Сборник будет интересен тем, кому интересно разобраться в своей жизни, исправить ее и через это стать ближе к Богу. Здесь вы найдете ответы на тревожащие Вас вопросы, сможете понять причины бед.
Вместо предисловия от автора
Христианство, предлагая нам образец великого совершенства, подает и все потребные к тому средства. Оно есть лествица, возводящая на небо, путь, ведущий в живот, врачевство, исцеляющее все немощи и несовершенства наши. Эта лествица уже утверждена и многих возвела на небо, не перестраивать ее нужно, а восходить по ней. Этот путь уже испытан; он прост, виден для всех и верен. (9, с. 160–161)
Я пришел к мысли, что было бы очень полезно составить сборник из разбросанных изречений и сказаний, куда бы все вошло. Сборник сей должен быть руководственною книгою. Почему надо расположить изречение и сказание по ходу жизни. Я еще не разуверился, чтобы план жизни, мною построенный и изобретенный в выпусках о пути спасения, был далек от действительности. Этот план я и желал положить в основу сборнику. (17, с. 23)
Пишу о своих книгах, это потому, что не знаю, где бы еще полнее изображено было все касающееся жизни христианской. Другие писатели и лучше бы написали, но их занимали другие (вопросы) предметы, а не те, о которых познания ищем мы с вами. (13, с. 20) Из таких статей… надо бы сборник составить и иметь всегда под руками. Это был бы локомотив духовный. (13, с. 62) Изречения все преназидательны; но когда они расставлены, то представляются грудою песку. Сплотить их или сочетать, как цементом, планом каким, хорошо будет… Все станет на свое место. (17, с. 98) Мне и пришло на ум, что если б сделать экстракт и составить маленькую книжку, в которой все существенное было бы изложено ясно, как на ладонке, и так, чтоб шибко читать, то такая книжка была бы очень полезна. (17, с. 42)
Жизнь христианина характеризуется верою, потому и нравоучение христианское должно быть охарактеризовано вероучением. Как в жизни вера и дела по вере входят друг в друга, переплетаются и взаимно друг другу содействуют; так и в учении – вероучение и нравоучение не должны терять друг друга из виду. Вероучение всегда вдавалось в ненужные отступления и утонченности, когда не держалось нравственных целей; а нравоучение принимало недолжные направления, когда не освещалось вероучением, – главное же, – оно тогда ничем не отличалось от нравоучения философского.
Последним замечанием не намекается, будто умозрительному, на естественных началах построеваемому, нравоучению совсем нет места в нравоучении христианском. Напротив, без него обойтись нельзя. (2, с. 6–7) Уж как же иначе человеку и жить, как не так, как он устроен. Установив здравые понятия о том, как устроен человек, получим вернейшее указание на то, как ему следует жить. Мне думается, что многие потому и не живут, как должно, что думают, будто правила о сей достодолжной жизни навязываются совне, а не исходят из самого естества человека и не им требуются. Если б были уверены, что так есть, не стали бы перечить им и отступать от них. (3, с. 15)
Содержите христианство все, как оно есть и как оно хранится в Церкви Христовой, и твердо стойте в нем, не покушаясь ни изменять, ни поправлять что-либо; совершенствуйте непрестанно самих себя по образцу его, всячески стараясь достигнуть той меры, какую оно всем указывает, целясь его целительностью, стремясь, куда оно ведет, и неленостно восходя, куда оно возводит. (9, с. 162)
Сопровождаем наш сборник искренним желанием, чтобы любители духовного чтения находили в нем то, что желал вложить в него для них составитель. (17, с. 97)
Что есть грех? Грешное дело есть преступление повелевающей или запрещающей заповеди Божией, или, как говорит Апостол:
Нельзя говорить, будто грех состоит в недостатках и несовершенствах наших сил, есть неминуемое следствие нашей ограниченности. Не всеведущ и не всемогущ, потому и святым быть не может. Правда, наши силы ограниченны; но ведь и обязательства, на нас лежащие, не бесконечны, а в точности соответствуют нашей природе… Равным образом неправда, будто грех есть следствие недальновидности ума, неблагоразумие: цель не ту назначил, средства не те прибрал. Все это бывает и в грехе; но грех собственно в развращении воли, по коему и знаем, что должно делать, но не делаем, потому что не хотим.
В основании же и самой глубине всего лежит
Грех всегда есть самовольное уклонение от Бога и святого Его закона в угодность себе. (2, т. 1, с. 150)
Греховное расположение, иначе греховная склонность, страсть – есть постоянное желание грешить известным образом, или любовь к греховным каким-нибудь делам или предметам. Так, например, рассеянность есть постоянное желание развлечений или любовь к ним. (2, т. 1, с. 167)
Всякая страсть есть тяжкий и смертный грех, ибо отдаляет от Бога и погашает ревность к богоугодной жизни. Однако ж страсть тем злее и преступнее, чем злее и безнравственнее ее предмет, чем существеннейшие нарушаются ею обязанности и чем она застарелее. (2, т. 1,с. 169)
В грехе, говорит св. авва Дорофей, есть две стороны: одну составляют греховные дела, а другую – греховная страсть. Страсть служит источником и причиною греховных дел, – а дела суть произведение и выражение страсти. (8, с. 60)
Откуда страсти? Ни один человек не рождается со страстию определенною. Каждый из нас приходит в свет сей только с семенем всех страстей – самолюбием… Главнейшие ветви самолюбия суть: гордость, лихоимание, сластолюбие. От сих отраждаются уже все другие страсти; но между ними не все одинаково важны. Замечательнейшие суть: блуд, чревонеистовство, зависть, леность, злопамятование. По силе своей они равняются первым, с которыми вместе составляют семь начальнейших страстей, ибо суть возбудители греха и родители всякой другой греховной склонности и страсти…
Никак не должно думать, что страсти образуются естественно, сами собою. Всякая страсть есть дело наше. Позывы на то или другое греховное происходят из растления нашей природы; но удовлетворять ему, тем более неоднократно, до привычки, состоит в нашей воле. (2, т. 1, с. 169–170)
Вот как разрастается в нас зло от малого, почти незаметного семени. На дне сердца, как мы заметили, лежит семя зла – самолюбие; от него идут полные его силою три отрасли зла – три его видоизменения: самовозношение, своекорыстие, чувственность, а сии три рождают уже бесчисленное множество страстей и порочных наклонностей; как в древе главные стволы пускают от себя множество ветвей и отростков, так образуется в нас целое древо зла, которое, укоренившись в сердце, расходится потом по всему нашему существу, выходит вовне и покрывает все, что окружает нас. Подобное древо, можно сказать, есть у каждого, чье сердце хоть сколько-нибудь любит грех, – с тем только различием, что у одного полнее раскрывается одна, а у другого – другая сторона его.
Подобное древо, можно сказать, есть у каждого, чье сердце хоть сколько-нибудь любит грех, – с тем только различием, что у одного полнее раскрывается одна, а у другого – другая сторона его… Обнаженное древо греха стоит теперь пред умным взором грешника во всей безобразной наготе и уже – не по роду своему – плодородит самоосуждение, покрывает стыдом, жжет судом и угрызениями совести. (10, с. 187, 191)
Что же за причина, что мы большею частию не замечаем его в себе?.. Этого не позволяет нам грех: он очень хитер и предусмотрителен. Не покровенное древо зла, изображенное нами, с первого раза могло бы стать пред взором ума и оттолкнуть от себя каждого; потому он спешит одеть его листвием, прикрыть его безобразие, и прикрывает так, что не только корня и стволов, даже и ветвей не может различить душа, в которой растет сие древо. Эти лиственные прикрытия суть –
Но грех не довольствуется одним этим лиственным покровом: сквозь него можно еще как-нибудь проникнуть, можно раздвинуть листья его ветром скорбей и внутренних потрясений совести и открыть скрывающееся под ним безобразие греха: потому грех сам из себя создает некоторый непроницаемейший покров, наподобие стоячей мутной воды, куда погружает свое древо и с его листвием. Этот покров слагается из
Что же за причина, что мы большею частию не замечаем его в себе?.. Этого не позволяет нам грех: он очень хитер и предусмотрителен. Не покровенное древо зла, изображенное нами, с первого раза могло бы стать пред взором ума и оттолкнуть от себя каждого; потому он спешит одеть его листвием, прикрыть его безобразие, и прикрывает так, что не только корня и стволов, даже и ветвей не может различить душа, в которой растет сие древо. Эти лиственные прикрытия суть
Но грех не довольствуется одним этим лиственным покровом: сквозь него можно еще как-нибудь проникнуть, можно раздвинуть листья его ветром скорбей и внутренних потрясений совести и открыть скрывающееся под ним безобразие греха: потому грех сам из себя создает некоторый непроницаемейший покров, наподобие стоячей мутной воды, куда погружает свое древо и с его листвием. Этот покров слагается из
1)
2)
Все это – в душе и теле. Но и дух, оживший или, лучше, оживающий, не свободен от приражений…
Как главное в духе – сознание, зиждемое внутрь-пребыванием, то когда оно падает, падает и жизнедеятельность. От этого восстает вместо страха Божия и чувства зависимости от него, бесстрашие, вместо избрания и дорожения духовным – равнодушие к нему, вместо отрешения от всего – себя упокоение (что себя нудить!), вместо покаянных чувств – нечувствие, окаменение сердца, вместо веры в Господа – самооправдание, вместо ревности – охлаждение, вялость, невозбуждение и вместо преданности Богу – самоделание. (1, с. 269–271)
Есть в нас какая-то беспорядочная, бурливая область, в коей беспорядочно мятутся мысли, желания и чувства, как прах возметается страстями. Я помещаю сию область между душою и телом, означая тем, что страсти к естеству не принадлежат, а пришлые суть. Но они не остаются тут в промежутках, а проходят и в душу и в тело, забирают и самый дух – сознание и свободу – в свою власть и таким образом господствуют над всем человеком. Как они в стачке с бесами, то чрез них и бесы господствуют над человеком, мечтающим, однако ж, что он сам себе господин. (3, с. 190)
Главный вид, в каком является враждебное в нас, есть
Способ образования греха из мысли в дело у святых отцов определен с точностию, и с точностию тоже определена виновность каждого в сем ходе дела момента. Весь ход дела изображается так: сначала бывает
От услаждения один шаг до
От желания еще одною чертою отличается
Когда же наконец и сие будет совершено, тогда кончается все делопроизводство греха и является
Для сознания в страстном врага не требуется большая головоломная работа. Довольно восстановить убеждение, что ко всему страстному не благоволит Бог; не благоволит потому и ко всем, которые принимают и лелеют в себе страстное. Стало быть, страстное Бога против нас восставляет и нас от Него отбивает. А в этом конечная пагуба наша. (3, с. 201)
Тут у вас заключен союз с Богом на вечные веки. Сущность же союза такова: твои друзья – мои друзья, твои враги – мои враги. А страсти что суть Богу? Враги. Во всем слове Божием объявляется полное к ним неблаговоление Божие. Гордым Бог противится; сребролюбие – идолослужение; человекоугодников разсыпа кости Бог и проч., и проч. Потому Апостол и предписал христианам о страстях:
Всякий грех, как дело в угоду страсти, против совести, есть убийственный удар духу нашему. Удар за ударом – и конечная смерть, т. е. такое состояние, когда добрые возбуждения уже не поднимаются из сердца. (19, с. 391)
В грешнике, преданном греху, чувственные склонности и страсти душевные все более и более берут верх над высшими духовными требованиями и подавляют их до того, что свет жизни духовной совсем наконец погасает. Вместе с тем вянет и телесная жизнь от нарушения целости жизни человеческой и пресечения должных ее отношений к верховному источнику бытия и жизни. Отсюда болезни, страдания и ранняя смерть. Так не духовно только, но и телесно грех убивает, – и не одно только лицо, но нередко целый род, коль скоро он усердно работает греху. (Отсюда пресечение родов) (20, с. 131)
Кто мучает тело, самоугодливо предаваясь плотским страстям, тому оно отплатит под старость болезнями преимущественно в тех частях, коими кто работал греху. (5, с. 26)
Страсти не суть какие-либо легкие помышления или пожелания, которые являются и потом исчезают, не оставляя по себе следа; это сильные стремления, внутреннейшие настроения порочного сердца. Они глубоко входят в естество души и долгим властвованием над нами и привычным удовлетворением их до такой степени сродняются с нею, что составляют, наконец, как бы ее природу. Их не выбросишь так легко, как легко выбрасывается сор или сметается пыль. Но так как они не естественны душе, а входят в нее по грехолюбию нашему, то, по причине этой самой неестественности своей, и будут томить и жечь душу. Это все то же, как если бы кто принял яд. Яд этот жжет и терзает тело, потому что противен устройству его; или, как если бы кто посадил змею в себя, и она, оставаясь живою, грызла бы его внутренности. Так и страсти, как яд и змея, принятые внутрь, будут грызть и терзать ее. И рада была бы она выбросить их из себя, да не сможет, потому что они сроднились, срослись с нею, а спасительных средств исцеления, предлагаемых здесь Святою Церковию в покаянии и исповеди, тогда не будет. Ну и мучься, и терзайся ими непрестанно и нестерпимо, нося внутри себя адский огонь, вечно палящий и никогда не угасающий. (9, с. 460–461)
Словом, если б не было в нас страстей, мы все жили бы свято и непорочно, в мире и любви, во взаимном вспомоществовании и содействии друг другу. Стало быть, страсти суть главные наши враги, их-то особенно надо нам и побивать, против них-то направлять всю воинственную духовную силу, или все наше духовное всеоружие. (9, с. 133)
Неправые движения не так были бы свирепы, если бы не вспомоществуемы были соседствующими им родителями их – миром и бесами.
Мир есть осуществленный мир страстей, или ходячие страсти в лицах, обычаях, делах. Прикасаясь к нему какою-нибудь частию, нельзя не растревожить и соответственной в себе раны, или страсти, по сходству их и подобонастроению…
И бесы, как источники всякого зла, своими полчищами всюду окружая людей, научают их на всякий грех, действуя чрез плоть, особенно чувства и ту стихию, в коей душа и самые бесы. Потому-то всякую страсть и всякое восстание греховное можно относить к ним как к причине. Но есть нечто в греховном круге, что бесы только одни и могут навеять, к чему, при всей порче, естество представляется неспособным: так, помыслы хульные – сомнения, неверия, необыкновенного отвращения, омрачение, разного рода прелести и, вообще, искушения страстные, дмящиеся, например – неукротимая блудная страсть, досмертная и упорная ненависть и проч. Кроме сих невидимых борений от бесов, есть нападения от них видимые, осязаемые чрез тело: это – разного рода привидения, простирающиеся даже до власти их над телом. Для распознания всего коварства бесов полезно прочитать жития Нифонта, Спиридона и другие. (1, с. 272–273)
У врага есть будто закон – не вдруг начинать со страсти, а с помысла и часто повторять его. Прогнанный гневом в первый раз снисходительнее может быть принят во второй, в третий, потом родится желание и страсть, и отсюда – один шаг до согласия и дела. Продолжительные помыслы тяжелы, убийственны; им преимущественно принадлежит название
От вражеских нападок, смущений и поражений сердца никто не свободен. Так устроена наша жизнь. Но это не на пагубу нам, а во спасение. В нас кроется зло всякое – вследствие нападения. От этого зла надо очистить сердце. Но чтобы очистить, надо его увидеть; чтобы увидеть, надобно, чтобы оно вышло из своей скрытности… Когда же оно выйдет, надобно его посекать – противлением, молитвою и ненавистию. И это всякий раз, как зло выйдет из скрытности. Вот это и делают искушения – от плоти, мира и диавола. Они вызывают наружу скрытое в нас зло. Наше дело – лишь только увидим его вышедшим из сердца, посекать его. И это благо для нас. Как худосочие выходит наружу сыпью, так скрытое в нас зло выходит наружу худыми мыслями, чувствами, и позывами, и порывами… Как сыпь не загоняют внутрь, а счищают; тогда внутренние соки очищаются. Так и в душе, когда худое, обнаруживающееся в мыслях, чувствах и позывах, не скрывают внутри, а посекают, тогда душевная чистота утверждается внутри. (14, с. 101)
Грех скрывает узы, в которых держит душу, и она, по ослеплению, привыкает к своему рабству и начинает любить его. Грешник, не подозревая никакой для себя опасности, спит сном смертным. Он не восстанет и не воскреснет, если не возбудит и не оживит его благодать. Посему-то Спаситель стоит при дверех сердца и толчет. Минута, способ, обстоятельства сего возбуждения совершенно сокрыты в премудром распоряжении Божией благодати. Она приходит не с усмотрением, исторгает грешника из потока греха и ставит вне его без всякого со стороны человека содействия, хотя и соображаясь всегда с нравственною приемлемостию человека. Для возбужденного благодатию мгновенно, как блеском молнии, освещается все и в нем самом и вокруг него. (10, с. 197)
Возбужденный поставляется благодатию в среднее между грехом и добродетелию состояние. Она извлекает его из уз греха, лишив сей последний власти определять его к действованию, как бы против воли, но не переводит его на сторону добра, а только дает ощутить его превосходство и отрадность с чувством обязательства быть на его стороне. Человек стоит теперь точно между двумя распутиями, и ему предлежит решительный выбор. (1, с. 133)
Бывает, что иной сам собою без благодати начнет напрягать себя к добру, сам собою отсекает пороки; но продолжает несколько сей труд и оставляет его опять, или если и не оставляет, то успевает им образовать из себя человека, чистого только по внешности: это исправление естественное; в нем нет внутреннего духа жизни. Главное здесь – благодатное пробуждение: оно свидетельствует о божественном избрании и обещает особенное покровительство. О нем потому первее всего надобно молиться, и молиться со всею силою веры, со всею крепостию упования. (10, с. 208)
Удивительная сокрыта сила в таинстве покаяния. Сознание грехов умом только, без исповеди и разрешения, неудовлетворительно для кающегося и почти всегда остается бесплодным для жизни. Здесь точно происходит запечатление христианина – благодатное… Своевольно ничего нельзя взять у Господа. (10, с. 209–210)
Основа страстей в плоти; когда измождена плоть, тогда словно подкоп подведен под страсти и крепость их рушится. Без поста же одолеть страсти – было бы чудом, похожим на то, чтобы быть в огне и не обгорать. (4, с. 97)
Телесные подвиги нужны потому, что тело служит седалищем страстей. Не смиришь плоти, не будешь иметь успеха в преодолении страстей. Надо потому преутрудить плоть лишениями пищи, сна, покоя и всякого услаждения чувств. (7, с. 242)
Не грех только плотской, но всякое угодие плоти в пище, питии, сне, покое, положении или пресекает духовные движения, или умаляет силу их напряжения. (7, с. 439)
Страсти бейте и извнутри, и совне, а добрые стороны свои воспитывайте, давая им простор и упражнение. Главное тут – молитва. За нею следует труд доброделания… А вместе с сим должны идти душеспасительные чтения и беседы, и исполнение чинов церковных, и подвиги самоумерщвления, – отказывать себе, когда нужно, понемногу в пище, в сне, в увеселениях и во всяких утехах самоугодия и держать себя в постоянном самопротивлении и самопринуждении. (3, с. 226–227)
Итак, вот куда должно быть обращено все внимание подвижника, внутрь себя: на помыслы, пожелания, страсти, влечения, – преимущественно, впрочем, на помыслы, ибо сердце и воля не так подвижны, как мысль, а страсти и желания редко восстают отдельно, большею же частию рождаются из помыслов. Отсюда правило: отсеки помысл – и все отсечешь. (1, с. 275–276)
Вопрос – как? – решается следующим образом: сойди вниманием в сердце, стань там перед Господом и не допускай туда ничего греховного. В этом все дело внутренней брани. (13, с. 120)
Помыслы надо гнать, не удерживать их произвольно. Сочувствие, или сласть, как только покажется – подавлять надо всеми силами… Тут главный пункт внутренней брани. (13, с. 119–120)
Так положите себе законом действовать и по отношению к страстям: в каком бы маленьком виде они ни появлялись, спешите выгонять их, и так безжалостно, чтобы и следа их не оставалось. (3, с. 199)
Какой помысл почаще выходит, значит та страсть посильнее; против той и действовать посильнее начинайте. Но все на себя нисколько не полагайтесь и не надейтесь сделать что своими трудами. Целительные врачества и средства посылает Господь. Ему себя и предавайте, – и это на всякий час. Трудиться – трудитесь; но всего доброго ожидайте от единого Господа. (14, с. 179)
Поставьте себе законом – всякий раз, как приключится беда, т. е. нападение вражье в виде худого помысла или чувства, не довольствоваться одним отражением и несогласием, но присоединять к сему молитву до образования в душе противоположных чувств и мыслей. И всегда этим завершайте свою брань с грехом. (14, с. 77–78)
Еще прибавлю, что один из законов Божественного о нас Промысла есть – так устроять жизнь каждого и течение случайностей в ней, чтобы он, пользуясь ими разумно, мог наискорейшим и наиудобнейшим образом очистить себя от страстей. (3, с. 226)
Кто, оставаясь в прежних порядках, хочет очиститься от страстей, тот напрасною льстит себя надеждою. Отчего Мария Египетская не воротилась в Египет, чтоб поселиться в пустынях тамошних, а ушла в пустыню Заиорданскую? Оттого, что прежде чем дошла бы она до пустыни Египетской, должна была бы встретиться с прежними предметами и едва ли устояла бы против имевших произойти от того возбуждений греха… Так надо поступить и всякому. Положив доброе намерение исправиться, надо отбросить все прежнее и назначить себе новые порядки и правила. Этим порочные склонности и страсти стеснятся или положатся как бы под гнет. (6, с. 100)
Благоразумный воин должен теперь преградить это внешнее продовольствие врага. А для сего ему необходимо: а) Перестроить все свое внешнее поведение, всему в нем дать новый вид, новые побуждения, новое время и проч. по духу новой жизни, б) Распределить время свое так, чтобы не оставалось ни одного часа без должного занятия. Промежутки, свободные от необходимых занятий, должны быть наполняемы не чем-нибудь, но занятиями, способствующими умерщвлению греха и укреплению духа… в) Связать свои чувства, особенно глаза, слух и язык, легчайшие проводники греха из сердца вовне и извне в сердце, г) Всему вообще, с чем необходимо встречаться, – вещам, лицам, случаям, – дать духовное знаменование и, особенно, место постоянного своего пребывания исполнить вещами поразительнейшими для души, чтобы, таким образом, живя во внешнем, человек жил как бы в некоем Божественном училище. (1, с. 277)
Именно два бдительных стража должен иметь постоянно воин Христов: трезвение и благорассмотрение… Закон для первого: после того, как памятию о Божием присутствии изгнано из души всякое помышление, стань у дверей сердца и тщательно блюди за всем входящим в него и выходящим из него, особенно же не давай предупреждать действий чувству и желанию, ибо отсюда все зло. Закон для второго: с начала каждого дня сядь и расчисли все возможные встречи и случаи, все возможные чувства и движения, какие могут произойти по их поводу, и предварительно заготовь в себе должный против того оплот, чтобы не смутиться и не пасть при нечаянном нападении. (1, с. 278)
Все эти действия означают одно: смотреть, как бы не подкрался враг. Бдеть и бодрствовать значит не спать, не предаваться нерадению, но держать и душу и тело в напряжении. Трезвиться значит не прилагать сердца своего ни к чему кроме Бога. Это прилепление делает душу пьяною, и она начинает делать не знать что. Блюсти – значит строго смотреть, чтобы в сердце не показалось что-либо недоброе. Когда будете вы, держа силы свои в напряжении и не прилагая ни к чему сердца, зорко смотреть за всем происходящим внутри, то вы будете настоящим образом исполнять приведенные выше Господние и Апостольские предписания – будете стоять на страже. (3, с. 194)
Но есть один прием, которого если держаться со всем вниманием, то редко что страстное проскользнет незамеченным, именно: обсуждать свои мысли и чувства, к чему они клонят – к угождению ли Богу или к самоугодию. Это определять совсем не трудно. Только внимайте себе. Ведайте, что коль скоро вы делаете что наперекор самоугодию, то тут ошибки нет. Один старец говорил своему ученику: смотри, не держи у себя изменника. Кто такой изменник? – спросил ученик. Самоугодие, – отвечал старец. И точно. Оно всем бедам – вина. (3, с. 198)
Начинается борьба. Сначала эта борьба ведется с делами, а когда человек отвыкнет от дурных дел, брань начинается уже с дурными мыслями и чувствами. (9, с. 202)
Прежде нежели приступим к сражению, должны предварительно узнать, когда действовать наступательно, когда оборонительно и когда отступательно. Кроме того что употребление того или другого способа брани соответствует степеням духовного возрастания, сначала лучше всего отступать, то есть укрываться под кров Господа, не противодействуя. Далее, когда опытно уже узнаем врагов и изучим их нападения, не теряя времени, можно отражать их; но намеренно давать свободу возбуждаться в себе страстям или поставлять себя в такие обстоятельства, где они должны действовать во всей силе, с тем чтобы иметь случай к брани и победе, не должно. (1, с. 279)
Поспешите отделить себя от врага и противопоставить себя ему, а его себе… Думаем, что страстное движение, тревожащее нас, – это мы, наша природа, и спешим удовлетворять ей, между тем как оно – не наша природа и не мы, а враг наш. Это заблуждение есть источник всех наших грехопадений и неправых дел. Если бы мы на первых порах успевали отделять страсть от себя, то стремились бы не удовлетворять, а противостоять ей.
Отделив от себя беспокоящую нас страсть и сознав ее врагом своим, начинайте воевать против нее, бороть ее, перебирая одно оружие за другим, пока она не убежит или не спрячется от вас. (9, с. 135)
Великая ошибка, и ошибка всеобщая – почитать все возникающее в нас кровною собственностию, за которую должно стоять как за себя. Все греховное есть пришлое к нам; потому его всегда должно отделять от себя, иначе мы будем иметь изменника в себе самих. Кто хочет вести брань с собою, тот должен разделить себя на себя и на врага, кроющегося в нем. Отделив от себя известное порочное движение и сознав его врагом, передай потом это сознание и чувству, возроди в сердце неприязнь к нему. Это – самое спасительное средство к прогнанию греха. Всякое греховное движение держится в душе чрез ощущение некоторой приятности от него; потому, когда возбуждена неприязнь к нему, оно, лишаясь всякой опоры, само собою исчезает. (1, с. 280–281)
И так надо нам раздвоиться. Себя поставить на одну сторону, а страстного человека оттолкнуть на другую – поставить его против себя и начать с ним брань и войну. (8, с. 20)
Началась брань – храни преимущественно сердце: не давай доходить возникающим движениям до чувства, встречай их у самого входа в душу и старайся поразить здесь. А для сего спеши восставить в душе убеждения, противоположные тем, на коих держится смущающий помысел. Такие противоубеждения суть в мысленной брани не только щит, но и стрелы, – защищают сердце твое и поражают врага в самое сердце. С тех пор в том и будет состоять брань, что возникший грех будет постоянно ограждаться мыслями и представлениями защищающими его, а борющийся будет с своей стороны уничтожать сии оплоты мыслями и представлениями противоположными. (1, с. 281)
В основании гнева всегда лежит мысль, что другой намеренно досаждает нам; в основании тщеславия – что все заняты нами; гордости – что мы лучше всех, и проч. Такие убеждения лежат глубоко в сердце и составляют его сокровеннейшие чувства. Пока они есть в сердце, до тех пор нельзя быть свободным от страстей и наклонностей, нельзя побеждать их: надобно связать их, преградить им исход из сердца, совсем искоренить их. А этого иначе нельзя достигнуть, как противоубеждениями и противочувствиями. Так, для укрощения гнева и оскорблений надобно возродить убеждение: сам во всем виновен, ты стбишь всякого презрения и поношения; против тщеславия: никто на тебя не смотрит; против гордости: нет твари презреннее тебя, и проч. Такие убеждения и чувства действительно суть самый крепкий щит, который стбит только противопоставить возникающей страсти, и она утихнет, ибо потеряет опору в сердце. (10, с. 217–218)
Если и после сего, добросовестного впрочем, действования в защиту себя враг все еще стоит в душе, как привидение, и не хочет уступить места, то это явный знак, что он поддерживается стороннею силою; посему и тебе должно обратиться к сторонней, земной или небесной, помощи – открыться своему наставнику и в усердной молитве призывать Господа, всех святых и особенно Ангела-Хранителя. (1, с. 282)
К Господу обращаться надо, сходя вниманием ума в сердце и там взывая к Нему. Если бы мы неопустительно исполняли это небольшое правильце: утвердившись умом в сердце, стоять пред Господом со страхом, благоговеинством и преданностию, то никогда не возникали бы в нас не только страстные пожелания и чувства, но и голые помыслы. (3, с. 212)
Один из отцов уподобляет сердце норе, полной змей. Змеи эти – страсти. Когда показывается что страстное из сердца, это то же, что змея голову высовывает из норы. Бей ее по голове именем Господа, и она спрячется. Другая покажется, бей и ее. И всякую бей. Раз десяток придется так нанести удар такой змее – страсти, забудет высовываться, а то и совсем околеет. Всяко, если завалить нору или не давать пищи змеям, они перемрут. Так и страсти замрут, если не давать им пищи сочувствием к их внушениям, а, напротив, с гневом отревать их, как только появятся. (3, с. 221)
Мысленная брань одна изгоняет страсть из сознания; но она все еще остается живою, а только скрылась. Напротив, противоположное дело поражает сего змия во главу… Брань мысленная в связи с деятельною, поражая страсть извне и извнутрь, истребляет ее так же скоро, как скоро погибает враг, когда бывает обойден и побивается и сзади и спереди. (1, с. 290)
Потрудитесь найти свою главную страсть и против нее направьте не мысленную только, но и деятельную борьбу. (3, с. 225)
Главная страсть явится при обращении, во время познания своей греховности и покаяния. Когда дается обет не грешить, больше всего держится во внимании эта страсть. Потому и после она должна составлять ближайший предмет противодействия живущему в нас греху. Она заслоняет собою все страсти, равно как и связывает их около себя, или дает на себе точку опоры. Другие страсти и открыться могут не иначе, как по ослаблении и одолении этой, и вместе с нею быть распуженными… И к покорению начальных страстей нельзя перейти, не покорив ее. В третьем отношении сам собою виден порядок доброделания. Именно сперва пойдут дела против господствующей страсти, далее против источных страстей, а потом, когда стихнут та и эти, доброделанию остается свобода добивать остатки враждебного полчища по своему усмотрению, а более по указанию внутреннему. Какая оживет и выкажется страсть, против той и назначать дела. (1, с. 291)
Врага должно преследовать до тех пор, пока и следов его не останется; иначе даже простой помысл, оставленный в сердце, как злое семя, принесет свой плод в неприметном склонении к себе души. (1, с. 282)
Наконец, окончательная как бы перечистка всего нашего состава, очищение его, как в огне, совершается Самим Господом. Именно: совне – скорбьми, извнутрь – слезами… Прошедшие эту ступень, как восшедшие на небо, уже не земны, а небесны, вземлются Духом Божественным и носятся им, подобно колесам в видении Иезекииля. Бог в них есть действуяй. Состояние их непостижимо для мысли. Его узнают только опытом, потому о нем и не говорят прошедшие его; оно и не полезно, а может быть даже и не безвредно. (1, с. 294–295)
Брань никогда не прекратится. Но все будет легче и легче… или все удобнее и удобнее будет преодолевать ее. И опытности прибавится; так что и заметить и отразить не трудно будет. (14, с. 98)
Враг прогнан, страсть погашена, душа успокоилась, но это еще не значит, чтобы та или другая страсть была поражена насмерть, нет, она только притаилась, устранилась на время, хотя и пораженная. Новый случай – и она тотчас встанет, хоть и не с тою уже силою… Это значит, что христианину никогда не должно слагать с себя всеоружия; он – бессменный воин, который всегда должен быть готовым на брань. Вот в этом-то смысле и сказано:
Не советуется верить погашению страсти, будто ее нет уже или она умерла. Во всякое время ее лучше сравнивать с прикинувшейся змеею, которая при всяком удобном случае готова уязвить. (2, т. 1, с. 171)
Брань кончена. Благодари Господа за избавление от поражения, но не предавайся чрез меру радости спасения, не попускай беспечности, не ослабляй ревности, – враг часто притворяется только побежденным, чтобы, когда ты предашься чувству безопасности, нечаянным нападением тем легче поразить тебя. Потому не снимай бранных оружий и не забывай предохранительных правил. Будь всегда бодрым и бдительным воином. Сядь лучше и расчисли добычу; осмотри весь ход брани – ее начало, продолжение и, наконец, что подало повод к ней, что особенно усиливало и что положило ей конец… Не говори никому о победе, – это сильно раздражит врага, а тебя обессилит. Тщеславие, которого при сем избежать нельзя, отворит двери душевного укрепления, и после победы над одним врагом должно будет сражаться с целою их толпою. Если же и поражен будешь, – сокрушайся, но не бегай от Бога, не упорствуй; спеши умягчить сердце и довести его до раскаяния. (1, с. 283)
Теперь укажу и две-три маленьких предосторожности.
Первый шаг труден, – первое себяодоление, первая решимость на борьбу; а потом, что ни схватка в брани, все легче и легче. – И ревность будет разгораться, и уменье одолевать – увеличиваться, и враг слабеть. Тут то же, что и в обьиной брани. – Воинам страшно только начать, – а потом уже они ни на что не смотрят, – все как-то и сподручно и легко. И в духовной брани, только начни; далее брань сама себя будет разгорячать и облегчать. И затем – чем ретивее и живее схватка, тем скорее конец брани и ближе покой. – Сил недостает начать? – молись. Господь пошлет. Окружи себя помышлениями об опасности пребывания в страстях, и погонишь себя тем из тьмы их к свету Христову. – Оживи чувства мучительности страстей, – и возымеешь досаду на них и желание избыть от них. Затем, исповедав немощь свою Господу, стой – и толкай в двери милосердия Его, вопия о помощи. – Придет помощь. Воззрит на тебя Господь. – Свет Ока Его попалит в тебе саможаление и возжет ревность, – а потом, аще Господь с нами, кто на нас! (8, с. 444)
Употребим еще сравнение. В числе пыток были и такие: накормят чем-либо соленым, да и запрут, не давая пить. Какое мучительное терзание испытывал такой несчастный! Но кто же жжет и мучит его? Совне никто. Он в самом себе носит мучительное жжение: нечем утолить жажду – жажда и снедает его. Так и страсти: это ведь внутренние жаждания, разжигания, вожделения души грехолюбивой; удовлетворишь их – они замолчат на время, а потом опять, еще с большею силою требуют себе удовлетворения и не дают покоя, пока не получат его. На том же свете нечем будет удовлетворять их, потому что все предметы страстей – предметы земные. Сами они останутся в душе и будут требовать себе удовлетворения, а так как удовлетворить их нечем, то жажда будет все сильнее и томительнее. И чем более будет жить душа, тем более будет томиться и терзаться неудовлетворяемыми страстями; непрекращаемая мука эта все будет расти и расти, и конца не будет этому возрастанию и усилению. Вот и ад! Зависть – червь, гнев и ярость – огонь, ненависть – скрежет зубов, похоть – тьма кромешная. Этот ад начинается еще здесь, ибо кто из людей страстных наслаждается покоем? Только страсти не всю свою мучительность обнаруживают здесь над душою: тело и общежитие отводят удары их, а там этого не будет. Они со всею яростию нападут тогда на душу. «Наконец, в теле сем, – говорит авва Дорофей, – душа получает облегчение от страстей своих и некоторое утешение: человек ест, пьет, спит, беседует, ходит с любезными друзьями своими, а когда душа выйдет из тела, она останется одна с своими страстями и потому всегда мучится ими. Как страдающий горячкою страдает от внутреннего огня, так и страстная душа всегда будет мучиться, бедная, своим злым навыком. Потому-то, – заключает преподобный, – я и говорю вам всегда: старайтесь возделывать добрые в себе расположения, чтобы найти их там, ибо что человек имеет здесь, то исходит с ним отсюда, и то же будет иметь он там». (9, с. 462–464)
Грешны мысли, когда произвольно дают им место в душе. Но когда мысли лезут сами, душа же их не хочет и противится им, тут нет греха, а борьба добрая.
Чувство грешно, когда соизволяют на него, удерживают и разжигают его; а когда оно невольно врывается в душу, душа не хочет его и напрягается вытеснить его, тут нет греха, а есть борьба добрая. Бывает, что вместе с чувством возникает и сочувствие вдруг; душа же, как только заметит, вооружается против него, тут нет греха. Грешно сочувствие, когда попускается ему царить в душе, зная, что оно дурно.
Грешное дело так идет: мысль, чувство и сочувствие, соизволение, решение или избрание – и дело. Кто прогонит мысль… чист остается. С чувства и сочувствия начинается грешность по мере соизволения. Где нет соизволения, там нет греха.
В моих словах: охлаждение – понятно что есть? – Оно бывает невольно… но бывает и от произвольных дел… от внешних развлечений, беспорядочных разговоров, сытости, излишнего сна… и многого другого… Тут есть виновность.
Нехорошие движения в теле, пока нет соуслаждения и соизволения, безгрешны. Соуслаждение и соизволение делают их грешными. – Неустойка против страстей разумеется, когда не отбивают их, а дозволяют им войти в сердце и буйство там производить.
По сим признакам осуждайте или обезвиняйте свои – гнев, злобу, самомнение, резкие сердитые речи, осуждение других, превозношение, нерадение о Боге и равнодушие к духовному – эгоизм – все это большие грешные акты, но грешными бывают от соизволения на них. – Стойте у двери сердца, и как только заметите что-либо из худого прорвавшимся внутрь или подступающим, – гоните безжалостно… и избудете от греха. – Способ к сему – внимание к себе, при внимании к Богу. Если будете так держать себя, избавитесь от грехов мысли и чувства. (16, с. 85–87)
Что возникают страстные помыслы, чувства и желания – это уж обычно со всеми бывает. Это означает, что душа нечиста; но тут греха еще нет. Грех начинается, когда кто произвольно удерживает в себе сии движения и соглашается с ними. Но кто как только заметит мысль или чувство недоброе, тотчас прогоняет их с гневом, тот сохраняет свою неповинность. И даже похвалу заслуживает за это отражение вражеских искушений, как воин прогнавший и отразивший врага, как только увидел его. (14, с. 77)
Если кто из строго наблюдающих за собою, живущих с бодренным сердцем и трезвенною мыслию, нехотя, сам не зная как, впадет в какое прегрешение мыслию, словом или делом и потом, заметивши его, тотчас отвергнет ненавистию сердечною, а себя освятит покаянною молитвою:
Страсти всегда неправы, – и требовать только умеренности в страстях есть то же, что узаконять в известной мере и неправду. Как опасно пускать в дело такое начало, известно по опыту. Дай только
В каком бы малом и слабом виде ни показывалось страстное, к нему должно относиться как к самому большому и сильному…
Так положите себе законом действовать и в отношении к страстям: в каком бы маленьком виде они ни появлялись, спешите выгонять их, и так безжалостно, чтобы и следа их не оставалось. (3, с. 199)
«Падению предшествует надменность» (злопомышление) (Притч. 16, 18). Стало быть, не допускай мыслей злых, и не будет падений. Между тем, о чем больше всего небрегут? О мыслях. Им позволяют бурлить сколько и как угодно, и думать не думают когда-нибудь укрощать их или направлять к разумным занятиям. А между тем, в этой суматохе внутренней подходит враг, влагает зло в сердце, обольщает его и склоняет на это зло. И человек, сам того не замечая, является готовым на зло. Остается ему или исполнять скованное сердцем зло или бороться. Но то наше горе, что за последнее никто почти не берется, а все, как связанные, ведутся на зло. (4, с. 51)
Начало всему злу мысли. Не допускай худых мыслей и навсегда заключишь тем дверь души твоей для сатаны. А что мысли приходят недобрые – что же делать; без них никого нет на свете, и греха тут никакого нет. Прогони их, и всему конец; опять придут, опять прогони – и так всю жизнь. Когда же примешь мысли и станешь ими заниматься, то не дивно, что и сочувствие к ним явится; тогда они станут еще неотвязнее. За сочувствием пойдут худые намерения то на те, то на другие недобрые дела. Неопределенные намерения определятся потом расположением к одному какому-либо; начинается выбор, согласие и решимость – вот и грех внутри! Дверь сердца отворена настежь. Как только согласие образуется, вскакивает внутрь сатана и начинает тиранствовать. Тогда бедная душа, как невольник или как вьючное животное, бывает гоняема и истомляема в делании непотребных дел. Не допусти она худых мыслей – ничего бы такого не было. (4, с. 175)
Говорят выздоровевшему: «того не ешь, этого не пей, туда не ходи». Не послушает и раздражит опять болезнь. Так и в духовной жизни. Надо трезвиться, бодрствовать, молиться: болезнь греховная и не воротится. Не станешь внимать себе, все без разбору позволишь себе и видеть, и слышать, и говорить, и действовать, – как тут не раздражиться греху и не взять силу снова? Господь велел прокаженному все исполнить по закону. Это вот что: по исповеди надо брать епитимию и верно ее исполнять; в ней сокрыта великая предохранительная сила. Но отчего иной говорит: одолела меня греховная привычка, не могу с собою сладить. Оттого, что или покаяние и исповедь были неполны, или после предосторожностей слабо держится, или блажь на себя напускает. Хочет без труда и самопринуждения все сделать, и посмеваем бывает от врага. Решись стоять до смерти и делом это покажи: увидишь, какая в этом сила. Правда, что во всякой непреодолимо являющейся страсти, враг овладевает душой, но это не оправдание; ибо он тотчас отбежит, как только произведешь, с Божиею помощию, поворот внутри. (4, с. 137)
Пока душа в грехе, ею владеет свой дух злой, хоть не всегда явно показывает то. Он сильнее души, потому и не боится восстания с ее стороны, властвует и тиранствует над нею без сопротивления. Но когда Господь приходит в душу, привлеченный верою и покаянием, тогда разрывает все узы сатанинские, изгоняет беса и лишает его всякой власти над душою такого. И пока работает душа та Господу, бесы не могут возобладать над нею, ибо она сильна Господом, сильнее их. Когда же душа оплошает и отшатнется от Господа, бес опять нападает и одолевает, и бывает ей, бедной, хуже, чем прежде. Это всеобщий невидимый порядок явлений в духовном мире. (4, с. 152)
Вопрос ваш, – как быть с
Грехи вовне – плод внутренней греховности. Внутренняя же греховность вся коренится на эгоизме с его исчадиями. Следовательно, гуманистам надо в закон себе взять такие порядки, какими подавляется эгоизм, а эгоизм сильнее всего подавляется недаванием себе воли. Не давай себе воли и скоро одолеешь эгоизм. Напротив, какие хочешь употреблять средства против эгоизма, ничего не сделаешь с ним, если будешь давать свободу воле. Отсюда следует, где ищут волюшки во всем, там ищут расширения эгоизма и иссякновения любви, ищут бо́льшего зла. А между тем, таков дух нынешнего времени – и зло растет. (4, с. 124)
Когда эгоизм вселится в сердце, то в нем расплождается целое полчище страстей. Сам он поражает правду и любовь, требующих самоотвержения, а страсти, им порождаемые, изгоняют все другие добродетели. И становится человек, по сердечному строю, негодным ни к чему истинно доброму. Дать «десятину с мяты, руты и всяких овощей» еще может, а сделать что-либо посущественнее не находит в себе мужества. Это не значит, чтоб и внешнее поведение его было безобразно. Нет, оно всячески скрашивается добропорядочностию, только сам в себе он «гроб скрытый, над которым люди ходят и не знают того». (4, с. 155)
Спрашиваете: «Что надо делать, когда внутри раздвоение». – Во-первых, ведайте, что это не худое что, а обычный оборот духовной жизни. Когда дух наш по действию благодати пробуждается, тогда он устремляется к Богу, и все туда устремляет. Эгоистический же нрав и после сего все еще остается и выставляет права свои, влеча по старому обычаю к себе и чувство, и волю. Оттого все испытывают как и Апостол:
Спросите, как совершается самое раздвоение? Отвечаю: оно совершается силою и действием покаяния. Ибо что есть покаяние? Вот что! – Начинает человек мерзить всем нечистым, страстным и греховным, и желая избавиться и очиститься от того, полагает твердое намерение посвятить жизнь свою Господу и исполнению Его Св. заповедей, ни в чем не поблажая страстям и не поддаваясь более их влечениям. Вот что есть покаяние! (8, с. 20–21)
Считайте себя таким лицом, как то, которое испытывает внушения на какое-либо греховное дело или похоть злую. И научайтесь так же действовать в отношении к сомнениям, как тот действует в отношении к похотям. – Первый прием для испытывающего злые влечения есть – не считать внушения своим, а всеянным, – положить разделение между собою и этим всеянным и, признав его чуждым, отнестись к нему не как к своему детищу, а как к вражескому порождению. Отсюда тотчас в душе не ослабляется только, но совсем отходит от нее понуждение – делать по внушению испытываемому. Обычно полагают: своя природа требует, – как не удовлетворить? Но кто сразу признал в родившемся пожелании чуждое детище, тому не это положение приходит на ум, а совсем другое. С вопросами обращается он к желанию и подвергает его анализу и критике. Этот самый простой прием рассеевает искушение: оно, как дым от ветра, исчезает. – Вот это именно следует и вам делать при каждом сомнении.
При каждом его порождении, не слагайтесь с ним в уме, как будто так уже и на деле есть, как оно внушает; а останавливайте его при самом входе, как непрошенного гостя, и подвергайте осмотру. Как в пожеланиях не слагаться с ним сердцем – есть первое; так в сомнениях не слагаться с ним умом – есть первое. – Скажете, что оно вдруг обнимает и охватывает весь ум. Это ничего. И в желаниях то же бывает, что они вдруг обнимают все сердце. Но это не значит, что они уж и одолели, а означает только бесстудность нападающего. Если кто бросится на вас невзначай и охватит руками, вы не отдаетесь в его власть, а отталкиваете: так и здесь. Пусть охватило сомнение весь ум, напрягитесь оттолкнуть его, чтоб оно стало вне, и можно было вести с ним дело, как с другим чуждым лицом.
Если станете так действовать, многие сомнения тотчас будут исчезать, как только вы отторгнете их от ума и потребуете к суду. Если будут упорно оставаться, начинайте гнать их. В отношении к пожеланиям, – по сознании вражеского в них к нам подступа, – у всех святых полагается вторым приемом: вместо своеличной с ними борьбы, обращаться к Господу Спасителю, и они исчезают. Думаю, что то же надо делать и в отношении к сомнениям. Обращайтесь умно к Господу и молите Его прогнать искушение и с искушающим. – И это будет.
Третий прием – восстановить доброе в себе в обычной его силе. – У вас и ум и сердце целы. Не клевещите на них. Что бывает, бывает от врага. Стало, вам есть за что взяться в себе самих. И беритесь за то. Какие добрые мысли и чувства испытываете, те и спешите восставить. Мне думается, что вся беда у вас оттого, что вы порождающиеся сомнения принимаете, как друзей, и впускаете их внутрь, и лелеете их, становясь на их сторону. Это значит, и рук не поднимая, отдаваться врагу в полную власть. А вы наперед держите убеждение, что сомнения ничего истинного не представляют, и когда родятся, гоните их, всячески напрягаясь пребыть на стороне добра и истины, какие испытывали.
Когда восставите свое доброе состояние, тогда можете анализировать сомнение. Тут оно будет уже очень слабо, – и победа всегда будет оставаться за вами. (18, с. 206–208)
Положите законом – никогда не принимать никаких сомнений и недоумений, а с первого их появления гнать их прочь, без разговоров, как бы основательны и как бы впечатлительны они ни были. – Этим положится конец всем подступам врага. (18, с. 218)
Надо, однако ж, различать суждение от осуждения. Грех начинается, когда в сердце зарождается презорство к кому, ради какой-нибудь худобы. Осудить можно просто, без всякого приговора судимому. Если же при этом в сердце сожаление будет о лице оплошавшем, желание ему исправления и молитва о том; то тут не будет греха осуждения, а совершится дело любви, возможное при такой встрече. Грех осуждения больше в сердце, чем на языке. Речь об одном и том же может быть и грехом и не грехом, судя по чувству, с коим произносится. Чувство дает и тон речи. Но лучше всячески воздерживаться и от суждений, чтоб не попасть в осуждение; т. е. не ходить около огня и сажи, чтоб не ожечься и не очерниться. Скорее переходить надо на осуждение и укорение себя. (14, с. 218–219)
Отцы святые говорят: «Не меряй себя»… Лучшая себе мера: «ничего нет»… Господи, даждь положити начало благое!.. Господи, имиже веси судьбами спаси мя! И мысль всякую гоните о мерянии себя, а,
Меряйте себя не подвигами, а замиранием страстей. Замрет какая, – это шаг вперед. А когда всех не станет; тогда скажите: слава Богу! выбралась на полянку; теперь попокойнее побреду, а то вся изодралась, идя среди терния по колючкам. (14, с. 214–215)
Побеждать и искоренять страсти есть долг всех христиан.
Когда вступают в монашество, это не значит, что тем одним страсти уже и истреблены. – Нет, – страсти остаются; а только человек вступает в такие порядки, при которых страстям нет пищи и поддержки, что и составляет приспособленность монашества к борьбе со страстями и одолению их.
В монашестве способнее одолевать страсти. – Страсти ведь молчат, когда нет предметов, возбуждающих их. Удаляясь от мира, монах удаляется от сих предметов, и страсти, не находя себе пищи, все слабеют и слабеют, пока совсем не замрут. Держи себя монах так, чтоб глаз не видел, ухо не слыхало и другие чувства не ощущали ничего худого и нечистого, и – будешь, как в безопасной пристани, от волнения страстей, которые, не находя себе поддержки, молчать будут…
В монастыре пищи страстям, предметов их нет, – только помыслы о сих предметах остались. – Но и помыслы – одни – могут разжигать страсти, заменяя собою предметы их. – Чтоб сего не случалось, авва Пимен и говорит: не давай помыслам руки, – не встречай их, как встречают приятелей, подавая им руку, а отбивай их, отвергай, гони. – Сиди в обители и борись с помыслами, – и избавишься от страстей. Чрез пребывание в обители, от предметов страстных отдаляешься, а борясь с помыслами, и мыслей о них иметь не будешь. От чего страсти, не находя себе пищи не только от предметов, удовлетворяющих им, но и от помыслов о них, замрут: только вооружись терпением и храни такой порядок постоянно. – Если сундук с платьем, говорит авва Пимен… будет оставлен без попечения, то платье со временем истлеет: так и помыслы, если не будешь исполнять их на самом деле, со временем исчезнут, или как бы истлеют…
Вот отчего монашество есть прямой путь к чистоте сердечной. Прямой монах скоро достигает бесстрастия. А что не достигается иными сия цель, это оттого, что не смотрят за помыслами, – и – или без дел сквернятся ими одними, если усидят в келии, – или даже не усиживают, а от помыслов переходят к страстным делам. (8, с. 401–403)
Напомяну еще, что есть крутые приемы этой деятельной борьбы со страстями. Обычный у нас – мироотречная жизнь в ее отрешенном виде, когда, решительно все оставив и на Господа возложив все упование, вступают в обитель, чтобы жить в послушании безропотном, в пощении строгом, в молитве трудолюбной и трезвении бодренном. Тут ничего-неимение, своей воли отсечение и себя нежаление скоро вымолачивают из души все страстное. Затем водворяется мирное устроение сердца и чистота сердца – последняя цель мироотречной жизни. (3, с. 226)
Имеем мы тело. Жизнь тела поддерживается стройным действием разных частей его и отправлений. Удовлетворение потребностей тела есть закон естества; но подходит к ним страсть, оно теряет меру и должный образ и становится грехом.
Тело наше должно быть питаемо. Органы питания суть вкус с гортанью и желудком. Страсти, нападающие на сию часть, суть: многоядение, сладкоядение – роскошь в столе и приправах его, обжорство и пьянство. Орудие, коим надо отразить сию часть, суть:
Всякая страсть – идол. И всякое пристрастие к чему-либо, хоть и не грешному, тоже на идолослужебной части находится… Присматривайтесь и не щадите. Чревонеистовство – самый безобразный идол. С поклонения ему пагуба начинается. (14, с. 125)
Из инстинкта питания развиваются сластолюбие, нега, обжорство, леность, праздность. Это отнимает всякое движение духовной деятельности. (2, с. 327)
Самый лукавый враг – плотоугодие… Эта лягавая прикидывается окалевающею, но только поблажь ей…
Всякая страсть – идол. И всякое пристрастие к чему-либо, хоть и не грешному, тоже на идолослужебной части находится… Присматривайтесь и не щадите. Чревонеистовство – самый безобразный идол. С поклонения ему пагуба начинается. (14, с. 125) Извольте себе избрать мерное правило в пище и питии… Ничего ради плотоугодия… сытость у монахов – то же, что пресыщение у мирян. (13, с. 209) уже и удержи нет… подай одно, подай другое. А наотрез приказать ей: не смей… и притихнет. (13, с. 219)
Самая злая вещь есть сытость. Сыт, ну и развалился, и пыхтит. Духовно так бывает. (12, с. 103)
Бегайте
Извольте себе избрать мерное правило в пище и питии, как делали все святые. Пусть будет у вас варево, яичко, икорки клочок и другое что полегче. Ничего ради плотоугодия, а только для здоровия и никогда не есть досыта: сытость у монахов – то же, что пресыщение у мирян. (13, с. 209)
И кто объедается похож на пьяного, и тот, кто крепко рассердится. (11, с. 161)
Вас гнев одолевает и пресыщение. Гнев к лицу вашему высокоблагородию и совсем не к лицу черничке. А пресыщение как попало? Это совсем не барское дело… Отсюда лишние соки…
Кушайте все предлагаемое в трапезе, ничтоже сумняся, но с воздержанием и утруждением себя. Наше масло пред восточным деревянным в пять раз слабее. Напротив, вино, в уставе положенное, есть виноградное – слабое. Наша водка в десять раз сильнее. Устав с разбором надо читать. (13, с. 181)
До обедни лучше не есть и не пить… разве крайность какая. (13, с. 158)
Все чрезмерности не ведут к добру. Не успевает враг, чтобы вы в чем-либо поблажали себе, тогда внушает безмерные строгости и после это на то же наводит. Без пищи и сна нельзя обойтись. Истомившись до бессилия, необходимо делать нужные дела, необходимо и вернуться к пище и сну. И вот тут-то враг и берет свое, вводя и в многоястие, и многоспание. (13, с. 209)
Положите законом – выходить из-за стола немного голодным. Злая раба – плоть будет чувствовать, что над нею есть властная рука… И что винопитие пресечено, прекрасно. Это самое лучшее пособие к тому, чтобы было тело всегда бодро, трезвенно и свежо. Великое есть сие дело! (11, с. 220)
Много спите и много кушаете. Да как мерять это много? Не часами и весом, а так: чтоб пища не обременяла и сон не расслаблял. Да пристрастия к ним не иметь, да не угождать плоти, а нужды ее удовлетворять… Плоть – сию рабу, чем-нибудь да надо бить, хоть понемногу, а все бить. (12, с. 147–148)
О том, что пришлось прибавить нечто из пищи, не жалейте. Не должно привязываться даже к святым правилам, а держать себя в отношении к ним с полною свободою, распоряжаясь ими разумно. Не беда, если и еще что прибавите, только не в угоду плоти, а по нужде. (14, с. 234)
В принятии пищи – немного оскудить питание, равно и у сна отнимать кое-что. Как, что – сами смотрите. Не нужно вязать себя, а свободно действовать, иногда так, иногда иначе; одно имея в виду – плоти угодия не творить, и ни в чем не самоугодничать. И спать или бодрствовать тоже разно можно, имея одну меру: не засыпаться крепко. (18, с. 197)
Что выпьете чашку чаю, да при этом съедите кусок хлеба, какой грех, когда немощь? Только бы не было сие в угоду плоти. (18, с. 224)
Что запасы имеете, что тут? Заготовьте все нужное, и заботам конец. Как плоть носящие, плоти работаем. Что делать? – Надо есть и пить: пусть будут готовы и материалы на то. Даст Господь терпение, – можно воздержаться от некоторых яств; а не стерпите, кушайте, благодаря Господа. Излишки хорошо отдавать нуждающимся и просящим, только потихоньку, чтоб не хвастать щедростию.
Если случится когда при других нарушить положенное у вас правило воздержания, не смущайтесь, не в угоду себе так делая, а долгу любви покоряясь. Что пили чай у NN и обедали, когда сестра была у вас, так и должно. Если б сделали иначе, было бы хуже: и тех оскорбили бы, и сами не имели бы покоя. Варенье хорошо иметь про всякий случай. Употребляйте иногда с водою как лекарство, а не сласти ради. И праздник надо хоть чем-нибудь отличить от будней. Пусть и плоть празднует, а не один дух. (14, с. 188–189)
Не от одной пищи живот… или здоровье, но от Божия благословения, которое всегда осеняет предающего себя в волю Божию при подъятии тягот на пути исполнения заповедей Божиих. (13, с. 125)
Наслаждение естественно сопровождает вкушение приятной пищи; но у тех, которые принимают ее с благодарными к Богу чувствами, наслаждение теряет характер чувственности, одухотворяется и освящается. Когда вкушают брашна, чтобы насладиться, творя угодие плоти в похоти, тогда являются погруженными в чувственность; а когда принимают яства в удовлетворение неизбежной потребности, с благодарением, тогда чувствуют сладость, не делаясь чувственными. Возношение при сем ума и сердца к Богу делает самую сладость как бы отрешенною и обезвещественною. (27, с. 347)
Что ребятки ваши потягивают, это очень может быть тревожно. Но авось они поймут, что пить до дна – не видать добра. И здоровье бывает крепче и надежнее, когда не пьют совсем. Непьющий всегда свеж, проворен на деле. (18, с. 106)
О чем писали – добре бросить
Не пивши ничего, будет всегда свеж и долее проживет. Питье и малое жизнь подъедает, и есть дело немного похожее на медленное самоубийство. (18, с. 34) Что ребятки ваши потягивают, это очень может быть тревожно. Но авось они поймут, что пить до дна – не видать добра. И здоровье бывает крепче и надежнее, когда не пьют совсем. Непьющий всегда свеж, проворен на деле. (18, с. 106)
Что с вами было, есть вражье посмеяние. Курить или не курить, есть дело безразличное, по крайней мере наша и общая совесть считает это таким. Но когда некурение связывается обещанием, тогда оно вступает в нравственный порядок и становится делом совести, неисполнение которого не может не мутить ее. Вот вам враг и подсолил. Верно вы хорошо поговели. Враг надоумил вас положить решение, а потом сбил к нарушению данного слова. Вот и вся история! Извольте учиться и впредь смотреть в оба. На что вязать себя обетом? Говорить надо: «Постой, дай-ка попробую бросить, Бог даст слажу». Встречали вы у св. старцев совет: не вязать себя обетом? Вот таких именно дел это касается. (12, с. 240)
Курение – дело бестолковое; нравственного тут настолько, насколько есть пустого пристрастия и вреда сознаваемого. Последние две черты трудно сознавать самим курящим и трудно разъяснить их некурящим. Крепко неприлично; но приличие и неприличие, тоже что люди, – изменяются. Потерпите дурную привычку; но в грех ее не возводите. Помолиться, чтобы дочь ваша отвыкла – хорошее дело. Но этого нет нужды облекать в особую форму. При всяком молитвословии взывайте к Богу. И Он устроит, как Его святой воле угодно. (18, с. 12)
Много согрешили вы, соблазнив NN дорогою, в среду, есть молоко. Ведь не умирали с голоду! Другое дело, если бы встретили вы такую нужду, что
Господь приял плоть нашу из девственных кровей. Как мы в силу воплощенного домостроительства едино бываем с Господом, то отличительною чертою характера нашего христианского стала девственность – девственность в мыслях, и чувствах, и в состоянии плоти. Сласть плотская стала отрицанием христианства внутри нас. И ничто так не подавляет радости духовной ныне… как сия сласть. А враг нашептывает, будто это ничего. (14, с. 106)
Когда плотская похоть завладеет душою, то убивает все ее добрые стремления и делает ее рабою низких пороков и срамных дел, – чего, однако ж, она не сознает, пока не опомнится. (5, с. 91)
Надобно различать проявления незаконности в страсти похотной. Плотские движения естественны в теле, и в них нет греха. Грех в том, как относится к ним человек со своею свободою и совестию. Кто услаждается этими движениями, произвольно возбуждает их и готов удовлетворять им, тот похотствует. Кто частым удовлетворением этой похоти образует в себе склонность к услаждениям ее, тот болезнует похотною страстию, которая тяготит, томит и мучит его тирански. В этом состоянии она овладевает всем человеком, и он начинает проводить жизнь свою только среди таких порядков, которые могут питать и услаждать ее. Ради сласти, доставляемой удовлетворением этой страсти, она называется сладострастием. По разрушительным действиям своим на душу и тело страсть эта у Апостола именуется
Когда плотская похоть завладеет душою, то убивает все ее добрые стремления и делает ее рабою низких пороков и срамных дел, – чего, однако ж, она не сознает, пока не опомнится. (5, с. 91) Блудная страсть, и тогда как только зарождается и душу увлекает, делает уже тело мрачным и смрадным; когда же блуд совершается – мрачность делается непроницаемою и смрадность неприступною. Но плотские этого не видят и не ощущают: это видят и ощущают люди духовные и Ангелы. (22, с. 239)
Блудная страсть, и тогда как только зарождается и душу увлекает, делает уже тело мрачным и смрадным; когда же блуд совершается – мрачность делается непроницаемою и смрадность неприступною. Но плотские этого не видят и не ощущают: это видят и ощущают люди духовные и Ангелы. (22, с. 239)
Преданный сей страсти скоро истощает силы тела и души и сходит во гроб. Он много схож с пьяницею в сем отношении: что к ним обоим может идти, Апостол отнес к одному блуднику, потому что об нем идет речь. Блудящий думает, что услаждает себя, а на деле выходит, что готовит себе гроб. (22, с. 243)
Крепитесь… и стойте на страже… Враг не умаривается возмущать; а нам надо не умариваться противостоять ему. Водрузите страх Божий; пусть не отходит. Ибо Господь везде и все видит… Тело надо дисциплине предать строгой солдатской… Я об этом писал вам в начале… Не переставайте не только не жалеть тела, но и тиранить его… пищи ему не давать – всегда переставая есть, когда еще чувствуется голод… и сна умалить… Какой-нибудь телесный труд до утомления был бы хорош… Коль скоро тело немного повысохнет и поохладится… тогда тревоги те совсем прекратятся… Тревоги от соков, а соки от пищи… Когда прекратится сей источник… и дела не будет. (14, с. 105–106)
Вы несказанно обрадовали меня тем, что нашли наконец точку опоры в войне вашей. Держитесь всегда этого приема… первое возникновение преследовать. В предотвращение же самого возникновения держите тело в струнку, и стоя, и сидя, и лежа… отнюдь не распущайте членов… В душе же держите память Божию… со страхом. Как в присутствии Бога допускать то?.. Это и будет холодом обдавать весь организм. (14, с. 108)
Главное – не допускать сочувствия и ни на одну иоту не допускать соуслаждение сласти… Затем – следовать должна неприязненность к сей сласти… Когда это есть, чистота не нарушается и тени нет нечистоты… Даруй вам Господи всегда быть на этой степени. Завершать же надо всегда молитвою к Господу. Пересмотрите во 2 т. «Добротолюбия»… все статьи о сей страсти. Там, применяя все к себе, вы удобнее поймете и себя, и страсть сию, и то, как с нею управляться. (14, с. 104)
Что до внутреннего вашего, – очень рад, что боретесь… Не допускайте до сочувствия; а тем паче до согласия… Всегда с первого движения преследуйте неприязнию полною… как встречаете змию. Если теперь углубите свою неприязнь к сему, то скоро успокоитесь… и всю жизнь будете безопасны. Воззревайте всякий раз мысленно к Господу… говоря: Господи! Видишь, что во мне, и что я не хочу сего… Помоги мне и утиши. (14, с. 107)
Вы хорошо заметили, что соизволения и соуслаждения не должно быть и что наискорейше надо поднять гнев… Об этом молить надо Господа! Что стараетесь скрывать, что делаете в борьбе, это очень хорошо… И тут часть успеха и сила трудов… Сами уж вы решили – бдеть и молиться… И делайте так всего более. (14, с. 108–109)
Мускулы и всего тела держите в напряжении – в струнку, не распуская ни одного члена сибаритно.
Если вы одни, жгутом или четками отдуйте себя по плечам до боли порядочной. Это успешнее всего злую рабу плоть обращает к покорности и смиряет. Из еды – все жирное и крепко питательное устранить надо на это время и поменьше есть. Можно выбрать пищу не горячащую, а холодящую. Вместо мягкого кресла для сиденья – возьмите жесткую табуретку. Спать – снимите тюфяк… и постелите одно одеяло… И покройтесь чем-либо прохладным… В комнате поменьше тепла… Освежаться на воздухе хорошо… но и чувства блюсти. Все же упование возверзите на Господа. В молитве пребывайте. В «Добротолюбии» т. 2 много есть наставлений о сем. Перечитывайте и что к вам идет запоминайте или записывайте. Но никогда не робейте… И в какой бы силе ни было нападение, – отразить напрягайтесь. Главное, не допускайте сочувствия и тем паче соизволения или сосложения… Сочувствие вырывается и невольно; надо отбить его… и заменить отвращением.
Не переставайте видеть врага злого, – в сих восстаниях – и раздражайте гнев против них. Рук не опускайте, а все боритесь… Попавший в воду болтается и руками и ногами и таким образом не дает себе погрузиться в воду. Господь буди вам помощник! Без борения с этим никто не обходится. И надо было ожидать… Но пройти может, если мужественно вооружитесь. Ибо всякая победа над сим дает венец. Как врагу невыгодно доставлять венцы; то он и удаляется и не нападает. – Останутся одни естественные движения; – но они тогда вялы и бессильны и скоро прекращаются суровым обращением с телом. (14, с. 96–97)
Сейчас вспомнил, что тут, в обители, был некто из дворян… Борьба у него была с блудною страстию. Он держал под подушкой плеть… и как плоть начинала свои тревоги, он дул себя без жалости плетью… и усмирил плоть. Попробуйте. (15, с. 105)
То, что вы преследуете неприязнию срамные движения, есть настоящая охрана с вашей стороны. Берегитесь сочувствия и желания сласти. Это желание грешно, и смущать должно совесть… и затем отнимать дерзновение пред Богом. Тут двигатель всего – срамная сласть. Сама по себе она не грешна… но сочувствие ей, попущение ее, согласие на продление ее грешно, – не полным грехом, но как нечистота… внутренняя. Воспоминание о сласти иногда тотчас приводит в движение сласть. Если тотчас отбить ее, всему конец… враг одолен… и за это венец. Но если промелькнет желание продления сласти, и затем допустится продление… то тут было злое произволение… и дается оседлость сласти, и чем дольше и чаще это позволяется, тем труднее отгнание. И целу жизнь придется пробиться. Так и есть закон неотложный: как только показалась сласть – бить ее и гнать. А чтобы она не показывалась, хранить мысли от всего, что может напомнить о ней. Боритесь! Господь буди вам помощник! (14, с. 109–110)
Сочувствие, оставляемое непрогнанным, означает согласие на нечистоту. Согласие – внутренний грех, очищаемый исповедию. И извольте это сделать. Затем блюдитесь. – Что требуется – знаете. Делать отпор с гневом и молитвою. – Свяжите толстые четки… и по плечам – до боли порядочной.
Поблажка ваша равняется тому, как если б невеста, после обручения, поцеловала парня, не жениха. Что бы жених сделал с такою невестою, то с душою, Господу себя обещавшею, делает Господь за такую поблажку. Совесть выражает Его чувство к вам. Поопаситесь! – Одним из недостатков 5 дев юродивых была и эта поблажка. Этою поблажкою шутить нельзя… Она кажется легкою и ничтожною, но в ней вся пагуба… Извольте совсем отучить себя от этого… И при первом появлении помысла гнать немилосердно… до отрезвления.
За четки благодарствую… Прилагаю
Движения и увлечения плотские, как уже прошедшие, слегка поминайте, обще, без подробностей… только для того, чтобы смирять свой помысл… а то они тотчас оживут, как иссохшие под камнем черви от обрызгания их водою. Над умерщвлением сих движений надо потрудиться: ибо они имеют свою основу в естестве, потому живущи очень… пост сильный, постоянный, малоспание, утруждение тела… паче же молитвенное трезвение… достигают наконец того, что они стихают. Заботы о сей части подвига… никогда не прекращайте. (13, с. 175)
Здесь я скажу вам только немного о помыслах. Когда дела грешные прекращены, борьба переходит внутрь, в сердце… Главное тут помыслы; за помыслами тянутся сочувствия, за сими – пожелания; за этими – склонения на дело, согласия, решения… Сими последними совершается внутренний грех. Из сих внутренних движений не все грешны. Грешность начинается, где видно произволение. Помыслы не грешны, когда человек сам не возбуждает их и возбудившихся не по воле его не удерживает. Тут есть нечистота греховная. Но когда к сему прилежит сочувствие и услаждение, сласть похотная, не отгоняемая, а удерживаемая, тут полгреха есть внутреннего; если кто сам и удерживает сию сласть и разжигает, тут уже вся душа в блудном состоянии. Настоящий внутренний грех есть склонение, согласие и решение.
Помыслы надо гнать, не удерживать их произвольно. Сочувствие, или сласть, как только покажется, – подавлять надо всеми силами… Тут главный пункт внутренней брани. (13, с. 119–120)
Главное – помыслов пресечение. Когда помыслы улеглись… прочее теряет силу. Как только появится движение дурное, сейчас мысли установите на какой-либо священный предмет из Евангельских событий – преображение, страдание Господа, распятие, воскресение, вознесение, и другие. Этим все дурное отбросится назад. Или… приведите на мысль… смерть, суд и следствия того. Вслед за сим, установив мысль на присутствии Господа, воззывайте к Нему, – как говорите с кем-либо лицом к лицу, – и поверьте Ему уврачевание, говоря: видишь, Господи, что у меня… Ничего подобного не хочу я… помоги и отвей приражения сии, – и подоб… и начинайте творить молитву Иисусову… повторяя ее с верою… И ею одною ограничив все содержание головы и сердца. (14, с. 96)
Вот что делайте, когда будут приходить смущающие вас внутренние недобрые движения: тотчас сходите вниманием в сердце и стойте там, отталкивая нападающие дурные движения и напряжением воли, и паче молитвою ко Господу. Что бывают нападки, в этом нет вины; но когда вы не оттолкнете их, и займетесь ими, и сочувствие допустите, то тут ваша вина. Сердце от этого нечистым делается и теряет дерзновение пред Господом. Блюдите сердце.
Духовный отец сказал вам, что все пройдет. Это правда. Потому не отчаивайтесь, встречая такие сильные нападки. Однако ж поблажки себе не давайте. Обращайтесь с собою, как злая мачеха с падчерицею. – Рабу свою – плоть, которая лезет в госпожи, смирите в пище, в сне, в труде телесном и наказанием телесным. (16, с. 90)
Против страсти похотной – пост и молитва, и неотступная память Божия со страхом, что стрела правды Божией может поразить при самом деле греховном, и подоб. – Хорош труд телесный до утомления… Но главное – твердая решимость противостоять греховным позывам. (15, с. 186–187)
Другое дело ваше, которое и по вашему сознанию, делает вас виновным пред Богом, вы, кажется, почитаете легким. Найдите и прочитайте следующее место в первом послании св. Павла к Коринфянам: гл. VI, ст. 9. Что здесь названо:
Уж если положили вы исправно жить, попекитесь не давать хода блудной похоти! (15, с. 101–102)
Что вы говорите про месячные кровотечения… отчего не спросить вам это у своего духовного отца? Я не знаком с этим делом: но обще сужу так: сии кровотечения не суть душевная нечистота – духовная, а нечистота вещественная – телесная… Довольно после них омываться дочиста, чтобы никакого следа не оставалось, и белье переменить, – и руки вымыть… И потом делайте со спокойною совестию все, что вы прописали, спрашивая, можно ли? – Мечтания страстные во сне пред кровотечением не вменяются в грех, потому что сии мечтания непроизвольны… Но сокрушаться о них и скорбеть надо… Зачем исходят они из души? Если согласие во сне дано… и это не беда, но более отяжеляет совесть… потому, если можно, хорошо открывать о сем духовнику… Совесть покойнее будет. Что вы во сне раскаялись, зачем… это хорошо. Сим очищается, что есть тут нечистого. Молитесь о всем Богу, да избавит вас от сих случаев. (13, с. 178)
Относительно нощных осквернений нельзя одного правила держаться, потому что разные бывают тут обстоятельства. Бывает истечение влаги совсем несознаваемое… а иное бывает с сознанием, но без всякого похотения и телесного, и душевного, и даже с сопротивлением ему во сне. Эти два случая ни к чему не полагают препоны… ни даже к принятию Таин и служению литургии. Довольно сокрушиться сердечно и сказать духовнику. Но когда при сем бывают срамные мечтания с вожделением, согласием и желанием, тогда, исповедав сие духовнику, лучше воздерживаться и от того, о чем вы сказали, и от всего другого, требующего особенной чистоты, пока испарится все скверное из души и тела. – Впрочем, духовник, смотря по лицу, может все разрешить… ибо и крайняя нужда бывает. – Посмотрите в книге Варсонофия и Иоанна… кажется, там есть; есть, кажется, и у св. Лествичника и особенно у Кассиана. (15, с. 209–210)
Лекарство от блуда – смех берет! – Ведь движение половое зависит от образования семени. Пока органы образования целы, будет собираться семя; и пока будет собираться – будет то движение. Но оно само по себе не грех. – Грех в похощении, и он то от воли, то от сатаны.
Ваш рецепт на что действует? Конечно, не на волю, и тем меньше на сатану. Следовательно, производители грешности блудной целы… А коли целы… на что же лекарство-то? – Если оно действует на прекращение образования семени; то оно ближит со скопчеством; ибо суть скопчества в этом. – В житиях видим, что на умаление образования семени действовали – постом, холодом, долу лежанием, жаждою, малоспанием и всяким себя преутруждением… но никакого механического способа не употребляли. Потому думаю, что лекарство то не безгрешно. – Так думаю, что лучше его не касаться, а просить помощи у Господа. Конечно, трудновато; но что ж делать? Взялся за гуж, не говори, что не дюж. (17, с. 47–48)
Искушения от видения и слышания… жен паче имеют ли конец, не знаю. Сочувствие к женам положено в естестве нашем. Потому, думается, что когда не тошнит при виде жен, а бывает нечто противное, то тут еще нет грешного ничего… Грех начинается от
Какое великое несчастие с вами случилось!.. И как это враг успел омрачить сердце ваше, что оно ринулось и так стремительно в омут, из которого милость Божия исторгла вас и поставила на свет Божий?! Дурно это и предурно… и, главное, разрушительно для нравственного строя… Сами это испытаете. Теперь этого не видно. Но мужайтесь. Милость Божия не отстранилась от вас и дала вам желание и силу покаяться и исповедаться… в силу чего и в общение с собою приняла во святом причастии. Ощущение внутреннего спокойствия удостоверяет в сем.
Встрепенитесь, станьте крепко, смотрите бодро и строго держитесь всего, что требуется в деле Богоугождения и спасения. И не расслабляйтесь. Враг не силен –
Господь да вразумит вас и укрепит. Ваши вопросы… Внутреннее самоисправление совершается благодатию Божиею, в преданном ей сердце. Внешнее положение помогает или не помогает, но не есть ни условие неотложное, ни преграда непреодолимая… Возьмите себя в руки, и академия не помехой будет, а способствованием… Если же не возьмете себя в руки, то никакой монастырь не избавит вас. Устройте внутрь себя строгий монастырь: себе внимайте и все недоброе, возникающее внутри, мысли ли, или сочувствия и желания, подавляйте сразу без малейшей уступки, а все доброе восставляйте и поддерживайте. Это вы можете, если желаете спастись: ибо сие желание и есть прогоняние всего худого и принятие доброго.
Вы похожи на дом, потрясенный землетрясением. Хозяин – вы, увидев это, не опустили рук, не сказали – пропадай все… а решились восстановить его… Главное сделано; теперь надо доканчивать, отделать дом свой… Академия не помешает, только сами держите ухо востро. Второй вопрос… о священстве. Древние соборные каноны не сохранившим целомудрия заперли дверь входа в священство. Но как покаяние, строго совершенное и возвращающее первую чистоту, ставит прошедших сей курс в ряд способных нести труд сего служения в совершенстве, то иерархия, принимая сие во внимание, растворяла дверь входа. Так и ныне делается… Но нередко без уверенности в годности, а по предположению ее.
Как вам быть? Вы напрасно не предложили сего вопроса старцам в Глинской пустыне. Старцы те – о. игумен и духовник, как слышу, опытны, и решили бы вам сие no-Божьему. Вы на меня возлагаете решение сего. Вот вам мое решение: пока не установитесь как должно внутри и не укрепитесь, ни монашества не принимайте, ни тем паче священства. Говорите, когда будут предлагать монашество… подожду и послужу немного… а потом. Этим отдалите и священство. Теперь же возьмитесь за суровые строгости, пока выгоните все похотное. Посмотрите, как моют белье… между другими приемами – жарят в печи, пересыпав золою… потом на реке полощут, и бьют без жалости вальками, и руками выжимают.
Все подобное вам предлежит сделать с собою. В прежнее ваше восстание от сна греховного благодать ощутительно действовала в вас и не давала вам замечать трудов восстановления. Теперь будет иначе… Ваш собственный труд должен предшествовать, – без сочувствия, деспотически – и благодать проявлять будет свое действие, когда утомитесь от труда и не будете знать, что делать… Вы имеете епитимию. В точности исполняйте ее без опущения. И другое все подгоняйте к ней.
Я не могу вам определять подробности. Одно твержу… рвение неудержимое возьмите, и пусть оно вытекает из возненавидения плотских сластей, как врагов безжалостных. Когда придет в силу сие возненавидение, тогда чуть покажется даже легкий помысл, как душа яко лев возрычит на него… и тот мгновенно убежит… Св. ап. Иаков пишет: противьтесь диаволу, и бежит от вас… противьтесь похотным восстаниям, и не одолеют. Эти противления и отпоры похотных восстаний будто незаметны, но они замечаются на небе и тотчас привлекают венцы… Ни один отпор не оставляется без увенчания… Восприимите же мужество и ратуйте за себя. (12, с. 221–224)
Когда про кого говорят худые речи, заткни уши. Чрез это вливается в душу яд, разлагающий любительное взаимообщение, – первое условие мирного с людьми жития. (5, с. 19) Грех осуждения – плод немилостивого сердца, злорадного, находящего услаждение в унижении ближнего, в очернении его имени, в попрании его чести. Дело это – дело человекоубийственное и творится по духу того, кто есть человекоубийца искони. Там бывает много и клеветничества, которое из того же источника. (4, с. 88)
Никто почти и не думает о том, соблазнит ли или не соблазнит он своими делами и речами окружающих. Два греха, в очах Божиих очень великие, ни во что вменяются людьми: это соблазн и осуждение. Соблазнителю, по слову Господа, лучше не жить; осуждающий уже осужден. Но ни тот, ни другой не помышляют об этом и даже сказать не могут, грешны ли они в чем-либо подобном. Какое, в самом деле, ослепление окружает нас и как беспечно ходим мы посреди смерти! (4, с. 164)
Надо, однако ж, различать осуждение от суждения. Грех начинается, когда в сердце зарождается презорство к кому, ради какой-нибудь худобы. Осудить можно просто без всякого приговора судимому. Если же при этом в сердце сожаление будет о лице оплошавшем, желание ему исправления и молитва о том, то тут не будет греха осуждения, а совершится дело любви, возможное при такой встрече. Грех осуждения больше в сердце, чем на языке… Но лучше всячески воздерживаться и от суждений, чтоб не попасть в осуждение… Скорее переходить надо на осуждение и укорение себя. (14, с. 218–219)
Сдается мне, что у вас поминутно происходят в душе
Осуждение от самодовольства рождается и самодовольство питает. То и другое показывает, что самость жива и жирна… Когда согрешите осуждением и совесть вас мучит, просмотрите, как дошли до этого, и вперед старайтесь не ходить тою стезею. Если опять этот грех прорвется, опять то же сделайте и всегда, определяя себе так и так себя держать, чтоб не дойти до пересудов. Стоит вам однажды, дважды удержаться, потом пойдет уже легко. Обыкновенно случается это, когда посещаете тараторок. Попавши к ним, и сами делаетесь тараторкою. Но вы, как только приближаетесь к ним, заготовляйте не поддаваться влиянию их злоречия, а для того страх Божий оживите в себе и память о присутствии Господа, Коему угождать ревность имеете.
Во время течения реки злоречия, подмечайте удобное слово говорящей и поскорее переведите речь на другое. Но как у вас клеится, что ревность жива… и осуждение сбоку?! Смотрите, как бы не обуяло вас кислое благочестие.
Плод пересудов у вас изображен так: «перестала наблюдать за собою, бороться с помыслами, одним словом, потеряла всякую собранность. А молитва? В церкви стояла, как кочерга, дома, как деревяшка!» А наружно все же были вы самой благочестивой. Вот это и есть кислое благочестие. Оно у вас может быть в зачатках, но если не поостережетесь, оно укоренится и станет вашим характером. Извольте поопастись! Что же сделать? Ничего особенного: страх Божий водрузите в сердце… и он все переделает. Ой, поопаситесь. (14, с. 11–12)
Осуждение не словом только совершается, но и внутренним движением сердца. Оно уже есть, коль скоро неблаговолительно о ком помыслит душа. (14, с. 217)
Не удерживаетесь от осуждения… Старайтесь навыкнуть, и навыкнете так, что будете видеть смешное и не надсмеетесь… Есть же ведь такие, которые этого не делают… люди светские. Но тут нужно различать – пусторечье или празднословие, от греха
«Трудно бороться с дурными привычками». Трудность не есть невозможность… Начинайте бороться и боритесь… прорвется, осудите себя и полагайте не поддаваться… Понемножку и отвыкнете. Только беритесь за дело не шутя. (16, с. 13–14)
Когда про кого говорят худые речи, заткни уши. Чрез это вливается в душу яд, разлагающий любительное взаимообщение, – первое условие мирного с людьми жития. (5, с. 19)
Смущаетесь, что сестры на клиросе иногда говорят и усмехаются. Говорить им иногда нужно, по делу пения и чтения; а тут ошибается какая, вот и усмешка невольная. Если нарочно заводят разговоры и смехи, дурно; но этого вы сказать не можете. К тому же они находятся в таком положении, что враг легче подбивает их на разговоры и смехи. Рассудите. Ради вас ведь они поют и читают; стало, из-за вас и раны от врага принимают. Молитесь же за них, а не досадуйте. Всякий раз, как будет что подобное, жалость о них спешите возбудить в себе, а от жалости переходите к молитве. Осуждать же не осуждайте. Вы же еще и досадуете. Досадовать нельзя без осуждения. Стало, вы сами – в другом настроении. Спешите же себя исправить; а других оставьте.
Осуждение точно есть трудно отвыкаемая привычка. Сознавши вину, всякий раз себя осуждайте и кайтесь пред Господом; о грешащих же жалеть навыкайте и Богу о них молиться; Бог даст, и привыкнете не осуждать. (12, с. 147)
Чтоб не осуждать других, надо глубоко восчувствовать свою греховность и скорбеть о ней, оплакивая душу, будто мертвую. Некто сказал: когда свой мертвец дома, не станешь заботиться о мертвецах в соседстве. (15, с. 86)
От осудителя милость Божия отходит. Осудитель, выходит, сам себе враг. (18, с. 224)
Чтобы избавиться от греха осуждения, надо возыметь милостивое сердце. Милостивое сердце не только не осудит кажущегося нарушения закона, но и очевидного для всех. Вместо суда оно восприимет сожаление и скорее будет готово плакать, чем укорять. Действительно, грех осуждения – плод немилостивого сердца, злорадного, находящего услаждение в унижении ближнего, в очернении его имени, в попрании его чести. Дело это – дело человекоубийственное и творится по духу того, кто есть человекоубийца искони. Там бывает много и клеветничества, которое из того же источника, ибо диавол потому и диавол, что клевещет и всюду распространяет клеветливость. Поспеши возбудить в себе жалость всякий раз, как придет злой позыв к осуждению. С жалостливым же сердцем обратись потом с молитвой к Господу, чтоб Он всех нас помиловал, не того только, кого хотелось осудить, но и нас, и, может быть, больше нас, чем того, – и замрет злой позыв. (4, с. 88)
Разумею осуждение. Только мало сказать, надо пожалеть, сокрушиться и со страхом, как на суде, исповедать Господу греховный помысл. Так и во всяком случае. В сем непрестанное раскаяние, которое есть главное дело внимающих себе. Когда нападают недобрые помыслы, надобно отвращать от них око ума и, обращаясь к Господу, именем Его гнать их. Но когда помысл пошевелит сердце и сие лукавое мало-мало усладится им, тогда надобно бранить себя и умолять Господа о помиловании, и бить себя до тех пор, пока в сердце родится противоположное чувство; например, вместо осуждения возвеличение другого или, по крайней мере, сердечное чувство почтения к нему. Самохваление и осуждение – две самые обычные у нас вещи. Лукавое сердце само дрянь дрянью, а все трубит: несмь, якоже прочии. И сколько оттенков этого, что перечислить нельзя. (10, с. 43)
Частностей обобщать нельзя, т. е. от одного случая заключать к характеру человека и от одного человека к целому классу людей. Пора бы перестать верить ей, шуткою покрывая все. Да и всегда, при речах осуждающих, держите правило: не верить. Один старец, когда к нему пришел кто-то и начал говорить худо о другом, спросил его: откуда знаешь о том? Тот сказал: один добрый человек рассказывал. Ну, нет, не добрый, отвечал ему старец. Если бы был добрый, не стал бы худо говорить о другом. Так и нам надо. От видения дел да избавит Господь, а слуху не верить, и будет душа чиста. А с грехом-то осуждения как быть? Ведь коль скоро суждение о поступках других соединяется с презорством к ним, а не со скорбию о них братскою и с сохранением чести лица их, это будет осуждение – грех великий! Внимайте же себе! (10, с. 83)
Вы написали, что часто совесть вас тревожит после разговоров с приходящими. Тут, будто, источник и вашей раздражительности. Очень не дивно, что так есть… Да ведь закон есть неотложный – ничего не допускать, против чего восстает совесть, и извольте так делать. В совести Сам Бог говорит. Следовательно, ее надо слушать паче всего. Бранит она вас за пусторечие и пересуды? И не допускайте их более. Пусть другие болтают, а вы молчите и Господу исповедуйте грехи свои… За язык никто не тянет. Сами начинаете говорить, сами же можете и не говорить… А то вы разболтаетесь и пошли, спустя рукава говорить, что вспадет на сердце… Верно, вас подзадоривает принять участие поговорка: «что скажут»? – Что скажут, вам неизвестно. А что Бог говорит, известно из укора совести. Вот и надобно следовать тому, что верно, а не тому, что совсем безвестно: на этот пункт извольте обратить внимание. (21, с. 98)
Язык?! Нет зловреднее вещи под небесем… Желательно бы так устроить, чтобы за каждую с его стороны непозволительность что-нибудь его укалывало (хоть бы булавка); тогда бы он посмирнее был, а то как машина: как завели и пустили, – и пошла пиликать. (21, с. 98)
То уж пагуба, когда кто скажет о себе, что во всем прав, и каяться не в чем… Вы себя браните и чествуете самыми непривлекательными именами. И прекрасно! Извольте так продолжать, и более и более углубляться в самоосуждение. Только смотрите строго: первое, не словами только… и, второе, при всем сознании своего непотребства, не теряйте упования спасения в Господе Иисусе Христе. (21, с. 114)
Похоть и гнев – принадлежности не естества, а следствия испорченности его. Побеждающий их не естество побеждает, а порчу естества уничтожает и возводит его в свой естественный чин.
На деле порча сия является в разных степенях: у иных похоти и гнева совсем почти нет, милость Божия; а у других они свирепее всех зверей. Последние, если победят их, мученический венец получат, а первые за безгневие и непохотливость ничего не получат. Вот и извольте побеждать свою гневливость, прозревая впереди венец мученический. (14, с. 30)
Гнев и обидчивость от
Если серчание ваше следствие темперамента, то виновность тут только ту часть обнимает, в которой сознание равнодушно относится к сим порывам. Воздыхайте и кайтесь всякий раз. Это один из повседневных грехов. Отрешение от всего сердцем для всех возможно и, как видно из Нагорной беседы Спасителя, для всех обязательно. (21, с. 97)
А серчать все-таки серчаете. Вижу, что причина этого в том, что вам не хочется пожертвовать чем-либо из заведенной аккуратности… Это болячка ваша. Прогоните ее негодную и покойнее будете. Явите сим самоотвержение: ибо тут вся самость и с руками и с ногами. (14, с. 41–42)
Досада и серчание, когда кто нарушает ваше уединение – никуда негоже… Это плод самомнения: не
Раздражительность, гнев, нетерпение, суетливость – конечно, все это недобрые чада. Но хорошо уже то, что сознаете их недобротность. Поищите родителей их и придушите. Тогда чада сами собою пропадут. Посмотрите, нет ли у вас
В гневе и сердцах, как отличительная черта, у всех является желание уязвить другого, дать ему почувствовать не словом, а делом. И тут мелькает маленькое желание пролития крови. (19, с. 212)
В гневе и сердцах, как отличительная черта, у всех является желание уязвить другого, дать ему почувствовать не словом, а делом. И тут мелькает маленькое желание пролития крови. (19, с. 212)
Улаживает здесь св. Апостол непрестанные житейские столкновения, от которых, если не положить законом уступать друг другу и извинять взаимные неприятности, лад и мир невозможен в общежитии. Обычнее дело начинается из мелочей, легким огорчением, горечью, – которая, если тотчас не уничтожить ее, скоро переходит в серчание; не удержи серчание, оно разгорится во вспышку гнева, – в ярость; после этого тотчас начинаются крупные слова, брань, а вместе с этим и хула, – укоры и поношения друг друга. Побранились, накричались, – разошлись не помирившись, – и злятся друг на друга, придумывая и приговаривая даже: я тебе то сделаю, я тебе докажу. Это месть в больших или меньших размерах. Всему этому неуместно быть среди христиан.
Есть два недобрых возбуждения, смущающих нас, – похоть и раздражение. Как в похоти дело начинается помыслом, так и в раздражении – огорчением. Первый помысл, непрогнанный, чрез внимание, сочувствие и решимость, – приводит к делу похотному. Огорчение, – непрогнанное, – тоже своим путем, чрез осерчание, гнев и ярость, крик, брань и взаимные поношения, и наконец – злость доходит до раздора, непримиримой ненависти, драк и убийства. Как тот, кто прогоняет помысл, пресекает тем дальнейшее его движение к созрению до дела, так и тот, кто прогоняет первое огорчение, полагает тем конец дальнейшему его движению – до раздора, драк и убийств. Так да возмется от среды огорчительность, будучи прогоняема взаимною уступчивостию, и мирное согласие никогда нарушаемо не будет.
Пространно рассуждает об этом св. Златоуст. «Как рой пчел никогда не садится в нечистый сосуд, и потому люди, опытные в этом, приготовляют для них место, окуривая его куреньями, мастиками и всякого рода благовониями; сбрызгивают ароматными винами и всякими другими составами корзины, в которые они должны садиться, отроившись из ульев, – и делают все это для того, чтобы неприятный запах, противный пчелам, не заставил их лететь прочь; так все это применимо к Святому Духу. Наша душа есть как бы какой сосуд или корзина, в которой могут помещаться рои духовных дарований; но если она наполнена желчью, горечью и гневом, то эти рои отлетают от нее прочь. Поэтому-то сей блаженный и мудрый домохозяин (св. Павел) тщательно очищает наши сосуды, не употребляя для этого ни ножа, ни другого какого железного орудия. Посмотри, как он очищает наше сердце: отгоните, говорит, ложь, отгоните гнев; и при этом показывает, как можно истреблять зло с корнем: да не будем, говорит, гневливы духом.»
Затем св. Златоуст изображает вредное действие желчи, когда она разливается по телу. Потом говорит: «Но для чего мы говорим обо всем этом с такою подробностию? Для того, чтобы нам чрез сравнение с чувственною желчию, лучше понять весь нестерпимый вред желчи духовной, – как она, производя совершенное расстройство в душе нашей, причиняет ей совершенную погибель, – и чтобы, зная это, мы береглись, чтобы не испытать на себе ее вредное действие. Как желчь вещественная производит воспаление в телесном составе, так духовная – разжигает наши мысли и низводит того, кем овладевает, в гееннскую пропасть. Итак, послушаем слов Павла:
Если ты хочешь поверить наши слова на деле, то воздерживайся всегда от крика, и ты никогда не придешь в гнев. Вот способ укрощения гнева! Потому что, как невозможно не прийти в гнев тому, кто кричит, так невозможно разгневаться тому, кто удерживается от крика. Итак, если мы приучим себя воздерживаться от крика и брани, то это много поможет нам к укрощению гнева. Подави крик, и ты этим отнимешь крылья у своего гнева, подавишь волнение своего сердца. Ибо как невозмолсно, не поднимая рук, вступать в кулачный бой, так невозможно, не поднимая крика, предаться гневу. Свяжи руки у бойца и вели ему биться, он не в состоянии будет это делать: точно то же можно сказать и о гневе. Крик же может возбудить гнев даже и тогда, когда его нет.
А если вы прибавите внимание к себе и наперед обсудите, коль великое зло есть гневная вспыльчивость и сколько вреда она делает и душе, и телу, и внешним отношениям, так чтобы образовалось нелюбие к вспыльчивости; то в том и другом всегда будете иметь подручное средство к избежанию вспыльчивости. (7, с. 25)
Движения ярости по случаю неприятностей надо прогонять молитвою и размышлением всякий раз, до совершенного их исчезновения. И вреда не будет, а иначе будет. (12, с. 172)
Для укрощения гнева и оскорблений надобно возродить убеждение: сам во всем виновен, ты стоишь всякого презрения и поношения; против тщеславия: никто на тебя не смотрит; против гордости: нет твари презреннее тебя, и проч. (10, с. 218)
Прямо судя, вещи на свете нет, за которую следовало бы сердиться. Что дороже души и покоя ее? А серчание отнимает сей покой. Тут себе наветником бывает человек. И сам еще раздувает, увеличивая в душе неправды другого. Все от того, что внимания нет к себе; вот и прорвется. В сердце глубоко лежит присвоение себе прав судить и наказывать за грехи других, вместо себя. Тут все… Когда бы себя грешником видел человек, с чувством всех последствий греха, не стал бы серчать. Хорошо, что от гнева вы перешли к мысли о смерти. Это дело. И не выходите мыслию из гроба. Стойте там и умоляйте Господа о помиловании. (10, с. 132–133)
Вспышки одолевают… Учитесь не давать им ходу, а, как только покажутся, подавлять их. Вспылить будто ничего, но тут весь эгоизм, или грешный человек. Молитесь и сами собирайте мысли, которые были бы водою против сего огня. Память Божию держите и память смертную. Эти два помышления суть держава всего доброго и прогнание всего недоброго… Извольте всегда ограничиваться одними кроткими и покорными объяснениями, а ссору вычеркните из вашего словаря. На свете ничего нет, из-за чего можно бы серьезно ссориться, кроме спасения души. Почаще повторяйте слова Господа, про
В случаях неприятных, породивших неприятные против других чувства, не следует ни говорить, ни действовать. – Надо наперед успокоиться, – и совершенно исторгнуть из сердца неприятность, чтоб и следа ее не было. Больше ничего не требуется. Тогда и речь, и дело пойдут ладно. Можно тогда и сурово и строго говорить, – даже бранчиво, – и речь не произведет худого действия: ибо дух в ней будет не раздражительный, а мирный и любовный…
Вы о тех… думаете худо. Это источник неприятных к ним чувств. Научитесь думать о них хорошо, и возбудите в себе почтительные к ним чувства. Непременно сделайте это, – доведите себя до такого к ним чувства, какое имеете к какому-либо уважаемому лицу, – и сие чувство храните… и с ним ходите. – Тогда никаких неприятностей не будет. Так ведь и должно вам быть расположенным. Какое вам дело до их поведения?! Начальство есть, – и почитайте. (18, с. 198–199)
Помоги Господи старице той или красавице одолеть враждебные расположения к братьям. Она бы что-нибудь сделала для них, всегда бы привет им делала сама первая. А главное – пусть Господа просит, чтобы Он взял у ней это чувство. (15, с. 31)
Не произносить гневного слова есть великое совершенство… В основе сего лежит отсутствие раздражительности сердца, а она, как искры, заливается преданием себя в волю Божию, при сознании, что неприятности Бог попущает для испытания и нам самим показания, насколько прочно наше доброе внутреннее направление… что и обязывает нас держать себя в таких случаях благодушно, веруя, что Сам Бог смотрит на нас в эту минуту. (13, с. 245)
Врачевство прописывает Апостол против сердитости, бранчивости и злобы. Вместо этих недобрых расположений имейте добрые. Вместо всякой горечи, по коей и сами огорчаетесь, и других огорчаете, будьте блази – χρηστoί – сладки (Бл. Иероним), приятны, радушны; вместо всякой злобы будьте милосерды – εΰπλαγχνοι – благосерды. Такого рода расположения не допустят до того, чтобы самому огорчиться кем и рассерчать на кого, а не только чтобы другого огорчить и рассердить. Радушие и благосердие поглощают все неприятности и вокруг распространяют сладостный, теплый мир. Но скажет кто: как же быть, когда у кого желчный характер! И рад бы покрывать все благосердием и кротостию, да не совладаешь с собою. Хорошо тому, у кого преобладают симпатические расположения, – а у кого преобладают чувства эгоистические, тому не обойтись без серчания, раздора и мстительности. – На это надо сказать, что в христианстве под действием благодати всякий дурной естественный нрав переделывается в добрый, когда кто возьмется за это усердно и со своей стороны употребит всякий над собою труд. Не сам собою он переделает себя, но переделает его благодать, действуя сокровенно под его собственным над собою трудом. В чем это усилие? Прощать все другим наперекор своему неуступчивому нраву. Многократно повторенные опыты уступчивости и прощения против воли, неохотно, приведут к охотному прощанию всего, а далее и к безобидливости, – к тому, чтобы и не огорчаться ничем. Чем воодушевляться на такое самопротивление? – Живым сознанием того, что сам безответно виноват был пред Богом, и, однако ж, Он простил тебе все даром, ради Господа Иисуса Христа. «Переносите, говорит Апостол, недостатки друг друга и уподобляйтесь Богу всяческих, Который Владыкою Христом даровал нам оставление всего множества наших грехов» (Бл. Феодорит). Тут движущая сила есть чувство благодарности; но если припомнить к сему и притчу Спасителя о немилосердом заимодавце и вместе должнике, который за то, что после того, как сам получил оставление большого долга, не хотел простить своему должнику сравнительно очень малого, лишен всякой милости и брошен в темницу, то к чувству благодарности присоединится и страх, которые вместе сильны возбуждать всякий раз достаточно энергии к тому, чтоб не поддаваться немилостивости к тем, кои причиняют нам какое-либо огорчение, или оказываются в чем-либо не в должных к нам отношениях. И Господь, начертывая образец молитвы всегдашней, вложил в нее:
С вспыльчивостию кто же вам поможет управиться? Сами ухитряйтесь. Вспышка бывает, когда кто позволяет себе сделать что-либо против вашей воли… желания… или повеления. Пока жива у вас
С раздражительностию бороться надо. Первый шаг – не поддаваться… стиснуть зубы и отойти… Всякий раз молиться до слез… можно жгутом по плечам. Смилуется Бог и исцелит. Такая раздражительность темпераменту принадлежит, – и уничтожиться может лишь претворением, – а это Божие дело. Но Бог не станет делать, пока не увидит болезненного труда собственно нашего. Спасайтесь! (14, с. 249–250)
Очень жалею, что вы раз и два вспылили спозаранку… Потом оба дня не имели покоя. Но хорошо, что после плакали… И всегда плачьте… Тут и раскаяние, и сокрушение, и желание исправиться, и жаление скорбное о неудачах по делу самоисправления.
Может быть, доселе оставляет в вас Господь эту естественную немощь для того, чтобы дать вам повод смиряться и сокрушаться… Попробуйте, выйдя за дверь, налагать на сердце панцирь… решимость, что бы ни повстречалось неисправного – не поддаваться серчанию. А плакать, плачьте почаще; это очень умягчает сердце. (14, с. 54)
Жалуетесь на гордость, гнев, осуждение. Последние два – от первой. Взыщите смирение, – гнев и осуждение отстанут сами собою. Но и прямо против них бороться надо. Против гнева – стиснув зубы
Положите законом: 1) Всякую минуту ждать неприятность, и когда придет, встречать ее, как жданную гостью. 2) Когда деется что, готовое огорчить и раздражить вас, скорее бегите вниманием к сердцу и, сколько можете, напрягайтесь не допускать возродиться тем чувствам. Напрягайтесь и молитесь. Если не допустите породиться тем чувствам, всему конец; ибо все от чувств. 3) Не смотрите на обидчика и на обиду; тут вы найдете только большую опору обидчивости и мести; но выбросьте это из головы. Это очень важно. Если не будет этого, чувство злости не может улечься. 4) Ко всем молоткам сим приложите: держать любовный взор, любовный тон речи, любовное обращение и, главное, всевозможно избегайте чем-либо напомнить обидевшим вас о их несправедливости. Действуйте так, как бы от них ничего не было. Все сии пунктики потрудитесь хорошенько обдумать, – и взвесить все случаи, когда и как они приложимы в вашем течении жизни. (21, с. 94–95)
Серчание – большой враг. В нем – самость, корень всякой греховности, видится и обнаруживается во всей силе. Блюсти себя надо – и молиться. (11, с. 228)
С серчанием ладьте понемногу. Сколько сил хватает, боритесь… Авось Господь смилуется и отберет сии немощи. А оставит за вами, и за это благодарите: к смирению ведет. Нехорошо, конечно, серчать; но когда это следствие темперамента, то виновность тут только ту часть обнимает, в которой сознание равнодушно относится к сим порывам. Воздыхайте и кайтесь всякий раз. Это один из повседневных грехов. (12, с. 81–82)
А серчание все-таки идет. Это значит, что вы считаете себя командиршей… Сказала, – и чтоб было!.. Люди свободны, и команда – не подходящее дело. Серчание на неисправности есть своей воле угождение: как смела!.. ведь я сказала!..
Если будете так поступать, то сделаете из себя (извините) недотрогу – чирей, самый чувствительный даже к движению воздуха, а не только к прекословию. (21, с. 95–96)
Серчание, осуждение, неснисходительность, взыскательность к прислуге… все это, конечно, недобродетели и умаляют общую добротность вашего нрава. Потому подлежат исключению из списка ваших качеств. Как сделать это? «Ищите и обрящете, просите и дастся вам».
Есть две вещи, которые наводят на нас гнев Божий, тяготящий и теснящий: неприязнь к другим и похоть, а первой бывает большой простор. Извольте потрудиться, всё, чем обнаруживала себя она в вас, выяснить и положить пресечь без раздумываний, как бы это благовидно ни казалось. Неприязнь, вместо людей, обратите теперь на то, чем она в вас обнаруживалась и извергните то вон. Случалось вам читать или слышать слова Апостола: «сердце мое распространилось к вам»? Так и распространите и вы свое сердце, и за то получите искомое и желаемое. (13, с. 150–151)
Корыстолюбивый – негожий
Богатство очень скользкий путь, и само в себе представляет много препятствий к удержанию духа Христова, как и Спаситель определил:
Надо иметь при сем в мысли, что Апостол имеет в виду не количество имения, а страсть иметь и стяжевать. Иов, Авраам, Давид и другие многие были очень богаты, но не болели любоиманием или лихоиманием. То, что умертвить в себе в сем отношении заповедует Апостол, есть пристрастие к имению и возложение на него упования, – чему возможно быть подвержену и при небольшом стяжании, как и свободным от сего возможно быть при большом. (26, с. 172–173)
Второе порождение неразумного отношения к богатству есть упование на него. Богатство силу дает богатому и вообще среди людей и пред властями не по своему существу, а по той же немощи любоимания; и богатый, успев обделать одно-другое дело посредством богатства, начинает чувствовать, что богатство – сила, что с ним все можно обделывать и всего достигать; неоднократно повторенный успех располагает его опираться на богатство, а потом – и вполне возуповать на него. И стало богатство для него – бог. Вот и пагуба. Ибо таким отношением к богатству внутренний, естеством человеческим требуемый и определяемый строй извращается: становится во главу, чему следовало быть в ногах. По естеству человеку надлежит в Боге жить и, Ему предав себя, всецело на Него уповать; все же тварное иметь под собою или около себя, то как совсем ненужное, то как средство побочное, подспорье. А у богатого это ненужное, ничтожное, подножное стало там, где подобает иметь единого Бога. – И стал он похож на ходящего на голове вверх ногами. (25, с. 459–460)
Скупой есть самый странный человек. Другие страстники ищут себе какого-либо наслаждения чрез удовлетворение страстей, а этот, удовлетворяя страсти, мучит себя лишениями, будто врага. (5, с. 36)
Как растет забота, так вместе же растет и любоимание. Когда простая забота станет многозаботливостию, тогда в основе ее есть уже и любостяжание полное. По мере многозаботливости и любостяжания гаснет вера. В последних степенях их и следа ее уже не остается. (25, с. 439)
Скупой есть самый странный человек. Другие страстники ищут себе какого-либо наслаждения чрез удовлетворение страстей, а этот, удовлетворяя страсти, мучит себя лишениями, будто врага. (5, с. 36) Кто же, минуя потребность, полюбит самое стяжание или имение, тот болит страстию любоимания, которая, завладев его сердцем, делается госпожею и всех его дел, мыслей, планов и предприятий. Тогда все бывает забыто и в себе, и в других, и земля, и небо; одно только имеется в цели – иметь и иметь. (26, с. 172)
Больше всего помогайте нуждающимся. Кто бы ни приходил к вам со слезами, не отпускайте его, не осушивши сей слезы. Блажени милостивыя, яко тии помиловани будут… Из-за руки нуждающегося всегда узревайте протянутую к вам руку Самого Господа, вас обратившего. Сам Он сказал: «что сделаете им – бедным, Мне сделаете»… Тем, которые достаток имеют, не следует думать, что они хозяева, а что – прикащики Божии. А прикащикам какой закон? Отмеривай всякому нужное… Надпись над собою зрите: «Тебе оставлен есть нищий, сиру ты буди помощником». (11, с. 75)
Что у вас роскошная обстановка? Что делать? Уже такие житейские порядки. И пусть. – Сердца только не прилагайте; постарайтесь так его расположить, что если бы Богу угодно было все отобрать, то вы спокойно согласитесь ходить в зипуне и лаптях и жить в убогой хижине. Вот и будете отшельник среди роскоши и богатства. Апостол для христиан написал, чтобы требующие мира жили как не требующие. Телом в мире, а духом в Боге. (12, с. 148)
Ищите главную свою страсть. Ее обличите, ее выбросьте вон. «Не требует от тебя Господь, – говорит другой старец, – поста, когда страдаешь своекорыстием. Дай ему простоту милостынноподаяния…» (24, с. 297)
Главное в денежном деле – не опираться на них надеждою, и потом не прилагать к ним сердца и, наконец, употреблять не на себя только, но разделять и с нуждающимися, – во славу Божию. (16, с. 113)
О деньгах, данных взаймы… Хоть благодетели ваши и не согласятся обидеть вас; но могут сплестись обстоятельства, что они не смогут исполнить своих обязательств… Потому наперед заготовьтесь не только процентов, но и всего капитала – лишиться, не охая, не морщась и не скрежеща зубами на занявших и посредника их. (16, с. 113)
Сребролюбец есть идолослужитель, а вы так легко произносите о себе такой суд. Если когда раздаете, не чувствуете жаления денег; то тут нет страсти сребролюбия, а есть только любоимание. Желание иметь деньги, чтоб были под руками на всякий случай – свою потребу или потребу ближнего. Хоть и в таком случае есть нитка, привязывающая, но она паутинная. Ничего неимение – цель. И блаженны, сумевшие устроить быт свой по сему началу. Но требование сего начала так широко, – что и сору чтоб не было в келлии. Как нам с вами быть?.. Денег лучше не накоплять, а так: одна рука берет, а другая отдает. Деньги пусть полежат до случая – отдать. – И довольно. (15, с. 214)
Всякая страсть противна истине и добру, зависть же больше всех, ибо существо ее составляют ложь и злоба; эта страсть самая несправедливая и самая ядовитая и для носящего ее, и для того, на кого она обращена. В малых размерах она бывает у всякого, коль скоро равный и тем более худший берет верх. Эгоизм раздражается, и зависть начинает точить сердце. Это еще не так бывает мучительно, когда и самому открыта дорога; но когда она заграждается, и заграждается тем, к кому уже зачалась зависть, тогда стремлениям ее нет удержу: тут мир невозможен. Зависть требует свержения с горы своего противника и не успокоится, пока как-нибудь не достигнет этого или не сгубит самого завидующего. (4, с. 134)
Доброхоты, у которых симпатические чувства преобладают над эгоистическими, не страдают от зависти. Это указывает путь к погашению зависти и всякому мучимому ею. Надо спешить возбудить доброхотство, особенно к тому, которому завидуешь, и обнаружить это делом, – тотчас зависть и стихнет. Несколько повторений в том же роде, и, с Божией помощью, она совсем уляжется. Но так оставить ее – измучит, иссушит и в гроб вгонит, когда не одолеешь себя и не заставишь делать добро завидуемому. (4, с. 134–135)
Завистливому не следует назначать наказания. Он сам себя тиранит непрестанно. (5, с. 91)
Не следует завидовать ни природным дарованиям других, ни их добродетели, заслугам и счастию. Нет завидования, которое можно было бы назвать похвальным и позволительным. (5, с. 64–65)
Каетесь, что, беседуя с одною инокинею, увлеклись желанием блеснуть своим пониманием духовной жизни. Дурно, что увлеклись; но хорошо, что заметили и жалеете о том. Приложите еще твердое намерение вперед не поддаваться этой пустой страсти. Это есть тщеславие или желание выставиться: знай наших. Оно относится к области гордости, но отличается от ней очень, и в проявлениях мягче, но незаметнее. Гордость идет об руку с властолюбием, командованием и презрением других, а тщеславие – родная сестра человекоугодия; то и другое рождают лесть и лукавство друг пред другом, не злонамеренное однако ж. Тщеславие премногообъятно, и числа нет его оттенкам. Оно и прежде дела бывает, когда побуждает сделать что с целию озадачить, и в продолжение дела прицепляется, и после дела гонится вслед, чтоб отнять цену его. Прописываю сие в руководство на будущее. Учитесь все, и большое и малое, творить во славу Божию, всегда имея в мысли Бога пред собою. (7, с. 408–409)
Вы говорите, что дух тщеславия нападает. Берегитесь же. Это многоглавый змей. Иногда преобразуется в самое смирение. Прочитайте повнимательнее у Лествичника о смирении и тщеславии, и все у себя потому разберите, и из средств, какие там указаны, выберите себе пригодные и исполняйте их. Тщеславие тонко, но душу всегда огрубляет. И Господь у тех, кои поблажают тщеславным помыслам, скоро отнимает благодать и попускает им падать. Долго ли до беды? Внимайте же себе. (14, с. 184)
Поопаситесь; не сбиться бы на путь
Также помню, что вы жаловались на тщеславие. Это, конечно, злая вещь, но от нее никуда не убежите. Убежите из… тщеславие будет учить вас тщеславиться и тем, что убежали. От него надобно отбиваться при делах, какие делаете; и больше ничего, а не бежать от сих дел. (15, с. 80–81)
Взываете, как при таком образе действования вырвать с корнем тщеславие? Тщеславие надо вырвать внутренним образом, а не внешним. Без этого, выройте яму глубокую до самого центра земли и спрячьтесь, тщеславие и там найдет себе пищу. Надо страх Божий усилить и утвердить хождение пред Богом. Огнь Божия присутствия будет попалять тщеславие. (14, с. 16)
Тщеславие, думаете, прошло. Нет, не прошло, а только спряталось на время. Не думайте так скоро отделаться от этой госпожи. Всюду за вами по пятам будет идти и жужжать в уши. Слушайтесь и назидайтесь. (14, с. 180)
Но и слишком забирать не следует. Слишком забирать, значит много брать на себя, много на себя надеяться, желая задать, выйти из общей колеи, напоказ. Боже избави вас от подобных стремлений и помышлений. Уж как умеете, бегайте этого врага всякого доброго успеха. Чтоб не забыть вам, напишите на бумаге и прибейте где-либо к стене, чтоб глаза чаще встречали то и нехотя прочитывали. О смирении больше всего надобно заботиться. И не заметишь, как залезет гордыня. Да ведь она так многообразна и так многосплетна! Оттого у всех святых сколько предостережений против нее. – Не присадиться в церкви, хорошо. А придет тщеславие, нарочно присядьте, чтоб сказать помыслу, когда станет тщеславиться: сидела ведь и сама. Один отец, когда пришел помысл тщеславия, что много постится, вышел рано туда, где много народу бывает, сел и начал есть хлеб. В Киеве кто-то много постился и уединенно себя держал. Пришел помысл тщеславия, а за ним следом и другие искушения. Сказал он об этом покойному старцу Парфению. Тот дал ему денег и послал на базар. Купи, говорит, печенку и съешь ее там при всех. Он сделал так, и все искушения прошли. Вот как отцы боялись и бегали тщеславия. Почасту и вы себя критикуйте с этой стороны. Беда немалая! Это, говорят, домашний вор, который в заговоре с ворами наружными. Он отворяет им окна и двери; те входят и совершают великое внутри опустошение. Кто знает? Может быть, и то омрачение, что с вами было и прошло тотчас, как помолились, есть вражья хитрость, чтоб породить горделивые мысли: вот-де молитвенница какая! Как помолилась, все бесы разбежались. Припомните: если были после тщеславия помыслы, то знайте, что это враг хочет надмить вас… Ну смотрите, не запутайтесь в сети. Кому за душою вашею смотреть, кроме вас же самих? Делайте вечером пересмотр дневных движений сердца и строго судите себя. За неисправности штраф налагайте на себя и исполняйте его. (14, с. 195–196)
Будто вас не тревожит тщеславие из-за молитвы?! Слава Богу! Но верно ли вы себя видите? Посмотрите, Лествичник говорит, что тщеславие, как колючка, как ни поверни, все остном вверх и колет. Умудряться надо в рассуждении помыслов. Внимание к себе строгое, при страхе Божием, всему научит. (14, с. 198)
«Что мне делать с тщеславием? Мне кажется, что я ничего не делаю напоказ; но после дела не могу удержаться, чтоб не протрубить пред собою. Я, конечно, не говорю никому, что вот как хорошо я сделала то или другое. Но внутри трубится, что я лучше других и делаю лучше, чем другие. И знаю, что это дурно; но оно всегда делается во мне».
Хорошо по крайней мере, что замечаете эту худобу и желаете исправиться. Приложите труд к исправлению и молитву о том, и Господь поможет; успеете изгнать этого врага. Это враг самый зловредный и вместе самый льстивый. Он делает человека похожим на работника, который что ни заработает, все то зараз поедает, ничего не оставляя назавтра. Кто отщеславился, тот уже восприял мзду свою; и в будущем не за что ему воздавать. Он всегда гол, как проматывающий все свое. Голым явится и на том свете. Только грехи его перейдут с ним, а добрые дела, которые могли бы послужить противовесом им, никакой цены иметь не будут. Вот какая от тщеславия крайняя пагуба! А между тем, пред собою ли трубить или слушать трубление совне – куда как сладко, будто конфеты глотаешь. (7, с. 85–86)
Похвалы рождают самовосхваление и самочувствие; злые чувства – передовые проводники к тщеславию и гордости. Боже упаси! (15, с. 79)
Вас хвалят. Что ж тут дивного? На безрыбье и рак рыба, как говаривал батюшка о. Парфений. Это, однако ж, очень рекомендует наше общество, что в нем есть сочувствие даже к тени добра… Между тем, для вас это очень невыгодно. Капля пробивает камень частым падением. По частичке от каждой похвалы падает на червяка самолюбия и тщеславия и питает его; он растет незаметно для вас, позволяет быть и смиренным чувствам, пока не окреп. А когда созреет, все подъест зараз. Опасно! И еще что? Похвала щекочет сердце, останавливает ревность и расслабляет. Это то же, что бегущему подставить ногу. Остановка в духовной жизни есть уже движение назад. И это худо! Что же делать? Смиряйте сами себя и подавляйте возношение мысли и сердца всякими смиренными о себе чувствами. Тогда же, как в уши бьют камнями сладких речей, сходите в сердце и уничижайте себя всячески пред Господом и святыми Его. Какие подъяли они подвиги, чтобы угодить Господу! А у нас что? Сходим однажды в церковь, положим дома пять поклонов, прочитаем страницу спасительной книжки – и попали в святые. Куда как верно! Уничиженный труд телесный много помогает. Слуги также хорошие учители смирения. Желайте оскорблений и паче – неправых; по крайней мере, встречайте их как спасительный пластырь, Господом прилагаемый на рану тщеславия. Но не думайте сами собою что-нибудь сделать. Прибегайте к Господу, смирившему Себя до рабия зрака. Он научит. Не нерадите только о сем состоянии. Похвалы заморозят вас, и выйдет из вас мраморное изваяние, не некрасивое наружно, но безжизненное. Избави вас Матерь Божия от сего! Лучше валяться в грязи и быть попираему всеми, нежели быть так. (10, с. 72–73)
Слезы ваши да сохранит в вас Господь навсегда, если сие возможно. Они мягкости придают и умиления. Но скрывать надо. Ибо тщеславие около них увивается, как пес около сытого корма. Смысл надо иметь, чтоб управляться с ними как следует. (14, с. 219)
Вам дал Бог слезы. Это добре! Но временные слезы – не всё еще. Надо, чтоб постоянные были. Есть слезы в сердце, которые лучше текущих из глаз… Из глаз текущие питают червь тщеславия, – а те, сердечные, Богу Единому ведомы. На людях лучше удерживать слезы, оставаясь с сердечным сокрушением. (18, с. 197)
Что вам делать со слезами? Нельзя ли вам делать так, чтоб дома плакать, и наплакиваться вдоволь, а в церкви удерживать слезы, оставляя одно сокрушение сердечное? – Помолитесь, чтоб так было, и сами понудьте себя на дело сие. А то беда недалеко. В сердце образуется чирей тщеславия; и не заметите, как зародится и разордеется. Так не лучше ли загодя уклониться от пути, на котором можно встретить такую язву? Один старец постник жил подле села. Стали его хвалить. Он взял пошел по селу и ел. Другой старец, когда хвалили ему кого-то из живших подле села и не входивших в него, сказал: я бы нарочно проходил иногда по селу, чтоб не было этой пустой молвы. Вот как старались все прятать от других. Так и вам надо, чтоб все видели, что вы, как все, ничего особенного не имеете. Надо прятать все. Ухитряйтесь. И в речи, и в походке, и в приемах, – все должно быть, как обычно у всех. (14, с. 173)
Вот вы уже и тщеславитесь, как написали. Это по вражьей части. Тщеславие – его поля ягода. И оно таково, что за него отходит благодать. Блюдитесь!
И чем вздумали тщеславиться?! Слезами! Слезы – плач о грехах. Когда придет тщеславие из-за слез, вы перенесите взор на грехи… и скажите душе своей: вишь, что нагородила! Есть тут чем тщеславиться?! – Если искренно сие сделаете, то вместо тщеславия восприимете горькое сокрушение, которое и всегда старайтесь иметь под слезами. (13, с. 170–171)
В основании гнева всегда лежит мысль, что другой намеренно досаждает нам; в основании тщеславия – что все заняты нами; гордости – что мы лучше всех и проч. (10, с. 217)
Для укрощения гнева и оскорблений надобно возродить убеждение: сам во всем виновен, ты стоишь всякого презрения и поношения; против тщеславия: никто на тебя не смотрит; против гордости: нет твари презреннее тебя и проч. (10, с. 218)
Так вы хорошо делаете, что имеете желание избавиться от этого льстивого врага. Но как успеть в этом? Боритесь и одолеете. Только не переставайте и никакой поблажки себе не давайте в этом. Первое, что надобно, это есть сознать и почувствовать, что такого рода помысл есть враг. Затем, как только появится он, спешите восставлять такое сознание и чувство. Оно непременно отзовется неприязнию к сему помыслу, которая и оттолкнет его. Возыметь неприязнь к помыслу есть то же, что в грудь кого подать. Кого в грудь подали, валится наземь; а помысл, неприязнию пораженный, бежит вон из души. Сделайте так несколько раз поусерднее, и помысл тот перестанет показываться, или вы навыкнете так легко и скоро управляться с ним, что не успеет он явиться, как и прогнан будет.
Между тем не забывайте подогревать чувство неприязни к нему. Для сего почаще прочитывайте наставления Спасителя о милостыне, посте и молитве (Мф. 6 гл) и ту притчу, из которой Господь вывел такой урок:
Возьмите также во внимание и то, с кем вы себя сравниваете, трубя, что и вы и дела ваши лучше их. Если они меньше вас по возрасту и способностям, то тут нечем хвалиться. Это само собою бывает, что кто постарше, тот все делает получше младших. Подрастут, и те станут не хуже вас работать, а может быть, и лучше. Так вы не с этими сравнивайте себя, а с теми, которые повыше вас. Тогда, может быть, и не придется трубить: лучше я и мои дела, а скорее смириться, что далеко еще вам до того, чтоб можно было чем-либо похвалиться.
Я бы еще спросил вас: то, что вы делаете, отвечает ли мере ваших способностей? Посмотрите-ка получше, и, может быть, окажется, что хоть и хорошо делаемое вами, но далеко не отвечает мере ваших сил: следовало бы еще раз в пять или десять делать лучше. Если действительно это вы увидите, – а большею частию, если не всегда, это именно приходится узревать, когда смотрят на дела свои с этой точки, – то вместо трубления, скорее придется сокрушиться, что не отвечаете намерениям о вас Того, Кто даровал вам силы тела и души.
Потрудитесь так поупражняться над собою, и наверное можно положить, что скоро получите успех. Но молитва к Господу само собою должна идти об руку со своим трудом над собою, а также усердная ревность достигнуть желаемой цели без всякой себе поблажки. (7, с. 86–87)
Злей всех вещей – возношение, тщеславие, осуждение. Это адский дым и смрад! Приучайте себя всячески к тому, чтоб больше радоваться, когда с вами презрительно обходятся, укоряют или даже обижают, нежели когда ласкают и приветствуют. В этом самый надежный путь к смирению! (14, с. 188)
«После хорошего дела – тщеславие, после дурного – нечаяние спасения»… Это обычные приражения вражии. Против первого выставляете на вид свои грехи и погрешности. Против второго уверенность, что нет греха, побеждающего Божие милосердие. Смерть Господа была ценою за все грехи, никакого исключения. (13, с. 175)
Прошедшее добро надо ставить ни во что, как бы его не было, и всегда держать в мысли, что только начинаешь жить на пути добра. Этим избежишь тщеславия и не дашь охладеть ревности. (5, с. 69)
Извольте паче всего остерегаться, как бы не попасть на дорогу к гордости и не застрять там. Первый шаг на сей дороге
Похвалы развивают
Пишете: «Отчего бы иногда не похвалить иного?» – Бывает, что и хвалят. Хорошее невольно вызывает похвалу; похвала же оживляет похваленного и крылышки ему придает. Но дело это не безопасное. Оно может засеменить самомнение и далее провести до высокоумия и гордости. Вот и беда: ибо гордость проклята Господом. Вы ожидаете, что похвала смирение родит, при мысли, что не стоишь ее. – Бывает, может быть, и это; но такого рода рождение, по редкости своей и неестественности, надо назвать чудом. Кто-то из отцов сказал, что похвалить есть то же, что ногу подставить спешно идущему. Этот падает и нос расшибает до крови. Нечто подобное, надо полагать, производит и похвала в душе добре текущего духовным путем. Потому признайте лучше, что мысль, будто похвала ведет к смирению, не небесного происхождения. Это внушение того, кто имеет обычай облекаться в Ангела светла, не будучи таким. (7, с. 362)
Гордость – страшная вещь. Скорее нападает
Если гордитесь, перестаньте гордиться. Другой никто этого видеть не может, кроме вас да Бога. Молитесь Богу, чтобы Он дал дух сокрушения и смирения, и Он даст. Между тем, сами собирайте смирительные мысли и держите их в душе. Гордость самая пагубная страсть, и тем пагубнее, что чиста совне… Гордость в чувствах, а не во внешнем положении. И великие цари есть – смиреннейшие… Св. Давид – из пастухов царь, а говорил: аз же есмь червь, а не человек, поношение человеков и унижение людей. (11, с. 73)
Смирения побольше надо. Речи или порывы, слова огорчительные для других – не от барства ли? Сознание барства и есть гордость, вещь очень Богу неугодная и в нравственной жизни самая зловредная. Вникните, и вырвите этот корень горести выспрь прозябаяй, если он окажется. (18, с. 10)
Чем наипаче удерживается в душе благодать? Смирением. За что наипаче отходит? От какого-нибудь движения гордости, самомнения и самонадеянности. Как только ощутит она внутри этот дурной запах гордыни, тотчас и удаляется. Верно, что-либо подобное было и у вас. Вы этого не сознаете. Но примите пока это, как умовую истину, а после, Бог даст, и чувством ощутите, что бывают движения гордости, которых не сознает душа, – и усерднее станете молиться: даруй мне, Господи, зрети моя прегрешения. Вы в каком-то письме доказывали, что смиренны. Но из того самого, что доказывали, следует, что вы не смиренны. Смирение себя не видит. (7, с. 350–351)
Кто скорбит о своих проступках, не думая исправиться, у того эта скорбь не по Богу, а из гордости и тщеславия. (5, с. 16)
Хвалиться можно только тем, что наше. Но разъяснено, что в делах наших – ничего не остается нашего… ни силы, ни средства, ни предметы, – все не наше… Желанию бы скорее всего следовало быть нашим… но и
Против гордости: нет твари презреннее тебя и проч. Такие убеждения и чувства действительно суть самый крепкий щит, который стбит только противопоставить возникающей страсти, и она утихнет: ибо потеряет опору в сердце. (10, с. 218)
Панегирик, какой вы себе сплели: дурная, лукавая, непостоянная, неблагодарная, гордая, сердитая, не умеющая Богу помолиться… очень хорош. Надо прибавить никуда негожесть и ничего нестоимость. Почаще повторяйте его, – и так, чтобы душа говорила, а не ум собирал по памяти. Ведь есть или бывает у нас очень глубоко лежащий
Когда видите, что вас чернят, принимайте то как целительные грязи. Вы добре делаете, что не теряете братского расположения к тем, которые прилагают к вам это врачевство. (15, с. 201–202)
Обидчивость от
Вы хорошо делаете, что не пропущаете этих чувств даром, но нехорошо, что оставляете иногда долго им в себе замедлять. Несколько дней враг воздымает у вас бурю отмщений. Постарайтесь так делать, чтобы и минуты не пропуская взяться за себя и разорить свой самоцен. Не смотрите на обидчика и обиду; тут вы найдете больше опору обидчивости и мести; но выбросите это из головы и себя саму облеките во вретище ничтожности. Апостол говорит, что льстит себе, кто думает, что он есть что-нибудь… Вот это что-нибудь и надо разорить и выбросить за окно. Придет чувство ничтожества, считайте себя достойным всякого унижения и оскорбления, и тогда обидчивость и мщение сами собой испарятся. Над уничтожением самоцена надо только однажды потрудиться… а потом уж с ним легко будет справляться, да он скоро и совсем замрет. – Тогда и образуется в душе какая-то опора внутреннего мира! – Самоцен когда есть, то не отношение только к людям возмущает, но помучает и отношения к Богу, – и лукав он, как бесы, – и ловко прикрывается смиренными словами, заседая в сердце… Займитесь этим. – Вы хорошо делаете, что сокрушаетесь об этих чувствах и открываете их духовному отцу. Но, кажется, это вы делаете, когда сорвете на ком сердце чем-либо; но и одни чувства, если и не прорвутся наружу, открывать надо. Это в числе средств разорения самоцена. – А самоцен всю жизнь губит; потому стоит потрудиться над уничтожением его. Затем я так много и пишу о нем.
Жалуетесь за сим на
Что вас позорят, это добрый знак. Значит, вы насолили некоему
Для подавления самомнения навыкайте, главное, все доброе относить к Господу как к причине… и Его благодарить… Это – начало смирения! Увеличивайте его указанием себе… Столько ли в нас есть добра, сколько хочет от нас Господь и сколько сил к тому дал? Если по совести решите, увидите… что самое добро наше будет обличать нас в неисправности… Все ли у нас исправно? Конечно, нет. Вот и поминайте эти неисправности… они и закроют от глаз ваших исправности… и нечем будет повеличаться…
Не допускайте же прокрасться к вам самоцену. Этот бес хитрее всех бесов и успевает пролезть в душу в самую незаметнейшую скважину. Засядет там и все сгубит. Молитесь Богу, чтобы дал вам осязательно видеть, какие есть в сердце худости, и что увидите, против того и молитовку подыщите… и все ее вставляйте в свое молитвословие. (21, с. 113–114)
Поопаситесь
Самоцен и отступление благодати всегда неразлучны. Господь отвращает очи Свои от зазнавшегося… А за отступлением благодати не всегда падение следует. Следует только охлаждение, нехорошие движения и неустойка против страстей, не в смысле падения в дела страстные, а в смысле смятения сердечного: например, скажет кто неприятное слово… и сердце загорится гневом и подоб. (16, с. 84)
Ваше внутреннее есть самоцен, самочувствие и трубление пред собою. Поопаситесь. Гнать надо, а то благодать отойдет, и все грешное наше подымет голову… и беда. Молите Господа, да смирит вас внутренно. Прочитайте в книге «Невидимая брань» гл. 34, пар. 7, стр. 127… Что вы серчаете и осуждаете себя за мысли возносливые – хорошо. Это есть начало борьбы. За сим прилагайте молитву ко Господу, да попалит сии зелия зловредные. (16, с. 79)
Мне думается, что слезы держат вас в самочувствии или
А
Панегирик, какой вы себе сплели: дурная, лукавая, непостоянная, неблагодарная, гордая, сердитая, не умеющая Богу помолиться… очень хорош. Надо прибавить никуда негожесть и ничего нестоимость. Почаще повторяйте его, – и так, чтобы душа говорила, а не ум собирал по памяти. Ведь есть или бывает у нас очень глубоко лежащий
Тогда слова означенные, или подобные им, язык или память читает… а на душе держит: «несмь якоже прочие». И то дивно, что этого лукавства нашей души почти нельзя заметить. Так оно таится, пока уже Господь как-нибудь вызовет его наружу и покажет во всем безобразии. Самим нам нужно угадывать присутствие его разве из того, когда укорные речи других, в глаза или за глаза, отзываются неприятностию и досадою на говорящих. Извольте навесть справки о себе, какова бывает душа в таких случаях. При этом большая бывает помеха от самооправдания. (11, с. 125)
Есть дух прелести, который, не знать как, обходит душу лукавством своим и запутывает ее помышления так, что она думает, будто смиренна, а внутри скрывает гордое самомнение. Вот и надобно пристально смотреть в сердце. Лучше всего пригожи тут смирительные внешние отношения. Но как их нет; то сами над собою трудитесь, навыкая смотреть на всех, как из-под горы на гору, а не как с горы под гору. (14, с. 215)
И всех сестер надо чтить, и ставить куда как выше себя. Вы так на них смотрите, что они будто ходят по горе или кровле, а вы внизу, – низко, низко. И если душа станет какую сестру видеть ниже себя, крепко тогда надо укорять себя и поспешить у Господа испросить прощения. Злее всех вещей – возношение, тщеславие, осуждение. Это адский дым и смрад! Приучайте себя всячески к тому, чтоб больше радоваться, когда с вами презрительно обходятся, укоряют или даже обижают, нежели когда ласкают и приветствуют. В этом самый надежный путь к смирению! (14, с. 187–188)
Пишете: «Говорила с духовным своим отцом и сказывала ему о себе разное. Он прямо мне сказал, что я горда и тщеславна. Я ему ответила, что я совсем не горда, но терпеть не могу приниженности и угодничества». Отпели, прекрасно. Вы не давайте себя им в обиду, чтоб знали, что за вас голою рукою нельзя хватать. Вишь выдумал называть как, да еще в глаза? – Теперь и я вам приговорю: на что же лучше доказательства, что вы горды, как отповедь ваша? Она не плод смирения. И зачем вам поперечить такому приговору? Если он не идет к вам, беды от этого нет; а если идет, вы же отклоняете его, то от этого немало беды, потому что не признавая за собою худа, не будете стараться исправить его, и оно засядет у вас навсегда. Лучше вам, не попереча, положить вникать в себя хорошенько, нет ли в самом деле в вас сего зелия, крайне недоброго. Вы прошлый раз собирались молить Господа – дать вам познать, что вы такое. Вот вам Господь и послал указание, а вы отворачиваетесь. Верно, вы ожидали, что Господь вам покажет, какая вы распрекрасная. Нет, этого не ожидайте. Случай сей есть прямой ответ Господа на ваше желание и моление. Извольте-ка лучше и свой к сему мановению Господню приложить труд. Начинайте вникать в себя строже. Станьте у сердца и замечайте, что оттуда выходит; потом обсуждайте, какого свойства это вышедшее. Если оно окажется гордостным хоть мало-мало, значит, гордость сидит в сердце и пускает оттуда такие пузырьки.
Чтоб вам удобнее было вести это необычное вам дело, пересмотрите, какие бывают проявления гордости, и помощию их уловляйте себя. Какие же бывают проявления гордости, это вы узнать можете из Лествичника, именно из слов его о гордости и тщеславии, из Кассиана, из Нила преподобного, из Православного исповедания – там, где перечисляются порождения семи смертных грехов. Все эти книги найдете в монастыре, пока-то успеете и сами запастись ими. Заметьте получше все признаки проявления гордости и потом смотрите, бывают ли они у вас. Если хоть немногие, и иногда проявляются, значит, гордость есть – и надо ее искоренять. Вы писали, что когда-то желали оскорблений и унижений. Это было прямое свидетельство смирения. А тут сказали вам: вы горда, – вы – оскорбляться, поперечить и отворачиваться от сказавшего. Такие действия не знак ли, что смирения нет: было, да испарилось, по крайней мере, на этот случай. Кто желает оскорблений, тому сколько их ни делай, все мало. Так и смиренный думает, что ему все мало унижений. Вы говорите: сказал бы, в чем гордость. – Да ведь она бывает очень тонкая, так что чуется, что она есть, а определительно схватить ее мудрено. Извольте сами добраться, в чем ваша гордость. Сказавшему же вам об этом будьте благодарны, что наводит вас на самопознание. (7, с. 301–303)
Уныние есть скучание за делом. Когда оно нападает, дела идут вяло. До того все делается охотно, дело спеется, и время за делом не замечается. Но когда нападет уныние, делающий начинает посматривать по сторонам и – то делает, то останавливается, так вот и хочется поскорее бросить дело. Это бывает и в житейском быту, бывает и в духовной жизни. Пропадает охота и в церкви стоять, и дома Богу молиться, и читать, и обычные добрые дела исправлять. Труженик начинает скучать за всем этим; оттого, и делая, как будто не делает, и проку нет никакого от такого делания. Он точь-в-точь полусонный, у которого работа из рук валится. Это состояние изображает пророк в словах:
Уныние, скука, тягота духа и тела придут иногда, может быть, надолго. Не робеть надо и твердо стоять на своем, усердно исполняя принятые правила, и не ожидайте, чтоб на душе не было уже никакого вкуса. Вы и не ожидайте, чтоб на душе было всегда одинаково тепло и сладко. Так не бывает. Напротив, постоянно ждите нечаянных изменений. Когда придет вялость и отяжеление, думайте, что это вы – настоящая, – как есть; сладость же духовную принимайте, как незаслуженную милость. (14, с. 186)
Как же быть в этом недобром состоянии? Во-первых, молиться; во-вторых, пребывать твердо в заведенных порядках и начатых делах, хоть вкус к ним и пропал; в-третьих, размышлять о дивных путях Божиих, открытых в слове (Божием). Все эти способы содержатся в молитве пророка:
Итак, прежде всего, молись. Унывший пророк обращается к Богу. Вместе с ним возносись туда и ты, немощный, и проси, чтоб опять в тебе возгнетен был тот же жар, при котором пред сим всякий труд был тебе не в труд, чтобы возвратился к тебе огнь благодати, и ты, будучи возбуждаем им, не переставал усердно шествовать путем заповедей Господних.
Молясь, не отставай ни от чего, что прежде делал. Пусть не будет вкуса, – нудь себя, силою воли нагибай выю твою и весь стан твой под воспринятое иго…
При том и другом, усугуби богомысленное размышление о дивных путях Божиих. В другом псалме пророк прямо говорит, что когда уныл в нем дух, то он, для отогнания его, помянул дни древние и стал поучаться в дивных делах Божиих. Из этого что вышло? Душа стала, как земля безводная, то есть, жаждущая; пробудились духовные вкусы и потребности, и душа, убитая унынием, ожила. То же и здесь. По св. Афанасию, пророк учит, что невозможно иначе изгнать дух уныния, как только поучением в Божественных словесах. Посему надлежит трезвиться и бодрствовать по слову Господа:
Пространнее об этом пишет св. Амвросий: «Совершенный, устремляя ум свой к Божественным таинствам, не дремлет, но всегда бодрствует: и хотя телом иногда спит, но сердцем бдит. В другом месте пророк говорит:
Что теперь бывает уныние, это от немощи телесной. Непрестающее неможение производит иной раз чувство оставления всеми: отсюда пожаления себя и это жалостливое чувство, которое кажется унынием или сопровождает его.
Бог никого не оставляет. У Него все дети. Нет пасынков. И тяжелые случайности и состояния – все на добро нам направляется. Если бы мы могли узреть это, не было бы ни в чем тяготы.
Но вы, кажется, «узрели это» – порешили всего себя и все свое предать на волю Божию. Помоги вам Господи пребывать так. И когда тягота одолевать начнет, вызывайте сие чувство и утвердите его посреде между вами и тяготою, – и чувство сей последней или утишится, или совсем исчезнет. Уповающего на Бога милость обыдет. Упование не посрамит… Пойте – Заступнице Усердная… Блажим Тя вси роди… Тебе необоримую стену. (11, с. 30–31)
На дух уныния жалуйтесь Господу и Ангелу-Хранителю, и отбежит. Но всяко терпите благодушно. Состояние это есть один из крестов, которые нести неизбежно нам в продолжение жизни своей. Господь или да отгонит его, или да подаст вам благодушие – переносить такие состояния. (15, с. 139)
Первая забота вступающего на Божий путь и должна быть о том, чтобы всячески поддерживать и подогревать эту готовность, ревность и усердие. Можно этим одним и все последующие правила ограничить, т. е. береги только эту ревность и готовность, она сама научит и постоянно будет научать, что как сделать и как когда поступить. Заметьте это!
Это вместе с предыдущим болезненным припаданием к Господу есть корень духовной жизни, охрана и ограждение ее. Врага этому коренному расположению, и, следовательно, врага главнейшего, вы хорошо определили –
Надо бегать всячески охлаждения. Охлаждение бывает вот как: начинается
Охлаждение же сердца много имеет причин. Главная из них – самодовольство и самомнение. Вам эти очень сродны. Поостерегитесь и поспешите страх Божий восставить и душу разогреть. (14, с. 221)
Охлаждения, о коих говорите, бывают или от утомления душевного, или оттого, что душа слишком много напиталась тем, что есть душевное (смотрите в книге:
В моих словах: охлаждение – понятно что есть? – Оно бывает невольно… но бывает и от произвольных дел… от внешних развлечений, беспорядочных разговоров, сытости, излишнего сна… и многого другого… Тут есть виновность. (16, с. 86)
Охлаждению предшествует сердца к чему-либо прилипление, озабоченность чем, серчание и осуждение… недовольство и какое-нибудь угодье плоти, сибаритство… и мыслей рассеяние! Блюдитесь от сего, и охлаждений будет поменьше. (14, с. 79)
Это горькое и опасное состояние. У Господа оно стоит в числе руководительных, вразумительных и исправительных средств. Но бывает оно и вроде наказания. Причина сего – явный грех, но как у вас его не видно, то причины надо искать во внутренних чувствах и расположениях. Не вкралось ли самомнение, что вы – не то, что другие? Не загадываете ли сами шагать по пути спасительном и восходить горе́ одними своими средствами? Не успокаиваетесь ли на том порядке жизни, какой заведен… и расположились спать в мысли, что больше заботиться не о чем?.. Такие и подобные мысли приводят в беспечность, а беспечность есть первый шаг к охлаждению. Потому потрудитесь собрать мыслей поболее, что вы еще не начинали дела; что казалось прежде духовным, то имело значение только призвания к труду, а не плода. Приложите убеждение, что хотя бы вы достигли высоких степеней, – все не безопасны от падений… путь к которым врагу пролагает беспечность и нерадение – спутницы охлаждения. Собирая же таковые возбудительные помышления, не думайте, что сами себя согреете… Согреет Господь, когда время придет. Ваше же дело труд и труд. К сему труду мысленному прилагайте молитву к Господу именно об избавлении от сей язвы. Все другие предметы оставьте, держите одну эту молитву против охлаждения. Стоите ли на молитве, читаете ли, в церкви ли стоите, дело ли какое справляете, – все одно имейте в уме: Господи, избави меня от сего охлаждения. И не давайте себе покоя, пока не согреетесь. Согреянность есть Господа прикосновение к сердцу, а непрестанная теплота есть Господа вселение в сердце… Даруй вам Господи сие благо! Не нерадите и рук не опускайте! (11, с. 110–111)
Что попали в бесчувствие и охлаждение, – это прямое следствие самовозношения и самодовольства. Следствие сие есть как наказание, как у пьяного головная боль по утру. Теперь поправляетесь. Дай Господи поправиться. – И сделать по пословице: Кнут не мука, а вперед наука. (11, с. 252)
Желание льгот – первый враг трудов во спасение: оно охватывает и душу и тело. Только склонись на него, как тысячи голосов подымутся из души и тела с предъявлениями прав на льготы и послабления: что поставляет человека-труженика в состояние искушения, из которого не выйдет он без борьбы. – И надо бороться и поборать: иначе расстроются все заведенные порядки в содевании спасения, внесется смятение в мысли и чувства, придет охлаждение, – и течение духовной жизни остановится. Затем пойдут позывы страстные, от которых и до дел недалеко. (7, с. 105)
Случилось сие не греха ради какого, отгоняющего благодать, – а, может быть, случилось, что сердце к чему-либо прильнуло, и вообще дана себе льгота, сказано:
Пишете, что одичала и состояние охлаждения продолжается. Молитесь усерднее и терпеливо ведите установившиеся у вас порядки благочестной жизни. Смилуется Господь и восстановит в вас прежнее благонастроение. Но припоминайте чаще, как все случилось, и все облагайте покаянными чувствами. Отчего одичали? – Оттого, что теплота ушла. Теплота каким путем ушла? – Путем рассеяния. Рассеяние же откуда? – От потери внимания ко Господу. А это отчего? – А это от допущения льгот и послаблений. Льготы же и послабления по каким резонам и в каких надеждах допущены? – По чувству, что мы с вами уже довольно потрудились, почему позволительно нам и отдохнуть, и по той высокоумной уверенности, что если и случится какое расстройство, долго ли нам восставить все в должный чин? Знаем ведь уж все порядки духовной жизни. Припоминайте все это и все обливайте слезами. За последнее присвоение не принадлежащих нам прав и самонадеянность особенно и отступила Божия благодать. Увы и ах! Хорошо, что скоро хватились. Но все же придется потрудиться до поту: ибо Господь не любит поблажать. Своим умом вы не научились ценить как должно внутреннее благонастроение и тщательно блюсти его, как первое сокровище. Теперь Господь сам научит вас тому и другому – опытом. Как это первый еще опыт вашей оплошности, или вашего своеволия, то очень возможно, что Господь скоро возвратит вам потерю вашу. – Но всяко – возвратит; только прибегайте к Нему усерднее с сокрушением и верою. Трудитесь. Благослови, Господи! (7, с. 417–418)
Вы испытываете охлаждения… И видите причины его. Эти причины действительно таковы, что могут охлаждать. Они все от вашего произволения зависят, – и вы можете отклонять их, как только захотите. Поблажаете же им ни с того ни с сего, – по невниманию, бесстрашию и по фанфаронству… Чего же это ради?! Охлаждение разве легкая беда? – Не легкая. Подскочит враг и ну мутить, и не оглянетесь, как свернет вам голову… Так извольте встрепенуться и бодро смотреть за собою: уж нагляделись, натешились в
Жалеете, что благонастроение, приобретаемое говением, исповедию и причащением скоро ослабевает. Это и достойно сожаления, – и тем достойнее, что избежать сего в нашей власти…
Что нужно делать, чтобы не охладеть?
То, что пред сим сказано. Как только заметите охлаждение, теребите душу, пока согреете. Господь близ, взывайте, и поможет. Приложите к сему богомыслие… то есть созерцание таинств св. веры нашей. Каждое из них сильно излить много света и тепла… и согреетесь. Только не оставляйте холодности в душе, а все теребите ее, пока согреете. Можно чем-нибудь наказать себя… заставьте себя поголодать немного… немного посидеть в уединении, недоспать… поклонов побольше… Всего же больше сознания своей скудости… и слезного к Божией помощи прибегания.
Память о Боге Бог Сам прививает к душе. Но для этого душа сама себя должна потомить и потрудить. Трудитесь, всеусильно нудя себя на непрестанное памятование Бога. И Бог, видя, как усердно вы желаете сего, даст вам память о Себе. Краткие молитовки очень пригодны к делу в нашем собственном труде о памятовании Бога. Молитовки… какие хотите… Господи, помилуй! – Господи Иисусе Христе, помилуй мя! – Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя!.. и др… Всякая идет. Какая больше вам по душе, ту и употребляйте. (16, с. 48–49)
У вас замерла душа… Сколь это опасно, знаете из того, что писалось по случаю прежних замираний… Потому потрудитесь воспрянуть. По некоторым чертам можно верить, что жизнь жива; но удовлетворенности не чувствует. Отчего? – Оттого, что вы оставили прежние стояния на молитве… И не ворочаетесь к ним…
Мне думается, что сие отступление надо вам заменить чем-нибудь… и вот что предлагаю… Все наши 7 дневных служб переложите на молитву Иисусову с поклонами. Образчик для сего возьмите – в Следованной Псалтири, – в конце очертания правил на каждый день – келейных… Там за каждую службу определено – число молитв Иисусовых и число поклонов; их там два ряда… один для ленивых, другой для усердных. Вам бы следовало взять последний… Но как вы немощны, – то можно избрать средний или больше немного среднего… и извольте себе написать… сколько молитв – 1) за полунощницу; 2) за утреню; 3) за первый час… и другие часы – 3, 6, 9; 4) за обедницу; 5) за вечерню; 6) за повечерие; 7) за правило на него. Главное –
Стать в сердце пред Господа и исполнять. Некоторые тропарики можно на память прочитывать. На всех службах есть такие… как, например… Се жених… и подобные.
Надо, чтобы исполнение всякой службы отзывалось
Но ведайте, что не всякое умаление жара ревности есть пагубное охлаждение. Бывает оно и вследствие излишнего напряжения душевных сил, бывает и вследствие упадка сил телесных, или нездоровья. То и другое – ничего, пройдет. Бедственно охлаждение вследствие произвольного уклонения от воли Божией, с сознанием и наперекор совести, вразумлявшей и останавливавшей, с пристрастием к чему-либо – не божескому. Это убивает дух и пресекает жизнь духовную. И вот сего-то паче всего бойтесь, бойтесь, как огня, как смерти. Оно бывает вследствие потери внимания к себе и страха Божия. Их и блюдите, чтобы избежать того страшного зла. Что касается до невольных случайных охлаждений вследствие истощения сил и нездоровья, то для них один закон: перетерпеть, ни в чем не нарушая заведенных благочестивых порядков, хотя они будут исполняемы без всякого вкуса. Кто терпеливо переносит это, от того скоро и отходит охлаждение и возвращается обычная ревность, теплая, сердечная. Извольте и это принять во внимание и отселе положить, во-первых, никак не допускать произвольно охладиться ревности, во-вторых, в случае случайных охлаждений – тянуть и тянуть заведенные порядки, в той уверенности, что это сухое исполнение дел скоро возвратит живость и теплоту усердия. (3, с. 149)
Видите, что творит твердая решительность… самоотверженная?.. Труд не в труд. А в конце необычно утешительное состояние сердца. В основе лежала
Кроме этой безжалостности к себе, возбудителями духовными, самыми сильными бывают –
Если б дал Бог сии три пунктика водрузить в сердце, тогда вам не было бы нужды ни в каких уроках и напоминаниях совне. Найдите также какое-либо дело из ряда подвижнических, которое было бы, однако ж, тяжеловато и соединено с затруднениями в исполнении… и наложите его на себя как закон неотложный… хоть
Я полагал, что у вас постоянное охлаждение… или сухость и нечувствие. Но этого у вас нет, а есть то, что со всеми по временам бывает. Об этом все почти писавшие о духовной жизни поминают. Св. Марк подвижник трех такого рода врагов выставляет: неведение с забвением, разленение с нерадением и окамененное нечувствие. «Какое-то параличное состояние всех сил душевных». В кратких молитовках не забыл их и св. Златоуст: «избави мя от неведения, забвения, уныния (это разленение с нерадением) и окамененнаго нечувствия». – Средства указываются не многосложные: терпеть и молиться.
Больше всего достается это за гнев, неправду, досаждение, осуждение, возгордение и подоб. – Врачевство – возвращение опять благодатного состояния. Как благодать в воле Божией, то нам остается молиться… об избавлении от сей самой сухости… и от окамененного нечувствия. Встречаются такие уроки: обычного молитвенного правила при сем не оставлять, но все его точно исполнять, стараясь всячески, чтобы мысль сопровождала слова молитвы, напрягаясь и чувство расшевелить… Пусть чувство – камень, но мысль будет: хоть половинная, но все же это молитва будет: ибо полная молитва с мыслию и чувством должна быть. При охлаждении и бесчувствии – мысль трудно будет удерживать при словах молитвы, но все же возможно. Делать надо наперекор себе… Это преутруждение себя и будет средством преклонить Господа на милость и возвратить благодать. А бросать молитву никак не должно. Св. Макарий говорит: увидит Господь, как искренно желаем блага этого… и пошлет. Молитву же против охлаждения воссылать своим словом пред правилом и после правила… и в продолжение его к Господу взывать, – как бы преднося пред лице Его мертвую душу: видишь, Господи, какова она! Но рцы слово, и исцелеет. С этим же словом и в продолжение дня почасту обращаться к Господу.
Некто говорит: «Поставь себя в состояние умирающего»… Другой прибавляет: «Еще лучше, поставь себя в момент суда над тобою, когда готово изыти из уст Божиих последнее о тебе решение»… Нельзя не согласиться, что такие приемы действительно сильны размягчить каменное сердце.
Знаю одного, который особенным образом держит молитвенное правило… именно: оставил читать молитвы, что в молитвенниках, а избрал себе несколько кратких молитовок из псаломских стихов и воззваний на ектеньях, какие более пригодны к его состоянию, расположил их своим образом… и затем, становясь на молитву, повторяет каждый стишок несколько раз со вниманием и чувством. Когда все переговорит Господу, и правилу – конец. – Он уверяет, что как стал это делать, внимание не разбегается во все продолжение правила, и чувство держится. Но, конечно, не механическое повторение это производит, а сила мыслей, кои в стихах. – Он говорит: «Начинаю правило, положив пред собою все грехи свои, готовые за них суд, посрамление и осуждение, – и взываю о пощаде». – Кроме этих стишков, он уже ничего не читает молитвенного. У вас есть домашнее молитвенное правило для всей семьи. Это святое дело не надо изменять или отменять. Но вам потом можно держать особое – для себя только правило… если вздумаете, по указанному образцу.
И вот что я хотел указать вам как
Хождение в церковь – самое лучшее средство к раскрытию духа молитвенного, при коем не посмеет окаменеть сердце. Но вам едва ли можно этим всегда пользоваться.
Есть молитвенники, которые молятся одною Иисусовою молитвою… Но это для совершенных; а для нас начинающих эта единость мысли скоро наскучивает. Потому указанный прием лучше, разнообразя содержание молитвы указанием разных нужд духовных. Между тем молитовки все обращаются к Господу. Следовательно, в духе и тут молитва Иисусова.
Вот вам слово св. Исаака Сирианина – на случай охлаждения и нечувствия!
«Не смущайся мыслию и не подавай руки душевному расслаблению, но терпи, читай книги учителей, принуждай себя к молитве и жди помощи. Она придет скоро, чего и не узнаешь». (11, с. 230–233)
Смущает вас нечувствие. Думаю, это послед болезненного изнеможения. Оправитесь совсем, и все силы, а следовательно, и чувства войдут в свое очередное действие. Вот вы уже чувствовали нечто, услышав «на реках Вавилонских». Походите в церковь, потретесь духовным трением, и отойдет онемение сердца. Прибавьте к сему размышление об утешительных свойствах и действиях Божиих, кои являют нам в Нем попечительнейшего Отца. А то и устрашить себя потрудитесь. Ибо вот, вот смерть, а там – отчет. Господи, помилуй и пощади, многомилостиве! (15, с. 46)
«Голодна и холодна». А я – зима и голая пустыня. Господь есть хлеб и огонь. И Он близ есть. К Нему и обратитесь. Отверзите уста, Он напитает вас; сделайте себя теплопроводною, и Он исполнит вас теплотою Своею. Вот и все. Мои же слова, что пешки… Какое от них питание! Сплетение их, как решето или борона… не дает согревающего прикрытия. Так грейтесь и насыщайтесь, как знаете.
У вас кругом столько дел! Обратите их все лицом к Господу и, несмотря на то, что они все житейского порядка, будут служить орудием для жизни отрешенной от всего житейского. Если это возможно, то вам не следует себя от них увольнять. Бог посылает, как урок дает, который и надобно выполнить. (15, с. 47)
«Как быть с нечувствием?» Терпеть, неотступно соблюдая все заведенные порядки благодатной жизни. Припоминаю: у св. Макария, Диодоха и др. пишется, что Бог душе, обращающейся от греха на путь богоугождения, сначала дает вкусить всю сладость жизни сей новой. Но потом оставляет человека одного, с его собственными силами. Благодать при сем или скрывает свое действие, или отступает. Делается сие затем, чтобы дать человеку поглубже убедиться, что он сам по себе один есть без благодати, – и навык глубоко смиренствовать и пред собою, и пред Богом, и пред людьми. Таков смысл и ваших охлаждений и нечувствий. – Следовательно, как только оно появится, прибегайте к смирению, говоря: по делам; не стою благодати, но пощади. – Понаблюдайте, может быть, найдете, что пред наступлением такого состояния бывают гордостные мысли и чувства; и кайтесь в них скорее. Дел же обычных, – ни молитвословий, ни чтений, ни другого, что есть, не оставляйте… Охлаждение есть Божия епитимия. Вопрос: «Как быть, если такое состояние придет, когда причащаться надо?» – для вас пока лишний; потому что с вами этого не бывает. – И молитесь, чтобы не было. Милостивый Господь не допустит; но аще изволит… Но если случится, надо с верою отдать себя в руки милосердого Господа. Св. Причастие силу свою являет не от нашего достоинства, а по благости Божией. Готовность же к достойному причастию – исповедание грехов с крепкою решимостию не уступать греху и не опускать ничего хорошего, предлежащего к деланию. Эта решимость и ревность есть корень жизни и основа. Когда это есть, дом для Господа готов. (11, с. 226–227)
А
Вы на саможаление, как видится, смотрите очень легко… почитая случаи уступки ему неважными действиями. Тут у вас большая ошибка. Случаи саможаления точно бывают ничтожные; но не ничтожно присутствие в душе сего саможаления. Ибо что оно значит? – Значит, что самоугодие у нас с вами сильнее Богоугождения. Положили мы то и то делать, сознав то нужным в деле устроения спасительной жизни, – и угодным потому Богу; а потом отказываемся от этого не почему другому, как потому, что этот отказ приятнее нам, телу или душе. Значит, в этот раз мы переходим от Богоугождения к самоугодию. Совесть видит нашу неправость – и беспокоит. – Она права. Не следовало себя связывать: то и то буду делать в видах подвижничества, когда не было уверенности одолевать себя всякий раз. Например, положили не пить чаю, а потом выпили чашечку. – И беспокоитесь. Дело не велико – выпить чашечку, но велико то, что совесть оскорблена, – и что допускаются дела, нарушающие прежние решения ваши и сознания. Этим разоряется внутренний строй, – и образуется навык не внимать совести, когда она указывает должное. – А тут – и бесстрашие придет… и совершенное равнодушие к Богоугождению: лучше не вязать себя правилами до мелочей, а иметь одно общее: всякий раз действовать наперекор требованиям самоугодия. И если допускать какую льготу телу, то не по поблажке ему, а по сознанию необходимости того для здоровья. – Чай не пить – хорошо и здорово. Но как в иных случаях он придает бодрости телу, то можно тогда выпить чашку. Так бы и следовало положить: буду по временам воздерживаться от чаю. Потому что иногда это очень легко обходится. – А то лучше всего такими дробностями себя не вязать. А общее держать: не делать угодия плоти, – и в этом духе действовать, – всякий раз составляя решения.
Я чай выставил для примера; но так действовать надо и в отношении ко всему – к пище, ко сну, прогулке, отдыху и проч.
Что мешает внутреннему строю, того ни под каким видом не допускать. Вот для этого и надо под боком иметь старца. Лучше всего для этого идет духовник. Мало-мало что встретится, тотчас спросить. Совесть будет спокойна. – А то она будет законно теребить.
Успеха, говорите, нет. – И не будет, пока есть самоугодие и саможаление. – Саможаление и самоугодие прямо свидетельствуют, что в сердце преобладает
Присутствие самолюбия есть знак, что первое решение работать Господу сформировалось неполно и неудачно. – Решение это имеет два конца: один –
Такое решение делает человека подобным тем лицам, о коих в Апокалипсисе говорится:
Все сие привожу вам на мысль, чтоб вы процензоровали себя и хорошенько определили, – что у вас там в сердце –
Пишете, чтоб я помолился об избавлении вас от самоугодия. Об этом что молиться? Бог не услышит. Он слышит молитву только о тех, которые не самоугодничают. – И самого человека – всякого Бог слышит только тогда, когда он не страдает сими первородными дщерями греха.
За несаможаление и несамоугодие только и подает Господь благодать и преуспеяние. Самих же их не подает, – а требует, чтобы их сам человек возымел, – как задаток, что ему стоит оказать милость. (18, с. 188–191)
Не случалось ли тебе видеть электрическую машину?! Если видел, то, конечно, знаешь, что электричество, посредством трения возбуждаемое, собирается в медный цилиндр; и его может набраться так много, что убьет, если неосторожно прикоснуться к цилиндру. Но если от цилиндра спустить медную же цепочку до земли, то электричества нисколько не соберется, хоть до поту верти колесо. Вот что есть эта цепочка, спущенная до земли, то есть самоугодие и саможаление. Сколько ни трудись, они не дадут образоваться в душе ничему духовному. Весь плод трудов они будут поедать и уничтожать.
То правда, что саможаление и самоугодие не всякого ведут прямо к видимо худой жизни; но, тем не менее, всю жизнь делают бесплодною. Кто страдает ими, тот ни тепл, ни хладен, ни то ни се. А таким в Апокалипсисе угрожается совершенным отвержением, с отвращением от них и мерзением ими (Апок. 3, 15–16).
Потому изволь призадуматься над своим саможалением и поспеши сделать с ним расправу, какой оно справедливо заслуживает. Ты просишь молиться об избавлении от него. Тут ничья молитва не поможет. Самоотвержение, уничтожающее саможаление, есть исходный пункт, с которого начинается и помощь Божия, и помощь взаимной братской молитвы. А отвергнуться себя ты должен сам. За это действие затем и все дары Божии пойдут. Если же ты не представишь этой жертвы, то не жди помощи, ни свыше, ни из – окрест тебя. Припомни пример, бывший в Египетской пустыне. (7, с. 287)
Без противления саможалению нельзя быть доброму самоуправлению.
Вред от поблажки им тот особенно, что в толпу этих мыслей и образов протискивается враг и в сумятице засеменяет худые сочувствия, желания и даже намерения. Несколько кратное повторение этого образует недобрый самоугодливый строй внутри, который потом заводит и соответственную тому деятельность вовне, которая мало-помалу вытеснит расположение к прежним чистым, братолюбивым и Боголюбивым деяниям. В этом источник нечувствия, нерадения и забвения – сих гигантов вражьего стана – голиафов. (16, с. 88)
Вы себя изобразили такою ленивицею, что из рук вон. Конечно, вы ленивы только на духовное, молиться, себе внимать, памятовать о Боге, смерти и проч… Вы когда-то писали, что прочитываете книжку «Что есть духовная жизнь…» Там изображено, что у нас три яруса жизни: духовная жизнь, душевная и плотская… Последние две эгоистичны. Первая требует самоотвержения и в начале, и в продолжении, и в каждом деле.
Отчего душевная и плотская жизнь идет без особых жертв? – Оттого, что потребности их, их желания и предметы удовлетворения наглядны, осязательны… Привыкши к этой осязательности, мы становимся неподвижными к предметам отрешенным. К ним душа холодна и тем паче плоть… (душа ψυχή… от ψυχοζ холод); а к своим предметам они жарки, горят вожделением. Однако же процедура желания одинакова, и в духе как и у них… Душа знает, что доставит ей тот или другой предмет, и тянется к нему, желая вкусить от него сласти… Перенесите это к духовному. Надо узреть и хоть предположительно увериться, что от того или другого духовного предмета или дела будет такое и такое благо, утешение, услаждение. Если благо сие было уже испытано хоть однажды, то тут уверенность будет не предположительная, а действительная, истая, на опыте основанная. У вас, я полагаю, эта последняя есть. Извольте теперь становиться на это твердою ногою всякий раз, как одолевает леность, а это то же, что душевного и плотского хотите, а духовного нет, и понапрягитесь немного восставить ощущение испытанного уже блага от духовного дела, от которого теперь отвлекает леность. Как только это успеете сделать, душа уступит; ибо она бессильна стоять против духа. Если вы припомните духовные ощущения, то не можете не сознать, что эти ощущения, как небо от земли, стоят выше душевнотелесных. По этому превосходству уже испытанному и слабый след духовного ощущения отталкивает всякое душевное и силен увлечь к себе сознание и произволение наше… Вы так изображаете, что у вас низшая сторона берет верх над высшею будто по какой-то необходимости… Если берет, вы виноваты… оттого, что не делаете, что должно, или ничего не делаете, чтобы она не взяла верх, а оставляете тещи вашим расположениям, как текут без управления (помните басню Крылова: Васька слушает и ест), и еще паче того, оставаясь своими произволениями на их стороне. Вот и возьмите в закон, как только нападет леность на духовное, восставлять ощущение блага от него и переходить на его сторону произволением, решительным, безжалостным к себе, в том убеждении, что иначе в царствие и не попадешь. – Требуется маленькая борьба, но к ней всякий способен, и вы больше многих… Так не извольте вилять: дух бодр, плоть немощна… Бросьте плоть и идите к бодрому духу… И все пойдет добро… (16, с. 41–43)
Так вот: как только придет позыв польготничать и полениться, скорее воспоминай сии обетования, и победишь разленение. Ибо при этом должен будешь подумать и о том, что чем неопустительнее и неотложнее будешь делать все, тем скорее получишь искомое. А если будешь прилениваться, то может случиться, что и совсем ничего не получишь. Ибо даемая себе льгота после трудов вменится в награду за них, – и дать тебе что-либо не за что. (7, с. 459)
На вас нападает леность, приходит желание льгот, поблажек, покоя плоти. Вы хорошо делаете, что не уступаете; однако ж ваша неуступчивость неполна. Разумею то, что вы, несмотря на эти соблазнительные нападки, все же делаете, что считаете должным, но делаете неохотно. «Хоть нехотя, говорите, но исполняю все». И это хорошо, как сказал я; есть тут борьба и одоление. Но надо бы эту борьбу доводить до конца, чтоб и одоление было полное, т. е. доходить до того, чтоб делать
Но вы, кажется, уж и совсем разлениться хотите, ибо спрашиваете: «ужели до самой смерти тянуть это ярмо трудничества?!» – Стало, вы тяготитесь им и желаете сбросить его поскорее? – Нет, его сбросить нельзя; а придет время, когда оно не станет тяготить, потому что свыкнется с ним жизнь, и что теперь вам кажется трудом и лишением, тогда перестанет быть трудом и лишением, а обычным, будто естественным порядком жизни. Тягота, соединенная с ним, которая и делает такой порядок трудничества ярмом, испарится от внутреннего жара. Жар энергии сожжет это ярмо, и вы, не бросая ярма, перестанете быть подъяремною. Условие к скорейшему достижению сего есть никогда, ни в большом, ни в малом, не позволять себе действовать как бы
Поминаете про леность. Где есть ревность о спасении и страх Божий, там нельзя быть лености: места ей нет. Скажите, кто видит, что в хате пожар, тот будет лежать, развалившись на печи?!. Так и тот, кто страх Божий и страх смерти имеет, не может лениться в беспечности. – Этим и прогоняйте леность. (15, с. 179)
Пишете, что леность одолевает. Как же быть-то? Ухитритесь взбодровать себя. Эта немощь с кем не случается! Надо поломать себя, а потом, видя, что ничто не берет, перетерпеть это состояние. Даст Господь утешение и движение, и оживет душа. Попробуйте какое дело сделать доброе, которое требовало бы труда и жертвы… и, может быть, заиграет душа. А то – терпеть, делать нечего. Временно ведь это. Иногда от телесной немощи, иногда оттого, что заждешься. (13, с. 36–37)
Не жалеть себя, не значит горы на себя наваливать, а ту же обычную монастырскую жизнь тянуть, не допуская ослаблений ни в чем. Звонят к утрени. Саможаление говорит: полежи минутку… Не слушай, – и се удар саможалению в голову. Стоя в церкви, чувствуешь позыв ноги распустить, к стенке прислониться. Откажи и стой в струнку, се еще удар. Пришло на мысль: дай выйду проветрюсь; откажи – и еще удар. Пришел домой от утрени: дай лягу, – не давай. Дай книжку лежа почитаю… не давай, сядь в струнку и читай. Так все, и что ни шаг, то будет удар саможалению. А всякие чрезмерные подвиги не наше дело. (12, с. 189)
Как победить самоугодие и решиться вступить на путь самоотвержения? Если не отвергнитесь себя и все будете идти путем широким, то, как Спаситель сказал, попадете широкими вратами в ад… Это неизбежно. – Потом поставьте себя в минуту умирания… когда осталась вам только смерть и потом суд по жизни вашей. Поживее вообразите себе, какое слово услышите (от Судии Бога): прииди или отыди. Если воистину восчувствуете это, то воспрянете, как палимые огнем, и уже самоугодию места не будет. Но надобно уж и держать себя в таком страхе постоянно. (13, с. 4–5)
Память Божию держите и память смертную. Эти два помышления суть держава всего доброго и прогнание всего недоброго. (13, с. 158) Поставьте себя в минуту умирания… когда осталась вам только смерть и потом суд по жизни вашей. Поживее вообразите себе, какое слово услышите (от Судии Бога): прииди или отыди. Если воистину восчувствуете это, то воспрянете, как палимые огнем, и уже самоугодию места не будет. Но надобно уж и держать себя в таком страхе постоянно. (13, с. 4–5)
Извольте себе записать в памяти, что с минуты пробуждения до минуты закрытия глаз ко сну, все время должно так вести дела, чтоб весь день представлял непрерывную цепь актов самоотвержения, и все Господа ради, пред лицем Его во славу Его. Акты самоотвержения не огромное что суть, а идут среди обычных дел житейских и состоят во внутренних решениях и поворотах воли. Они могут быть под всяким словом, взглядом, движением и под всякою мелочью. Отличительная их черта есть – не допускать самоугодия ни в большом, ни в малом, а во всем идти наперекор себе. Я не умею вам по вашему быту пояснить это примерами. Сами извольте это устроить. Садитесь, например, на диван; приходит желание развалиться и посибаритничать; откажите и приведите члены в напряжение, в струнку. Подобно этому и во всем. Мелочь это, но из полушек рубль составляется. К концу дня увидите, как совесть вам скажет, что вы добре стояли на страже. И утешение. А главное, навыкши этому на мелочах, – и на большом тем охотнее будете так же делать. (11, с. 121)
Два особенно случая предлежат, когда вам надлежит поопасаться этого. Это время Пасхи и весна. Ведь постом у нас все более или менее остепеняются. Отчего же потом не все выдерживают? Оттого, что льготы себе дают, – кто в Пасху, кто после нее – весною. В Пасху думается: праздничное время, можно и вольку себе дать. Послушает кто – и разоряется в добрых настроениях. Ибо, давши себе волю, после уже не возвращается к стеснению себя и начинает по-старому творить волю плоти и помышлений.
Весна – время приятное, но сколько делает зла в нравственном отношении! Видали вы, как барашки, когда выгоняют их на траву, прыгают, блеют, резвятся? Отчего это? Жизнь играет. Подобное взыграние жизни и люди все ощущают, не молодые только, но и старые. Тут ничего нет грешного. Это невинное чувство, но как пользуются этим люди, это не совсем бывает безгрешно. Радость жизни! Ощутив ее, надо Господа благодарить, что на земле, полной горя по грехам нашим, еще и радостям оставил Он место, чтобы мы не падали в отчаяние. А бывает что? Бога поблагодарить не поблагодарят, а пустятся на то, чтобы продлить эту радость, рассеиваются и возвращаются на старое. Радость эта, или это взыграние жизни, приятно, но оно совсем чувственно, телесно – и позывы от него появляются такие же – чувственные, телесные. Захочется смотреть на приятное для глаз, слышать приятное для слуха, обонять приятное для обоняния, подышать воздухом, провеяться приятным ветерком – вообще, размножить приятные чувственные впечатления. Кто пойдет по этим позывам, тот не усидит внутри себя, а выйдет непременно вон; затем внимание к себе прекращается; мысли, чувства и желания опять начнут бурлить и вступать в прежнее нестроение. Мысль о Боге отойдет, и покой внутренний пропадет. Томимая совестию душа скажет: завтра не стану так поступать; но завтра опять то же, то же и послезавтра; а там – и руки опустились. Опять пойдет жизнь, «как живется». Весь плод великопостных трудов в упорядочении души и пропадет. И это по той одной причине, что не поостереглись немного и не сумели отказать своим чувствам в некоторых приятностях, а при допущении иных не позаботились держать свое внутреннее в должном страхе и, увлекаясь внешним, оставляли его (внутреннее) без внимания.
Господь да сохранит вас от сего! Вам уже приходила опасливая мысль: ну, как не устоишь! Если точно не устоите, то возвратитесь ли к таким решительным намерениям, Бог весть. Но то ведайте, что, обратясь вспять, вы будете уже гораздо хуже, нежели каковы были, когда не начинали такой новой жизни. Спаситель подобные возвратные ниспадения в нестроение сравнивает с возвращением в покинутый было дом опять старого беса, но уже не одного, а с семью другими. И будут, заключил Он притчу Свою, человеку тому последняя горша первых.
Господь да избавит вас от сего! (3, с. 162–164)
Когда молимся, надо умом стать пред Богом и о Нем Едином помышлять. Между тем, в голове непрестанно толкутся разные мысли и отвлекают ум от Бога. Для того, чтоб научить ум стоять на одном, святые отцы употребляли молитовки и навыкли произносить их непрестанно…
Это непрестанное повторение молитовки держало и ум в помышлении о Боге и разгоняло все сторонние мысли. Эти коротенькие молитовки были разные… У нас особенно установилась и вошла в общий обычай молитва Иисусова: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго.
Так вот что есть молитва Иисусова. Она есть одна из кратких молитовок, словесная, как и все другие краткие молитовки. Назначается на то, чтоб ум держать на одной мысли о Боге. (12, с. 63)
Не забывайте, что не должно ограничиваться одним механическим повторением слов молитвы
Сама молитва есть возникновение в сердце нашем одного за другим благоговейных чувств к Богу – чувства самоуничижения, преданности, благодарения, славословия, прошения, сокрушения, покорности воле Божией, усердного припадания и пр…Когда есть в нем все эти чувства или какое-либо одно из них, устремленное к Богу, – то молитвословие наше есть молитва, а когда нет, – оно не есть еще молитва. (12, с. 33–34)
Главное – стояние и хождение пред Богом с
Главное тут – стать вниманием в сердце и взывать к Господу, везде Сущему. (15, с. 163)
Всякому покаявшемуся или начавшему искать Господа можно и должно на первый же раз и преподать полное наставление в делании молитвы Иисусовой, а с нею уже вводить и во все другие, потому что этим путем скорее укрепиться можно, скорее прозреть духовно и дойти до мира внутреннего. Не зная сего, иные, или большая часть, останавливаются на телесных и душевных деланиях и почти праздно иждивают труды и время. (1, с. 244)
Кажется, простая вещь, но, не узнав о ней, можно долго пропотеть – и все малоплодно. И это по свойству телесной делательности. Она легче, потому и привлекает; внутренняя же трудна, потому и отталкивает… И выходит, что сначала оставит иной внутреннее, будто до времени созрения: придет-де срок, – но после, оглянувшись, находит, что срок пропущен и, вместо подготовления, он вовсе стал к нему неспособным. (1, с. 223)
И отчего совесть непокойна и недовольна?.. Без памяти Божией, без страха Божия, без чувства к Богу сделать душу довольною нельзя… Молитва, о коей все толкуем, и есть прямой к сему путь… Мысль, будто заниматься молитвою [Иисусовою] вам еще не время, – не верна. Все должны молиться сердцем и умом. Всякая другая молитва – не молитва. Извольте же трудиться, не лениться. (15, с. 173)
Если не потрудишься и не попотеешь, чтобы напечатлелось в сердце и в уме твоем сие страшное имя, всуе ты безмолвствуешь, всуе поешь, всуе постишься, всуе бдишь. Одним словом, весь труд монаха будет ни во что без такого делания, без памяти о Боге. (35, с. 34–35)
Худо делают увольняющие себя от них [духовного делания и Иисусовой молитвы]. Они сами причиною того, что у них труд идет без плода, – потеют, но не видят плода, затем скоро остывают, и всему конец. (1, с. 246)
И молитву сию творить всякому, не монаху только, но и мирянину. Это не есть какое-либо высокое дело, а простое. И молитва
Есть степени молитвы. Первая степень – молитва телесная – более в читании, стоянии, поклонах. Внимание отбегает, сердце не чувствует, охоты нет: тут терпение, труд, пот… Вторая степень – молитва внимательная: ум привыкает собираться в час молитвы и всю ее проговорить со сознанием, без расхищения. Внимание срастворяется с словом писанным и говорит как свое. Третья степень – молитва чувства: от внимания согревается сердце, и что там в мысли, то здесь становится чувством… И вот общий святых совет – не пропускать этого без внимания: то есть, когда чувство есть, прекрати всякое другое делание [читание, мышление] и стой в нем… Вниманием к этим проявлениям молитвы спеется воспитание молитвы, а невниманием разоряется… Как бы, впрочем, ни полагал себя кто усовершенствовавшимся в молитве, правила молитвенного оставлять никогда не должно, а творить его, как указано, и всегда начинать с молитвы делательной. С нею должна быть умная, а за ними придет и сердечная. Без этого растеряются сии последние, и человек будет думать, что молится, а на деле этого не будет… Легчайшее средство восхождения к непрерывности в молитве есть навыкновение молитве Иисусовой и вкоренение ее в себе. (1, с. 242–243)
Молитва Иисусова может идти ко всем этим [степеням], но настоящее ее место при непрестанной молитве. Главное условие для успеха в молитве есть очищение сердца от страстей и всякого пристрастия к чему-либо чувственному. Без сего молитва все будет оставаться на первой степени, или питательной. По мере очищения сердца молитва читательная будет переходить в умно-сердечную, а когда оно совсем очистится, тогда водрузится и непрестанная молитва. (12, с. 61)
По мере очищения сердца молитва питательная будет переходить в умно сердечную, а когда оно совсем очистится, тогда водрузится непрестанная молитва. (12, с. 61)
Молитва Иисусова есть как и всякая другая. Она сильнее всех только всесильным именем Иисуса, Господа, Спасителя, когда оно призывается с верою полною, теплою, не колеблющеюся, – что Он близ есть, все видит, и слышит, и тому, чего просят, вседушно внимает – и готов исполнить и даровать просимое. Упование такое не посрамляет. Если замедляется иногда исполнение, это зависит от неготовности еще просящего принять просимое. (15, с. 113)
Ищите и обрящете, толцыте и отверзется вам. Кузнец знает, что если он будет бить молотом, то выйдет гвоздь… Ревнующий же о духовном никак не может сказать: то и то сделаю – и получу вот что. Бейся, как рыбка об лед, ища, а получишь, что Господу угодно будет дать и когда будет угодно: эту грамотку напишите на сердце.
Искать, вопиять с сокрушением сердца, с крайним самоунижением и с несомненною верою, что Господь все нужное даст; когда же что получится… Это не наше… Если и ничего не даст Господь – и то слава Богу! Все свое спасение отдать надо в руки Господу, – самый верный, надежный, благой и мудрый путь. (15, с. 28–29)
Чего искать должно? Живого осязаемого общения с Господом. Дает сие благодать Божия, но нам необходимо и самим трудиться о том. Куда же обращать труд? На то, чтоб всегда памятовать о Господе, яко близ и даже в сердце сущем… Первый труд – навык повторять непрестанно молитву Иисусову… И начинайте, все твердите и твердите, но все и с мыслию о Господе. И все тут. (15, с. 164–165)
Когда внимание сойдет в сердце, то привлечет туда в одну точку все силы души и тела… Это сосредоточение всей человеческой жизни в одно место тотчас отзывается там особым ощущением; сие ощущение и есть начало будущей теплоты… Ощущение сие, сначала легкое, все усиливается, крепнет, углубляется и из холодного, каково оно вначале, переходит в теплое чувство и держит на себе внимание… Теперь вопрос – духовная ли это теплота? Нет – не духовная! А обыкновенная, кровяная… Духовною можно назвать сию теплоту только тогда, когда она сопровождается духовными, молитвенными движениями. (12, с. 64–65)
Чего ищут молитвою Иисусовою? – Того, чтоб канул в сердце благодатный огонь и началась непрестанная молитва, чем и определяется благодатное состояние. Ведать подобает, что молитва Иисусова, когда искра Божия падет в сердце, раздувает ее в пламень, а сама не дает сей искры, а только способствует к принятию ее. Чем способствует? – Тем, что собирает мысли воедино и дает душе возможность стоять пред Господом и ходить в присутствии Его. (15, с. 189)
То, чего должно искать молитвою, это есть водружение в сердце тихого, но теплого чувства к Богу неотходного; восторгов же и особенных движений не домогаться; а когда Бог пошлет особенные молитвенные чувства, благодарить за них, а не присваивать себе и не жалеть, когда отойдут, как бы о потере великой, а всегда от них смиренно нисходить к тихому чувству к Господу. (36, с. 47)
Благодатная теплота особая есть, и она собственно есть духовная… Она отрешена от плоти, и в теле не производит заметных изменений, и свидетельствуется тонким сладким чувством. По сим чувствам всякий легко может определить и различить теплоту… Это каждому следует сделать; стороннему тут нет дела и места… Все же внимание обратите на духовные действия и чувства. Они будут проходить по душе и телу, как утренняя приятная прохлада. (12, с. 66)
Духовное горение сердца к Господу есть любовь к Нему. Она загорается от прикосновения Господа к сердцу. Как Он весь есть любовь, то прикосновение Его к сердцу тотчас и возжигает любовь к Нему. А от любви – горение сердца к Нему. Вот это и должно быть предметом искания. (18, с. 93–94)
Когда она привьется к сердцу, тогда не бывает внутри перерывов, а все одно и одно… Как привьется?! Кто знает – как? А прививается. Трудящийся сознает это, не зная, как то совершилось. Труд… хождение в присутствии Божием с частым, сколько можно, повторением молитвы сей. Как только свобода – сейчас за нее… И дастся. (15, с. 49)
Буди вам известно, что умно-сердечная молитва приходит в сердце иным скоро, а иным не скоро. Я знаю трех лиц: одному пришла, как только было сказано, в самый этот час; другому пришла через шесть месяцев; третьему – через десять месяцев; а одному великому старцу – через два года. И это почему так бывает – одному Богу только известно. (15, с. 228)
Не определяй времени, потребного для успеха в молитве сей. Положи только трудиться и трудиться. Пройдут месяцы и годы, пока покажутся слабые начатки успеха. Один из афонских отцов говорил о себе, что прошло два года труда, пока согрелось сердце; у другого некоего это пришло чрез восемь месяцев. У всякого это происходит по мере сил его и усердия к сему делу. (37, с. 312)
А главное, что подобает? Уж браться за дело, так браться, а урывочками ничего не будет. Когда запружают пруд – как делают? Вдруг спешат завалить проход. А если положить ком земли и бросить дело, то вода разнесет его. Опять положить ком и оставить – опять вода разнесет. И так – труд без конца, – а пруда все-таки не состроим. Примените это к душе. Ток помышлений, как река, быстро льется из головы и сердца. Вдруг надобно зажать проходы – и уж не отпускать. А если немного подержать и отпустить – ничего проку не будет. Это то же, что строить и разорять. (6, с. 51)
Но если будем небрежно относиться к молитве, то никогда не преуспеем в ней. Помни также, что молитва одна не бывает в совершенстве, а вместе со всеми добродетелями. По мере усовершения добродетелей совершенствуется и молитва. Главнейшие суть: страх Божий, целомудрие, смирение, сокрушение, плоти умерщвление, терпение, любовь… Когда они будут, явятся и другие все, а с ними и молитва. (15, с. 168)
Настоящая сердечная молитва – дар благодати, подаемый чрез таинства Исповеди или Причащения… Что дает благодать, того свой труд никак не может дать. Он только приготовляет к принятию дара – и по получении его подогревает его – вместе с Таинствами. (15, с. 195–196)
Определи в молитвенном твоем правиле часть и молитве Иисусовой. Твори несколько раз сию молитву в начале своего молитвословия и несколько раз после него. Если есть усердие, и после каждой молитвы, входящей в такое молитвословие, делай то же…
Число, сколько раз повторять, в каком случае сию молитву, сам себе определи или с совета духовного отца твоего. Только сначала много не назначай, а потом, по мере услаждения сею молитвою, прибавляй понемногу. Если когда придет желание повторить положенное число, не отказывай себе в этом, не поставляя себе сие в постоянное правило, а только в этом случае. И сколько бы ни потребовало сердце таких повторений, не отказывай.
Не спеши гнать одну молитву за другою, а с мерного длительностию произноси их, как обыкновенно говорят пред большим лицом, когда просят его о чем. Однако ж не об одних словах заботься, а паче о том, чтобы ум был в сердце и предстоял Господу, яко присущему, с полным сознанием Его величия, и благодати, и правды…
Когда молитва «полетит» к Богу? (6, с. 125–129)
Творя сию молитву на правиле или кроме него становясь для нее в молитвенное положение, при каждом разе ее произношения делай поклон: десять раз поясной, а затем земной, – так, пока кончишь. (37, с. 309–310)
«Количеством ли молитв и поклонов себя определить или о внимании более заботиться?» – Без внимания молитва не молитва. Следовательно, это главное. Но при этом надо и правилом определить количество молитв и поклонов. Это для домашнего молитвословия. Лучше всего для успеха в молитве ходить в церковь на все службы и там стараться в благоговейной быть молитве. (15, с. 168–169)
Не надо желудок наполнять пищею, пусть чувствуется пустота там, – и сну поблажать не должно. Не должно и развлечений допускать – и смехов, и балагурства. Держать себя всегда, как бы находились в присутствии царя. Если будете внимательно все делать, само дело научит многому. В книгу – рассказы – не смотрите. Там есть советы, не пригожие для вас, которые могут повесть к прелести. Читайте книгу о
Стоя сознанием и вниманием в сердце, произноси непрестанно:
Для занятия молитвой Иисусовой
Желательно вам сочетать ум свой с помышлением о Господе. Способ к сему наилучший – навык молитве Иисусовой, как впереди написано. Назначьте себе раза три-четыре в день становиться перед иконами для творений сей молитвы с благоговением и с предзрением Господа перед собою и творите ее всякий раз по 100, 200, 300 раз, как вам под силу. Положивши срок на это, не отменяйте уже. Мысль весь день и будет видеть впереди… вот-вот надо становиться. И будет Господь близ. (14, с. 52)
Из Симеона Нового Богослова о художественном прохождении умной молитвы… Телесные при этом положения и приемы не составляют главного дела – они не больше, как приспособления. Я их тут означу еще особо: сесть в уединенном месте, преклонить голову к персям, стеснить несколько дыхание и телесные очи обратить тоже внутрь, к месту сердца, и в этом положении, собравши ум в сердце, говорить: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» (30, с. 180–181)
Урок молитвенный надо исполнять зараз. Начать с меньшей меры. Например: дня два-три по 1000, потом дня два-три по 2000, потом с неделю и более – по 3000… На 3-х тысячах можно подольше побыть. После прибавлять по 1000, если время удобно и прочие службы дозволяют… Исполнять положенное число молитв, то стоя, то на коленях… Внимание держать в груди, немножко ниже впадинки, что под горлом… Проговаривать молитвенные слова неспешно, будто нараспев. Поклоны при этом класть по произволу. Если без них лучше идет дело, лучше не класть или изредка класть… Не надо ограничиваться одними словами, но при этом освежать созерцание Бога яко вездесущего, всесодержащего, о всем промышляющего и проч. Лучше всего отбывать сей урок ночью… И молитву сию творить всякому, не монаху только, но и мирянину… Внешние приемы (описаны в 5 т. «Добротолюбия»): сесть на стульце, склонить голову, стеснить дыхание – можно оставить. Все усилие остановить на средоточении внимания в сказанном месте. (12, с. 192–194)
С утра поглубже утвердитесь в помышлении о Господе, станьте пред Ним умом во время молитвы, и потом весь день напрягайтесь не отступать от Него, взявши в пособие сладчайшее имя Его. Делаете ли что, говорите с кем, идете, сидите, кушаете, – ум все с Господом да будет. Забудетесь, и опять воротитесь ко Господу, и себя побраните с сокрушением… и все так… в этом подвиг внимания. (6, с. 37)
Порождение молитвы во время рукоделия – милость Божия, – и молитесь тут же за работою. Жалеете, что молитва Иисусова не бывает непрерывною, что не произносите непрестанно, – это и не требуется. Требуется постоянное чувство к Богу, которое может иметь место и при разговоре, и при чтении, и при наблюдении и рассматривании чего-либо… Но как молитва Иисусова, когда вы молитесь ею, бывает в настоящем виде, то продолжайте так действовать, и молитва сия… расширит область свою. (14, с. 155)
Вы большею частью живете в голове, а в сердце сходите лишь тогда, когда головная работа возбудит какое-либо чувство. А надо, наоборот, в сердце быть неотходно, а голову совсем бросить, – если встретится нужда, по потребности жизни духовной, поработать умом, то пусть он тогда работает, сидя в сердце. (32, с. 527)
Спрашиваете: следует ли принуждать ум творить молитву Иисусову в храме, когда на душе мирно, безмятежно и когда ум при этой тишине внимает тому, что читается и поется? Следует стоять в присутствии Божием и в чувстве к Богу, что бы вы ни делали… Так и в храме… Молитва сия оживляет и поддерживает внимание к Богу с соответственными чувствами. (13, с. 227)
Во время богослужения надо внимать службе… стоя вниманием там же, где и Иисусова молитва творится. А когда что невнятно читают и поют, тогда творить эту молитовку. (12, с. 194)
Как в церкви быть: внутренно ли молиться своею молитвою или слушать, что читается и поется? – Разогревайте свою внутреннюю молитву и при ней слушайте… Молитва внутри – печка, а слушание – дров в печку подбрасывание. Но если слушание разбивает внутреннюю молитву, то лучше оставаться со своею молитвою; но на литургии надо и мыслями и чувствами идти вслед за службою. Вот еще что надо помнить: в церковь собираемся на общую молитву, чтоб и мысль, и чувства, и слово было у всех одно, иначе не получим, что обетовал Господь, когда два или три молятся. (32, с. 500)
Ум все перебегает с предмета на предмет. Чем его привязать? Ничем нельзя, как чувством. Когда на сердце есть какое чувство, то оно и ум привязывает к предмету чувства. Следовательно, кто хочет привязать ум к Богу, так чтобы он непрестанно зрел Бога, надобно оживить чувство к Богу. (12, с. 95–96)
А блуждание мыслей как? Когда будет чувство в сердце, они не будут блуждать. Когда кран в самоваре отвернут, вода течет неудержимо, а как завернешь, вода останавливается; так и с мыслями: всё текут и текут, завернешь кран – и перестанут. Это завернутие крана есть возбуждение святого чувства в сердце и держание его. (32, с. 501)
Рассеиваюсь… Кто виноват? – Не рассеивайтесь. И как только заметите, что мысли пошли блуждать, тотчас опять ворочайте их. Навыкайте быть в памяти Божией и памяти смертной. Будет сокрушение и не даст мыслям рассеиваться. (15, с. 175)
Но беда наша в том, что мысли разбегаются, за ними уходит и внимание, и ум начинает блуждать вне и не знать, куда уходит. Молитва и пресекается, хоть и стоим на молитве. Как же быть? Не вижу нигде указаний, одно все говорят: когда опомнишься, воротись опять в сердце и начинай опять взывать из сердца, взывай о том, чтобы ум не убегал вовне. Опять убежит ум – опять вороти его и опять берись взывать, и всё так… Что же выйдет? Будет ли конец сему убеганию? Надо бы ему быть, но у нас с вами все не клеится. Мне думается, что если приложить к сему борению самоукорение на себя и прошение у Господа трезвения, то Господь, увидев наше терпеливое искание и искреннее желание трезвения, подаст нам по милости Своей. (32, с. 501)
«Не могу, – говорите, – трезвиться и бодрствовать». Если это, как пишете, находит и отходит, то это ничего… А если тянется долго, надо подбодрить себя богомыслием, или созерцанием таинства веры нашей, особенно: смерти, суда, ада и рая. Страх Божий надо разогревать, в нем великая возбудительная сила. От ослабления его находит леность, нерадение и сонливость… (32, с. 500)
При молитве Иисусовой Богомыслие все же необходимо – иначе это сухая пища.
Нет минуты, когда бы кто не имел чего на совести – вольного или невольного, а потому нет минуты, когда бы не возмущался его мир с Богом… Следовательно, непрерывно должно каяться. Ибо покаяние смывает всякую скверну с души и делает ее чистою. (2, т. 2, с. 377–378)
Обычно помыслы кружатся в голове. Это пустые. Но вы смотрите за теми, которые как стрелою пронизывают сердце и оставляют там след, как царапину. Тотчас возьмитесь и изгладьте след сей молитвою, восставив на место его противоположное чувство. Когда хранится теплота, эти случаи редки и слабы. (14, с. 177)
Относительно умной молитвы держите одну предосторожность, чтоб при непрестанном памятовании о Боге не забывать возгревать и благоговейный страх, и позыв падать в прах пред лицем Бога, милостивейшего Отца, но и грозного Судии. Частое памятование о Боге без благоговеинства притупляет чувство страха Божия и через то лишает его того спасительного действия, которое ему принадлежит в кругу духовных движений и которого, кроме него, ничто произвести не может. (7, с. 412)
Трудно вначале, и кажется какою-то нелепостию, вычурностию, и сколько невыгодных мыслей о сем деле! Главное –
Вы писали, что от внимания голова даже болит. Да, если головою только работать, а когда сойдете в сердце, никакого труда не будет, голова опустеет и помыслам конец… Если же найдете сердце и сумеете стоять в нем, то всякий раз, как начнут смущать помыслы, стоит только низойти в сердце – и помыслы разбегутся. Это будет уютный уголок, безопасное пристанище. Не поленитесь низойти… В сердце жизнь, там и жить надобно. Не думайте, что это дело совершенных. Нет. Это дело всех начинающих искать Господа. (10, с. 52)
Творить молитву Иисусову, как все мы навыкаем делать, есть доброе дело. В монастырях возлагается это как долг. Стали бы разве возлагать, если б это было опасно?! Опасно то художество, какое придумали и приладили к сей молитве. Оно иного ввергает в прелесть мечтательную, – а иного, дивно сказать, в постоянное похотное состояние. Его потому надо и отсоветовать, и запрещать. А сладчайшее имя Господа в простоте сердца призывать всем надо внушать и всех к тому располагать. (17, с. 87)
Из молитвы Иисусовой не знать что сделали. Думают, что как только стал кто творить сию молитву, то этим одним уже все сделал. Молитва сия стала у них как заговор какой: твори ее, приложив к сему и те телесные положения, о коих инде говорится, и все получишь. Вот и мурлычут, а сердце остается пусто, и мысли бродят, даже и срамные движения приходят, а им ничего, будто все такое в порядке вещей. У иных приходит при этом малая теплота, и они кричат: вот благодать, вот благодать! И не вспомнят, что говорят опытные: смотри, придет легкая теплота, не дивись, это от естества, а не от благодати. (15, с. 189)
Ведай, что настоящий успех происходит внутри, незаметно, не выдаваясь, как совершается рост тела. Потому, когда возгласится у тебя внутри: а, вот оно! – знай, что это возглас вражий, представляющий тебе нечто кажущееся вместо действительного. Тут начало самопрельщения. Заглушай сей глас сразу; иначе он, как труба, будет гудеть у тебя, питая самомнение. (37, с. 312)
Сумасшествие от молитвы Иисусовой может произойти тогда, когда, творя сию молитву, не отстают от каких-либо грехов и привычек грешных, кои осуждает совесть. При сем внутри происходит глубокий разлад, прогоняющий всякую мирность сердца… Отсюда помутиться может голова и понятия придти в смятение и запутанность. (15, с. 192)
Истинно христианская жизнь есть жизнь сокровенная со Христом в Боге. Она таинственна и в зарождении, и в путях созревания, и в своем совершенстве. Потому не всякий мистицизм есть ложный. Ложный мистицизм происходит от уклонения с правого пути восхождения к богообщению…
Уклонение в ложный мистицизм у отцов, подвижников трезвенных, называется уклонением в прелесть… Одни застревают на воображении, другие останавливаются на умоголовном делании. Истинный шаг делают те, которые, минуя эти станции, проходят до сердца и укрываются в нем. Но и здесь еще возможно заблуждение, потому что часть умно-сердечной молитвы есть самодельная, трудовая; а где мы, там всегда есть возможность падения в прелесть, точно так же, как и в грех. Безопасность начинается, когда утвердится в сердце чистая и непарительная молитва. (30, с. 231, 233–234)
Кто в сердце, тот безопасен. Еще безопаснее, кто болезненно припадает к Богу на всяк час в сокрушении, с молитвою об избавлении от прелестей. (1, с. 245)
Итак, с самого начала движения отвне внутрь… возможно уклонение в ложный мистицизм. Как же избежать этого несчастия? У отцов для этого указывается один способ: не оставайся один, имей опытного советника и руководителя. Если нет его, сойдитесь двое-трое и руководитесь взаимно при свете отеческих писаний. Другого пути к избежанию заблуждений мистицизма я не знаю, кроме разве особого благодатного руководства, которого сподоблялись немногие избранные Божии. Но это – особенности, а мы говорим о путях жизни, общих всем. (30, с. 234–235)
Еще одно недоумение: в деле умной молитвы надо иметь руководителя; где взять его мирянину? – Там же, в миру, – и между духовными отцами, и даже между мирянами. То правда, что все реже и реже становятся лица, к которым можно было бы благонадежно обратиться за советами о духовной жизни. Но они всегда есть и будут. И желающий всегда находит их, по милости Божией. Жизнь духовная есть Божия жизнь, и Бог особое имеет попечение о взыскивающих ее. Возревнуешь только – и найдешь все благопотребное около себя. (7, с. 384–385)
Когда внимание к Господу делается неотходным, то оно есть внимание благодатное; а наше собственное внимание всегда бывает принужденное. От такой умной молитвы бывает переход к сердечной внутренней молитве, если только есть опытный учитель, – очень удобный и свободный. (15, с. 227)
Спрашиваете, что нужно… Припоминайте и так делайте… Вниманием надо сойти в сердце и стать там пред лицем Господа, вездесущего – и в вас, и всевидящего – и в вас…
Стоя пред лицем Господа, других мыслей не пускать… а только Господа зреть с должными к Нему чувствами: что видит, слышит, готов внять и исполнить. Не оставляйте слово [Иисусовой молитвы] без помышлений о Господе и о том, что Он есть для нас, но помышления имейте простые: что Он близ, хранит, держит, учит, руководит…
Когда начнете, тогда откроются определенные нужды по поводу сей молитвы – и спросите.
Зрите на конец дела… Мысль и чувство так сроднятся с Господом, что станут неразлучны, – будет чувство к Господу неотлучное – теплое и сладостное. Все же прочее станет вне, как чужое.
Когда будете смиренны, благодать Божия скоро приведет в силу сию молитву…
Заботьтесь, чтобы все шло от сердца. О внешних положениях не думайте…
Лишь родится такая мысль [что молитва установилась], наперед знайте, что она лжет, – и не останавливайтесь на ней.
Прочность начнется, когда огонек в сердце образуется. (16, с. 102–103)
Трудитесь так и молите Господа, чтоб дал вам наконец ощутить и познать, что такое есть болячка в сердце, по слову старца Парфения. Вдруг это не дается. Пройдет год усиленных трудов, а может быть, и больше, пока начнут показываться некие сего следы. Благослови вас, Господи, на труд и путь сей. Но вы не считайте это каким-либо приделком, а поимейте главным делом… Вот когда, Бог даст, зародится болячка в сердце вашем, тогда само собою прибудет и то, чего вы желаете, или нечто, гораздо высшее того, – водворится особый некий такт, по которому все будет у вас идти ладно, складно и уместно, без думания о том. Тогда внутри себя будете носить учителя, премудрее которого нет на земле. (7, с. 366)
Пришло желание учиться молитве Иисусовой. Бог благословит! Но делание молитвы Иисусовой не есть непрестанная молитва, а только подспорье к ней…
Говорят: «Стяжи молитву Иисусову», т. е. молитву внутреннюю. Молитва Иисусова есть хорошее к внутренней молитве средство, но сама по себе не внутренняя, а внешняя молитва. Которые навыкают ей, хорошо очень делают. Но если на одной на ней останавливаются, а дальше нейдут, то они останавливаются на полдороге…
При молитве Иисусовой Богомыслие все же необходимо: иначе это сухая пища.
Делание молитвы Иисусовой просто: стать вниманием в сердце пред лицем Господа и взывать к Нему: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! Дело не в словах, а в вере, сокрушении и предании себя Господу. С сими чувствами можно предстоять Господу и без слов… и это будет молитва. (11, с. 224)
Навык молитвенный не вдруг образуется… а требует долгого труда и претруждения себя. Вот в сем-то труде образования молитвенного навыка лучше всего помогает Иисусова молитва и сопровождающая ее теплота. Заметь […], что они есть средства, а не самое дело. Возможно, и молитва Иисусова есть, и теплота есть, а молитвы настоящей нет. Как это ни странно, а бывает так! (12, с. 63)
Велика сила этой молитвы, по изображению св. отцов; а между тем на деле видим, что не все, имеющие навык к ней, причастны этой силе, не все вкушают от плодов ее. Отчего это? Оттого, что сами хотят забрать в свое владение то, что принадлежит дарованию Божию и есть дело благодати Господней. Начать повторять эту молитву утром, вечером, ходя и лежа, за делом и на досуге – есть наше дело: на это не требуется особой помощи Божией. Трудясь все в том же порядке, можно самому дойти до того, что язык и без нашего сознания все будет повторять эту молитву. Может последовать за этим и некое умирение помыслов, и даже своего рода сердечная теплота: но все это будет, как замечает в «Добротолюбии» инок Никифор, дело и плод наших усилий. Остановиться на этом значит то же, что удовольствоваться умением попугая произносить известные слова, даже такие, как «Господи помилуй». Плод от этого такой: будешь думать, что имеешь, тогда как ровно ничего не имеешь. Это и случается с теми, у кого во время навыкновения этой молитве, поколику то зависит от нас, не раскрывается сознание того, в чем существо ее. (23, с. 167)
Существо дела в том, чтоб
Это – что Бог дал или даст – иметь надо в цели, чтобы не смешать самодельщины с даром благодати. (11, с. 17–18)
Навыкай творить молитву Иисусову, чтобы навязла на язык, но всегда с мыслию о Господе. Если при сем ко Господу воздыхать из сердца будешь, это будет умная молитва, а не слова молитвы Иисусовой. (12, с. 58)
Я против того говорю, что иные совсем забывают о вопиянии из сердца… Вся забота у них о словах и положении тела, и, отчитав в сем положении известное число молитв Иисусовых с поклонами, опочивают на сем, с некиим самомнением и осуждением ходящих в церковь на общую уставную молитву. Иные весь век так проживают и пусты бывают от благодати. (15, с. 189–190)
Молитва Иисусова не талисман какой. Сила ее от веры в Господа и глубокого с Ним сочетания сердца и ума. При таких расположениях, призываемое имя Господа оказывается многодейственным. Одно повторение слов ничего не значит. (30, с. 133)
Все мы молимся; но есть молитва, которая сама молится и увлекает вслед за собою всего внутреннего человека. Кто это испытывает, тот только и знает, что́ есть молитва. (23, с. 18)
Есть молитва, которую сам человек творит; и есть молитва, которую Бог дает молящемуся (1 Цар. 2, 9)… Сначала, когда приступает кто к Господу, первое дело – молитва. Начинает он ходить в церковь и дома молиться по молитвенникам и без них. Но мысли все разбегаются. Никак с ними не управится. Чем, впрочем, больше трудиться в молитве, тем больше мысли все улегаются и улегаются, и молитва становится чище. Однако ж атмосфера души не очищается, пока не затеплится духовный огонек в душе. Огонек сей есть дело благодати Божией, но не особенной, а общей всем. Он является вследствие известной меры чистоты во всем нравственном строе человека ищущего. Когда затеплится сей огонек или образуется постоянная в сердце теплота, тогда бурление помыслов останавливается. Бывает с душою то, что с кровоточивою:
Молитва углубленная, молитва непрестанная и другие проявления молитвенной благодати – все от благодати… Наш – посильный, но всеусердный и постоянный труд. Искомая молитва – благодать. Придет срок, и дана будет. Надобно только не нерадеть, искать всеусердно и все возможное употреблять. Но главное – чистая совесть. Ибо благодать молитвы – есть благодать преискреннего Богообщения. С Богом же в общение ничто нечистое прийти не может. (15, с. 35)
Слыхали вы, что есть непрестанная молитва? Возжелайте и взыщите. Станете искать и обрящете. Зародыши ее есть уже у вас: это чувство к Богу, по временам бывающее. У вас оно было в силе; но вы допустили охладеть ему. И оно приходит по временам. Вот это чувство старайтесь сделать постоянным – и это будет непрестанная молитва… Помоги вам Господи найти такое к Нему чувство, Тогда всем оплошностям, вялостям и разленениям – конец!!! (11, с. 212)
Трезвение должно быть непрерывно, как непрестанна молитва. То и другое укоренится в душе, когда водрузится в сердце чувство к Богу – теплое, и сладостное, и благоговейное, проникнутое страхом Божиим. (13, с. 242)
Ум, стоя в сердце, зрит Бога и умно исповедуется Ему призыванием Его… Чувство к Богу есть непрестанная молитва без слов. (15, с. 221)
Да дарует вам Господь непрестанную сердечную молитву, которая не имеет нужды в словах, а сама по себе стоит, и есть Богу угодна, и для души плодотворна. (13, с. 244)
Главное –
Как понимать выражение «сосредоточить ум в сердце?» Ум там, где внимание. Сосредоточить его в сердце – значит установить внимание в сердце и умно зреть пред собою присущего невидимого Бога, обращаясь к Нему со славословием, благодарением и прошением, назирая притом, чтобы ничто стороннее не входило в сердце. Тут вся тайна духовной жизни. (14, с. 61–62)
Не забывайте главного – того, чтоб вниманием и умом сочетаться с сердцем и неисходно быть там пред лицем Господа. Все молитвенные труды на это должны быть направлены. Молите Господа, чтоб Он даровал вам это благо. Это – сокровище, сокрытое на селе; это бисер многоценный, (7, с. 359)
Существо жизни христианской состоит в том, чтобы стать умом в сердце пред Богом в Господе Иисусе Христе, благодатию Святаго Духа, и, оттуда управляя всеми движениями внутренними и всеми действиями внешними, все в себе, и малое и великое, обращать в служение Богу Триипостасному, пожершись Ему всецело сознанием и свободою. (30, с. 21–22)
Когда внимание сойдет в сердце, то привлечет туда в одну точку все силы души и тела… Сначала внимание держится в сердце напряжением воли, силою своею внимание порождает теплоту в сердце. Теплота же сия затем держит внимание без особого его напряжения. Они затем друг друга поддерживают и должны пребывать неразлучно, ибо рассеяние внимания охлаждает теплоту, а умаление теплоты ослабляет внимание.
Отсюда закон духовной жизни: держи сердце в чувстве к Богу, всегда будешь в памяти Божией. (12, с. 64–65)
Глава дела – чтобы внимание не отходило от Господа, это то же, что утверждение в сердце памяти Божией. (14, с. 70)
Желающим установиться в едином помышлении о Боге заповедуется оставить голову и низойти умом своим в сердце, и там стоять вниманием неисходно. Только тогда, как ум сочетается с сердцем, можно ожидать успеха в памяти Божией. (7, с. 326)
Предав себя всецело неусыпному попечению Божию, надо смиренно и благодушно переносить этот труд ради истинного блага, которое даруется усердному молитвеннику от Бога во свое ему время, когда Бог Своею благодатию положит пределы нашему уму и уставит его неподвижно с памятью Божиею в сердце. Когда подобное стояние ума сделается как нечто естественное и постоянное, оно носит у отцов название
Долго или коротко бывает так – зависит от благодати Божией: иной годы, иной десятки годов проводит трудясь, пока успеет стать в сердце, и получит искомое, потому что, при всем труде и искании, строй тот производится не одними нашими усилиями. Его подает Господь, но без искания и усилия не подает. Видит искание усердное, и труд болезненный, и томление жаждущего сердца, – сжаливается и подает чаемое благо. Почему Он так делает, – Ему Единому ведомо: только без этого болезненного искания никто не доходит до того нормального строя. Это секрет духовной жизни… В сокровищницу Божию нельзя вводить, не испытав верности вводимого. (30, с. 22–23)
Брат сказал: что же должно мне делать, отче, чтоб ум мой мог непрестанно быть занят Богом? Старец отвечал: не может ум непрестанно быть занят Богом, если наперед не стяжет следующих трех добродетелей: любви, воздержания и молитвы. Любовь укрощает гнев, воздержание погашает похоть, а молитва отрешает ум от всех земных помышлений и, обнаженным от всего, представляет его Богу. Сии три добродетели объемлют все другие, и без них невозможно непрестанно пребывать в Боге. (28, с. 72–73)
На языке пусть будет молитва Иисусова, в уме – предзрение Господа пред собою, в сердце – жажда Бога, или общения с Господом. Когда все сие будет постоянно, тогда Господь, видя, как нудите себя, подаст просимое. (18, с. 94)
Суть дела – сознательное стояние в присутствии Господа со страхом, верою и любовию. Это настроение возможно и без слов. Его и надобно восстановлять в сердце прежде всего. Слова же потом будут идти, чтоб удержать на этом одном внимание и углубить те чувства и расположения. (12, с. 194–195)
Я вам указываю всеобъемлющий рецепт. Сокращение его – в памяти Божией, памяти смертной и в страхе Божием. Когда сии укоренятся в сердце, и молитва, и все прочее пойдет добре. (16, с. 29)
Спаситель заповедал – войти в клеть свою и молиться там Богу Отцу своему втайне. Клеть эта, как толкует святитель Димитрий Ростовский, означает сердце. Следовательно, заповедь Господня обязывает тайно в сердце умом молиться Богу. Заповедь эта на всех христиан простирается. Вот и апостол Павел что заповедует, когда говорит, что должно всякою молитвою и молением молиться на всяко время духом (Еф. 6, 18)? Заповедует умную молитву – духовную, и заповедует всем христианам без различия. Он же всем христианам заповедует непрестанно молиться (1 Сол. 5, 17). А непрестанно молиться иначе нельзя, как умною молитвою в сердце. Таким образом, нельзя спорить, что умная молитва для всех христиан обязательна; а если обязательна, то нельзя уже говорить, что едва ли возможна: ибо к невозможному Бог не обязывает. Что она трудна, это правда; а чтоб была невозможна, это несправедливо. Но ведь и вообще все доброе трудно; тем паче таковою должна быть молитва – источник для нас всего доброго и верная того опора. (7, с. 382)
Брат сказал: как ум может непрестанно молиться, когда, поя псалмы, читая, беседуя с другими, исправляя свои нужды, мы развлекаем его разными помышлениями? Старец отвечал: Св. Писание не заповедует ничего невозможного. И сам Апостол, написавший сию заповедь, пел, читал, учил, работал и страдал, гонимый, а между тем непрестанно молился. Непрестанная молитва состоит в том, чтоб ум содержать в великом благоволении и горячем устремлении к Богу, о Нем Едином мыслить, Им Единым заниматься, Его Единого зреть, к Нему припадать в сердечном молении, всегда висеть на непоколебимом уповании на Него и в надежде на Него быть дерзновенным во всех делах и приключениях. (28, с. 76)
Коснулись вы работ. Как у вас работы не по послушанию, а по своей воле, то вам можно распоряжаться ими так, чтоб они нисколько не отвлекали вас от внутренних деланий. Следуйте в сем св. Исааку Сирианину. Он не благоволит к работе и позволяет ее только в случае нужды, изредка. Ибо она отвлекает на себя ум. Надо особый навык приобресть, чтоб не отвлекала. Не работать нельзя. Есть естественная в ней потребность, однако ж и увлекаться ею не должно. Египетские монахи целый день работывали, но умом не отходили от Бога. (7, с. 407–408)
Труд телесный смиряет, промежутки наполняет, а мыслям бродить не дает. Заменить его поклонами хорошо – это лучший труд. Но всегда ли это можно? Египетские старцы с утра до вечера за работою сиживали, в молитве умной и богомыслии. Правило молитвенное справляли ночью. А св. Исаак Сирианин не благоволит к труду: отклоняет, говорит, от Бога. Это правда, когда мудреный труд, а простенький – ничего. (12, с. 147)
Когда внимание к Богу живо и внутренно молитва идет, тогда лучше ничего не начинать делать (дома-то), а сидеть или ходить, или лучше стоять пред иконами и молиться; когда начнет слабеть, подогреть его чтением или размышлением. (12, с. 176)
Надо и дело делать, и умом от Бога не отступать, т. е. быть так, как бы стояли на молитве. Это закон: руками дело делать, а умом и сердцем с Богом быть. Пишите, а умом от Бога не отступайте, и теплоте не позволяйте умаляться и трезвенности ослабевать. Как в этом успеть, дело научит. И вот приобретете опытность новую – и еще более окрепнете во внутрь-пребывании. (14, с. 229–230)
Будто только и дела, что молитва? Молитвословие есть одно из дел и всех дел заменить не может. И молитесь, и другие свои дела исправляйте, все как следует. Умом и сердцем надо привыкнуть непрестанно молиться. Это долг всех, это то же, что память Божию иметь. (12, с. 80)
Без дел и занятий нам быть нельзя. Бог дал нам деятельные силы, которые и требуют упражнения. У всякого потому есть свои дела и занятия. Они требуют внимания; но, с другой стороны, нравственное преспеяние, важнейшее всего другого, требует, чтоб внимание всегда было в Боге. Как согласить то и другое? Надо все дела и занятия делать как дела Божии, Богом на нас наложенные, и посвящать их Богу. Тогда делая их, не будем упускать из внимания Бога; ибо при сем неизбежна забота, как бы все делаемое сделать благоугодно Богу. (7, с. 450)
Помню, у Василия Великого вопрос о том, как Апостолы могли непрестанно молиться, решается так: они при всех своих делах о Боге помышляли и жили в непрестанной преданности Богу. Это настроение духа было их непрестанною молитвою. Вот вам и пример. Я вам, кажется, уже писал, что от деятельных людей, к коим вы принадлежите, нельзя того же требовать, что от людей сидяк. Главною их заботою должно быть то, чтоб не допускать неправых чувств при делании дел, и всячески стараться все их посвящать Богу. Это посвящение превратит дела в молитву. (14, с. 8–9)
К Богу никогда не обращайтесь кое-как. А всегда с великим благоговением. Не нужны Ему ни наши поклоны, ни наши многословные молитвы… Вопль из сердца краткий и сильный, вот что доходно!.. А это можно походя делать… А следовательно, и молиться непрестанно. О сем и заботьтесь и сюда все направляйте. У святого Епифания спрашивали: как нам править часы? Часы?! Для молитвы нет часов особых: она должна быть всечасна и всеминутна. У св. Василия Великого спрашивали: как непрестанно молиться? Он отвечал: имей в сердце молитвенное расположение и будешь непрестанно молиться. Руками работай, а ум к Богу возноси. Апостолы всю землю обошли, сколько трудов?! А между тем непрестанно молились. И заповедь эту они написали. Дух веры, упования и преданности в волю Божию – вот что надо возгревать в сердце. (12, с. 78–79)
Спрашивается, как же Господа при сем иметь во внимании? Так: какое бы дело, большое или малое, вы ни делали, держите в уме, что его вам повелевает делать Сам Господь Вездесущий и смотрит, как вы его сделаете. Так себя держа, вы и дело всякое будете делать со вниманием, и Господа будете помнить. В этом весь секрет успешного для главной цели действования в вашем положении. Извольте в это вникнуть и так наладиться. Когда так наладитесь, тогда и мысли перестанут блуждать туда и сюда…
У вас теперь отчего все не ладится? Думаю, оттого что вы хотите помнить Господа, забывая о делах житейских. Но житейские дела лезут в сознание и память о Господе вытесняют. А вам следует, наоборот, о житейских делах хлопотать, но как о Господнем поручении и как пред Господом. Там у вас ни того, ни другого не выходит… а здесь то и другое будет исправно. (14, с. 7)
Можно назначить три
Умная молитва есть, когда кто утвердившись вниманием в сердце, оттуда возносит к Богу молитву. Умное же делание есть, когда кто, стоя вниманием в сердце с памятию о Господе, отревает всякую другую мысль, покушающуюся проникнуть в сердце. (12, с. 56)
Умная молитва состоит в том, чтобы умом в сердце предстоять пред Богом, или просто, или с изъявлением прошений, благодарения и славословия. Тут не время заниматься рассуждениями: всему свой черед. Когда приходит то влечение внутрь, тогда умная молитва является в силе и в настоящем своем виде, а до этой минуты она есть только искомая; здесь же имеется делом. Потому размышления, рефлекции и рассуждения, равно как и все другие самодействия, действительно, надобно оставлять и подавлять, если б они зарождались во время проявления влечения внутрь, но не умную молитву. Ее не только не должно оставлять, а всячески поддерживать, чтобы то состояние, доброе и многополезное, продлилось как можно долее. (30, с. 47–48)
От такой умной молитвы бывает переход к сердечной внутренней молитве, если только есть опытный учитель, очень удобный и свободный. Когда чувствами сердца с Богом бываем, а любовь к Богу сердце исполняет, тогда такая молитва носит название сердечной. (15, с. 227)
Молитва умная переходит в молитву сердечную, или умно-сердечную. Появление ее современно зарождению сердечной теплоты. Другой молитвы уже нет в обычном течении духовной жизни. Умно-сердечная молитва может глубоко внедриться в сердце и быть в этом случае без слов и мыслей, состоя в одном предстоянии Богу и благоговейно-любовном к Нему припадании. Тут она то же, что влечение внутрь пред Бога на молитву или нахождение духа молитвенного. (30, с. 132)
Сначала ум с напряжением молится, нудит себя на молитву силою воли. И это, конечно, есть умная молитва. Умная молитва понемногу согревает сердце и вводит его в другую молитву – умно-сердечную. Сердце, навыкнув молиться под действием ума и согревшись, само начинает подвигаться на молитву и увлекать в нее ум. Эта сердечная молитва – настоящая молитва, как ей следует быть, – молитва, объемлющая все существо человека, ибо где сердце, там весь человек. Это состояние обнаруживается тяготением внутрь, бывающим во время молитвы, чтения, размышления и даже без всего этого так – за делом каким. Последнее выше первого. (23, с. 483)
Умная молитва бывает в двух состояниях: она есть или
Эта спасительная молитва [Иисусова] сначала обыкновенно бывает трудовая, делательная. Но если не поленится кто потрудиться над нею, она станет и самодвижною, сама будет твориться, словно ручеек, журчащий в сердце. Это благо великое, и потрудиться стоит, чтоб достигнуть его… Лучше взяться за дело поревностнее и не отступать, пока не достигнешь желаемого, или пока молитва эта не начнет сама двигаться в сердце; после того только поддерживай. Та теплота сердечная, или горение духа, о коих прежде было говорено, приходят именно этим путем. Чем более внедряется в сердце молитва Иисусова, тем более согревается сердце, и тем самодвижнее становится молитва, так что огнь жизни духовной в сердце возгорается, и горение ее становится непрестанным, вместе с тем, как молитва Иисусова займет все сердце и станет непрестанно движущеюся. (30, с. 129–130)
Такого рода суть только молитвы самодвижные, когда находит дух молитвенный. Но и они бывают двух видов: в одном человек властен повиноваться ему или нет, содействовать ему или расстроить его; а в другом не властен ничего сделать, а восхищается в молитву и держим бывает в ней иною силою, не имея свободы действовать как-либо иначе. (30, с. 135)
Св. отцы различают умно-сердечную молитву от духовной. Первая творится сознательною самодеятельностию молящегося, а вторая находит и хотя сознается, но движется сама помимо усилий молящегося. Эта молитва духодвижная. Последней нельзя предписывать, ибо она не в нашей власти. Ее можно желать, искать и благодарно принимать, а не совершать, когда ни захочешь. Впрочем, у людей очищенных молитва большею частию бывает духодвижною. Надо потому полагать, что Апостол предписывает умно-сердечную молитву, когда говорит: молитесь духом. Можно прибавить: молитесь умно-сердечно, с желанием достигнуть и духодвижной молитвы. Такая молитва держит душу сознательно пред лицем Бога вездесущего. Привлекая к себе и отражая от себя луч Божеский, она разгоняет врагов. Можно наверное положить, что душа в таком состоянии неприступна для бесов. – Так только и можно молиться во всякое время и во всяком месте. (20, с. 487)
Умно-сердечная молитва получает затем самостоятельность и является то делательною, напрягаемою своими усилиями, то самодвижною, находящею. В последнем виде она есть то же, что показанные влечения [внутрь]: бывает современна им и из них развивается. Когда потом состояние, в котором бывает душа, во время тех влечений, станет постоянным, тогда умно-сердечная молитва становится непрестанно действующею. (30, с. 43–44)
* Без слов и мыслей, в одном благоговейном предстоянии и припадании к Богу.
** Указаны страницы сборника.
Главное условие для успеха в молитве есть очищение сердца от страстей и всякого пристрастия к чему-либо чувственному. Без сего молитва все будет оставаться на первой степени, или читательной. По мере очищения сердца молитва читательная будет переходить в умно-сердечную, а когда оно совсем очистится, тогда водрузится и непрестанная молитва. (12, с. 61)
В сем состоянии [непрестанной молитвы] дается молитва находящая, а не самим человеком творимая. Находит дух молитвенный и увлекает внутрь сердца, – все одно, как бы кто взял другого за руку и силою увлек его из одной комнаты в другую. Душа тут связана стороннею силою и держится охотно внутри, пока над нею есть нашедший дух. Знаю две степени сего нахождения. В первой – душа все видит, сознает себя и свое внешнее положение – и рассуждать может и править собою, может даже разорить сие состояние свое, если захочет. И это вам должно быть понятно.
У святых отцов, и особенно у св. Исаака Сирианина, указывается и другая степень даемой, или находящей молитвы. Выше показанной стоит у него молитва, которую он назвал экстазом или восхищением. И тут тоже находит дух молитвенный; но увлекаемая им душа заходит в такие созерцания, что забывает свое внешнее положение, не рассуждает, а только созерцает, и невластна править собою или разорить свое состояние. Помните, в отечниках пишется, что кто-то стал на молитву пред своею вечернею трапезою, а опомнился уже утром. Вот это и есть молитва в восхищении, или созерцательная. В иных она сопровождалась просветлением лица, светом вокруг; в иных подъятием от земли. Святой апостол Павел в этом состоянии восхищен был в рай. И пророки святые в нем находились, когда взимал их Дух.
Подивитесь, какая великая милость Божия к нам грешным. Мало кто потрудится, и чего сподобляется? Всяко трудящимся можно смело говорить: трудитесь, есть из-за чего! (14, с. 240–241)
Деятельная и созерцательная жизнь так идут: устанавливаются в делах и деланиях, и вырабатывают в себе созерцание. Но деятельность и после сего не прекращается, только уступает первенство созерцанию… Созерцание выше: ибо оно есть предначатие будущего блаженства, а мы и живем здесь для того, чтобы приготовиться к будущей жизни. (12, с. 147)
Созерцательная молитва есть высшее состояние молитвенное, по временам являющееся в избранных Божиих. (30, с. 132)
Созерцание есть пленение ума и всего сознания каким-либо духовным предметом столь сильное, что все внешнее забывается, выходит из сознания: ум и сознание уходят в предмет созерцаемый, так что их уже будто нет в нас. Вот пример: беседовал старец с учениками и остановился, стал как бы забывшись. Когда потом он пришел в себя, ученики спросили его: где он был? – «Я был, – сказал он, – на Голгофе, пред распятым Господом, – там, где была у ног Его Мария Магдалина». – Но это созерцание было только умовое. Созерцательная молитва походит на это – по забвению всего и пленению в невидимый мир. Еще пример: старец приготовил себе трапезу в обычный час и стал помолиться; но восхищен был в созерцательную молитву и простоял в ней до следующего дня, когда пришел в себя. Отличительною чертою созерцательной молитвы св. Исаак Сирианин поставляет именно выпадение из сознания всего окружающего и пленение в горний мир. По свидетельству его, ум до сего времени владеет собою, а когда вступит в созерцание или в созерцательную молитву, тогда уже никакой власти над собою не имеет. (30, с. 44–45)
Только одна черта из высказанных Сперанским[4] кажется неистинною, или неистинно выраженною. «Форма, говорит он, созерцания моего всегда была пустотою, отсутствием всякого образа и всякой мысли». Такое совершенное безмыслие чуждо святым отцам. Они внушали все оставить, но затем, чтоб быть соединенными с Господом. Они стояли во время умной молитвы и всем советовали стоять в том убеждении, что Господь близ и внимает, то есть предстоять умно Господу и взывать к Нему:
Что касается до созерцания, то ни у одного из отцов не находим, чтобы в него можно было вступать самим, и, следовательно, делать что-либо и со своей стороны для вступления в него. Созерцание, по словам их, давалось именно тем, которые успевали уже очистить сердце свое совершенно и глубоко соединились с Господом. Из тысячи один успевает стяжать чистую молитву; а молитву духовную, или, что то же, – созерцательную, в родех и родех едва один оказывается имеющим. (30, с. 215)
Изумление, благоговейный страх, радостное Богохваление и хождение пред Богом объемлют собою по преимуществу жизнь в Боге. Это потому, что во всех них и человек сам, и всякая тварь исчезают из мысли, а созерцается один Бог… Ходящий пред Богом посвящается в ведение совершенств Божиих и всего всесовершенства и навыкает Богохвалению. Восшедший до сего еще глубже входит в Божество и стяжевает благоговейный страх. Кто же после сего возносится за все, различаемое в Боге, тот вкушает изумление. Это предел, за который уже и заходить нельзя. Кто прошел все сии степени, тот находится в блаженнейшем состоянии и прежде оного века живет в нем, переходя от изумления к благоговению, а от сего к Богохвалению, ходя, или духовно движась, как в доме каком, в Божественном лицезрении, исполненном света и чистоты пренебесной. Вот и жизнь в Боге! (6, с. 344–345)
Когда, где, сколько стоять на молитве, и какие употреблять молитвы… всякий может определять по своим обстоятельствам, – увеличать, умалять, передвигать время и место… все направлять к тому, чтобы внутренняя молитва совершаема была как следует. Относительно же внутренней молитвы одно правило:
Что значит
Мысль может быть отвлекаема разными предметами; но и тут возможен навык не отступать от Бога, а всем заниматься при свете памятования о Боге. Вот об этих двух – о мысли и чувстве к Богу – всю заботу и иметь надо. Когда они есть, есть молитва, хотя нет молитвенных слов.
Утреннее молитвословие на то и назначается, чтобы водрузить в сознании и сердце сии две вещи… И с ними потом выходить на дело свое и на делание. Если вы утром восставите сие в душе, то вы помолились как следует, хоть и не все прочитаете молитвы…
Положим, что вы утром настроились так и вышли на дело. С первого шага начнутся впечатления от дел, и вещей, и лиц, отбивающие душу от Бога… Как быть? Надо поновлять мысль и чувство… внутренним к Богу обращением ума и сердца. А чтоб это удобнее было – надо навыкнуть какой-либо коротенькой молитовке и повторять ее как только возможно чаще. Всякая коротенькая молитовка идет к сему…
На случай, когда не можно прочитать всех молитв утром или вечером, выберите из молитв какие посодержательнее… и читайте… а главное, более заботьтесь водрузить в уме и сердце мысль о Боге с соответственным чувством. (16, с. 20–22)
Если б кто спросил меня, как мне справлять дело молитвенное, я сказал бы ему: навыкай ходить в присутствии Божием или храни память Божию и благоговеинствуй; для поддержания сей памяти избери несколько коротеньких молитовок или прямо возьми 24 молитовки Златоустовы и часто повторяй их с соответственными мыслями и чувствами. По мере навыка будет просветляться голова памятию Божиею и согреваться сердце. В сем положении уканет наконец в сердце искра Божия – луч благодати. Его ничем не произведешь, он исходит прямо от Бога… Тогда можешь остаться с одною Иисусовою молитвою и ею раздувать молитвенную искру в пламень. Таков прямой путь. (15, с. 190)
С первого пробуждения утром озаботьтесь собраться внутрь и возгреть теплоту. Это считайте нормальным вашим состоянием. Коль скоро нет сего, знайте, что у вас внутри неисправно. Поставив себя утром в такое собранное и согретое состояние, затем, – все обязательное надо исправлять так, чтоб тем не разорять своего внутреннего настроения, а из произвольного – то, что поддерживает сие состояние, делать; что же расстраивает его, того ни под каким видом не делать, ибо это значило бы вражествовать против себя. Это вам общее правило. (14, с. 175–176)
Усердно исполняя правило, трезвость ума и теплоту сердца храните. Последнюю, когда начнет умаляться, возгревать спешите, твердо ведая, что, коль скоро ее не станет, это значит, что бо́льшая половина пути к отступлению от Бога пройдена. Страх Божий есть хранитель и возбудитель внутренней теплоты. Но и смирение нужно, и терпение, и верность правилам, и паче всего трезвение. Внимайте себе, Господа ради. Тревожьте себя всячески, чтоб не заснуть, или задремавши, пробудиться. (14, с. 214)
Потрудитесь сделать так: утром – на молитвенном своем правиле, потрудитесь так установиться вниманием пред Богом, чтобы потом и весь день быть пред Ним, что бы ни случилось делать. Если устроитесь так и станете с пророком предзреть Господа пред собою выну, – с соответственными, конечно, тому и чувствами, – то и будете непрестанно молиться. И тогда не будет вам скучно.
От молитвы – правила – не отходите, пока не возродится сокрушение в сердце с преданностию Богу. (15, с. 121–122)
Во все время, от пробуждения до заснутия, ходите в памяти о Божием вездеприсутствии, в том помышлении, что Господь видит вас и исчисляет все движения мысли и сердца вашего. Сего ради непрестанно молитесь молитвою Иисусовою и, почасту приходя к иконам, творите несколько поклонов, по движению и требованию сердца вашего, так чтоб все время дневное у вас было почасту прерываемо немногими поклонами, и проходило в непрестанном богомыслии и творении молитвы Иисусовой при всякого рода занятиях. Правило же молитвенное келейное, или домашнее молитвословие, совершайте только пред сном. Поменьше читания и побольше своей молитвы с поклонами… Если это обычные, положенные на каждый день каноны Господу Иисусу, Матери Божией, Ангелу-Хранителю, дневному (недельному) святому; то, прочитав это все, что еще прибавлять? Совершайте это благоговейно, неспешно, внимайте каждому слову и ограничивайте тем дневное свое читательное молитвословие. Набранные вами каноны и акафисты навыкайте понемногу оставлять и заменять их умною молитвою. (14, с. 166)
До такой непрестанной молитвы, или приятия действа молитвенного, доходят не вдруг, а перемежающимися, совершающимися в известные времена,
Производство сих молитвований требует и особенного порядка внешнего, и особенного настроения внутреннего. (6, с. 359)
Коротенькие молитвы св. Златоуста прочитывайте и утром и вечером, повторяя каждую молитовку по три раза. Они много способствуют для блюдения внимания. Они введут нас в хождение перед Богом и к непрестанной молитве. (13, с. 162)
Память о Боге Бог Сам прививает к душе. Но для этого душа сама себя должна потомить и потрудить. Трудитесь, всеусильно нудя себя на непрестанное памятование Бога. И Бог, видя, как усердно вы желаете сего, даст вам память о Себе. Краткие молитовки очень пригодны к делу в нашем собственном труде о памятовании Бога. Молитовки… какие хотите… Господи помилуй! – Господи Иисусе Христе, помилуй мя! – Иисусе Сыне Божий, помилуй мя!.. и др… Всякая идет. Какая больше вам по душе, ту и употребляйте. (16, с. 49)
Назначьте себе какой час, – вне молитвенного правила; берите молитвенник и читайте – читайте, и обдумывайте положенные молитвы, и доводите изложенные там помышления до чувства. Когда станете потом совершать молитвенное правило, все те чувства тотчас возобновятся у вас в душе, и молитва ваша будет в своем чине…
Это первый прием к тому, чтоб привлечь ум к сердцу, именно – чрез сочувствие читаемым и слушаемым молитвам: ибо чувства сердца обычно властвуют над умом. Второй прием есть следующий: когда совершаете свое домашнее правило, вставляйте в промежутки между читаемыми молитвами и свои молитвы, какие породятся действием тех молитв… Этот прием сильнее первого и скорее сведет ум в сердце. Но действовать он может только после первого приема или совместно с ним.
Но к нему надо иметь наготове еще некоторый дополнительный прием, или подприем. Если совершать свое молитвенное правило… по сказанному способу, то может случиться, что небольшое правильце, как например, молитвы на сон грядущим… продлятся очень долго… Надобно длительность своего молитвословия определить… не количеством молитв, которые следует прочитать, а временем; именно – назначить, сколько времени провесть за таким и таким правилом… нисколько не увеличивая его против времени, обычно вами на то употребляемого…
Положите себе законом никогда не читать молитвы, чтоб только вычитать положенное, а чтоб быть в молитве под действием чтения. Читайте положенное как пособие – держать себя в молитвенных помышлениях и чувствах.
Так действуя, вы навыкнете всегда во время молитвословий быть в чувстве к Богу, и ум ваш, будучи привлекаем сим чувством, будет стоять в памяти Божией. (7, с. 327–329)
Делайте так: когда почувствуете вхождение ума в сердце и воздействие молитвы, то давайте полную свободу такой молитве, удаляя все неблагоприятное ей; и пока она будет – ничего другого не делайте. Когда же не чувствуете такого влечения, тогда молитесь молитвою устного с поклонами, стараясь всячески внимание держать в сердце пред лицем Господа. Разогреется сердце и при таком образе молитвования. (15, с. 228–229)
Как достигнуть состояния неотходно стоять пред Богом? – Начинай хождением пред Ним с соответственными чувствами. Отсюда придет страх Божий, который и доведет тебя до искомой цели. Это настоящий способ – духовный к духовному состоянию. А механический, что у Григория Синаита, есть только подспорье и один не ведет к цели. Но с мысленными приемами необходимо соединять и деятельные: совесть блюсти чистою, плоть утончать, в молитвах пребывать – все в духе сокрушения и смирения с благоговеинством. (7, с. 453)
Частое памятование о Боге без благоговеинства притупляет чувство страха Божия и чрез то лишает его того спасительного действия, которое ему принадлежит в кругу духовных движений и которого, кроме него, ничто произвесть не может. (7, с. 412)
Хорошо, что любите память Божию… прилагайте к ней еще и страх благоговейный. Память смерти не подавляет и не угрюмость наводит, а только возбуждает сторожевую бдительность над собою… Надо всегда при обвеселяющем держать и отрезвляющее. – Любовь и страх оба должны быть в силе… Ангелы предстоят Богу со страхом и трепетом… и нам Апостол повелел со страхом и трепетом содевать свое спасение. (16, с. 84–85)
Вы спрашиваете, что значит «зажечь беду вокруг себя»? Это глубокое чувство опасности своего положения и опасности крайней, от коей нет иного спасения, как в Господе Иисусе Христе. Сие чувство и будет гнать нас ко Господу и заставит непрестанно вопиять: помоги, защити! Оно было у всех святых и никогда их не оставляло. Противное ему есть чувство довольства своим положением, которое упокоивает человека и погашает в нем всякую заботу о спасении. (10, с. 6)
Прилагайте Богомыслие – и в начале, и в середине, и в конце, – или… как у вас это идет непрестанно… почасту, как изволите. Богомыслие – есть углубленное размышление о домостроительстве спасения или вообще, или о каком-либо одном предмете, входящем в состав его. Как проснетесь – тотчас обозрите все – от сотворения до второго пришествия, суда и решения участи всех… – Потом берите один предмет и углубитесь в него, пока он обымет сердце… И в сем объятии творите потом молитву… И так весь день… перемешивайте Богомыслие с молитвою. Господь близок ко всем, призывающим Его. (16, с. 209)
Богомыслие – общее настроение поправляет и обновляет. Хорошо всегда доводить его до конца, то есть ставить себя на суде Божием, как бы это было на деле, и – затем вопить: Господи помилуй! У отцов пишется: самое лучшее стояние во время молитвы есть – стоять на суде. – Из Богомыслия иной предмет ближе других приляжет к сердцу. Тогда на нем после окончания сего дела остановиться надо и им подольше попитать себя. Этим пролагается путь к непрестанной молитве. (11, с. 227)
Если б кто спросил: как всегда быть с Господом? – можно смело отвечать: имей чувство к Господу – и будешь с Господом… А как чувство иметь? Думается, одно воспоминание о Господе уже приводит в движение чувство к Нему. Если к сему приложить помышление о том, что Он есть, и что сделал и делает для нас, то не знаю, чье сердце останется не тронутым. Потому очень праведно св. отцы почитают Богомыслие, или созерцание свойств и действий Господа, ключом молитвы… и молитвы непрестанной. Потому что от сего чувство к Богу оживает… и с Господом соединяет. (16, с. 179)
Что касается до правила, то относительно сего этак думаю: какое ни избери кто себе правило, всякое хорошо – коль скоро держит душу в благоговеинстве пред Богом. Еще: читать молитвы и псалмы до расшевеления души, а там самому молиться, излагая свои нужды, или без всего. «Боже, милостив буди»… Еще: иногда все время, назначенное для правила, можно провесть в читании одного псалма на память, составляя из всякого стиха свою молитву. Еще: иногда можно все правило провесть в молитве Иисусовой с поклонами… А то из того, другого и третьего понемногу взять. Богу сердце нужно (Притч. 23, 26), и коль скоро оно благоговейно пред Ним стоит, то и довольно. Непрестанная молитва в сем и состоит, чтобы всегда благоговейно стоять пред Богом. А при этом правило есть только подтопка, или подкинутие дров в печь. (11, с. 8–9)
Правило молитвенное можете и сами сладить… Заучите молитвы, какие читаете, и читайте их на память с пониманием и чувством. Тут же и от себя вставляйте молитву свою; чем меньше зависеть от книжки, тем лучше. Заучите несколько псалмов и, когда идете куда или другое что делаете, а голова не занята, читайте их… Се беседа с Богом. Правило должно быть в вашей свободной воле. Не будьте рабом его. (12, с. 79)
Правило молитвенное, которое вы себе избрали, можете исполнять и вполне, и в половину, и в четверть[5]. Имейте свободу в отношении к нему. Будьте госпожею его, а не рабынею. Умно и сердечно призывайте Бога, а стоять на молитве сколько сможете, столько и стойте, нисколько не смущаясь тем, что не все прочитаете. Сердечное к Богу обращение все заменит. (12, с. 80)
Когда дойдут до внутренних некиих ощущений и особенно до сердечной теплоты, правила не строго нужны. Вообще к правилам не следует пристращаться, а быть свободну в отношении к ним, одно имея в намерении, как бы внимание к Богу благоговейное не отходило. (12, с. 176)
Что схимонах Василий сказал об отложении пения для умной молитвы, то относится к затворникам и к тем лицам, у коих раскрылась умная молитва и стала непрестанною. Эти могут делать и все вместо церковной службы и келейного правила… Чтение молитвы тогда прекращается само собою. Таким образом, отложение пения к нам с тобою не относится, нам надо и церковные службы выстаивать, и что определено для келейного молитвословия исполнять. (12, с. 57)
А молитвословие все-таки в свое время надо совершать… Это все молитвенники великие делали. Необходимо же это потому, что на душу столбняк нападает, и она ни к чему не гожа… Тогда хоть чужою молитвою и словесномысленно помолиться – все же хорошо, чем совсем не помолившись лечь спать… или провесть утро. – Долго подряд молиться не можете? – Молитесь недолго. (16, с. 101)
Художное делание молитвы Иисусовой[6]… творение ее простое со вниманием в сердце или хождение в памяти Божией суть наш труд, и сами по себе имеют свой естественный, – не благодатный плод. Плод сей есть: собрание мыслей, благоговение и страх Божий, память смертная, умирение помыслов и некоторая теплота сердечная. Все сие суть естественные плоды внутренней молитвы. Надо это хорошо затвердить, чтоб пред собою не трубить и пред другими не выситься.
Пока в нас только естественные плоды, до тех пор мы
В чем именно обнаруживается это действие благодати, я [здесь] не имею вам сказать [см. далее]; но то несомненно, что она не может прийти прежде, чем покажутся все указанные выше плоды внутренней молитвы. (11, с. 18)
Плод молитвы – главный – не теплота и сладость, а
Преспеяние в духовной жизни означается все большим и большим сознанием своей негодности в полном значении сего слова, без всяких ограничений… (14, с. 172)
Путь к совершенству есть путь к сознанию, что я и слеп, и нищ, и наг, в непрерывной связи с которым стоит сокрушение духа, или болезнь и печаль о нечистоте своей, изливаемая пред Богом, или – что то же – непрестанное покаяние. Покаянные чувства суть отличительные признаки истинного подвижничества. Кто уклоняется от них и избегает, тот уклонился от пути. В положении начала новой жизни было покаяние; оно же и в возрастании должно быть и зреть вместе с ним. Зреющий созревает в познании своей порчи и греховности и углубляется в сокрушенные чувства покаяния. Слезы – мера преспеяния, а непрестанные слезы – признак скорого очищения. (1, с. 199–200)
Вам дал Бог слезы. Это добре. Но временные слезы не всё еще. Надо, чтоб постоянные были. Есть слезы в сердце, которые лучше текущих из глаз. Из глаз текущие питают червь тщеславия, а те, сердечные, Богу Единому ведомы. На людях лучше удерживать слезы, оставаясь с сердечным сокрушением. (12, с. 177)
Дух сокрушен, покаянные чувства и слезы не сокращают силы, а придают их: ибо поставляют душу в отрадное состояние… Бывают и радования духовные вперемежку с сокрушением… Настоящее сокрушение умеет не мешать чистому радованию духовному – и с ними дружески уживаться, скрываясь некако под ним. (14, с. 154–155)
Все дело в том, чтоб навыкнуть внимание держать всегда на Господе вездесущем и все видящем, и всем спастися желающем, и готовом способствовать к тому.
Этот навык не даст скорбеть – внутренняя ли или внешняя скорбь беспокоит: ибо он доставляет душе полное удовлетворение, которое, насыщая душу, не даст места никакому чувству скудости и недостаточества, повергая себя и все свое в руки Господа и порождая чувство Его непрестанного заступления и помощи. (15, с. 197–198)
Плод молитвы – сосредоточение внимания в сердце и теплота. Это естественное действие. Достигать сего всякому можно. И молитву сию [Иисусову] творить всякому, не монаху только, но и мирянину. (12, с. 193)
Потрудитесь образовать в сердце будто
При таком сердечном устроении [соединении ума с сердцем] у человека из головы переходит все внутрь сердца, и тогда как бы некий умный свет озаряет его всю внутренность, и что он ни делает, ни говорит, ни помышляет, все делается с полным сознанием и вниманием. Он может ясно видеть тогда, какие приходят к нему помыслы, намерения и желания, и охотно понуждает ум, сердце и волю на послушание Христово, на исполнение всякой Божией и отеческой заповеди; всякое же уклонение от них заглаждает чувством сердечного покаяния и сокрушения с непритворным жалением и с приболезненным смиренным припаданием к Богу, прося и ожидая свыше помощи к своей немощи. И Бог, смотря на такое его смирение, не лишает его Своей благодати. (15, с. 228)
По мере нашего усердия и смиренного тщания в молитве дарует Бог первое дарование уму нашему – собранность и сосредоточенность в молитве. Когда внимание к Господу делается неотходным, то оно есть внимание благодатное; а наше собственное внимание всегда бывает принужденное. (15, с. 227)
Правильце то [умное], если вы станете продолжать его как следует, заведет болячку в сердце, а болячка эта мысли прикует к Единому – и блужданию мыслей конец. С этого момента, когда Господь сподобит вас улучить его, начнется новый перестрой всего внутреннего – и хождение пред Богом станет неотступное. (7, с. 368–369)
Теплота настоящая – дар Божий; но есть и натуральная теплота, плод собственных усилий и свободных настроений. Они отстоят друг от друга, как небо от земли… Первый плод Божией теплоты есть собрание мыслей воедино и устремление их к Богу неотходное. Тут бывает то же, что с кровоточивою. У той:
Спрашиваете: «Не то ли огонек, когда стоишь на молитве с благоговением и чувством своего ничтожества?» – Это связано с огоньком; но при нем оно неотходно. Огонек приходит без усмотрения. И всегда почти чрез таинства Исповеди и св. Причастия. (15, с. 193)
Настоящая сердечная молитва – дар благодати, подаемый чрез таинства Исповеди или Причащения. И по послании такого дара, подогревается он теми же Таинствами. Отличительная черта сего дара –
Что дает благодать, того свой труд никак не может дать. Он только приготовляет к принятию дара – и по получении его подогревает его – вместе с Таинствами. (15, с. 195–196)
Сердечная молитва никогда не преждевременна. Она – начало дела. Утверждением ее в сердце дело Божие спеется. Развивать ее надобно, не жалея труда. Бог, видя труд, дает искомое. (12, с. 93)
Когда углубится в сердце молитва и осенит его теплотою, тогда ум всегда бывает собран и присущ в себе, оттого быстропонятлив и сообразителен. С этого времени все истины откровения начинают входить в сердце, каждая в свое время, будто внезапно, в виде озарения. (30, с. 228)
Отличительная черта состояния, когда раскрывается царствие Божие внутрь, или, что то же, когда затепливается неотходный духовный огнь в сердце из отношения к Богу, есть внутрь-пребывание. Сознание все сосредоточивается в сердце и стоит пред лицем Господа, изливая пред Ним свои чувства, более же всего болезненно припадая к Нему в смиренных чувствах покаяния, с соприсущею готовностию весь живот свой посвящать на служение Ему Единому. Такой строй устанавливается каждодневно, с минуты пробуждения от сна, держится весь день, при всех трудах и занятиях, и не отходит, пока сон не смежит очи. Вместе с образованием такого строя прекращается все нестроение, которое качествовало внутри до этого момента, в период искания, в это переходное состояние томления, как называет его Сперанский… Неудержимое брожение мыслей прекращается; атмосфера души становится чистою и безоблачною: стоит одна мысль и память о Господе. Отсюда
Этими немногими словами сказано все, что приносит с собою водворение внутрь царствия, или, другими словами, блаженный огнь, возгорающийся наконец в сердце; этим же определяется и существо истинной духовной жизни, или ее существенные отправления. (30, с. 80–83)
Благодать Божия внимание ума и сердца к Богу обращает и на Нем держит. Как ум без действия не стоит, то, будучи к Богу обращаем, о Боге и думает. Отсюда
Любовь к Богу сродна естеству нашему. Полагаю, что она не совсем угасает даже в грешниках, действует в них, призывая их к покаянию, пока они не ожесточатся и не отчаются. Но собственно любовь зачинается с той минуты, когда вследствие покаяния, зарождается решимость работать Господу, не щадя живота своего. Начинающиеся вслед за тем труды богоугождения развивают ее все сильнее и сильнее, пока она не обратится в пламень и не обымет всего естества его. В этих степенях любви столько оттенков, что и перечислить их невозможно. Иной любит Бога, потому что имеет от Него много добра; иной любит Бога ради того, что чает от Него какого-либо добра; иной любит Бога ради того, что чает от Него всякого добра; иной любит Бога, потому что Он Бог. Делом обнаруживается любовь так, что иной делает только частию для Бога, оставляя часть и для себя; другой все делает для Бога; а иной и себя, и все свое приносит в жертву Богу безусловно. Любить Бога, как Бога, с полным самопожертвованием, без всяких видов, есть чистая любовь. Лествичник говорит о себе, что хотя бы и в ад послал его Бог, он и там так же неизменно будет любить Его всею душою. Очевидно, что чистая любовь есть венец совершенства в богоугождении, и является в силе только в конце трудов, на сем пути подъемлемых. В начале, при первых проявлениях Царствия Божия в нас, ее и требовать нельзя: она может быть в цели, но не на деле; она воцаряется тогда, когда уже Бог поглощает все наше. (30, с. 46–47)
Первый неправый способ молитвы зависит от того, что иные действуют в ней преимущественно воображением и фантазией. Эти силы составляют первую инстанцию в движении отвне внутрь, которую следовало бы миновать, а вместо того останавливаются на ней. Вторую инстанцию на пути внутрь представляет рассудок, разум, ум, вообще – рассуждающая и мыслящая сила. Следует и ее миновать, и вместе с нею сойти в сердце. Когда же останавливаются на ней, то происходит второй неправый образ молитвы, отличительная черта которого та, что
А между тем как происходит это брожение в голове, сердце идет своим чередом; его никто не блюдет, и на него набегают заботы и страстные движения. Тогда и ум себя забывает и убегает к предметам забот и страстей; и разве уж когда-то когда опомнится…
Второй образ молитвы прилично назвать умно-головным, в противоположность третьему – умно-сердечному. (30, с. 170–173)
Образы держат внимание вовне, как бы они священны ни были, а во время молитвы вниманию надо быть внутрь, в сердце: сосредоточение внимания в сердце есть исходный пункт должной молитвы. И поелику молитва есть путь восхождения к Богу, то уклонение внимания от сердца есть уклонение от этого пути. (30, с. 144)
Бывают уклонения от правого пути этой молитвы. Потому надо поучиться ей у того, кто знает ее. Заблуждения больше оттого, кто где вниманием – в голове или в груди. Кто в сердце, тот безопасен. Еще безопаснее, кто болезненно припадает к Богу на всяк час в сокрушении, с молитвою об избавлении от прелестей. (1, с. 245)
Стоите пред Господом, без образов, в присутствии Господа… и испытываете добрые чувства. Чего же еще? Тут все. Разве только вы в голове производите сие?!! – Нет, в сердце надо стоять. Но сердца не помнить, а только Господа зреть. – Все так выразить можно: «Стоять в сердце умом пред Господом и молиться». (15, с. 175)
Оттого у тебя все нестройно внутри, что там качествует разложение сил; ум идет своим чередом, а сердце своим. Надобно ум соединить с сердцем; тогда брожение мыслей прекратится, и ты получишь руль для управления кораблем души – рычаг, которым начнешь приводить в движение весь твой внутренний мир. (30, с. 54)
Что у вас бывают покаянные чувства в молитве и слезы, – это настоящее дело. Без покаянных чувств – молитва не в молитву. Так и пишите ее, как не бывшую. Молитва без сих чувств есть то же, что выкидыш мертвый. Так у св. отцов. А слезы – раздувайте… Приучитесь голосить над собою, как над мертвым – и с причетами… Ибо главная мысль, или место, где следует держать себя мысленно, – есть час суда, или тот момент, когда Бог готов произнести: «Приди» или «Отойди!» О Господи, спаси же! И как не плакать, не могши утвердительно сказать, что Он не скажет: «Отойди!»? (12, с. 94)
Всячески надо стоять против духа произвольности, или желания и позывов действовать ничем не стесняясь. Сей дух нашептывает: это мне не под силу, на это у меня времени недостает, или – за это браться мне еще не время, надо погодить, или – обязанности послушания препятствуют, и многое подобное. Кто слушает его, тот никогда не навыкнет молитве. – В содружестве с сим духом состоит дух самооправдания, который приступает и начинает действовать после того, как кто-либо, увлекшись духом произвольного самочиния, сделает что-либо такое, за что совесть беспокоит его. Тогда дух самооправдания разные употребляет извороты, чтобы обмануть совесть и неправость свою выставить правостию. – Бог да сохранит вас от сих злых духов. (15, с. 229–230)
Все приемы, про какие пишется (сесть, нагнуться)… или художественное творение сей молитвы не всем пригоже, и без наличного наставника опасно. Лучше за все то не браться. Один прием общеобязателен:
Художественный образ делания молитвы изображается у отцов как внешнее пособие и подчиняется внутреннему деланию. А ныне большею частию усвояют только внешнюю сторону, не радя о внутренней. – Чуть-чуть явится какое теплое движение в сердце, они решают:
Молитва Иисусова, с верою в простоте сердца творимая, всегда душеспасительна. – Вредным может оказаться художество, какое с нею соединяют. От этого остерегать надо… Можно не вдруг на молитву сию налегать, а сначала всякий пусть навыкает молиться
Правый путь восхождения по степеням молитвы есть правый путь восхождения к богообщению, или, что то же, есть правый мистицизм. Уклонения от правого восхождения молитвы к совершенству есть вместе уклонение в ложный мистицизм. Нетрудно заметить место этому уклонению, или первую точку отправления в уклонение: это переход от словесной молитвы, по готовым молитвам, к молитве своеличной, иначе, переход от внешнего молитвословия к внутреннему, умному. Удалить от этой точки заблуждение будет значить удалить уклонение в ложный мистицизм. Уклонение в ложный мистицизм у отцов, подвижников трезвенных, называется уклонением в прелесть. Мы видели эти уклонения от правоты, на пути движения от вне внутрь… Одни застревают на воображении, другие останавливаются на умоголовном делании. Истинный шаг делают те, которые, минуя эти станции, проходят до сердца и укрываются в нем. Но и здесь еще возможно заблуждение, потому что часть умно-сердечной молитвы есть самодельная, трудовая; а где мы, там всегда есть возможность падения в прелесть точно так же, как и в грех. Безопасность начинается, когда утвердится в сердце чистая и непарительная молитва, которая есть знамение осенения сердца осязательною благодатию, ибо тут образуются чувства, обученные в рассуждении добра и зла. Итак, с самого начала движения от вне внутрь до сего блаженного момента возможно уклонение в ложный мистицизм. Как же избежать этого несчастия? У отцов для этого указывается один способ: не оставайся один, имей опытного советника и руководителя. Если нет его, сойдитесь двое-трое и руководитесь взаимно при свете отеческих писаний. Другого пути к избежанию заблуждений мистицизма я не знаю, кроме разве особого благодатного руководства, которого сподоблялись немногие избранные Божии. Но это – особенности; а мы говорим о путях жизни, общих всем. (30, с. 233–235)
Умная молитва сама имеет крайнюю нужду в руководстве, пока она есть самоделательная или трудовая. В это-то время делания умной молитвы, не направляемого искусною рукою, большею частию и сбиваются с пути…
У всех отцов, писавших руководства к духовной жизни, первым пунктом в правилах для вступающего во внутреннюю жизнь ставится: иметь духовного отца-руководителя и его слушаться. Приведу здесь одну-другую из их речей… Вот что говорит Григорий Синаит: «Без учителя самому успеть в умном делании невозможно. Что делаешь сам по себе, а не по совету предуспевших, то рождает опасное самомнение. Если Сын Божий ничего не творил Сам о Себе, но как научил Его Отец, так творил, и Дух Святый не о Себе глаголал, то кто это такой между нами до толикой достиг высоты совершенства, что уже не требует никого иного, кто бы руководил его? Гордость это, а не добродетель! Такой уже в прелести состоит, то есть вступил на ложный путь уклонения к заблуждениям».
И в деятельной жизни редко кто обойдется без преткновения, оставаясь с одним своим благоразумием. Но тут, по крайней мере, вред не так велик: одно дело, не так сделанное, если надобно, и переделать легко или в другой раз сделать его как следует. В умном же делании уклонение от правого пути дает свое направление всему внутреннему, которое не вдруг можно переменить. Одни из таких, как мы видели, запутываются в сетях воображения, другие останавливаются на умоголовном делании, или, по Симеону Новому Богослову, на первой и второй степени внимания и молитвы или умного делания. И когда они закрепнут в этом строе, то самый опытный и самый усердный наставник едва сможет, если только сможет еще, выбить их или выманить из этих трущоб, в какие они сами себя заключают, находя их крайне восхитительными. (30, с. 236–239)
Итак, когда утвердится молитва умная и дойдет до последней степени своего совершенства, на которой ум, прилепляясь к Богу, онемевает в единении с Ним (преисполняясь любви и преданности к Богу), тогда в этом огне сгорает самолюбие, и вследствие того минует опасность от заблуждений. (30, с. 235–236)
Умная же молитва есть, когда ты, стоя в сердце вниманием, взывать будешь ко Господу и прося, или каясь, или благодаря, или славословя Его. В этом действии тоже не имеется никакой опасности, такая молитва сама себе служит охраною. Ибо тут и Господь, если с верою обращаешься к Нему. В сей час же можешь сие на деле попробовать. (12, с. 57)
Как скоро теплота, сопровождающая молитву Иисусову, не сопровождается духовными чувствами, то ее не следует называть духовною, а просто теплотою кровеною; и она, будучи такою, не худа, если не состоит в связи со сластию похотною, хотя легкою; а если состоит, то худа и должна подлежать изгнанию.
Эта неправость бывает, когда теплота ходит ниже сердца. Вторая неправость – та, когда, полюбив сию теплоту, ею одною все ограничивать, не заботясь о чувствах духовных и даже о памяти Божией, а лишь о том, чтоб была сия теплота; эта неправость возможна, хотя не у всех и не всегда, но по временам. Нужно заметить сие и исправить, ибо в таком случае останется она кровеная теплота, животная… (12, с. 65)
То, что было похотное раздражение, очень дурно. Это может быть случайность; но допускать сего не следует, а надо тотчас пресекать… Иначе дело, вместо духовного, выйдет чувственное и, вместо добра, злой плод принесет. Читайте в «Добротолюбии» о сем, наипаче же о том, как внимание держать. (12, с. 195)
Углубленная молитва ко Господу возбуждает теплоту. У опытных отцов строго различаются – теплота телесная, простая, бывающая вследствие сосредоточения сил к сердцу вниманием и напряжением, – теплота телесная, похотная, тут же иногда прививающаяся и поддерживаемая врагом, и теплота духовная, трезвенная, чистая. Она двух родов: естественная, вследствие соединения ума с сердцем, и благодатная. Различать каждую из них научает опыт. Теплота эта сладостна, и поддерживать ее желательно как ради самой этой сладости, так и ради того, что она сообщает благонастроение всему внутреннему. Но кто усиливается поддерживать и усиливать эту теплоту за одну сладость, тот разовьет в себе сластолюбие духовное. Посему-то трезвенники напрягаются, минуя эту сладость, установляться в одном предстоянии Господу с полною Ему преданностию, как бы в руки Ему полагая себя; на сладость же, от теплоты исходящую, не опираются и внимания к ней не приковывают. Но возможно к ней прилепиться вниманием и, в ней упокоясь, как в теплом покое или одежде, ее одну поддерживать, не простирая мысли выше. Мистики [в прельщении] дальше этого не шли, у них это состояние и считалось высшим: тут было совершенное безмыслие, погруженное в какую-то пустоту. Таково состояние созерцания мистиков. В нем ничего нет общего с состоянием созерцания, бывшего у великих отцов-трезвенников. (30, с. 219–220)
Боитесь впасть в духовное сластолюбие? Как оно сюда попадет?! Ведь не для сласти творится молитва, а для того, что долг есть служить сим образом Богу; сласть же – необходимая принадлежность истинного служения. К тому же, в молитве главное – умом в сердце предстояние Богу с благоговеинством и страхом, отрезвляющим и прогоняющим всякую блажь и насаждающим в сердце болезнование пред Богом. Эти чувства: страх Божий и болезнование, или сердце сокрушенно и смиренно, – суть главные черты настоящей внутренней молитвы и проба всякой молитвы, по коим надо судить, должным ли порядком идет наша молитва или не должным. Когда они есть – молитва в порядке. Когда их нет – не в порядке, и надобно вставлять ее в свой чин. С отсутствием их сласть и теплота могут породить самомнение, а это гордыня духовная… и се будет прелесть пагубная. Тогда сласть и теплота отойдут; останется одна память о них… а душа все же будет думать, что имеет их. – Сего бойтесь и больше возгревайте страх Божий, смирение и болезненное к Богу припадание, ходя всегда в присутствии Божием. Се – главное! (12, с. 146)
Прелести нечего бояться. Она случается с возгордившимися… кои начинают думать, что как зашла теплота в сердце, то это уже и есть конец совершенства. А тут только начало, и то, может быть, не прочное. Ибо и теплота, и умирение сердца бывают и естественные, – плод сосредоточения внимания. А надо трудиться и трудиться, ждать и ждать, пока естественное заменено будет благодатным. Всяко, лучше всего никогда не почитать себя достигшим чего-либо, а всегда видеть себя: нищим, нагим, слепым и никуда не годным. (12, с. 195–196)
Надобно знать, что верный признак доброты подвига и вместе условие преуспеяния чрез него есть приболезненность. Неболезненно шествующий не получит плода. Болезнь сердечная и телесный труд приводят в явление дар Духа Святаго, подаемый всякому верующему во св. Крещении, который нашим нерадением об исполнении заповедей погребается в страстях, по неизреченной же милости Божией опять воскрешается в покаянии. Не отступай же от трудов из-за болезненности их, чтоб не быть тебе осуждену за бесплодие и не услышать:
Памятовать надо о Боге. Надо довести сие до того, чтобы мысль о Боге сроднилась и срастворилась с умом и сердцем, и с сознанием нашим. Чтобы утвердилась такая память и такая мысль, надо потрудиться над собою неленостно. Потрудитесь – Бог даст, достигнете сего; не потрудитесь – не достигнете. А не достигнете этого, ничего из вас и не выйдет; никакого успеха в духовной жизни не получите; да ее и совсем не будет, ибо это и есть духовная жизнь. Вот как это существенно важно! (3, с. 181)
Непрестанно молись – трудись в молитве – и приобретешь непрестанную молитву, которая сама уже станет совершаться в сердце без особых напряжений. Всякому очевидно, что заповедь св. Апостола не исполняется одним совершением положенных молитв в известные часы, но требует всегдашнего хождения пред Богом, посвящения всех дел Богу, всевидящему и вездесущему, возгреванием теплого к Нему обращения умом в сердце. Вся жизнь, во всех ее проявлениях, должна быть проникнута молитвою. Тайна же ее в любви к Господу. Как невеста, возлюбившая жениха, не разлучается с ним памятию и чувством; так душа, с Господом сочетавшаяся любовию, неотступно с Ним пребывает, теплые обращая к Нему беседы из сердца.
Напрягаясь держать мысль о Боге, держите ее не голою, а соединяйте с нею и все известные вам понятия о Боге, Божеских свойствах и действиях, углубляя ум то в то, то в другое. Размышляйте больше о творении Божием и промышлении, о воплощении Бога Слова и совершенном Им деле спасения нашего, о Его смерти, воскресении и вознесении на небо, ниспослании Духа Святаго, устроении св. Церкви, хранительницы истины и благодати, и об уготовании обителей небесных для всех верующих в Царстве Небесном, – и для вас самих. Приложите размышление и о свойствах Божиих – неизреченной благости, премудрости, всемогуществе, правде, вездесущии, вседержительстве, всеведении, всеблаженстве и величии. Все сие извольте обсуждать и во время молитвы, а лучше особо, при чтении. Когда обсудите все и ясно будете созерцать, то при мысли о Боге будете иметь не голую мысль, а мысль, сопровождаемую и привлекающую множество спасительных помышлений, действующих на сердце и возбуждающих энергию духа. Можете составить свою коротенькую молитовку Богохвальную, в которой бы все сие совмещалось. Например, хоть в таком виде: Слава Тебе, Боже, в Троице покланяемый, Отче, Сыне и Душе Святый! Слава Тебе, создавшему всяческая! Слава Тебе, почтившему нас образом Своим! Слава Тебе, не оставившему нас в падении нашем! Слава Тебе, Господи Иисусе Христе, пришедшему, воплотившемуся, пострадавшему, умершему за нас, воскресшему, вознесшемуся на небеса и Пресвятаго Духа нам ниспославшему, Церковь Твою устроившему для спасения нас и Царство Небесное нам обетовавшему и устроившему! Слава Тебе, Господи, дивным образом устрояющему спасение и каждого лица и целых народов. Слава Тебе, Господи, и меня влекущему ко спасению. (3, с. 181–182)
Просмотрите еще всю жизнь свою с начала, как стали помнить себя, и заметьте все случаи нечаянного избавления от беды и нечаянного получения радостей. Много бед мы и не замечаем, потому что они минуют нас незаметно для нас. Но, обернувшись назад, не можем не увидеть, что там и там была беда и миновала нас: а как миновала, сказать не можем. Усмотрите же в своей жизни такие случаи и исповедайте, что то была милость к вам Бога, возлюбившего вас. Ведайте, что сокровенных к нам – к каждому из нас – милостей Божиих несчетное множество, ибо все от Бога. Исповедайте же сии милости и благодарите Бога от всего сердца. Но если вникнете хорошо в ход жизни вашей, то найдете немало случаев и явной милости к вам Божией. Быть бы беде, но она миновала – не знаете как. Бог избавил. Исповедуйте сие и благодарите Бога, вас любящего.
И познание общих всем милостей согревает сердце, тем паче согреется оно от узрения милостей именно к вам. Любовь возжигает любовь. Восчувствовав, как любит вас Господь, не можете оставаться холодною к Нему: сердце само к Нему повлечется благодарением и любовию. Держите сердце под влиянием такого убеждения любви к вам Господа – и теплота сердечная скоро возрастет в пламень любви к Господу. Когда сие совершится, тогда вам не нужны будут никакие напоминания, чтобы памятовали о Боге, и никакие наставления, как в этом успеть. Любовь не дает и на минуту забыть любимого Господа. Се – предел. Извольте сие принять в уме, и принять с убеждением. И затем к сему именно направлять весь труд, предприемлемый на утверждение в уме и сердце мысли о Боге. (3, с. 183–184)
Сначала Бог сотворил свет разлитый; а в четвертый день сосредоточил его около солнца. Так и в духовной жизни – и при чтении, и при Богомыслии, и при молитве, и в церкви, и при беседе бывает в сердце теплота; но какая-то легкая, навеянная, а не привитая. Надобно, чтоб она сосредоточилась в сердце, привилась к нему, затлела и горела. Тогда любо. Се есть огонь, который Господь пришел воврещи на землю. Благослови вас Господи. Трудитесь; но не думайте, что сами что можете, а с сокрушением взывайте: Господи, помоги. Господи, зажги! – Один старец два года умолял Пречистую Богородицу – и дала ему огонь, и стало, говорит, хорошо. – И вы молитесь и трудитесь, т. е. ищите, как установиться в сердце. И Господь, видя труд ваш и то, что вы искренно желаете сего блага, подаст вам благодать горения сердечного. Это ведь значит – в сердце-то стоять. Тогда только и можно стоять, когда оно загорится, а дотоле труд. Не робейте. Воображений разных бегайте. Ничего во всем этом нет особенного. Это общий путь. Крепитесь. Матерь Божия вам помощница… Батюшка о. Серафим научит. Помните, как он однажды во время обедни обнят был огнем сердечным. Вот блаженное состояние! – Оно возможно и в нас. – И большого труда требует, – только постоянного. Вот и рай! – Ищите и обрящете. Толцыте и отверзется вам. (6, с. 44–45)
Брат сказал: в чем состоит умственный подвиг? Старец отвечал: умственный подвиг есть напряжение ума хранить память о смерти, суде, воздаянии, и проч.; но главным образом, есть предзрение Господа пред собою выну и всегдашнее помышление о Боге. (28, с. 72)
Бог везде, и душа наша вся пред Ним насквозь. Надобно и сознанием своим стоять пред Ним. Как все Ангелы и Святые зрят Его и очей своих от Него не отрывают; так и нам, в теле еще сущим, надобно зреть Его. Как солнце держит планеты и водит их за собою, так весь духовный мир, стало и наши души, должны держаться Бога и водиться Им. И это не час или два, а непрестанно, с минуты пробуждения до самого забвения во сне. Вдруг поставить себя в это состояние нельзя. Нужен подвиг. – Вот он-то и требуется теперь. – Возьмитесь! Бояться нечего. – Для пояснения дела читайте в «Добротолюбии» статьи о трезвении. Вниманием надо стать над сердцем. Надобно из головы сойти в сердце. Теперь у вас помышление о Боге в голове, а сам Бог как бы вне – и выходит, что это работа внешняя. Пока вы в голове, мысли не улягутся покойно и все будет мястись, как снег или толкашки летние. По мере вхождения вниманием в сердце, мысли начнут улегаться, а потом и совсем улягутся – и станет атмосфера души чистая-чистая. Тогда и муха пролетит, заметите, а до того все тьма-тьмущая. Начало плода – сосредоточенная и непрестанная теплота в сердце. И все тут. – Только фамилиарность с Господом надо оставить. Страх великий потребен. Как пред Царем в струнку стоят великие вельможи, так пусть и душа будет пред Богом. Что неприличное положение тела пред лицом Царя, то неисправные мысли души пред Богом; а забвение о Боге, хоть на минуту – то же, что стать спиною к Царю…
Страхом пропитайте душу вашу. Он не болезнен, а освежителен. Он есть начало; но и во всю дорогу не оставляет, только все чище и чище становится. Уединение да чтение – два крыла в сем занятии. Но начинайте – и узрите сами всё. Что помогает и что разоряет, откроется сейчас. Но надо уже и строго исполнять узнанное. Совесть вступит в свои права – и начнет журить. Слушайтесь. Сколько придирок будет! Исполняйте. После все уравняется и пойдет гладко. Помоги вам Господи! (6, с. 48–49)
Как привязанная птица и полетит, и опять падает на землю, хотя привязана за малейший член; как запорошивший глаз и открывает его, но ничего не видит им: так и имеющий пристрастие думает, будто углубился в Бога, но тем только себя обманывает. В сем состоянии бывают ложные видения, обольщения фантазии, а вместе – и обаяния сатаны, который любит и умеет пользоваться всякою нашею слабостию. Многие от сего изумились и навсегда погибли. Однако ж это не должно служить укором истине или останавливать усердие и желание ищущих. Следует только не забывать мудрых правил, оставленных Богомудрыми отцами, то есть, устремляясь к Богу, не забывать и отрешения от всего и строже начать с последнего, или преимущественно обратиться на него. (6, с. 345)
В степенях сего отрешения различают сначала болезненное отторгание сердца от вещей чувственных чрез гнев, потом безвкусие к ним, а далее созерцание их из Бога, не отводящее от Бога. Для отрешения от всего, а равно и для жизни в Боге, всего лучше избрать желающим, способным, призванным особый род жизни – монашеский, или отшельнический. При сем удобнее то и другое является во всей своей чистоте и зрелости. И в порядке обыкновенной жизни сие не невозможно, но сопряжено с большими трудностями и препятствиями. Лучше бывает, когда кто, утвердившись жить в Боге в удалении от мира, исходит или вызывается потом в общую жизнь на делание. В том жизнь по Богу имеет особое действие, тот есть представитель Бога для людей, разносящий Его благословение на все. (6, с. 345–346)
Бог же не имеет вида или образа, потому истину любящие всеми мерами стараются возводить себя в состояние зреть Господа пред собою без образа, мыслию простою, чистою. Это верх совершенства в хождении пред Богом. Плоды сего хождения бесчисленны; но, главное – от него естественно переходит в жизнь нашу чистота и непорочность слов, мыслей, желаний, дел…
Другой плод от сего есть некоторая теплота духа. Зрение Бога не может быть холодным, если оно есть истинное. По мере усовершения в лицезрении Божием возрастает и теплота. После же они сливаются и, как лицезрение, так и теплота, превращаются в единое, непрерывное действие духа. Такое настроение духа есть самое лучшее приготовление к будущему, всеблаженному лицезрению Бога. Кто утвердился в нем, тот стоит уже в преддверии рая, созрел для него. Всякий же, кто не умеет зреть Бога или, помысливши о Нем, отвращается от Него, чувствуя, что это неприятно и страшно и ко многому обязывает, пусть позаботится о себе; ибо от сего можно заключить и о будущем. (6, с. 343–344)
Во-первых, надобно неуклонно пребывать во всем чине и устроении церковном, или в молитвенном и подвижническом труде по чину и уставу св. Церкви. Здесь разумеется соблюдение постов, частое говение и причащение Св. Таин, все другие молитвенные освящения, хождение в храмы Божии на все службы, не в праздники только, но и во всякое время, когда позволяют дела, домашние молитвы, слушание и читание Слова Божия, беседы с людьми благочестивыми, послушание духовному отцу – вообще все, что учреждено в Церкви для созидания в нас духовной жизни, или облачение себя и всей своей жизни церковностию. Благодать Св. Духа, нами полученная в Таинствах, есть то же, что искра, внедрившаяся в какое-нибудь вещество. Как здесь, для того чтоб от искры загорелось вещество, необходим воздух, так что если его не будет, искра загаснет: так и в нас, для того чтобы искра благодати, павшая в наше естество чрез Таинства, обратилась в пламя духовное, надобно нам окружить себя духовным воздухом (атмосферою); а таким воздухом служит все устроение церковное. Как движением воздуха (ветром) искра раздувается в пламень; так церковностию – сим веянием духовным – возгревается в нас сила благодати Духа Божия. (29, с. 188–189)
Приложите к сему и следующее сравнение: когда искра падет на горючее вещество, то вещество это начинает тлеть понемногу, потом вспыхнет, а наконец, и все обымется пламенем и, будучи по естеству темно, станет светлым и светящим по причине объявшего его огня; так и с вами будет. Согреваясь понемногу, затеплитесь, вспыхнет огонек духовный и, проникая вас по частям, всю обымет и сделает светлою, хоть сами по себе вы – тьма. (3, с. 189)
Ходим в храмы Божии и дома обычные молитвословия совершаем, не отказываемся помочь при случае или сделать какое-либо добро и брату нашему нуждающемуся, а между тем все не видим, чтоб сердце наше горело огнем духовным и являло ему присутствие его в себе. Чего же еще не достает? Посмотрим повнимательнее на наши дела и увидим, чего еще не достает нам. Творим мы молитвы и добро какое-нибудь делаем; но тут же встреться только случай, сейчас готовы сделать и что-нибудь недоброе, поблажаем страсти, поддаемся похоти плоти или похоти очес; и выходит в нашей жизни смесь добра со злом. А это то же, что поджигать дрова, и потом заливать их водою: загорятся ли они когда? Видимо, что у нас не достает ревности или самоотверженной решимости работать Господу во всей полноте, без поблажки и саможаления, с готовностию на все труды и пожертвования. (29, с. 190–191)
Когда сердце ваше затеплится теплотою Божиею, с того времени начнется собственно внутренняя ваша переделка. Огонек тот все в вас пережжет и переплавит, иначе сказать, все одухотворять начнет, пока совсем одухотворит. Пока не придет тот огонек, одухотворения не будет, как ни напрягайтесь на духовное. Стало быть, теперь все дело – достать огонька. И извольте на сие направить весь труд.
Но сие ведайте, что огонек не покажется, пока страсти в силе, хоть им и не поблажают. Страсти – то же, что сырость в дровах. Сырые дрова не горят. Надо со стороны принести сухих дровишек и зажечь. Они, горя, начнут просушивать сырость и, по мере просушивания, зажигать сырые дрова. Так, понемногу огонь, гоня сырость и распространяясь, обымет пламенем и все дрова положенные.
Дрова наши суть все силы души нашей и все отправления тела. Все они, пока не внимает человек себе, пропитаны сыростию – страстями и, пока страсти не изгнаны, упорно противятся огню духовному. (3, с. 189–190)
Также – стоим мы на молитве дома или во храме Божием, а мысли блуждают туда и сюда: кто книги читает, кто счеты сводит, кто предприятия строит, кто житейские домашние дела разбирает; и выходит, что мы стоим, как на ветру, а на ветру будет ли гореть свеча?! Видимо, у нас недостает внимания к себе, трезвенности и собранности. Не слушаем мы апостольских предписаний: препоясывать чресла помышлений, трезвиться, и бодрствовать, и себе внимать – и благодать Духа Божия не внедряется в нас. (29, с. 191)
Огнь, нечистую руду расплавляя, извлекает оттуда чистый благородный металл: так огнь духа перечищает нечистую природу нашу. Еще более – он растворяется с нами. Как благороднейший металл, подлитый в медь, сообщает сему последнему звук свой, чистейший и приятнейший: так благодать, растворившись с духом нашим, сообщает ему свою Божественную чистоту, и внутренно сознаваемую, и вовне проявляемую. (29, с. 211)
В христианине уже не одно естество, а и благодать. На вид внешний он то же, что и все нехристиане, – а на деле он есть растворение и смешение естества и благодати. Медь, например, – одна – издает звук глухой, а в соединении с серебром звучит чище и звонче, хотя на вид разности и незаметно в той и другой. Медь одна – это естество наше; медь в соединении с серебром – это то же естество, облагодатствованное в Крещении. (29, с. 23)
Покаяние отверзает дверь дальнейшим в нас действиям Духа Божия, равно как нераскаянность затворяет ее. Сухая земля не плодородит: и в сердце, не орошенном слезами покаяния, не возращаются плоды духовные. Металл, не умягченный действием огня, не способен к обделке: такова и душа, не сокрушенная огнем покаяния. Покорись Духу, умягчись сокрушением, – и Дух Божий соделает из тебя сосуд в честь, чистый и светлый, благоугодный Домувладыке. (29, с. 182)
Чувства раскаяния, очевидно, имеют разлагающее действие. Слово некое проходит до разделения души же и духа, членов же и мозгов и судит помышления и мысли сердечные. Но цель, для чего производится сие в человеке благодатию Божиею, не та, чтобы только разорить, но чтобы чрез разорение старого создать новое. Это новое засеменяется веянием надежды на возможность все поправить. Есть возможность исправить неисправное и возвратить потерянное, только возьмись за дело. (1, с. 156–157)
В кающемся – то страх, то легкая надежда, то болезнование, то легкое утешение, то ужасы почти отчаяния, то веяние отрады милосердия сменяются одни другими и поставляют или держат его в состоянии разлагающегося, или расстающегося с жизнию, в чаянии, однако ж, восприятия новой.
Это болезненно, но спасительно, и так неизбежно, что кто не ощущал такого болезненного перелома, тот не начинал еще жить чрез покаяние. И нет надежды, чтобы человек возмог и стал очищать себя во всем, не прошедши чрез это горнило. Решительное и живое противление греху бывает только от ненависти к нему; ненависть к нему – от чувства зла от него; чувство же зла от него испытывается во всей силе в этом болезненном переломе в покаянии. Тут только всем сердцем ощущает человек, сколь великое зло есть грех; затем после и будет бежать от него, как от огня гееннского. Без этого же болезненного испытания, хоть и станет себя очищать иной, но будет очищать только слегка, больше внешне, чем внутренне, больше в делах, чем в расположениях; а потому и сердце его будет все оставаться нечистым, как непереплавленная руда. (1, с. 72–73)
Если кузнец, сделав нож, как следует не закалит его, нож этот остается мягким и ни к чему негожим. Точно так и человек, решившийся оставить грех и начать работать Господу, если не примет исповеди и святого Причастия, не имеет силы и мужества ни на какое добро; бывает вял, пропускает случаи к добру и всегда почти уступает препятствиям. А это значит то же почти, что оставаться в том же положении, как прежде, или остановиться на полдороги. (24, с. 37–38)
Без Таинства исповеди, или без словесного исповедания грехов своих пред священником в таинстве покаяния, без этого одно внутреннее раскаяние не только не полно, но и бесплодно; оно – пустоцвет. (30, с. 106)
Прибавьте и еще подобных мест побольше… и перечитывайте их… Они очистят око сердца вашего и научат как смотреть на скорби, утеснения, поношения. – Утвердитесь в убеждении, что все от Бога… до малейших случаев… и принимайте все, как лично от Него на вас налагаемое. И благодушествуйте, и благодарите. Ибо все ко благу вам, видимо ли то или невидимо. Знаете, как закаливают железные изделия? Окончив все в совершенстве, разжигают добела… и в холодную воду. (16, с. 163)
Когда сжать мех, наполненный водою, вода начнет бить из него фонтаном вверх, лишь найдет или прорвет отверстие. Стесняй и ты себя во время молитвы страхом суда, и вопль из сердца, как фонтан, устремится горе, взывая о помиловании. (7, с. 443)
Как из сосуда – переполненного – сама собою изливается вода; так из сердца, посредством молитвословий исполнившегося святых чувств, сама собою начнет исторгаться своя к Богу молитва. (31, с. 10)
А главное, что подобает? Уж браться за дело, так браться, а урывочками ничего не будет. Когда запружают пруд – как делают? Вдруг спешат завалить проход. А если положить ком земли и бросить дело, то вода разнесет его. Опять положить ком и оставить – опять вода разнесет. И так – труд без конца, – а пруда все-таки не состроим. Примените это к душе. Ток помышлений, как река, быстро льется из головы и сердца. Вдруг надобно зажать проходы, – и уж не отпускать. А если немного подержать и отпустить – ничего проку не будет. Это то же, что строить и разорять. (6, с. 51)
Рассеянные лучи солнца не зажигают сами собою, но когда посредством зажигательного стекла соберут их в одну точку, они зажигают скоро всякое горючее вещество. То же делается и в нас. Когда мы не внимаем себе, наши мысли и чувства находятся в рассеянии; а когда внимаем, они собираются воедино, и в сердце нашем возжигается тогда теплота – от помышления о Господе вездесущем и вся исполняющем.
И так, внимая себе и умно предстоя Господу в сердце, будем ходить в заповедях Божиих и во всем устроении церковном, – и благодать Духа будет неугасимо гореть в нас. Огнь Духа попалит тогда все нечистое, и мы созиждемся в жилище Божие сим Духом. Только все сие непременно надобно творить вместе. Коль же скоро чего будет недоставать, то это недостающее разорит и то, что есть, – и особенно, если недостает внимания к движениям сердца и осмотрительности. Вот недалекий пример тому! Мы ныне молимся и завтра будем молиться. Господь милостивый, смотря по усердию молящихся, пошлет иному теплоту и согреет сердце его. Это будет движение Духа благодати. Но если потом мы не поостережемся и или за столом употребим чего лишнее, или сну неумеренному предадимся, или пойдем развлекаться по гульбищам, или войдем в разгульное товарищество, или балаганы и театры пойдем смотреть – эти бесовские лицедейства, то вся собранная здесь теплота отойдет от нас, мы останемся опять пусты и холодны и, может быть, более, чем прежде. (29, с. 192)
У естествоиспытателей есть прибор, состоящий из вогнутой большой тарелки, которая, принимая лучи теплоты, собирает их в одну точку и зажигает таким образом вещество, какое будет подставлено. Нечто подобное можно сделать и над сердцем. Соберем на своде ума нашего все поразительные истины, какие представляет нам святая вера, и наведем их на сердце. Теснимое и проникаемое ими со всех сторон, оно, может быть, уступит силе их, умягчится, расплавится, породит пары воздыханий и загорится огнем сокрушения. (9, с. 330–331)
Порывы высших стремлений духа суть остатки образа Божия в человеке – образа разбитого, посему и обнаруживаются подобно тому, как лучи раздробленные и рассеянные. Надобно собрать эти лучи в одно, как бы сконцентрировать, и тогда в фокусе образуется луч зажигающий. Сие-то, так сказать, сконцентрирование лучей духа, единичного в себе, но раздробившегося в многочастной душе и производит возбуждающая его благодать и возжигает огнь жизни духовной, не в холодное созерцание поставляя человека, а в некое горение живительное. Такое собрание духа воедино сходится в чувстве Божества: тут и зародыш жизни. Так и в природе: до тех пор не является жизнь, пока силы ее действуют раздробленно; но как скоро высшая сила собирает их воедино, тотчас является живое существо, например, растение. Так и в духе. Пока стремления его прорываются раздробленно, то одно, то другое, и одно в одну сторону, а другое в другую, – нет в нем жизни. Когда же высшая, Божественная сила благодати, одновременно наитствуя дух, сводит все его стремления воедино и держит их в сем едином, тогда – и огнь жизни духовной. (1, с. 131–132)
Когда душа состоит вне благодати, оболочка ее
Эта светозарность внутренняя у таковых нередко прорывается и наружу и бывает видима для других. Бывши в С.-Петербурге в сороковых годах, я слыхал об этом от некиих и очень желал повидеть то своими очами. Случилось мне принять к себе одного инока, в котором начали уже проявляться ощутительные действия благодати. Началась речь о духовных вещах. По мере того, как входил он в себя и мысль его углублялась, лицо его все более и более светлело, а потом стало все бело, как снег, и глаза его искрились. И об отце Серафиме Саровском говорят, что он часто просветлялся, особенно во время молитвы в церкви видимо для всех. О подобных проявлениях есть много сказаний в отечниках. Об одном пишется, например, что лишь только он, став на молитву, поднял руки к небу, как из всех пальцев обеих его рук потекли пуки света на довольное пространство. О другом говорится, что ученик его пришел к нему за чем-то и постучался; ответа не было. Он пригнулся посмотреть в скважину и увидел, что старец стоял весь в огне, как столп света. И много-много есть таких сказаний. И про святителя Тихона я еще маленький слышал нечто подобное. Преображение Господне, когда Он явился весь облистан светом, одного с этим происхождения. (3, с. 101–102)
Вам, вероятно, приходилось слышать вопрос, как святые слышат молитвы наши, или, может быть, и сами вы задавали его себе. В ответ на него толкуют-толкуют, а вопрос все остается вопросом. По-моему же, при предположении той [лучезарной] стихии, выходит, как святые могут не слышать наших молитв? Вы знаете, как действует электрический телеграф? В Петербурге, например, заводят известный аппарат, в то же мгновение то действие петербургское отражается в Москве в подобном же аппарате и в том же значении, в каком там происходит движение. Почему так бывает? Потому что и аппараты те однородны, и соединяющая их проволока к ним же подлажена. Так, что действие такого телеграфа – то наша молитва. Мы и святые – как бы два аппарата – однородные, а среда, в коей святые и коею окружены души наши, – это проволока. Когда истинная молитва – сердечная – подвигнется в душе, тогда она, по той стихии, воздействуя на нее, как лучом света, пролетает до святых и сказывает им, чего мы хотим и о чем молимся. Между нашею молитвою и услышанием нет промежутка, только надобно, чтоб молитва шла из сердца. Оно у нас и есть телеграфный для неба снаряд. Те же молитвы, кои не из сердца, а из головы только и с языка идут, не дают луча, восходящего на небо, и не бывают слышны там. Да это и не молитва, а только приемы молитвенные…
Не буду скрывать от вас, что хоть помолились вы так, но чтобы всегда так молиться, едва ли сможете. Такую молитву Бог дает или Ангел-Хранитель возбуждает. И она приходит и отходит. Из этого не следует, однако ж, что нам позволительно оставлять труд молитвенный. Приходит она, когда кто трудится в молитве, а кто не трудится, к тому не придет. И видим, что св. Отцы много трудились в молитве и трудами сими возгревали в себе дух молитвенный. Как доходили они до этого, изображение того оставили они нам в своих писаниях. Все ими на сей предмет сказанное составляет науку о молитве, которая есть наука из наук… И еще приложу: важнее молитвы ничего нет. Следовательно, и трудиться над нею должно – и усерднее, и больше всего. (3, с. 55, 56–57)
Когда собираются облака на небе и покрывают все видимое нами небо, – они бывают полны световым веществом, которое называют электричеством. Вещество сие любообщительно, и, как только есть где готовность принять его, оно тотчас исходит и явно бывает – и там – на небе, и здесь – на земле. Привлекают его предметы – высокие, острые, чистые; проводит влажность, течение воздуха. Когда есть что из сего в земных вещах и в такой силе, что способно привлечь его, оно нисходит на землю, а когда нет, не нисходит, – и облака проходят так. – Точь-в-точь то же бывает и в духовной жизни. – Покров небесный простерт, как облако, над нами и исполнен небесных благодатей – любообщительных, готовых тотчас низойти, если есть между нами лица, привлекающие и способные принять, – такие, т. е. лица, кои по свойствам своим духовным подобны предметам вещественным, привлекающим из облаков свет. – Вот сии свойства! Что в вещественном – высота, то в духовном – смирение: ибо оно у Господа высоко; что там острота, то здесь устремление ума на небо; что там чистота, то здесь искренность желания небесных вещей; что там течение воздуха, то здесь движение святых чувств и помышлений; что там влажность, то здесь сокрушенное и слезящее сердце; что там теплота, то здесь горение духа, уповательною молитвою согретого. (33, с. 4–5)
Слыхали вы о веществе, которое называют электричеством? Когда его возбудят в какой-либо вещи или наполнят им вещь, тогда сия вещь делается сосудом электричества, и кто коснется ее, из нее исходит искра и делает чувствительный удар в палец или в ту часть, которой коснешься ее… Так Бог устроил Церковь – всю ее и все то, что есть в ней, исполнил благодати; так что ищущие через все церковное могут восприять ее. Того слово обращает, другого – пение, того икона поражает, другого – священнодействие… тот великим чем поражается, а другой – малым; но во всех случаях действие одно, как удар какой исходит, поражает сердце, и оно становится с той минуты иным…
Как во внешней природе, – употребим то же сравнение, – помянутое электричество не на всякое тело действует… но на те только, кои к тому предрасположены… так и в духовном мире: пока не вообразятся в духе нашем потребные расположения к приятию благодати, благодать не изливается в него, чтобы не быть излиянною всуе. (34, с. 14–15)
«Много сплю, ем много». Сибаритство, выходит, магометанство. Видали вы электрическую машину? Подле колеса у ней есть медный цилиндр, в который из колеса, чрез трение, переходит электричество и набирается в нем в такой силе, что убить может, если коснуться неосторожно. Но если из этого цилиндра пустить в землю цепочку, то в нем и знаку не будет электричества, потому что оно в то же время, как входит в цилиндр, переходит в цепочку и уходит в землю. В таком точно положении вы с своим сном и ястием. Что ни успеете вы собрать духовного, все то что чрез них рассеивается, уходит – и вы пусты. Нет, уж тело надо стеснить малоспанием и малоястием, и преутруждением. Кто из отцов наших имел успех без стеснения плоти? Я, кажется, вам писал, что тело надо держать в струнку… как солдата во фрунте. Вот это и есть, что теперь говорю. Пока будете покоить тело, не ждите ничего доброго. (12, с. 181–182)
Когда мысль погрузится в Беспредельного и выйдет из себя, то исчезает в глубоком изумлении. Но лишь только обратится к себе, то, принося с собою сознание Беспредельного и в сей же акт, как бы налагая его на свое ничтожество, поражается, как ударом каким, сею несоизмеримостию и падает в благоговейном трепете в прах пред созерцаемым величием Бога при сознании своего ничтожества. Но должно знать, что сей страх не имеет муки. Им поражаться сладостно, как и вообще всякое мысленное, но истинное прикосновение духа нашего к Богу, из Коего он, есть сладостно и блаженно. Сила сего благоговейного страха велика: он проходит до разделения души и духа, членов же и мозгов, как бы истнивает и истончевает духовным действием своим и душу, и тело. Чувствующий его падает ниц, готов бы пройти в утробу земли, сквозь все твари, в бездну, туда, где нет ничего, от сознания своего ничтожества и величия Божия. Но при всем том ему приятно пребывать в сем состоянии: оно разливает отрадную прохладу в существе его, может быть, оттого, что есть истинное стояние твари в отношении к Творцу, или оттого, что здесь совершается истинное, а не мысленное проникновение ее существа силою и действием Божества. Оттого плодом благоговейного страха всегда бывает отрезвление, освежение, очищение духа. Как молния, проходя пространства воздушные, пожигает там всякую нечистоту и примесь и делает воздух чистым, так и огнь Божества, при благоговейном страхе, поедает нечистоту духа и очищает его, как злато в горниле. Потому все, проходившие степени совершенства, существенным условием к тому, а вместе могущественнейшим средством, признают сей благоговейный страх. (6, с. 339–340)
Некто из старцев написал: я похож на коня, который пасется без хозяина; кто ни вздумает, садится и ездит; лишь только слезет один, наездившись, как садится другой и то же делает и т. д. Это говорил он о блуждании туда и сюда помыслами. Посредством их враг ездит на нас. Надо прибавить, что то же делает он и посредством многоделия и многозаботливости в парительной зазнавательности. (7, с. 437)
И в других многих местах Слова Божия молитва поставляется в неотлучном союзе со всеми добродетелями как царица их, вслед которой они все устремляются и которая все их влечет вслед себя, или еще лучше, – как благоуханный цвет их. Как цвету, чтоб явиться и привлечь взоры, надо быть предшествуему листьями, стволом с ветвями и корнем; так и молитве, чтоб она, как цвет, расцвела в душе, должны предшествовать и ей сопутствовать добрые духовные расположения и труды, кои в отношении к ней суть: то – как корень, какова вера, то – как ствол с ветвями, какова многодеятельная любовь, то – как листья, каковы все подвиги духовно-телесные. Когда насаждено в душе такое святое древо, тогда на нем то утром, то вечером, то в продолжение дня, судя по свойству его, будет свободно распускаться цвет молитвы и исполнять благоуханием всю внутреннюю храмину нашу. (31, с. 22–23)
Как цвету, чтоб явиться и привлечь взоры, надо быть предшествуему листьями, стволом с ветвями и корнем; так и молитве, чтоб она, как цвет, расцвела в душе, должны предшествовать и ей сопутствовать добрые духовные расположения и труды, кои в отношении к ней суть: то – как корень, какова вера, то – как ствол с ветвями, какова многодеятельная любовь, то – как листья, каковы все подвиги духовно-телесные. Когда насаждено в душе такое святое древо, тогда на нем то утром, то вечером, то в продолжение дня, судя по свойству его, будет свободно распускаться цвет молитвы. (31, с. 22–23)
Царствие Божие в нас есть, когда Бог воцаряется над нами, когда душа во глубине своей исповедует Бога своим Владыкою и покорствует Ему всеми силами, и Бог владычно действует в ней и
Младенчество в молитве, как и вообще во всем строе душевном, есть самое лучшее настроение, – и берегите его… и просите Господа не допустить потерять вам это чувство. Дети подходят к отцу или матери и ничего не говорят, только увиваются около них, – оттого, что им сладко быть при них… Тако себя имейте, чтоб в простоте сердца всегда увиваться около Господа. (12, с. 89)
Приступая к совершению правила, станьте в присутствие Божие, сознайте, что вам нужно изречь Богу, и изрекайте то, как дитя сказывает желания свои отцу своему. Сколько можно больше простоты и искренности. Ибо беседуете в лице Богу, Который видит все, что у вас на душе. Не сочиняйте и не прибирайте слов, а скажите все так, как есть и как требует сердце. (14, с. 189)
Непрестанно молись, – трудись в молитве, – и приобретешь непрестанную молитву, которая сама уже станет совершаться в сердце без особых напряжений. Всякому очевидно, что заповедь св. Апостола не исполняется одним совершением положенных молитв в известные часы, но требует всегдашнего хождения пред Богом, посвящения всех дел Богу, всевидящему и вездесущему, возгреванием теплого к небу обращения умом в сердце. Вся жизнь, во всех ее проявлениях, должна быть проникнута молитвою. Тайна же ее в любви к Господу. Как невеста, возлюбившая жениха, не разлучается с ним памятию и чувством; так душа, с Господом сочетавшаяся любовию, неотступно с Ним пребывает, теплые обращая к Нему беседы из сердца.
Слыхали вы, что есть непрестанная молитва? Возжелайте и взыщите. Станете искать и обрящете. Зародыши ее есть уже у вас – это чувство к Богу, по временам бывающее. У вас оно было в силе, но вы допустили охладеть ему. И оно приходит по временам. Вот это чувство старайтесь сделать постоянным, – и это будет непрестанная молитва. Любили вы когда-либо кого-нибудь сильно? Припомните, как любимое лицо не отходило от сердца и чувство все было в нем, и мысль не отходила, и все, что вы делали, – думали, что то лицо видит, и старались сделать, что делали, хорошо, чтобы не заслужить неодобрения от того лица. Непрестанная молитва похожа на это, только место имеет в другой области. Помоги вам Господи найти такое к Нему чувство. Тогда всем оплошностям, вялостям и разленениям – конец!!! (11, с. 212)
5.
1. Путь ко спасению. Краткий очерк аскетики. М., 1899.
2. Начертание христианского нравоучения. Т. 1, 2. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994.
3. Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться? СПб., 1991.
4. Краткие мысли на каждый день года по церковному чтению из Слова Божия. М., 1991.
5. Краткие мысли на каждый день года, расположенные по числам месяцев. М., 1882.
6. Письма о христианской жизни. Ч. 1–4. СПб., 1880.
7. Письма к разным лицам о разных предметах веры и жизни. М., 1995.
8. Слова к владимирской пастве. Владимир, 1869.
9. Созерцание и размышление. М., 1998.
10. Письма о христианской жизни / Начертание христианского нравоучения. Т. 1. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994.
11. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск I.
12. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск II.
13. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск III.
14. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск IV.
15. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск V.
16. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск VI.
17. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск VII.
18. Собрание писем. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1994. Выпуск VIII.
19. Толкования посланий апостола Павла. Послание к Римлянам. М., 1996.
20. Толкования посланий апостола Павла. Послание к Ефесеям. М., 1998.
21. Советы православному христианину и комментарии. М., 1994.
22. Толкования посланий апостола Павла. Первое послание к Коринфянам. М, 1998.
23. Псалом сто-осмнадцатый. М., 1993.
24. О покаянии, исповеди, причащении святых Христовых Таин и исправлении жизни. Слова преосвященного Феофана во святую четыредесятницу и приготовительные к ней недели. М., 1998.
25. Толкования посланий апостола Павла. Пастырские послания. Свято-Введенский Печерский монастырь. 1995.
26. Толкования посланий апостола Павла. Послание к Колоссаем и Филиппийцам. М., 1998.
27. О вере и нравственности по учению православной церкви. М., 1991.
28. Письма о христианской жизни / Прибавления. Ч. 1–4. СПб., 1880.
29. Слова на Господские, Богородичные и торжественные дни. М., 1883.
30. Письма о духовной жизни. М., 1996.
31. Четыре слова о молитве. М., 1903.
32. Сборник о молитве Иисусовой. М., 1994.
33. Небесный покров над нами. СПб., 1996.
34. О самом главном. М., 1996.
35. Митерикон. СПб., 1996.
36. Ответы на вопросы инока о молитве. М., 1910.
37. Невидимая брань. М., 1996.
38. Толкования посланий апостола Павла. Послания к Солунянам, к Филимону, к евреям. М., 1998.
Иллюстрация на обложке: икона "Видение Иоанна Лествичника", Новгород, XVI век.
Номер источника и страницы (см. Библиографию).
Речь идет о книге Феофана Затворника «Святые отцы о трезвении и молитве». –
Имеется в виду правило из книги «Рассказы странника духовному своему отцу» и применимо оно лишь на определенном уровне молитвы; выполнение его должно обсуждаться с духовником. –
Речь идет о книге святителя Феофана «Письма о духовной жизни», составленной по поводу писем графа М. М. Сперанского. –
Это правило, данное святителем Феофаном, применимо лишь на определенном уровне молитвы, и выполнение его должно обсуждаться с духовником. –
Речь идет о художественном делании Иисусовой молитвы по преп. Симеону Новому Богослову. –
Преподобный Максим Капсокаливит (Кавсокаливит) подвизался на Святой Горе Афон в XIV веке. Проводил особо строгую подвижническую жизнь в чрезвычайных подвигах духовной жизни. Получил особую благодать умной молитвы «ходатайством Пресвятой Богородицы за особенное благоговение к Ней и за свои подвиги». –