которых не было Мэрилин; остались только эпизоды с ее участием, а она на съемочную площадку не являлась. Во время съемок фильма “Неприкаянные” положение было не лучше, но работая над той картиной, она уважала своих коллег: и Хьюстона, и Гейбла, и Монти, и даже Эли Уоллаха. Они были настоящими профессионалами ; они уважали и поддерживали ее , понимая, что без нее фильма не получится. А для Кьюкора она была обузой, и ей передали, что он даже предлагал отдать ее роль “другой блондинке”, например, Ким Новак или Ли Ремик. Все актеры, занятые в фильме, кроме Дино, не любили ее, даже собака и дети. Она чувствовала это каждый раз, когда появлялась на съемочной площадке, что случалось все реже и реже.

Каждый вечер она звонила по прямому номеру Бобби Кеннеди в министерство юстиции и делилась с ним своими невзгодами, как будто она представляла собой одну из проблем, которыми он занимался, наряду с проблемами негров в южных штатах и городской бедноты.

Она надеялась, что он прилетит повидаться с ней, но, к ее удивлению, он предложил ей приехать в Нью-Йорк, чтобы отпраздновать день рождения президента, — словно это было в порядке вещей.

— Джек будет очень рад, — сказал Бобби.

— Где будет проводиться торжество?

— В Мэдисон-Сквер-Гарден. Цель — собрать средства для будущей избирательной кампании Джека. Фактически это и станет началом кампании.

— А разве Джеки там не будет?

Последовала долгая пауза.

— Нет. У Джеки на этот день запланировано… э… другое дело.

— Другое дело?

— Она собирается посетить выставку лошадей. — Бобби многозначительно помолчал. — Слушай, — продолжал он, — мы хотим, — Бобби не стал уточнять, кто это “мы”, — чтобы ты спела “С днем рождения”, и только. Может быть, с новыми словами. Ты могла бы прилететь с Питером, днем порепетировать, исполнить свой номер, а потом…

— А что потом?

— Потом мы можем вместе провести ночь.

Она хихикнула. Бобби не обладал неотразимым обаянием своего старшего брата. Он высказал это предложение неловко, с некоторым смущением, но такая манера ей нравилась даже больше.

— Я давно уже не получала таких замечательных предложений, — сказала она.

Бобби молчал.

— Но есть одна сложность. Съемки еще не закончены. Администрация киностудии ни за что не позволит мне уехать.

— Чтобы выступить на дне рождения президента? Отпустят. Они будут в восторге. Это же потрясающая реклама.

— Они отнесутся к этому иначе.

— Уверяю тебя, они все воспримут как надо, — без сомнения в голосе произнес Бобби. — Вот увидишь.

Ей не с кем было обсудить выступление — рядом не было ни Полы Страсберг, ни Наташи Ляйтесс, но она и без них понимала, что опозорилась. Это читалось в глазах окружавших ее людей, даже Дэйвид не мог скрыть своего разочарования.

Но она была знаменитостью, а это большое преимущество: никто не смел сказать ей прямо, что она выступила плохо. Она стояла между президентом и Бобби. Мужчины одаривали лучезарными улыбками поздравлявших президента людей и нескольких журналистов, которым было позволено приблизиться, потому что их считали достаточно прирученными. К ней подошел Эдлай Стивенсон, затем губернатор Гарриман, другие, менее знаменитые личности — много людей, сотни людей, казалось ей. Они поздравляли Мэрилин, а Бобби все это время охранял ее, как свою личную собственность. Президент пару раз бросил на него предостерегающий взгляд, как бы говоря, чтобы он не слишком явно демонстрировал свою привязанность к Мэрилин, но Бобби в силу своего характера не обращал на это внимания.

Она пыталась залить шампанским глодавшее ее чувство, что она огорчила президента. Он не показывал виду, что разочарован, но она знала его лучше, чем многие, и по некоторым нюансам в его поведении определила, что он крайне недоволен, и от этого пила еще больше. И когда президент, ссылаясь на усталость — хотя совсем не выглядел утомленным, — наконец-то пожелал всем спокойной ночи и уехал в “Карлайл”, Мэрилин вздохнула с облегчением.

Она догадывалась, что в отеле его ждет какая-нибудь женщина, так же как в былые времена иногда приходилось ждать и ей самой. И, возможно, эта женщина уже лежит в постели, ожидая президента. Мэрилин было любопытно, кто эта женщина, но в принципе, ей было все равно. Ходили слухи, что ее место заняла какая-то длинноногая телезвезда, но были и другие…

Она наклонилась к Бобби.

— Ты нужен мне, — сказала она. — Ты обязательно должен быть со мной сегодня.

Он кивнул, взглядом предупреждая ее, чтобы она говорила тише.

— Я хочу уйти сейчас же, — заявила она.

— Я не могу.

— Тогда я ухожу.

Мэрилин видела, что он мечется между желанием уйти с ней и чувством долга. К ее разочарованию, чувство долга победило.

— Что ж, иди, — отозвался Бобби.

— Ты придешь? — спросила Мэрилин, стараясь скрыть мольбу в голосе.

Он кивнул.

— Через час, — ответил он. — Самое позднее через два. — Но, заглянув ей в лицо, добавил: — Постараюсь освободиться как можно раньше.

Вернувшись в гостиницу, она разделась, швырнув на пол творение Жана-Луи, которое обошлось ей в пять тысяч долларов, в бешенстве от того, что выставила себя на посмешище, как будто ей нечего было показать публике, кроме грудей и задницы, — вот вам и итог двенадцати лет упорного труда и больших успехов. В ярости она принялась вышагивать по комнате, открыла на ходу бутылку шампанского и проглотила две таблетки; внутри у нее все кипело от злости. Ей плевать на то, что в постели с президентом в “Карлайле” лежит сейчас другая женщина. Ее злила собственная жизнь, в которой ничего не менялось. Сколько раз за все эти годы ей приходилось подолгу готовиться к какому-нибудь событию, на которое она являлась (как правило, с опозданием), чтобы в угоду кинокомпании или, как сегодня, президенту, повилять задницей и продемонстрировать груди, а потом возвращаться в лимузине домой, где ей только и оставалось, что смыть с лица косметику, снять выданные на один вечер пышный наряд и украшения, принять снотворное и ждать, когда придет сон, если ей вообще удастся уснуть… Сколько раз за время работы в Голливуде появлялась она в лучах прожекторов и под вспышками фоторепортеров, а потом возвращалась на студию, чтобы сдать свой вечерний наряд, будто Мэрилин Монро — это декорация, вещица студийного реквизита, как, например, Микки Маус или Лесси.

Она посмотрела на часы. Она не помнила, сколько времени так ходит, не знала, сколько приняла таблеток, да и вообще не соображала, зачем их пьет. Ее клонило в сон, и это было просто невероятно. Но, разумеется, она не хотела выглядеть сонной тетерей к приезду Бобби. Чтобы взбодриться, она приняла две возбуждающие таблетки “Рэнди-Мэнди” — для повышения сексуальной возбудимости и, немного поразмыслив, пару транквилизаторов, чтобы успокоить нервы. Все это она запила шампанским.

Косметику она стирать с лица не стала и разгуливала по номеру в бюстгальтере и в туфлях на высоких каблуках, время от времени натыкаясь на столы и стулья, — должно быть, какой-то идиот специально расставил мебель так, чтобы она ударялась об нее. За Мэрилин по полу тянулся шлейф мокрых пятен от шампанского, как бы отмечая ее передвижение. Когда Бобби Кеннеди наконец приехал в гостиницу, Мэрилин лежала на полу в одной туфле, на бедре огромный синяк, глаза закрыты. Он подумал, что она мертва.

Она слышала его голос, хотя и очень отдаленно, чувствовала прикосновение его рук. Он неумело пытался нащупать пульс, никак не мог определить, жива ли она.

— …отвезу тебя в больницу, — донеслось до нее.

Она слабо покачала головой. Только не в больницу, только не в кабинет неотложной помощи — ведь здесь, в Нью-Йорке, газетчики пронюхают о случившемся еще до того, как ей прочистят желудок. Она не сомневалась, что Бобби такая идея тоже не нравится, ведь тогда и ему вряд ли удастся избежать огласки .

Непослушными губами Мэрилин едва слышно прошептала имя Дэйвида Лемана. Она не была уверена, что Бобби расслышал ее слова, — она не знала, удалось ли ей произнести имя Дэйвида вслух. Но, по всей вероятности, Бобби понял, что она хотела сказать. Он позвонил по телефону, затем вернулся к ней, держа в руках завернутые в гостиничную салфетку кусочки льда, которые он взял из ведерка для охлаждения шампанского, и положил салфетку со льдом ей на лоб.

Мэрилин почувствовала холод ото льда — значит, она еще жива, — но лучше ей не стало. Бобби прошел в спальню, принес одеяло и накрыл ее. Движением век она выразила ему свою благодарность, хотя больше всего хотела, чтобы он оставил ее в покое.

Бобби опустился на пол возле нее и так и сидел, пока не приехал врач Дэйвида. Врач сделал ей укол и промыл желудок.

— Ты напугала меня до смерти, — сказал Бобби. Он сидел возле ее кровати, вид у него был изможденный, измученный. Он полночи провел на ногах вместе с врачом, боровшимся за ее жизнь.

— Я и сама напугалась. — У Мэрилин саднило в горле от зонда, который вставлял ей врач, когда промывал желудок, и говорила она хриплым шепотом, который напоминал воронье карканье.

— Зачем ты это сделала? — Бобби смотрел на нее озадаченно, словно был не в силах понять, как можно решиться на самоубийство, и, разумеется, никакие доводы не прозвучали бы для него убедительно.

Сама она, в общем-то, не собиралась убивать себя — так ей казалось каждый раз после очередного “происшествия”, как выражался доктор Гринсон. Время от времени наступал такой момент, когда она теряла не только контроль над собой, но теряла и всякий интерес к жизни, к будущему, к себе самой. Ее не преследовала мания самоубийства — просто в такие моменты жить ей было страшнее, чем умереть. Жизнь становилась невыносимой.

Живя с Артуром, Мэрилин дважды пыталась покончить с собой, и оба раза он спасал ее. В последние месяцы их совместной жизни Артур превратился в санитара из психиатрической лечебницы: он постоянно пересчитывал ее таблетки, ни на минуту не оставлял ее без присмотра, даже приказал снять замки с дверей ванных. Джонни Хайд тоже спасал ее раза два — всем, кто вступал с Мэрилин в близкие отношения, рано или поздно приходилось оберегать ее от самой себя. Такая же участь постигла и Бобби Кеннеди, хотя, очевидно, это не доставляло ему удовольствия.

— Я ничего такого не делала, — ответила Мэрилин. — Это вышло само собой, вот и все.

— Так не бывает. Я чем-то обидел тебя?

Мэрилин покачала головой. И почему мужчины всегда считают, что женщины травятся из-за них? Этот же вопрос задавали ей Джонни и Артур. Неужели они полагают, что только из-за мужчины женщина способна принять смертельную дозу снотворного? Мэрилин хотела сказать Бобби, что он тут ни при чем, но она чувствовала себя очень усталой. И потом, в какой-то мере это все же случилось из-за него. Если бы она не ждала его так долго, если бы он ушел с вечера вместе с ней , ничего бы и не случилось — во всяком случае, ей так казалось.

— Не уходи, — прошептала она. — Побудь эту ночь со мной. До утра уже недолго. — Она заснет в его объятиях, и ей совсем не будет страшно, а утром, за завтраком, когда силы вернутся к ней, она скажет ему, что беременна, что у них будет ребенок. И все наладится, и боль наконец-то отступит…

Но Бобби в ответ покачал головой.

— Спи, — сказал он. — Мне скоро нужно уходить.

Когда она проснулась, его уже не было.

Вечером она улетела в Лос-Анджелес. По пути в аэропорт Айдлуайлд она сидела ссутулившись на заднем сиденье лимузина и не отрываясь смотрела через затемненные стекла на мелькавшие мимо дома и улицы. У нее было такое чувство, будто она видит Нью-Йорк в последний раз.

В понедельник, к всеобщему удивлению, она уже пришла на съемочную площадку и всю следующую неделю никому не доставляла хлопот. Она была благодарна, что ее не лишили роли, потому что она уехала в Нью-Йорк.

Ее в очередной раз спасли от смерти, и, как часто бывало после подобных потрясений, она чувствовала себя здоровой, энергичной, полной жизненных сил, хотя и понимала, что это всего лишь иллюзия. У нее по-прежнему не было менструации, и она решила, что разговор с Бобби откладывать больше нельзя. Хотя Бобби и проявил искреннее беспокойство о ней, Мэрилин догадывалась, что “происшествие” в Нью-Йорке заставило его задуматься об их отношениях. Он наверняка опасается, что их любовная связь может получить огласку и привести к скандалу.

Спустя неделю после возвращения из Нью-Йорка Мэрилин снималась в сцене, где ее героиня купается ночью в бассейне возле дома своего мужа. Она плавает обнаженной. Муж окликает ее из окна, и она выходит из воды. Мэрилин должна была сниматься в трико телесного цвета, чтобы скрыть свою наготу. Но, оказавшись в воде, она выскользнула из костюма, в котором чувствовала себя глупо и неудобно, и решила поплавать голой, впервые за многие годы непринужденно и с наслаждением двигаясь перед камерой. Эта сцена вошла в историю кинематографа, ведь еще ни одна актриса не снималась голой в голливудских фильмах.

Кьюкор был так изумлен, что даже не подумал останавливать Мэрилин. Он сказал, чтобы дали побольше света, и приказал оператору начинать съемку. А она со смехом плавала по всему бассейну, довольная своей дерзостью, подгребая под себя, как собачонка, чтобы ее тело не погружалось глубоко в воду. Вдоль края бассейна стояли трое фоторепортеров (один из них — Ларри Шиллер — работал по заданию журнала “Пари-матч”) и лихорадочно щелкали затворами фотоаппаратов “Никон”. Но ее это не беспокоило. Ее фигура не претерпела никаких изменений: бюст — 37 дюймов, талия — 22, объем бедер — 36, хотя совсем скоро ей будет уже тридцать шесть, к тому же она беременна! Пусть весь мир любуется ее формами.

На съемочной площадке было тихо. Тишину нарушали только щелчки фотоаппаратов, плеск воды и тяжелое прерывистое дыхание мужчин. Мэрилин стала замерзать.

— Пора — не пора, я вылезаю, — крикнула она и выскочила из бассейна. С голубым халатом в руках к ней кинулся костюмер. На какую-то долю секунды она предстала перед фоторепортерами вся, как была, — обнаженная Мэрилин Монро, груди, светлый треугольничек. Она завернулась в халат и помахала всем на прощание.

На следующей неделе ей исполнялось тридцать шесть лет. Коллеги по съемочной группе устроили для нее вечеринку в павильоне звукозаписи. Но с их стороны это был просто жест вежливости, да и у нее сердце не лежало к этому торжеству. Поэтому с вечеринки она ушла рано и отправилась на стадион “Доджер”, чтобы бросить первый мяч в благотворительном матче, устроенном Ассоциацией содействия лечению мышечной дистрофии. Настроение у нее было подавленное, она чувствовала себя смертельно усталой, но она давно пообещала устроителям, что придет на этот матч.

Вернувшись домой, она позвонила Бобби в министерство юстиции. Она застала его на месте, хотя рабочий день давно кончился.

— С днем рождения, — поздравил он. Бобби прислал ей цветы — не то что президент, тот никогда не проявлял сентиментальности в подобных вещах.

— Я скучаю по тебе, — сказала Мэрилин.

— Я бы очень хотел быть с тобой.

— Когда ты приедешь?

Молчание. Он был в нерешительности.

— Пока не могу сказать.

— Я должна увидеться с тобой.

— Да, я знаю. Я волнуюсь за тебя. Как вообще у тебя дела?

— Бобби, — сказала она, — я тебя люблю.

— Да, — отозвался он с печалью в голосе, — я знаю. — Для Мэрилин не было секретом, что Бобби совсем не нравилось, когда она говорила ему о любви. Она понимала: это оттого, что ему не хочется произносить нечто подобное в ответ.

— Не говори ничего, Бобби, — сказала она. — Правда, не надо. Я не прошу тебя об этом. Просто мне самой нравится это говорить — что я люблю тебя. И благодарить меня не надо.

— Понимаю. — В голосе Бобби слышалось желание поскорее сменить тему разговора.

Она глубоко вздохнула.

— Бобби, я должна сказать тебе что-то не очень приятное.

— Да? — Теперь в его голосе слышалась настороженность; то был голос юриста.

— Это касается меня. — Мэрилин помолчала. — Вернее, нас.

— Слушай, я постараюсь приехать в Лос-Анджелес. Обещаю тебе.

— Нет, я не о том… То есть это замечательно, я хочу увидеться с тобой. Но сейчас я говорю о другом. Я беременна.

— Беременна?

— У меня будет ребенок, понимаешь?

— Мне известно значение слова “беременна”, — сухо отозвался Бобби. — Как это случилось, черт побери?

— Ну, как обычно…

— Ясно.

“Скажи, что ты рад этому” , — молча молила она его, но ответом ей было долгое молчание на другом конце провода.

— Боже мой, — наконец-то вымолвил Бобби и опять замолчал. — Ты уверена?

— В том, что беременна, или в том, что беременна от тебя? — спросила она.

— И в том и в другом.

— Да.

Бобби громко, со свистом выдохнул.

— Послушай, — начала Мэрилин, — это мои трудности, тебя это не касается. — На самом деле она так не считала, но решила не мучить его.

— Что ты собираешься делать? — спросил Бобби таким тоном, будто и не думал связываться с этой проблемой.

— Я рожу этого ребенка, — твердо ответила Мэрилин.

— Родишь? — Он был потрясен; ей показалось, что она услышала в его голосе страх.

— Да. Мне исполнилось тридцать шесть лет. Может быть, это мой последний шанс.

— Я никогда не замечал в тебе материнских инстинктов.

— Мужчины многого не замечают в женщинах.

— Мне кажется, это не самый умный шаг, Мэрилин…

— Ты же католик. Я думала, католики не одобряют абортов.

— Они не одобряют, да. То есть мы не одобряем. Я не одобряю. Но я, помимо всего прочего, еще и политический деятель, женатый человек, отец семерых детей, и мой брат — президент Соединенных Штатов Америки. А ты — самая знаменитая женщина в мире.

— Я не задумываясь готова отказаться от всего этого. Завтра же. Сегодня же. Этель не любит тебя так, как я. Мы с тобой стали бы замечательной парой, на всю жизнь.

— Это невозможно…

— Возможно! — отчаянно выкрикнула она в трубку. — Возможно, если очень захотеть! И, даже если это невозможно, ты, по крайней мере, мог бы сказать мне, что очень хочешь жить со мной! Господи, ну дай мне хоть какую-то надежду , — взмолилась Мэрилин и заплакала. Она пыталась сдержаться, но ничего не вышло. — Скажи, что любишь меня, хочешь меня, что будешь любить нашего ребенка, что у нас с тобой есть будущее, что ты будешь со мной! Завтра ты можешь отказаться от своих слов, но сегодня мне нужно это услышать.

— Успокойся… — начал Бобби.

— Нет! — — закричала Мэрилин. — Ты должен помочь мне, Бобби! Ты должен сказать мне, что все будет хорошо! Клянусь Богом, если ты не скажешь мне этого, я сделаю с собой то же, что и в Нью-Йорке, только на этот раз тебя не будет рядом, чтобы спасти меня.

— Не смей даже заикаться об этом…

— Кто ты такой, чтобы указывать мне!

— Я пытаюсь помочь тебе.

— Такая помощь мне знакома. Так “помог” моей матери отец. Дал ей сто долларов, чтобы она избавилась от меня, а потом ушел и больше не возвращался.

— Будь благоразумной, Мэрилин…

Будь благоразумной! Сколько раз ей уже доводилось слышать эти слова от мужчин, которые думают только о своем благополучии.

— Спокойной ночи, — резко бросила Мэрилин и повесила трубку.

В Лос-Анджелесе стояла нестерпимая жара. Разумеется, я еще не знал, что ФБР уже известно о беременности Мэрилин и о том, кто предположительно является отцом ребенка. Устроившись в гостинице, я сразу же позвонил Мэрилин. Голос у нее был на удивление бодрый и веселый. Я пригласил Мэрилин поужинать со мной. Она так обрадовалась, как будто ее сто лет никто не приглашал в ресторан.

Мне подумалось, что Мэрилин вряд ли пожелает привлекать к себе внимание широкой публики, и предложил ей на выбор пару небольших тихих ресторанчиков, из тех, что ей нравились, но, как оказалось, в данный момент они ее совсем не устраивали.

— Да ну тебя , Дэйвид! — воскликнула она. — Мог бы предложить что-нибудь получше!

— Я просто думал…

— Я знаю , что ты думал. Мне надоело прятаться. Я хочу веселиться!

— Ну, тогда сходим в “Чейзенс”?

— Ты считаешь, там можно повеселиться? В “Чейзенс” ходят одни только бывшие актеры со своими женами. Давай поужинаем в каком-нибудь шикарном ресторане, потом отправимся танцевать — в общем, будем кутить всю ночь ?

— Ресторан Романова?

— Уже теплее. Начнем оттуда, детка. — Она послала в трубку звонкий поцелуй. — Гулять так гулять!

Мэрилин говорила громко. Меня это встревожило: обычно у нее был мягкий, тихий голос. Часто мне приходилось вслушиваться в ее слова и даже хотелось надеть слуховой аппарат.

— В восемь? — предложил я.

Смешок.

— В девять. — Она повесила трубку.

В девять сорок пять я все еще болтал с Майком Романовым, потягивая уже второй бокал сухого мартини. В этом не было ничего удивительного.

— С кем ты ужинаешь? — поинтересовался Майк.

— С Мэрилин Монро.

Он присвистнул.

— Может, тебе пока стоит заказать креветки в соусе или еще что-нибудь. Эта женщина не. отличается пунктуальностью.

— Я знаю.

Стараясь не смотреть на часы, я намазал маслом еще одну хлебную палочку. У меня было достаточно времени, чтобы осмотреться в ресторане. Это заведение было одним из немногих в Беверли-Хиллз, куда посетители приходили в вечерних нарядах, как в лучших ресторанах Нью-Йорка.

По идее, Мэрилин не должна была чувствовать себя здесь уютно. Ресторан “У Романова” был излюбленным местом представителей “старой гвардии”. Синатра или Брандо со своими дружками ни за что не появились бы здесь. Но ведь Мэрилин, размышлял я, никогда не желала быть “посторонней” — она боролась за то, чтобы ветераны Голливуда принимали ее как равную. Ресторан “У Романова” являлся для Мэрилин олицетворением того мира, в который она отчаянно пробивалась всю жизнь, с того самого времени, когда жила в приюте и из окна во все глаза рассматривала находящееся по соседству здание студии “РКО”.

В зале раздались изумленные возгласы. Я поднял голову и увидел, что к столику, где я сидел, направляется Мэрилин. Ее волосы были даже не белокурыми — они отливали белым платиновым блеском; лицо накрашено, как для съемки. Она была в коротком вечернем платье из черной переливающейся блестками материи, спускавшемся с плеч на узеньких, как спагетти, бретельках, — просто непонятно, как это платье вообще держалось на ней.

Я поднялся ей навстречу, поцеловал, не в состоянии отделаться от мысли, что все мужчины в зале наверняка завидуют мне.

— Ты выглядишь восхитительно, сразу видно: человек пришел поужинать, — сказал я.

— Так и было задумано. — Мэрилин села рядом со мной на диван, не обращая внимания на улыбки и приветственные жесты посетителей. Кстати, с ее стороны это не было проявлением невоспитанности: Мэрилин от природы была застенчивой, к тому же страдала близорукостью, так что ей трудно было общаться со знакомыми, сидевшими за другими столиками, и даже реагировать на приветственные жесты. Майк открыл для нее бутылку шампанского “Дом Периньон” и, когда она с наслаждением сделала первый глоток, радостно засиял, будто он сам давил виноград. Мэрилин одобрительно кивнула. Интересно, подумал я, бывает ли шампанское “Дом Периньон” плохого качества, и, если бы Мэрилин отведала такого шампанского, смогла ли бы она определить, что оно плохое?

— А знаешь, кто впервые привел меня сюда? — спросила она.

Я покачал головой.

— Джонни Хайд. Бедняжка Джонни. Специально для этого случая он повез меня по магазинам и купил мне новый наряд. “Ты у меня будешь как куколка, детка”, — сказал он мне. Я так стеснялась! — Мэрилин рассмеялась. — Знаешь, Джонни умел держаться солидно, на высшем уровне, поэтому он хотел, чтобы и я выглядела солидно.

Она осушила свой бокал. В тоне Мэрилин сквозила горечь, но без сентиментальности и тоски по прошлому. К нашему столику подошел метрдотель. Я собрался было попросить его подойти попозже, но Мэрилин заявила, что хочет есть. Она заказала креветки в соусе, бифштекс с кровью, запеченный картофель и салат “Цезарь” — классическое меню в ресторанах Лас-Вегаса.

— Тебе здесь понравилось? — поинтересовался я. — В тот раз, когда Джонни впервые привел тебя сюда?

Мэрилин погрустнела, взгляд затуманился, словно она смотрела куда-то в глубь своей души с обидой и недоумением.

— Это было ужасно, — заговорила она, качая головой. — Джонни привез меня в магазин “И. Магнинз” и купил мне платье — с оголенными плечами, с такой длинной широкой юбкой, а также в тон к нему большой шарф и туфли такого же цвета, кажется, в стиле Диора; такой наряд могла бы выбрать его жена. Я чувствовала себя в нем, как маленькая девочка в мамином платье… И посетители ресторана смотрели на меня во все глаза. Мне казалось, будто я слышу, как они шепчут друг другу: “Эта та самая девица, из-за которой Джонни бросил жену!” Знаешь, Джонни любил пообщаться со знакомыми за соседними столиками, когда бывал в ресторанах, — это и понятно, ведь он работал менеджером, — но в тот вечер к нашему столику вообще никто не подошел, и я видела, что Джонни это угнетает. То есть никого, конечно, не возмущало, что он завел себе любовницу, — в его положении это было вполне естественно, — но вот то, что он посмел показаться со мной , своей любовницей, у Романова, это было против правил. В ресторан Романова ходят с женами , понимаешь, а не с любовницами.

Я видел, что Мэрилин готова расплакаться. Но как раз в это время принесли креветки в соусе, и она с жадностью набросилась на еду. Кончиками пальцем с длинными ярко-красными ногтями она брала огромных моллюсков за хвост и макала их в русский соус — в душе Мэрилин по-прежнему оставалась бедной девушкой, которую пригласил в ресторан щедрый кавалер, и она опасается, что не успеет как следует наесться.

— Все мужчины, которые у меня были, почему-то всегда любили поучать меня, — печально произнесла она. — А я так и осталась белокурой глупышкой.

— Ты не белокурая глупышка.

— Я не так глупа, как обо мне думают, это верно. Но я постоянно задаюсь вопросом: если мужчины действительно любят меня, почему им сразу хочется, чтобы я изменилась? Вот Джеку надо отдать должное — он никогда не пытался поучать меня.

— А Бобби?

— Давай не будем говорить о Бобби, хорошо? Что касается его, то он, в отличие от Джека, реформатор. Он решил, что его долг — спасти меня.

— От чего?

Мэрилин с жалостью посмотрела на меня.

— От меня самой, милый, — ответила она. — От чего же еще?

Нам подали второе. Мэрилин стала резать мясо быстро и решительно — нисколько не заботясь об изяществе своих движений.

— Ты хороший парень, Дэйвид, — сказала она, пережевывая бифштекс. — С тобой я могу говорить обо всем.

Она вновь обратилась к воспоминаниям.

— В тот вечер я плакала в уборной. Сидела в кабинке туалета в своем платье в стиле Диор цвета сапфира и с рыданиями изливала обиду своего двадцатидвухлетнего сердца. Я надеялась, что этот вечер станет поворотным событием в моей жизни, а вместо этого все только и шептались о том, что я просто бездарная шлюха , которой удалось окрутить Джонни Хайда.

Мэрилин расправилась с бифштексом, а оставшиеся два кусочка попросила официанта завернуть, чтобы взять с собой. Я сказал, чтобы он отдал сверток моему водителю. Возможно, Мэрилин не видела ничего зазорного в том, чтобы выходить из ресторана со свертком объедков для собаки, но мне такая перспектива не улыбалась.

Я заказал еще одну бутылку шампанского и попросил метрдотеля, чтобы на десерт приготовили блинчики “сю-зет”, поскольку Мэрилин выразила желание полакомиться “чем-нибудь особенным”.

Она захлопала в ладоши и завизжала от удовольствия.

— Ты читаешь мои мысли ! — вскричала она. — Мне нужно в уборную. — У Мэрилин была выразительно чувственная походка, и, когда она шла между столиками, в зале воцарилась тишина. Но от моего внимания не ускользнуло, что она шла, чуть пошатываясь.

Когда она возвращалась, метрдотель как раз устанавливал на столе жаровню. Мэрилин двигалась теперь более уверенным шагом, казалось даже, будто она плывет по залу, хотя я заметил, что она с трудом обходит препятствия.

Она так грузно плюхнулась на диван, что даже чуть подпрыгнула.

— Ух! — воскликнула Мэрилин. Метрдотель, дождавшись ее прихода, поднес к жаровне спичку, и вверх взметнулись языки пламени.

От неожиданности Мэрилин испустила душераздирающий вопль. Все разговоры в зале мгновенно смолкли. Она обхватила меня обеими руками и уткнулась лицом в мое плечо. Я ощутил прикосновение ее грудей, едва защищенных тончайшей материей платья; соски заметно набухли — видимо, от неожиданного потрясения. Опустив глаза, я заметил, что юбка на ней задралась, увидел бледную нежную кожу ее бедер там, где кончались чулки, пристегнутые к поясу на тонких белых подвязках.

Я крепко прижал ее к себе. Мэрилин подняла голову и открыла один глаз.

— О Боже! — простонала она. — Я опять выставила себя на посмешище.

Я же был просто очарован ее восхитительной непосредственностью. Мне подумалось, что бедняга Джонни Хайд трудился понапрасну, пытаясь сотворить из Мэрилин свой идеал, как Пигмалион сотворил Галатею.

— У меня всегда так получается, — сказала она. Мэрилин выпрямилась, но не отодвинулась от меня, по-прежнему прижимаясь ко мне бедром. На лицо ей упала прядь волос. Она откинула ее назад и, громко восхищаясь блинчиками, проглотила их с такой быстротой, будто сто лет ничего не ела.

Мы уже допивали вторую бутылку шампанского, когда я наконец-то осмелился заговорить о ее ночных звонках. Мэрилин непонимающе уставилась на меня.

— Какие звонки? — спросила она изумленно, широко раскрыв глаза.

Мне вдруг пришло в голову, что она, возможно, и впрямь сумасшедшая. Я отбросил эту мысль.

Я сказал ей про Алана и напомнил, что она встречалась с ним.

— Не знаю такого, — ответила она.

— Он сказал, что ты звонишь ему на передачу каждую ночь.

— Я? — Мэрилин воткнула вилку в блинчик на моей тарелке и удивленно вскинула брови.

Я кивнул. Она ложкой доела сладкий соус с моей тарелки, осушила свой бокал с шампанским, а затем и мой.

Я собрался было продолжить разговор на эту тему, но она склонила голову мне на плечо и сказала:

— Поедем куда-нибудь потанцуем, дорогой.

Ее предложение трудно было отвергнуть. Мысленно Мэрилин уже танцевала: глаза закрыты, рука покоится у меня на поясе. Я ощущал, как ее тело двигается в такт музыке, которую слышала только она одна; губы вытянуты, словно она про себя насвистывает какую-то мелодию. С рассеянным видом она стала расстегивать на мне белый жилет, как бы даже не сознавая, что делает. Я боялся пошевельнуться, со сладостной надеждой ожидая, что она вот-вот начнет расстегивать мои брюки, и в то же время опасаясь, что она станет это делать на глазах у всего зала.

— Расслабься, — как во сне произнесла она. — Не понимаю, зачем нужно носить столько одежды. И вообще, для чего носят жилет?

Я не сразу нашелся, что ответить.

— Наверное, для того, чтобы живот не вываливался, — сказал я и тут же втянул живот, но, разумеется, я не мог долго сидеть в таком положении.

— А по-моему, небольшой животик у мужчины — это очень даже привлекательно , — заявила Мэрилин и, сжалившись надо мной, убрала свою руку.

— Куда сейчас ходят танцевать? — спросил я.

Она рассмеялась.

— “Ходят”? Так говорят англичане. Куда бы ты сам хотел пойти?

Я уже много лет не ходил на танцы в Лос-Анджелесе.

Мне смутно припомнилась гостиница “Амбассадор” — однажды я танцевал там с Грейс Келли, тогда еще никому не известной начинающей актрисой; играл ансамбль Фредди Мартина, и после танцев мы познакомились с солистом ансамбля — розовощеким пареньком по имени Мерв Гриффин.

— В последний раз, помнится, я танцевал в “Амбассадоре”, — сказал я.

— О Боже, — вымолвила Мэрилин, — в “Амбассадоре”! — Она засмеялась каким-то неуверенным дрожащим смехом — пронзительно, но не громко. Ее смех прозвучал, как звон хрустального бокала, который упал на ковер и разбился. — А эта гостиница еще существует?

— Не знаю. Наверное. Только она очень изменилась.

— Ладно, поехали, — сказала Мэрилин. — Я сама выберу, где нам потанцевать.

Мы ехали по бульвару Сансет в Малибу — этот маршрут указала шоферу Мэрилин. Мы устроились на заднем сиденье лимузина, и Мэрилин держала мою руку в своих ладонях. Долгое время мы ехали молча. У ее ног лежал сверток с ужином для Мэфа, а также бутылка шампанского в ведерке со льдом, которую по моей просьбе официант принес в машину. Мэрилин потягивала шампанское, как бы для того, чтобы поднять настроение, — после упоминания о гостинице “Амбассадор” она заметно скисла.

— Как ты думаешь, человек способен измениться? — неожиданно спросила она, словно вынашивала этот вопрос с того самого времени, как мы вышли из ресторана.

— Нет. Я не замечал. По большому счету люди не меняются.

Я думал, она имеет в виду Джека или Бобби, или других мужчин, которые были или есть в ее жизни, но я ошибался. Она размышляла о себе самой.

— Ты же не веришь, что можно просто так, вдруг, измениться и стать другим?

— Начать новую жизнь? Почему же? Некоторые пытаются это сделать. Но мне кажется, меняется только внешняя оболочка. А в конечном итоге наша суть остается неизменной, будь ты в новом костюме, заведи новую семью или устройся на новую работу.

— Господи, как бы мне хотелось надеяться, что это не так! — вздохнула она.

Машина свернула с Пасифик-Коуст-хайуэй и затормозила у небольшого домика с крышей из искусственных пальмовых листьев. По обеим сторонам от входной двери высились испещренные узорами тотемные столбы, наподобие тех, что охраняют вход в “Трэйдер Викс”. По стилю домик напоминал хижину где-нибудь на Гавайских островах. Неоновая вывеска гласила: “Таити-клаб”.

Я никогда не слышал об этом заведении, но Мэрилин, видимо, бывала здесь много раз. Она мгновенно выскочила из машины, прихватив с собой бутылку шампанского. Я последовал за ней. Швейцар, одетый в выцветший костюм пляжного торговца и потрепанную соломенную шляпу, широко улыбаясь, открыл перед нами дверь. Наружу вырвался поток оглушающей музыки, в лицо ударил горячий продымленный воздух, и все это потонуло в темноте прохладной и влажной калифорнийской ночи. Мэрилин нырнула в шумный полумрак и, вытянув вверх руку с бутылкой шампанского, прокричала:

— Еще одну!

Нас провели в небольшую кабинку. Вскоре глаза мои привыкли к полумраку, и я стал осматриваться. Зал был украшен поделками в полинезийском стиле. Я разглядел пальмовые листья, рыболовные сети, чучела рыб, вырезанные из дерева маски. С потолочных балок свисало боевое каноэ — впрочем, возможно, оно было сделано из папье-маше, как декорации в кино. На танцевальной площадке собралось с полдюжины танцующих пар; на крошечной сцене, стилизованной под хижину, играл оркестр. Но наибольшее оживление царило у стойки бара, где посетители толпились в три ряда.

Мэрилин пошла освежиться, а я сел за столик. В зале было темно, и, когда она проходила между столиками, на нее почти никто не обратил внимания. Правда, на обратном пути она прошла через освещенное место, и, увидев ее, несколько посетителей свистом выразили свое восхищение. Мэрилин села напротив меня. Настроение у нее явно улучшилось, глаза снова заблестели, но зрачки были совсем крошечными, не больше булавочной головки.

Смуглый метрдотель с внешностью вышибалы щелкнул пальцами, и на столике появилось ведерко со льдом, в котором лежала бутылка “Дом Периньон”.

— Это от Джонни, мисс Монро, — сказал он.

— Кто такой Джонни? — спросил я ее, когда метрдотель большими пальцами открыл пробку.

— Джонни Роселли.

Я ошарашенно смотрел на Мэрилин сквозь дымную пелену полумрака.

— Джонни Роселли? Гангстер? Ты с ним знакома ?

Мэрилин смутилась.

— Он не такой уж плохой парень, — возразила она.

Я не стал спорить с ней. Роселли был очень плохим парнем, даже по сравнению с другими плохими парнями. Его считали ударной силой чикагской мафии на Западном побережье США. Как и все гангстеры, он создал небольшую собственную империю, которая в основном вроде бы занималась наркотиками и подпольным игровым бизнесом.

— Как же ты познакомилась с Роселли? — поинтересовался я.

Мэрилин, полуприкрыв веки, раскачивалась в такт музыке и пила шампанское.

— Я давно его знаю.

— Откуда? — Круг ее знакомых был изумительно разнообразен.

Она нахмурилась.

— Он дружил с Джо Шенком. — Взглянув на меня, она засмеялась. — Ну, не то чтобы дружил , понимаешь? Джо платил Вилли Биоффу — каждый месяц, чтобы рабочие “Фокса” не проводили забастовок. Все так делали. Просто Джо на этом попался, вот и все.

— А при чем тут Роселли?

— Джонни собирал откупные деньги. Для Биоффа. Потом Джо забеспокоился, что за ним, возможно, следят агенты ФБР, и поэтому он иногда просил меня передать деньги Джонни. Вот так мы и подружились. Я обычно раза два в месяц являлась к нему домой с холщовой сумкой, в которой лежал бумажный пакет с деньгами.

На мгновение я потерял дар речи. Мэрилин смотрела на меня из-под полуприкрытых век, загадочно улыбаясь. Я почти не сомневался, что она успевала еще и переспать с Роселли во время этих визитов. Я представил себе молоденькую Мэрилин в объятиях головореза Роселли, и эта мысль привела меня в крайнее замешательство.

Мэрилин схватила меня за руку и потащила в круг танцующих, затем обняла меня за шею и закрыла глаза. Мне это было очень приятно — она тесно прижималась ко мне всем телом, — но в то же время я не мог избавиться от ощущения, что она держится за меня, чтобы не упасть.

Я подумал, что, возможно, она проглотила какие-нибудь таблетки, пока ходила в уборную. Мне также пришло в голову, что в ночном клубе, принадлежащем Джонни Роселли, наверняка торговали не только спиртным, и публика шла в “Таити-клаб” не только затем, чтобы потанцевать в полумраке. Но теперь уже было поздно что-либо предпринимать.

— Ты часто бываешь здесь? — спросил я.

Казалось, Мэрилин не сразу поняла мой вопрос, но потом все же заставила себя сосредоточиться.

— Раньше бывала часто, — ответила она, не совсем отчетливо выговаривая слова. — Дом Питера Лофорда недалеко отсюда. Мы часто приходили сюда с Джеком.

— С Джеком? В это заведение? А, ну это, наверное, когда он был сенатором…

Мэрилин хихикнула и медленно провела кончиком пальца по моему носу и губам.

— Он бывал здесь и после того, как стал президентом, — сказала она. — Его телохранители чуть с ума не сошли, но он настоял на своем. Он любил приезжать сюда по вечерам, потанцевать. А днем он предпочитал ходить в бар “Спи-н-Серф”, это на другой стороне улицы. Там всегда торчат девицы, увлекающиеся серфингом.

Я представил, как Джек танцует в ночном клубе, — вернее, в придорожной закусочной, — принадлежащей Джонни Роселли, и у меня внутри все похолодело.

Теперь мы танцевали медленный танец. Голова Мэрилин лежала у меня на плече, ноги машинально передвигались в такт музыке, как у робота.

— Мэрилин, — прошептал я, — раз уж мы заговорили о твоих отношениях с Джеком… и с Бобби… Как у тебя дела?

— Какие дела? — Она губами прижималась к моей шее, и поэтому ее голос прозвучал приглушенно.

— Ну, твои отношения с Бобби… Говорят, ты беременна?

— Где ты это услышал?

— По радио.

— Вообще-то об этом никто не должен знать.

— Так это правда? — спросил я.

— Гм.

— И это ребенок Бобби?

— Чей же еще, дурашка. Вот-те крест. Уж я-то знаю.

— Каким образом?

— Просто я всегда чувствую, когда это происходит. Так было и с Бобби, и, знала, что мы зачали ребенка.

— И что говорит Бобби?

— Он в восторге.

— В восторге?

— Конечно. А вот ты , по-моему, не очень, — заметила Мэрилин, и в ее голосе зазвучали металлические нотки.

— Нет, что ты, — поспешно проговорил я. — Я искренне рад, правда! Мне просто интересно, как ты собираешься жить дальше.

— Он уйдет от Этель и женится на мне.

Танцуя с Мэрилин в темноте, — вернее, раскачиваясь с ней из стороны в сторону, — я прижал ее к себе еще крепче.

— Ты в этом уверена? — тихо спросил я. — Ты же понимаешь, он тем самым погубит свою карьеру.

— Ради меня он пойдет на это, — мечтательно вымолвила она.

— А если не пойдет , ты ведь знаешь, ты всегда можешь рассчитывать на меня.

— Гм. Знаю, детка.

— Нет, правда , Мэрилин. И сейчас. И когда угодно. Ты же знаешь, как я ж тебе отношусь…

Мэрилин оторвала голову от моего плеча ж заглянула мне в лицо. Ее серо-голубые глаза смотрели на меня подозрительно.

— Дэйвид, — сказала она, — ты что, предлагаешь мне стать твоей любовницей?

Я почувствовал, что краснею.

— Ну что ж, наверное.

— А я думала , мы друзья.

— Так и есть.

— Нет. Ты просто жаждешь переспать со мной, вот и все. Поэтому ж уверяешь меня, что Бобби не бросит Этель. Это мерзко с твоей стороны.

На какое-то мгновение меня захлестнула волна разноречивых чувств. Мэрилин была права — я страстно желал ее. Но я также тревожился за ее судьбу ж не хотел, чтобы она обольщалась понапрасну. Я попытался заставить ее благоразумно взглянуть на сложившуюся ситуацию — во всяком случае, хотел растолковать ей то, что казалось благоразумным мне.

— Он не оставит Этель, Мэрилин. И ты это понимаешь не хуже меня.

— Оставит! — Резким движением она высвободилась из моих объятий, так что мы уже не танцевали, а просто стояли друг против друга посреди танцплощадки. — Ты ревнуешь, — сказала она. — В этом все и дело. Знаешь, в чем твоя беда? Ты всегда хотел затащить меня в постель, с того самого времени, как мы впервые познакомились на приеме у Чарли Фельдмана. И самое смешное — у тебя была такая возможность, но ты ее упустил.

Я озадаченно посмотрел на нее.

— Возможность? — переспросил я.

— Я готова была отдаться тебе, когда мы сидели с тобой в библиотеке во время приема, устроенного Джошем Логаном, в тот вечер, когда президент Индо-черт-его-знает-чего попытался выставить меня на посмешище, а ты этого даже не заметил ! Ты упустил свой шанс, Дэйвид. Нужно было ловить момент, любимый. — Она произнесла слово “любимый” с нескрываемым презрением.

Мэрилин расхохоталась — громко, мстительно. Ее хохот ничем не напоминал тот легкий, мелодичный, воздушный смех, который всегда возбуждал меня.

Я попытался мысленно вернуться в тот вечер. Это было так давно, и, клянусь жизнью, я не мог припомнить, чтобы Мэрилин хоть как-то намекнула на свое желание отдаться мне. Я до мельчайших подробностей помнил, как была обставлена комната, мог бы с точностью описать наряд Мэрилин, когда она вошла в библиотеку, где я с восхищением разглядывал коллекцию бронзовых статуэток, собранную Биллом Гёцом; Мэрилин тогда появилась совершенно неожиданно. Но я никак не мог припомнить тот момент, когда Мэрилин, если верить ее словам, выразила готовность отдаться мне.

Я молчал, не в состоянии вымолвить ни слова. Меня душил гнев на себя — за то, что упустил единственную возможность, которую она раз в жизни предоставила мне, и не просто упустил, а даже не заметил этой возможности. Я злился на Мэрилин — за то, что она не предоставила мне другого шанса. Все эти годы, думал я, — сколько? шесть? семь лет? — она, должно быть, не раз смеялась надо мной. Нужно быть идиотом, чтобы отказаться от предложенного тебе счастья и даже не догадываться об этом! Может быть, она рассказала об этом Джеку? И они смеялись надо мной вместе?

— Я не верю тебе, — горячо проговорил я.

— Ну и зря , Дэйвид! — Она сверлила меня злобным взглядом. Вид у нее, как у сумасшедшей, подумал я. — Я бы стала твоей прямо там, на том диване, не сомневайся. Ты кругами ходил вокруг меня все эти годы и даже не подозревал, как близок ты был однажды к своей цели. — Она истерично расхохоталась.

Я панически боялся скандальных сцен на публике и, желая увести Мэрилин с танцевальной площадки, где она явно притягивала к себе взоры посетителей ночного клуба, инстинктивно схватил ее за руку. Этого делать не следовало. Глаза у нее засверкали еще ярче, и она, отступив на шаг, залепила мне пощечину.

Я потер рукой пылающую щеку. Мэрилин стояла, скрестив на груди руки, и продолжала сверлить меня ненавидящим взглядом. В лиловых отблесках света, падающего на танцевальный круг, ее глаза казались черными, как обсидиан.

— Бобби не бросит Этель ради тебя, — сказал я ей и сразу же пожалел об этом. — Ты должна это знать.

— Тебе не следовало упускать ту возможность переспать со мной, Дэйвид, — произнесла она, уже более спокойным тоном. — Возможно, я так и не полюбила бы тебя, но сам бы ты стал относиться ко мне гораздо лучше.

Она покачала головой.

— Я сама доберусь до дому, — заявила она и, развернувшись на каблуках, исчезла в темноте зала, а я остался один на танцевальной площадке.

Мне пришлось заплатить за бутылку шампанского “Дом Периньон”. Очевидно, решение угостить нас за счет заведения было отменено, так как Мэрилин ушла от меня.

Я сунул деньги в кожаную папку, в которой мне преподнесли счет.

— Передайте привет Джонни Роселли, — сказал я. — И проследите, чтобы мисс Монро благополучно добралась домой.

С каменным выражением на лице метрдотель убрал в карман свернутую банкноту.

— О каком Джонни вы говорите? — переспросил он.

На свертке с объедками для собаки, который мы взяли из ресторана “У Романова”, я написал: “Прости меня” и попросил шофера положить этот сверток у двери дома Мэрилин в Брентвуде после того, как он отвез меня в гостиницу. Но Мэрилин не позвонила мне на следующий день, а когда я позвонил сам, миссис Мюррей отказалась подозвать ее к телефону.

Я улетел в Нью-Йорк и постарался забыть этот вечер.

— В каком возрасте у нас в стране государственные служащие должны уходить на пенсию? — решительно начал Джек.

— В шестьдесят пять лет.

Джек и Бобби загорали у бассейна дома семьи Кеннеди в Хианнис-Порте. Плечи президента были прикрыты полотенцем, нос обмазан толстым слоем крема от загара. Вокруг стула, на котором он сидел, валялись газеты и журналы; рядом, у ног, стоял портфель.

— Точно, — произнес Джек без тени улыбки. Он сдвинул на лоб очки и, порывшись в портфеле, извлек оттуда какой-то листок бумаги. — Вот, — сказал он, — письмо, собственноручно написанное мною. Оно дает право одному государственному чиновнику не выходить на пенсию по достижении пенсионного возраста. Догадываешься, кто этот чиновник?

Бобби мрачно смотрел на письмо; кадык на шее подергивался.

— Догадываюсь, — отозвался он.

— Молодец. А знаешь, почему твой президент — предводитель всего свободного мира, у которого есть дела и поважней, — вынужден личным письмом уведомить Дж. Эдгара Гувера, что он может оставаться на посту директора этого чертова Ф-проклятого БР до тех пор, пока не скопытится?

— Да.

— Да? Уж не потому ли, что люди Гувера пронюхали о том, что Мэрилин беременна и беременна от тебя ? Что она болтает всем и каждому, будто ты ради нее собираешься бросить Этель?

Бобби устало кивнул.

— И дело не только в Гувере, хотя приятного в этом мало. Я разговаривал по телефону с Дэйвидом, и он сообщил мне, что она звонит в одну ночную радиопрограмму в Лос-Анджелесе и изливает ведущему свои горести. А вчера вечером она заявилась к Питеру в Малибу, чтобы поведать свою историю ему. Пэт видела ее утром и говорит, что та казалась “смущенной”. Так выразилась Пэт.

— Все это чушь собачья.

— Чушь? Она действительно беременна. Ребята Гувера с присущей им щепетильностью в отношении конституционности своих действий проникли в кабинет ее гинеколога и пересняли на фотопленку ее карту — чтобы защитить тебя, разумеется. — Джек безжалостно расхохотался. — Так это от тебя?

— Не знаю. Пожалуй, такое тоже не исключено.

— Замечательно. — Джек посмотрел на другую сторону бассейна, где в кресле-каталке принимал солнечные ванны его отец. Старик был в летней широкополой шляпе; пальцы, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла, напоминали птичьи когти.

Джек, широко улыбаясь, помахал отцу рукой, но в ответ Джо изобразил только гримасу. Джек вздохнул.

— Не знаю, что посоветовал бы тебе отец, но мой совет таков: надо покончить с этим делом, и немедленно . Скажи Мэрилин, что все кончено. Прояви твердость, чего бы это ни стоило, но заставь ее понять и принять это.

— А ребенок?

— Ребенок? Что с тобой? Господи, а я-то всегда считал, что “совокупляться до безумия” — это только слова . Ты что, собираешься открыто и гордо признать, что это твой ребенок? И готов бросить Этель?

— Ты прекрасно знаешь, что я не сделаю этого. — От душившего его гнева — а возможно, и от стыда — лицо Бобби превратилось в пунцовую маску.

— Тогда нечего стонать и рыдать по поводу ребенка Мэрилин. Скажи ей, чтобы сделала аборт. Скажи, что ребенок не от тебя. Говори что хочешь, лишь бы она заткнулась! Я ясно выражаюсь?

— Да.

— Тогда действуй. — Президент откинулся на спинку стула, подставляя лицо солнцу. Издалека доносились крики резвящихся детей и грохот волн, набегающих на берег. Казалось, Джек расслабился и отдыхает, но, когда он заговорил снова, его голос звучал резко и напряженно. — Я понимаю, это тяжело, — произнес он. — Уж я-то знаю! Ты ведь любил ее, не так ли? — Он выделил слово “любил”, давая понять, что не оговорился.

— Люблю.

Джек не обратил внимания на вызов, прозвучавший в ответе Бобби.

— Я тоже ее любил, — тихо продолжал он. — После разрыва ты будешь чувствовать себя отвратительно . Чувство вины будет мучительным, поверь мне.

Бобби кивнул. Шумная возня детей послышалась где-то совсем близко, и он, прикрывая рукой глаза от солнца, посмотрел в их сторону.

— Ну, это ничего, — сказал Джек. — Ты и должен чувствовать себя отвратительно. Так и надо, к тому же это очищает душу. Слушай, она потрясающая женщина, одна из лучших. Может, самая лучшая… Быть с ней — это все равно что лакомиться ореховым пломбиром с сиропом и фруктами. Ты заслужил такое угощение… Я бы даже сказал, это хорошо , что ты встретил ее после стольких лет супружеской повинности, если хочешь знать мое мнение. Но твое увлечение зашло слишком далеко, в этом все дело. Ты все делал правильно, но допустил две ошибки. Ты не понял, что она ненормальная, — это твоя первая ошибка. Вторая — ты влюбился в нее.

— Во мне живет непреодолимое желание бросить все — и всех — и быть только с ней, — проговорил Бобби с настойчивым упрямством, словно считал своим долгом произнести эти слова.

— Охотно верю. Но ты же этого не сделаешь. Возможно, ты никогда не избавишься от этого чувства. Да и я, может быть, тоже. Не исключено, что всю свою жизнь ты будешь просыпаться среди ночи и, глядя на спящую рядом с тобой Этель, думать: “Господи, ну почему у меня не хватило мужества на такой шаг?” Что ж, Бобби, не ты первый, не ты последний.

Издавая воинственные крики, словно дикие индейцы, к бассейну от берега стремительно неслись дети, размахивая на бегу ведерками, совками и надувными игрушками. Самые маленькие по-прежнему вели себя так, будто с дедом ничего не случилось, — очевидно, они не понимали, в каком он состоянии. При виде внуков Джо несколько оживал, но это было мучительное зрелище. Его лицо искажали чудовищные гримасы, и дети постарше старались не подходить к нему.

Джек поднялся на ноги.

— Мы живем в безжалостном мире, Бобби, — произнес он. — Помни, только это и имеет значение. Иначе ты проиграл. — Он схватил в охапку двух малышей и бросил их в бассейн. — Полный разрыв, — крикнул он через плечо. — Это самый лучший способ. И самый милосердный. — Он помедлил и, прежде чем нырнуть вслед за детьми, добавил: — Если это вообще имеет значение.

Одолжив у знакомых частный самолет, она прилетела в Тихуану. На взлетно-посадочной полосе ее ждал лимузин, который должен был отвезти прямо в больницу. Это была небольшая специализированная клиника, оснащенная сверхсовременным оборудованием. Она находилась на территории Мексики, и законы штата Калифорния здесь не действовали. В этой клинике за кругленькую сумму американский гинеколог делал богатым американкам простейшие операции, за которые в США его посадили бы в тюрьму. Только администрация и обслуживающий персонал были мексиканцами, но и они работали здесь потому, что умели держать язык за зубами.

Наглотавшись таблеток, чтобы притупить послеоперационные боли, Мэрилин лежала на больничной койке, и ей хотелось плакать. Она отказалась от своего ребенка, ребенка Бобби, отказалась, хотя инстинктивно чувствовала, что это ее последний шанс стать матерью, начать новую жизнь и обрести все то, что она променяла на славу.

Через сорок восемь часов после аборта она снова была в Лос-Анджелесе. Она никому не говорила, куда и зачем ездила. Даже миссис Мюррей думала, что она уехала с Лофордами в Тахо. Сразу же по возвращении домой она позвонила Бобби в министерство юстиции и доложила, что его требование выполнено.

Ей пришлось пробиваться к нему через коммутатор, так как его прямой номер сменили.

В коридоре дома Гилроя на ранчо раздался телефонный звонок. Военные связисты установили телефон в коридоре, чтобы не портить проводами красивый интерьер гостиной. Обычный черный аппарат без номерного диска был напрямую соединен с Белым домом. Где бы ни находился министр юстиции, он всегда должен был держать связь со своим братом. Менее важные персоны, такие, как, например, его зять Питер Лофорд, звонили ему через коммутатор Белого дома.

Шикнув на детей, чтобы они ушли из коридора, министр снял трубку и плечом прижал ее к уху. Он слушал стоя, повернувшись к свету так, что глаз его не было видно.

— Что значит “она неуправляема”, Питер? — спросил он.

Долгое время министр слушал молча. Он стоял лицом к двери, спиной повернувшись к гостиной, тем самым давая понять, что его нельзя беспокоить.

— Да, да, я понимаю, твои возможности небеспредельны… Ты все делаешь как надо. Я благодарен тебе.

Он мерил шагами небольшое пространство возле телефона, насколько позволяла длина шнура, но ему этого было мало, словно в нем скопилось так много энергии, что он не в силах был стоять на месте.

— Не думаю, что она приедет сюда. — Роберт Кеннеди произносил слова твердо и решительно, как всегда, уверенный в своих суждениях. — Вот на это она способна, это верно, — сказал он. — Бедная женщина.

Голос его был полон печали. В нем слышались и жалость, и стыд, не было только жалости к самому себе — он просто не знал этого чувства.

— Вызови врача, — приказал он, — как его… Вот-вот… Нет, нет, я сам ей скажу. Это единственный выход.

Кеннеди попрощался и со вздохом повесил трубку, затем снова взял ее.

— Папа, папа, ну скоро ты? — услышал он у себя за спиной крик одного из ребятишек. Он повернулся и, широко улыбаясь, поднял вверх указательный палец. Это означало, что он просит еще только одну минутку, — Роберт Кеннеди не любил заставлять своих детей ждать. После этого он попросил телефонистку соединить его с министерством юстиции.

— Мне нужно сегодня вечером быть в Лос-Анджелесе. Выясните, как это можно устроить, — отрывисто приказал он, не тратя времени на обмен любезностями. — И чтобы об этом никто не знал.

На короткое мгновение министр закрыл глаза, как будто силы вдруг покинули его.

— Но ведь там где-то есть база морской пехоты? — спросил он. — У них наверняка есть вертолеты? — Кеннеди нетерпеливо выслушал то, что ему ответили. — Ну, это меня не волнует. Выполняйте приказание.

Он повесил трубку и ринулся в гостиную. Дети с радостными криками обступили отца; усталости и озабоченности как не бывало.