Пролог

Вначале был человек по имени Уинстон Дуарте. А потом человека не стало.

Последние мгновения Дуарте были банальны. Он сидел на диване в своем кабинете, в самом сердце Дома правительства. В рабочий стол лаконийского дождевого дерева, зернистого, как осадочная порода, был встроен экран, где тысячами, соперничая за внимание, отображались отчеты. Отлаженный механизм империи неспешно двигался к цели, с каждым поворотом колес работал все более гладко и точно. Дуарте изучал доклады службы безопасности Оберона, где губернатор в ответ на действия сепаратистов стал набирать в силовые структуры людей из местных. Тереза, единственная дочь Дуарте, отправилась в очередной запретный поход за территорию. Дуарте считал, что такие одиночные вылазки на природу, не попадающие, как думала его дочь, в поле зрения бдительной лаконийской охраны, полезны и важны для ее развития, и наблюдал за ними не только снисходительно, но и гордо.

Совсем недавно он поведал Терезе о грандиозных планах — она станет второй пациенткой Паоло Кортасара, и ее сознание откроется и углубится, как у самого Дуарте. Она присоединится к отцу и будет жить, возможно, не вечность, но бесконечно долго. Пройдет еще сто лет, и они будут все так же править империей человечества. Тысячу лет. Десять тысяч.

Если только...

Требовалось преодолеть огромное сопротивление. «Если» было огромно. Если он сумеет противостоять привычке людей к самоуспокоенности. Если сможет убедить огромное и бестолковое сборище людей — человечество — в том, что нужно действовать, чтобы избежать участи своих предшественников. Либо они сделают все возможное, победят тьму третьей стороны кольца врат, либо все погибнут от рук этой тьмы.

Эксперименты в системе Текома были подобны всем значительным шагам в истории человечества. Начиная с того момента, как первое млекопитающее решилось встать на задние лапы, чтобы выглянуть из травы. Если все получится, мир снова станет другим. Одно всегда приходит на смену другому. Это совершенно не удивительно.

В те последние свои мгновения Дуарте потянулся за чаем, но одно из новых и странных чувств, подаренных доктором Кортасаром, позволило ему заметить, что чайник уже остыл. Осознание молекулярной вибрации было схоже с физическим ощущением тепла и описывало ту же материю. Но простое человеческое чувство было как игрушечный свисток по сравнению с симфонией глубины обновленного сознания Дуарте.

И последний миг наступил.

Когда Уинстон Дуарте решил вызвать камердинера и потребовать свежий чай, и уже потянулся за пультом, его разум разлетелся как куча соломы, взметенная ураганом.

Пришла боль, огромная боль. Но того, кто мог ее чувствовать, больше не было, поэтому она быстро угасла. Не осталось ни форм, ни сознания, исчез тот, чьи мысли всплывали и затухали. Нечто более тонкое, хрупкое и изящное неизбежно погибло бы. Цепь понятий и представлений, составляющих Дуарте, разлетелась в клочья, но не плоть, в которой он существовал. Тонкие потоки энергии в его теле, разрушая связи, перешли в шторм невидимой турбулентности. А потом, когда некому стало их воспринимать, они начали замедляться и наконец замерли.

Тридцать триллионов клеток организма Дуарте продолжали потреблять кислород из состава жидкости, бывшей до тех пор его кровью. Те структуры, что когда-то были нейронами, объединились, словно собутыльники, поднимающие стаканы одновременно, сами того не замечая. И возникло нечто новое. Не привычно вещественное — в образовавшейся пустоте появилась только схема, контур. Не танцор, а танец. Не вода, а водоворот. Не сознание и не человек. Появилось нечто.

Когда начало возвращаться сознание, первыми появились краски. Синяя, но без слова для названия синевы. За ней красная. Потом белый цвет, тоже что-то значивший. Как фрагмент понятия. Снег.

Пришла радость и длилась дольше, чем страх. И само собой неизвестно откуда принеслось глубокое, бурное изумление. А структуры возникали и исчезали, соединялись и расходились. Часть из них распадалась медленнее, иногда они связывались друг с другом, иногда держались из-за этого дольше.

Как младенец, постепенно соединяющий зрительный образ, осязание и ощущения собственных мышц в одно целое, еще не названное «стопа», эти клочья сознания, коснувшись вселенной, начали формировать некое понимание. Это нечто ощутило свою неуклюжую, грубую телесность, проталкивающую химические вещества в широкие прогалы между клетками. Оно чувствовало пульсирующую вибрацию, окружавшую кольцо соединяющих миры врат, думало о язвах и ранах. Оно что-то чувствовало. Оно что-то думало. Оно вспоминало, как помнить, и опять забывало.

У него была причина и цель. Нечто для оправдания зверств, совершенных, чтобы избежать худшего. Он предал свой народ. Он устроил заговор против миллиардов. Приговаривал к смерти тех, кто был ему верен. Да, причина была. Он вспомнил. И забыл. И он заново открыл для себя великолепное сияние желтого, целиком погрузившись в новое ощущение.

Голоса доносились до него как симфонии. Доносились как кваканье. Он был поражен, обнаружив, что существует, и что он — это он. Что-то он обязан был сделать. Кажется, спасти человечество. Что-то грандиозное до абсурда.

Он забыл.

«Вернись, папочка, не оставляй меня».

Он привычно сосредоточился на дочери, как в те давние времена, когда в младенчестве она спала рядом с ним. Дочь хныкала, и он просыпался, чтобы не потревожить жену. Дочь держала его руку в своих руках. Она что-то говорила. Он не помнил слов, и пришлось возвращаться назад, туда, где она их произносила. «Доктор Кортасар. Он хочет меня убить».

Это показалось неправильным. Он не знал почему. Где-то поднимался и опять затихал шторм. Это связано. Он должен был спасти их от шторма, от того, что в нем. Или же от их собственной, чересчур человечной природы. Но была там и его дочь, и она была необычной. Он видел, как страдание растекается от ее мозга по всему телу. Боль в ее крови наполняла воздух вокруг. И теперь он хотел — хотел успокоить ее, утешить. Он хотел поправить для нее все, что не так. Но, что интереснее, он впервые чего-то хотел.

Странность чувств, все эти ощущения, отвлекли его, и фокус сместился. Он держал дочь за руку и где-то блуждал. Когда он вернулся, то по-прежнему держал ее руку, но она теперь стала кем-то иным. «Мы должны вас просканировать, сэр. Это будет не больно».

Он припомнил про доктора Кортасара — «он хочет меня убить». Стал отпихивать Кортасара, толкая пустоты между крошечными частицами, составлявшими его физическое существо, пока человек не закружился как пыль. Так. С этим справился. Но усилие утомило Дуарте, все тело ныло. Он позволил себе расслабиться, но даже тогда следил, чтобы дрейф был поменьше. Его нервная система разладилась, однако продолжила упорядочиваться. Его тело продолжало существовать, даже если существовать не могло. И он восхищался таким упорным отторжением смерти, словно это было нечто вовне. Абсолютно бессмысленное физическое стремление каждой клеткой двигаться дальше, ожесточенная жажда продолжать жизнь, не нуждавшаяся даже в усилиях его воли. Это все что-то значило. Это важно, просто он должен вспомнить. Это как-то связано с его дочерью. Как-то связано с ее безопасностью и здоровьем.

И он вспомнил. Вспомнил, что был человеком, любящим своего ребенка, вспомнил, как был человеком. Вспомнил нечто более сильное, чем стремление построить империю. Вспомнил, что он создал из себя нечто, отличающееся от человека. Нечто большее. И понял, что это инопланетная сила и сделала его слабым. Понял, как простое и грубое вещество тела удержало его от полной аннигиляции. Меч, сразивший миллиард ангелов, причинял приматам в наполненных воздухом металлических пузырях только некоторые неудобства. Человек по имени Уинстон Дуарте, находившийся на полпути между ангелом и обезьяной, был расколот, но не убит. И осколки находили свой путь.

Но существовал кое-кто еще. Человек, чьи мысли как русла высохших рек. Еще один измененный. Джеймс Холден, враг Дуарте, ставший врагом и его врага, причем много раньше, чем Дуарте был расколот и снова восстал из осколков.

С беспредельным усилием и осторожностью он подтягивал внутрь все свое сознание, невыносимо сложное и необъятное, все сильнее и сильнее сжимая себя в то, чем был. Синий цвет угас и стал тем, что он знал, когда был человеком. Ощущение бушующей по ту сторону бури, насилия и угрозы ушло. Он почувствовал теплую, пахнущую железом плоть собственной руки, сжимающей пустоту. Он открыл глаза, повернулся к панели управления связью и открыл соединение.

— Келли, — произнес он. — Ты не мог бы принести мне свежего чая?

Пауза длилась меньше, чем можно было ожидать в таких обстоятельствах.

— Да, сэр, — отозвался Келли.

— Благодарю.

И Дуарте разорвал соединение.

В его кабинете поставили медицинскую кровать со вспененным матрасом для предотвращения пролежней, но он сидел за своим рабочим столом, будто никогда его и не покидал. Он внимательно изучил свое тело и заметил, как оно ослабло, как уменьшились мускулы. Он поднялся, сцепил руки за спиной, подошел к окну, проверяя, сумеет ли. Сумел.

На улице моросил мелкий дождь. Дорожки покрылись лужами, трава стала яркой и чистой. Он потянулся к Терезе, и отыскал ее. Она не близко, но и не в беде. Он будто снова наблюдал за ее походом по дикой местности, но без использования линз и камер. Его любовь и терпение к ней были безграничны. Как океан. Но это сейчас не главное. Первейшим проявлением его любви к дочери была работа, и он обратился к ней, как и в любой другой день.

Дуарте открыл перечень документов, так он начинал каждое утро. Обычно список выходил на страницу. На этот раз — целый том. Он отсортировал категории и начал с состояния трафика через пространство колец.

В его отсутствие дела шли, мягко говоря, плохо. Технические отчеты о потерях станции «Медина» и «Тайфуна». Доклады военных с анализом осады Лаконии, утрата строительных платформ. Разведка сообщает об усилении оппозиционных настроений во множестве населенных людьми систем и о попытках адмирала Трехо осуществить мечту об объединенной империи без Дуарте.

Однажды, когда после смерти матери прошло не так много времени, Тереза решила приготовить для отца завтрак. Она была совсем маленькой, ничего не умела и потерпела сокрушительную неудачу. Он помнил корку хлеба с кучкой джема и торчащим сверху куском застывшего масла. Но сочетание стараний, смелости замысла и пафоса было по-своему прекрасно. Воспоминание сохранилось из-за того, что в нем идеально сливались любовь и смущение. То же самое с Трехо.

Теперь он так ясно понимал пространство колец. Слышал его отголоски среди тканей реальности, словно прижимал ухо к палубе корабля, оценивая движение. Гнев противника был сейчас для него очевиден, как если бы он слышал вражеские голоса. Крики, разрывавшие то, что не было воздухом, в том, что не было временем.

— Адмирал Трехо, — произнес он, и Антон Трехо вздрогнул.

***

Уже пятую неделю Трехо совмещал пресс-тур и повторное покорение системы Сол. После долгого дня, посвященного радушному приему и обмену речами с местными лидерами, он сидел у себя в каюте. Теперь он был лицом почти обрушившейся империи и старался не показывать, насколько близок к тому, чтобы потерять все. После тяжелого полета из Лаконии длиной в несколько недель это было утомительно. Адмиралу не хотелось ничего, кроме крепкой выпивки и восьми часов сна. Или двадцати. Вместо этого он вел сеанс связи с генеральным секретарем Дюше и его марсианским коллегой, оба были на Луне — достаточно близко, чтобы не мешала световая задержка. Политики улыбались и лгали, а Трехо улыбался и угрожал.

— Конечно, мы понимаем необходимость как можно скорее восстановить орбитальные верфи и продолжить работу. Восстановление нашей общей обороны критически важно, — сказал Дюше. — Однако, учитывая беспорядки, последовавшие за нападением на Лаконию, первейшей заботой является защита нашего оборудования. Нужны гарантии, что ваши корабли способны защитить эти дорогостоящие объекты. Мы не хотим стать мишенью для подполья.

Вас только что разнесли в пух и прах, ваши верфи взорваны, вы потеряли два самых мощных боевых корабля, вы изо всех сил пытаетесь сохранить целостность империи. У вас достаточно кораблей, чтобы заставлять нас делать эту работу?

— Мы потерпели некоторые неудачи, да, — ответил Трехо, растягивая слова, как обычно, когда сердился. — Но беспокоиться не о чем. У нас достаточно эсминцев класса «Пульсар», чтобы обеспечивать безопасность системы Сол.

Я только что снова вас захватил всего с парой десятков таких кораблей, и у меня их еще до хрена, и я их вызову, если потребуется. Поэтому делайте, что я сказал, черт возьми.

— Приятно слышать, — сказал премьер-министр Марса. — Пожалуйста, передайте Первому консулу, что мы изо всех сил постараемся уложиться в график работ.

Пожалуйста, не надо бомбить наши города.

— Я ему передам, — отозвался Трехо. — Первый консул ценит вашу поддержку и преданность.

Дуарте теперь слюнявый дебил, но если вы отдадите мне корабли, чтобы удержать империю, мне не придется выжигать ваши проклятые планеты, и может быть, вместе мы победим.

Трехо разорвал соединение и откинулся на спинку кресла. Его негромко звала бутылка виски в шкафу. Зов свежезастеленной кровати звучал куда громче. А у него не было времени ни на то, ни на другое. Подполье продолжало устраивать бунты более чем в тысяче трехстах системах. И это только проблема с человеческой расой. А были еще проблемы с вратами — то, что стояло за ними, искало способ истребить человечество, уничтожая целые системы.

Нет покоя нечестивым. Нет мира праведникам.

— Соедини меня с представителем Ассоциации миров, не помню, как там ее, — сказал он.

Никто не слышал его, кроме корабля.

На экране зажглась надпись «соединение». Время новых лживых улыбок. Еще больше завуалированных угроз. Больше — он поискал подходящее слово — больше дипломатии.

— Адмирал Трехо, — раздался голос у него за спиной.

Голос был знакомый, но такой неожиданный, что рассудок не сразу его опознал. На краткий миг мелькнула безумная мысль, что это его адъютант все время скрывался в каюте, а сейчас решил объявиться.

— Антон, — сказал голос, тише и дружелюбнее.

Трехо развернулся вместе с креслом. У изножья его кровати, сцепив руки за спиной, стоял Уинстон Дуарте, в черных брюках и свободной простой рубахе. Босиком. Волосы взъерошены, словно он только встал с постели. И выглядел он абсолютно реальным.

— Тревога, — произнес Трехо. — Полная проверка этой каюты.

Дуарте, кажется, огорчился.

— Антон, — повторил он.

За миллисекунды корабль обшарил каждый дюйм каюты в поиске чего-нибудь или кого-нибудь постороннего. Экран поиска сообщил Трехо, что помещение свободно от подслушивающих устройств, опасных химикатов и неизвестных объектов. А так же то, что он здесь единственный человек. Корабль спросил, не желает ли он вызвать вооруженную охрану.

— У меня инсульт? — спросил у видения Трехо.

— Нет, — ответил Дуарте. — Хотя, может быть, тебе следует отдохнуть. — Призрак, остающийся в комнате, сочувственно пожал плечами. — Слушай, Антон. Ты сделал все возможное, чтобы удержать империю от распада. Я видел отчеты. Мне известно, насколько тяжела такая работа.

— Вас здесь нет, — сказал Трехо, цепляясь за здравый смысл и не веря собственным чувствам.

— Для меня понятие «здесь» стало до странного гибким, — согласился Дуарте. — И хотя я очень ценю проделанную тобой работу, теперь ты можешь отойти в сторону.

— Нет. Это не конец. Я еще борюсь за единство империи.

— И я это ценю. Поверь. Но мы выбрали неправильный путь. Мне потребуется время, чтобы это обдумать, но теперь я лучше понимаю происходящее. Все наладится.

Трехо так нуждался в этих словах, так хотел в это верить, что сейчас они накрыли его как волна. Даже ощущение от первого поцелуя было не таким захватывающим.

Дуарте улыбнулся ему, ласково и немного печально.

— Мы с тобой построили империю, охватывающую галактику. Кто посмеет сказать, что мы мыслим недостаточно широко?

Образ, иллюзия или проекция... что бы это ни было, оно исчезло так же внезапно, как появилось, словно кадр сменился.

— Твою мать, — ни к кому не обращаясь, произнес Трехо.

На экране у него над столом еще мигало сообщение системы безопасности. Он шлепнул рукой по кнопке.

— Сэр, — заговорил дежурный офицер. — Мы получили сигнал тревоги из вашей каюты. Вы хотите...

— У вас пять минут, чтобы подготовиться для полета к кольцу, на максимуме.

— Сэр?

— Включить тревогу, — приказал Трехо. — Все по местам. Нужно возвращаться в Лаконию. Немедленно.

Глава седьмая. Джим

— Почему я слышу об этом только сейчас? — спросила Тереза.

Джим не мог сказать, вызвано ли напряжение гневом, страхом или чем-то иным, но оно покрывалом окутало плечи девочки. Пристальный остановившийся взгляд был сосредоточен где-то над его правым плечом. Со времен Лаконии Джим знал, что это ее способ внимательно вслушиваться.

Странно было думать, что именно Джим провел с ней больше времени, чем все остальные. Они оба прожили годы в Доме правительства — она как дочь Первого консула, он пленником. Или может быть, они оба были пленными, каждый в своем роде.

— Это я виноват, — сказал Джим. — Не хотел даже рассматривать то, что, возможно, не сложится.

В ее взгляде блеснул вопрос.

— И расстраивать тебя не хотел, — добавил он.

— Но сложилось же.

— Это школа-пансион в системе Новый Египет. Пресвитерианская академия Сохага...

— Меня не интересует религиозное образование, — перебила она.

— Оно не религиозное. То есть, там есть и службы, и уроки религии, но необязательные.

Тереза минуту раздумывала над этим, словно откусила кусочек и решала, не выплюнуть ли его.

— И кузина, — сказала она.

— Элизабет Финли. Она кузина твоей матери, а о твоем отце, наверное, была невысокого мнения. Это вроде как идеальный вариант. Она знает, кто ты, и позаботится о твоей безопасности. У нее нет личных причин преклоняться перед Лаконией, и поэтому нам незачем беспокоиться, что она тебя выдаст по сходной цене.

— Значит, вы ее проверяли?

— Подполье сделало все, что могло. Она кажется нам надежной.

И к тому же в Новом Египте нет серьезного присутствия ни Лаконии, ни подполья. Это тоже плюс.

Взгляд Терезы опять уплыл за его плечо — она думала.

Как и все каюты на «Роси», комнатка Терезы была рассчитана на марсианского военнослужащего тех времен, когда это еще что-то значило. Джим привык к спартанской обстановке для себя или для остальных. Но для девочки-подростка это было почти как тюрьма. Джим в пятнадцать учился на втором курсе Высшей школы Северного Френчтауна и ломал голову лишь над тем, как поспать утром лишних двадцать минут, как не выдать полное отсутствие интереса к урокам химии мистера Лорена и пойдет ли с ним на свидание Деливеранс Бенавидес. В те времена вся Монтана казалась ему слишком тесной. У Терезы было всего несколько квадратных метров.

— А что будет с Ондатрой?

— Финли говорит, что с ней не будет проблем. У них есть и другие студенты с питомцами. В основном, служебными, но это неважно.

— Ну, не знаю, — сказала она. — Мне здесь нравится. И Амос меня обучает. И еще здесь меньше неопределенности. Я же не знаю тех людей. И не думаю, что смогу довериться им.

— Понимаю, — ответил Джим. — Только это военный корабль. И мы на войне. И хотя ты вытащила нас из огня, мне неловко использовать тебя как щит.

— Я хороший щит.

— Согласен. Но я с этой игрой покончил.

— Почему? — спросила она. — Знаю, ты не хочешь, но ведь получилось. И дальше будет получаться, по крайней мере, несколько раз. Почему ты отказываешься от собственной защиты?

Джима удивила искренность ее тона.

— Щит берет удар на себя, — сказал Джим. — По щитам стреляют. Для того они и нужны. Однажды кто-нибудь решит вывести «Роси» из строя, пробив его двигатель. Или что стоит рискнуть и ударить пару раз из рельсовой пушки. В этом весь расчет — враг задумается, и да, с тобой меньше вероятность, что нас пристрелят. Но я не хочу, чтобы ты погибла ради меня. Мне такое не по душе.

Тереза наклонила голову, словно услышала незнакомый звук.

— Тебя это беспокоит.

— Ага. Вроде того.

Если Джим ожидал от нее излияния чувств — благодарности или восторга, или хоть уважения к его честности, то выбрал не ту девушку. Тереза изучала его как незнакомую разновидность бабочки. Это не было неуважением, но и уважением тоже не назовешь. Джим увидел, что она приняла решение, и ждал, пока она не произнесла его вслух.

— Если я поеду, и мне там не понравится, я смогу вернуться?

— Вероятно, нет, — сказал он. И спустя мгновение добавил: — Нет.

На ее лице отразилась печаль, недолгая, но глубокая. Джим чуть лучше понял, с какой потерей предлагал ей смириться.

— Я должна подумать, — сказала она. — Когда нужен ответ?

Придя к Джиму с новостью, Наоми попросила его сообщить об этом Терезе. Ни о чем не спрашивать и не торговаться с ней. Именно сообщить. И вот что у него получилось. Он почесал затылок.

— До начала семестра несколько недель. Я хотел бы доставить тебя туда пораньше, чтобы ты успела привыкнуть и познакомиться, но если нам придется лететь на тяге...

— Понимаю, — отозвалась она. — Я не буду долго тянуть.

Он по поручням выбрался из каюты и заскользил по коридору. Услышал, как за ним закрылась дверь. Корабль затих. Наоми ожидала в рубке. Джим собрался признаться ей, что пятнадцатилетняя девочка вынудила его предоставить ей выбор. ехать в школу или... или, как он предполагал, остаться на корабле. Что не входило в планы Наоми. Вряд ли это его вина, но он все же чувствовал, что не справился.

Проходя мимо каюты Алекса, он услышал плывущий из-за двери знакомый голос: «Но теперь из-за этого тебе будет сложнее навестить нас. А я знаю, что ты хотел бы повидать внука, ведь Рохи беременна». Алекс часто улыбался с тех пор, как пришло это сообщение, но Джим знал, что тут было что-то еще. Он хотел порадоваться за друга и считал, что неплохо это изображает. Он похлопывал Алекса по спине и шутил про деда, отчего его друг улыбался.

Сказать по правде, Джима поражал оптимизм Кита. А на самом деле «поражал» подразумевало ужас. Пока Алекс болтал о внуке и гадал, не родился ли тот еще и насколько будет крупным, и придумывал имена, которые могли бы выбрать Кит с женой, Джим видел лишь еще одно тело в общей груде, когда наступит конец. Еще один младенец, чье дыхание остановится, когда затаившийся враг разрешит головоломку. Еще одна смерть.

Может, это было неправильно, ведь «последние времена» много раз наступали и прежде — и чума, и ядерная война, и коллапс поставок продовольствия, и перемещение «Эроса». У каждого поколения свой апокалипсис. Если бы люди из-за этого перестали влюбляться и рожать детей, перестали мечтать и праздновать, перестали жить тем, что им отведено — все уже давно бы закончилось.

Но на этот раз все иначе. Им теперь не выжить, не справиться. И кроме него это понимал только Амос. Значит, Амос — единственный, с кем он мог поговорить.

Джим направился вниз, к реактору и двигателю. В воздухе ощущался сладковатый запах силиконовой смазки. Тихий лай Ондатры привлек его на инженерную палубу. Собака кольцом кружила в воздухе, нос на несколько сантиметров не доставал до хвоста. Пасть была разинута в широкой собачьей улыбке.

— А сосиски так и нет, — сказал Джим, и собака негромко тявкнула.

— Ей на самом деле это неважно, — заметил Амос. — Она просто рада, что ты пришел.

Джим одной рукой придержал собаку, а другой погладил.

— Знаешь, я сказал бы, что завести собаку на корабле — это очень плохая затея, но мне нравится, что она здесь. В смысле, сейчас, когда мы под тягой, даже больше.

Амос, в сдвинутых на лоб темных очках и с газовой горелкой в руке, поднялся от рабочей станции. В ней остался зажатый гидравлический клапан с полосой подпалины на керамике, где еще не остыл металлогерметик.

— Она очень смущается, когда мне приходится отводить ее к космическому столбику.

— Куда-куда?

— Фраза такая, означает «туда, где собаки писают», — сказал Амос. — Это не я придумал. Просто подписан на группы в сети.

— Потому что на кораблях много щенков, — сказал Джим Ондатре. — Ты не одна такая.

— А еще они лучше нас справляются с атрофией, — сказал Амос, снял очки и убрал в чемодан с инструментами. — Это как-то связано с тем, что они стоят на земле на всех четырех, я так думаю.

— Может быть. Когда она нас покинет, я буду скучать, — сказал Джим, а потом кивнул в сторону клапана. — Проблемы с подачей воды?

— Никаких. И не будет. Минерализация действует на герметик. Можно подождать, пока станет совсем плохо и возникнет небольшая эрозия, можно новый наложить, понимаешь?

— Доверяю авторитетному мнению. Мне достаточно.

Амос убрал на место газовую горелку и достал из кармана тряпку для полировки.

— Нужно убираться из медленной зоны. У меня мурашки по черепу от того, что мы здесь болтаемся.

— Да. Как только Наоми разберется с полученными данными, она решит, куда нам идти, — сказал Джим. — Я беспокоюсь за девочку.

— Да. Я тоже.

— Понимаешь, мне легко забыть, как много она потеряла. Прежде чем она оказалась у нас, каждый ее шаг контролировался до миллиметра. Всего несколько месяцев здесь — только чтобы привыкнуть и твердо встать на ноги — и опять глобальное изменение. Это много. Ей же пятнадцать. Можешь представить, каково столкнуться со всем этим в пятнадцать?

Амос посмотрел на него так, словно услышал что-то смешное.

— Переживаешь за Кроху? С ней все будет в порядке.

— Думаешь? То есть... что вообще нам известно о той школе, куда ее отправляем?

— Мы знаем, что в нее стреляют реже, чем в нас.

— А кроме этого?

Пока они разговаривали, Амос намотал тряпку на большой палец, крепко сжал клапан и начал стирать подпалины.

— Кроха старается понять, кто она. Черт, какая она. Она думала об этом и на Лаконии. И здесь. В этом смысле ничего не изменится, когда она уедет в ту школу. Вопрос в том, где она больше узнает о мире — в закрытой школе хрен знает где или под ракетным обстрелом, вместе с кучкой трухлявых революционеров.

— Вряд ли мы такие уж революционеры.

— И гложет тебя вовсе не это, — продолжил Амос, повышая голос, чтобы не дать Джиму сменить тему. — Мы оба это знаем.

Не успел Джим ответить, как по всему кораблю зазвучал голос Алекса.

— Привет всем. Я надеялся... я хочу устроить небольшое собрание. На камбузе. Если вы сможете. Э-э-э... спасибо.

Амос удовлетворенно оглядел клапан, повернул так и этак, прежде чем в последний раз провести по нему тряпкой и снова вставил его в зажим.

— Тебе нужно поставить его на место?

— Не, — сказал Амос. — У меня сейчас запасной держит линию.

— Тогда, думаю, нам стоит пойти посмотреть, что там с Алексом.

— Он чего-то хочет, но сначала будет десять минут извиняться.

— Это да, — сказал Джим. — Интересно, о чем он собрался просить.

Когда они вошли в камбуз, в условиях гравитации Алекс бы шагал взад-вперед. Тереза уже была там, плавала у стены, не касаясь ее. Руки скрещены, губы плотно сжаты, то и дело шевелясь в какой-то гримаске. Если Джим понял правильно, он сказал бы, что она говорит с собой и едва обращает внимание на остальных. Амос сел за стол, закрепился магнитными ботинками и освободил руки, чтобы держать Ондатру. Собака выглядела вполне довольной тем, что бо́льшая часть ее стаи собралась вместе.

Последней вошла Наоми, взяла себе грушу с чаем и кивнула Алексу, чтобы начинал.

— Ну вот, — сказал Алекс. — Вы же все слышали про Кита и Рохи?

— Вроде ты что-то упоминал, — мягко поддел его Джим.

— Откуда мне знать, что вы не откроете огонь, как только заберете ее?

У Терезы не было оснований считать, что Джим блефует. В это мгновение Тереза не сомневалась, что он отдаст ее Танаке, и она почувствовала облегчение, смешанное со страхом. Никто не хочет ее смерти. Теперь Тереза была в этом уверена. И ей не хотелось, чтобы кто-нибудь умер.

— Даю слово, — сказала Танака.

— Мне нужно что-нибудь более веское.

— Я не имею привычки нарушать клятвы. Этого должно быть достаточно.

Джим отвернулся от Терезы и снова посмотрел на Танаку. Амос начал тихо напевать что-то совершенно немелодично. Тени на куполе увеличились, стало четче видно лаконийскую силовую броню.

— Не уверен, что этого достаточно, — сказал Джим, — но готов обсудить другие способы достигнуть соглашения. Вы даете нам вернуться на корабль. Как только мы окажемся в шлюзе, то отпустим девочку.

Танака сурово улыбнулась.

— Позвольте сделать встречное предложение. Как насчет того, что вы делаете, как я сказала, и все остаются в живых?

Джим напрягся. Он уже был готов из страха совершить какую-нибудь глупость, а Танака — перейти к решительным действиям. Терезу учили вести переговоры, включая случаи с захватом заложников. Джим вот-вот все провалит, Тереза решила взять дело в свои руки.

— Я немного утомилась выслушивать разговоры обо мне, как о каком-то чемодане. Вы ведете переговоры не с ним, а со мной. Только я сама решу, на каком корабле покину это место. А не он.

Почуяв ее напряжение, Ондатра начала гавкать и пританцовывать на передних лапах. Танака холодно улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Прошу тебя, пойдем со мной. Если ты согласна, взамен я не убью твоих друзей.

— В этом нет необходимости, — тихо сказал Джим, чтобы услышала только Тереза.

И Тереза поняла — что бы ни случилось, даже сейчас, когда они сели на эту планету, чтобы от нее избавиться, Джим по-прежнему готов был умереть, ее защищая. Узел в ее животе рассосался, сменившись приятным теплом. Да, этого должно быть достаточно.

— Я согласна, — сказала Тереза.

Только никто ее не услышал. Ее голос утонул в оглушительном грохоте, который сменил похожий на статические помехи шорох высоких трав. На секунду она подумала, что это землетрясение или топот какого-то стада. Танака что-то беззвучно говорила, судя по ее горлу.

— Считаю до трех, — выкрикнула Танака. — Раз...

— Да пошла ты, — буркнул Амос и заслонил собой Терезу, вытаскивая оружие.

Интерлюдия. Спящая

Спящая сознательно проваливается в сон, плавно, все глубже и глубже, слой за слоем погружается в бездну. Она триедина, но одного по-прежнему не хватает, а сон говорит ей о распространении в пустоте и о звездном свете, и о клетках, о разуме, о мерцании, притягивающем, как песни и поцелуи, которые и есть свет. Кто не чувствует зова звезд, выпадает из сна, остальные растут и мудреют, становятся шире и полнее океана. Им уютно в вакууме, где их греет только собственный тлеющий жар.

Да, она видит сны, она словно плывет по течению. Но врата? Как возникли врата?

А праматери беззубо шепчут: посмотри сюда, и я все тебе расскажу. Посмотри сюда, здесь свет становится всем, посмотри, как свет обучается мыслить.

Да, и снова да, но как же врата? Тьма? Как настал конец?

Свет преломляется, как в стеклянной бусинке, которую старуха протягивает на ладони ребенку. Посмотри, на что способен свет! Каким насыщенным он может быть! Разве это не чудесно, разве не прекрасно? Разве ты не хочешь поглотить его целиком, чтобы он мог поглотить тебя, расширяя-сжимая всю полноту цветения?

Но врата. Врата. И нечто в конце.

А праматери улыбаются, улыбаются и кивают, и опять улыбаются. Сон меняется, как удар в лицо. Все богатство света преломляется, появляются дыры в спектре. Бесконечные дыры, больше тьмы между светом, который больше, чем свет. Спящая задыхается. Реальность врывается в нее, словно приступ рвоты, как припадок или оргазм, а праматери держат стеклянную бусину — ее голову — и она готова взорваться.

— С ней точно всё в порядке? Не пора ее вытащить?

— Еще нет.

А во сне свое место занимает новая физика. Да-да-да, обезьяны начинают с дуги камня, летящего в воздухе, они всё узнают не так, как спящая во сне — это тот, что в синем. Свет приходит плавно, с лаской воды и соли, у него иные начало и продолжение, и другая насыщенность, с ногтями в трещинах между этим и вечным снаружи.

Смотри, смотри, как все когда-то происходило, говорят праматери. Смотри, и все повторится. Раскололась холодная крыша мира, и возникли звезды. Точно так же разрывается вакуум, и показывается внешняя реальность, более старая, более необъятная.

Тело Бога. Небеса, где все ангелы ненавидят нас.

Спящая ощущает дрожь, ощущает потерю контроля над мочевым пузырем и кишечником. Не буди меня, не буди меня, нет.

Ты же хочешь знать.

Новая физика порождает новые проблемы, а проблемы пробуждают новые сны. Второй всплеск, расцвет жизни, на сей раз более обширной. Инструменты – это всего лишь инструменты, служащие для того, чтобы быстро внедрить жизнь туда, где она расцветет и когда-нибудь вернется с дарами для праматерей, которые ее породили. Бесконечно терпение тех, кто чрезмерно холоден, слишком медлителен и слишком огромен, чтобы когда-либо умереть, слишком непредсказуем для того, чтобы время его коснулось. В дыры светового спектра выдувается пузырь, и, как поцелуи, тысячи, тысячи и тысячи семян разлетаются к поющим звездам. А потом...

Спящая трепещет. Тело где-то начинает отказывать, и она ощущает, как под ней разверзается нечто более глубокое, чем сон. Все, что начинается, когда-то закончится, и конец уже покашливает в коридоре. Заберите меня отсюда. Вытащите, вытащите меня.

«Что это?» — говорит синий. Спящая отбивается, но это больше не ее сон. Праматери что-то щебечут и разбегаются, тянут ее тысячей пальцев. Эхо говорит: «Извини. Не хотелось тебя в это втягивать. Просто попытайся расслабиться». Но оно говорит не с ней.

Ядро огромного атома, пылающий часовой механизм в его сердце. Энергия миллиона солнц, полученная из древней вселенной. «Да-да-да, — говорит синий. — Теперь я понимаю. Покажи мне, как всё происходит, и праматери это сделают».

Ее хватают.

И вытаскивают.

А синий кладет ей на голову мягкую руку и ласково удерживает под водой. Система отключается, и небольшое количество из квадриллионов голосов умолкает. Сотня систем. Они идут на войну, война проиграна, но мне показывают, где зарыто оружие. И праматери всё сделают играючи.

«Да, — говорит синий. — Да. Вот это и было мне нужно. Спасибо».

Глава двадцать пятая. Танака

У капитана «Прайса» было плоское лицо с белой кожей и больше похожая на щетину борода, не скрывающая двойной подбородок. Он уже два десятилетия перевозил колонистов к новым мирам, а теперь плавал в кабинете Танаки, и по его лицу ничего невозможно было понять. Вроде он должен был перепугаться. Но казался просто ошеломленным.

Волевым усилием Танака перестала барабанить пальцами по бедру. Ей не хотелось показывать свою нервозность, даже перед человеком, который явно не собирался ничего замечать. В конце концов, этот разговор, как и все другие, записывается.

— Я принимал... — сказал он, помедлил, облизал губы и продолжил: — Психоделики. Я много что видел, понимаете? Но это совсем другое. Совсем.

«Прайс» пришвартовался к «Деречо» и был первым в очереди среди кораблей, ожидающих, когда лаконийцы встретятся с экипажами, скопируют информацию с датчиков и систем связи и прочешут все до последней пылинки. Но «Прайс» был самым важным из них. Единственный корабль за всю историю, который уцелел, побывав летучим голландцем.

И если Танака лелеяла хоть какую-то надежду, что капитан знает причину, теперь пришлось эту надежду похоронить.

— В корабельном грузе было что-то выбивающееся из привычного ряда?

Его взгляд расфокусировался, но потом все же остановился на Танаке. Пожатие плечами и кислая мина были идеально синхронизированы — результат многолетней практики, и как бы говорили: «Да откуда ж мне знать?»

— Мы просто прошли через врата, все как всегда. Обычно первым делом это затрагивает шлейф двигателя. Но мы не заметили ничего странного. Шлейф никуда не делся, понимаете?

— Понимаю, — кивнула Танака. У нее заныла челюсть. — Но должно же что-то быть. Какие-то изменения. Что в последнее время изменилось на корабле?

— На Ганимеде мы взяли новые воздушные фильтры. Заряженный графен с перекрестной структурой. Они должны служить в два раза дольше, чем прежние, их можно промывать дистиллированной водой. А потом снова пять или шесть раз использовать.

— Другого нового оборудования не было?

— Нет, с последнего полета.

— А как насчет пассажиров? Кто-нибудь перевозил нечто необычное?

Он опять пожал плечами. И нахмурился.

— Строительное и климатическое оборудование. Понятия не имею.

— Может быть, это оборудование основано на протомолекулярных технологиях?

По его лицу промелькнуло нетерпение.

— Да все сейчас основано на протомолекулярных технологиях. Обшивка корпуса — протомолекулярные технологии. Биопленки вокруг реактора — тоже. Половина продовольствия сделана на оборудовании, основанном на этой дряни.

Танака глубоко вздохнула и выдохнула сквозь зубы. Он прав, но от этого не легче. Однако должна же быть какая-то причина, по которой этот человек здесь, висит в воздухе рядом с ее столом, а не сожран голодной пустотой во время неудачного перехода.

Надо успокоиться.

— У вас были... какие-то особенные ощущения во время инцидента?

Танака сумела говорить ровным тоном, словно готова принять любой ответ в равной степени. Словно от вопроса у нее внутри все не напряглось.

— О да. Еще какие.

Танака выключила запись.

— Расскажите все, что помните. Не пытайтесь найти логическое обоснование. Просто вспомните, как это было.

Капитан тряхнул головой. Не отрицание, а удивление, граничащее с недоумением.

— В общем, это было как... Даже не знаю. Как будто ты посреди океана, но вода — это другие люди. Знаете, так бывает во сне, когда представляешь себя кем-то другим. Когда тебе снится, что ты старик, хотя на самом деле ребенок. Или ребенок, когда на самом деле ты старик. А это было, словно видишь тысячу таких снов одновременно.

Танака кивнула. Вообще-то, это было на редкость хорошее описание. Волевым усилием она расслабила челюсть.

— Вы до сих пор помните те ощущения в подробностях? Или они со временем стираются, как бывает со снами?

Он снова пожал плечами, но едва заметно. Как будто был напуган или печален. А когда заговорил, тон был почти скорбным.

— Скорее... обрывками. Например, я помню, как был женщиной со станции «Л-4», это происходило лет десять назад. Я только что получил повышение и напился с друзьями.

— Вы когда-нибудь бывали на «Л-4»?

— Нет, но в тот момент был. Она была. Она была там, а я был ею. Не знаю, как объяснить, вот такая фигня.

— Вы помните об этой женщине что-то еще?

— У меня была очень темная кожа. Прямо черная. И что-то не так с правой ногой.

— Ладно. Хорошо. — Танака снова включила запись. — Вам придется задержаться, пока мы не опросим всех на борту и не сделаем полное криминологическое сканирование.

Танака ожидала, что он возразит, но он не стал. «Прайс» придет на Ниуэстад с задержкой, и капитан как минимум лишится бонуса. А то и получит штраф за опоздание. Если его и тревожила потеря денег, он это не показал. Танака решила, что на фоне случившегося экономическая реальность выглядела менее значимой. Она часто с таким сталкивалась во время подобных бесед.

Перебирая руками поручни, капитан «Прайса» выплыл из кабинета в коридор, где ждала охрана. Танака нажала на кнопку, и дверь за ним закрылась. Данные по всем экипажам и пассажирам задержанных кораблей уже были в компьютерной системе «Деречо». Но неполные данные. На некоторых кораблях объявили, что во время инцидента часть данных была утрачена, системы повреждены. А значит, они просто что-то скрывают — контрабанду, контакты с подпольем или сведения о проходе «Росинанта» через медленную зону. Танака не была наивной и не верила, что эти люди — достойные граждане империи.

Но этим она займется позже.

Ее собственные ощущения напоминали просто временное помутнение. Она смотрела, как погибает во время перехода «Прайс». А в следующее мгновение ее уже закрутило ураганом незнакомых сознаний, которые набросились со всех сторон. Когда она пришла в себя, оказалось, что «Деречо» автоматически остановился. Вся команда была ошеломлена и растеряна. Танака припомнила, как проходила мимо одной женщины в коридоре — та плавала в позе зародыша, у ее глаз собрались пузыри слез, словно выпуклые очки из соленой воды.

Временное отключение сознания часто сопровождалось визуальными и слуховыми галлюцинациями. Это была новая вариация, но и только. Танаке хотелось в это верить, и поэтому она решила дважды все проверить, как и все, во что ей хотелось верить.

Первоначальные критерии поиска были достаточно просты. Женщина, находившаяся на «Л-4» от восьми до тринадцати лет назад. Найти медицинские записи с упоминанием правой ноги.

Она обнаружило только одно совпадение. Анет Димитриадис, старший механик на «Прекрасной жизни» — грузовом судне, курсирующем между системами Корасон саградо, Сорока и Панкаджа. Танаке не понравилось, как напряглось ее горло, когда она запрашивала данные по этой женщине.

Кожа Анет Димитриадис была такой черной, что система изменила контраст изображения, и черты лица стали более отчетливыми. Танаку окатила волна страха, словно ушатом холодной воды.

— Твою мать, — пробормотала она.

В пространстве колец из врат полился мягкий свет, лишенный теней. А электромагнитное излучение на разных частотах заполнило пустоту, как глушилка сигнала. «Деречо» записал все это, заполнив свободную память необработанными данными со всех имевшихся датчиков. Корабли, находившиеся в пространстве колец, когда «Прайс» каким-то образом вернулся из мертвых, дрейфовали, ожидая своей очереди на допрос и разрешение уйти. Горстка других кораблей прошла через врата — медленно, неуверенно, словно мыши, которым пригрезилось мяуканье.

Желания и возможности Танаки расходились слишком сильно, чтобы быть независимыми переменными. Пришлось бы потратить много лет, допрашивая в своем кабинете каждого человека со всех кораблей, запугивать их, угрожать. Выяснить, что они помнят. У нее не было столько времени.

А самое главное — это вообще не входило в ее обязанности. Она охотилась за Уинстоном Дуарте, или кем там он стал, чтобы вернуть его (эту сущность) на Лаконию. Здесь произошло нечто завораживающее. Возможно, самое важное событие во вселенной. Но это не имело значения, потому что не входило в ее задачу.

Правда, она обнаружила кое-что поважнее своей задачи. Дважды в день Танака ела на камбузе «Деречо», но лишь поскольку какая-то глубинная, первобытная часть ее мозга считала, что в окружении других приматов безопаснее. Одиночество в кабинете слишком напоминало об уязвимости. Но и среди экипажа находиться было неприятно. Она ела яично-рисовую смесь, пила чай и возвращалась обратно в кабинет, ощущая облегчение от того, что вновь оказалась одна, но в то же время и тревожась. Она ненавидела себя в таком состоянии.

Танака велела Боттону послать представителей на каждый корабль, чтобы провести опросы, а к ней направлять только капитанов, ученых и сотрудников информационной службы. В перерывах между собственными опросами она слушала десятки чужих, досконально сравнивала их, как пес вгрызается в кость, чтобы добраться до костного мозга. Она переключалась между каналами, выхватывая пару вопросов, пару фраз и двигалась дальше. «К примеру, как ты чувствуешь, типа, что болит нога, да? Типа того, но в другом теле, усекаешь?» Танака переключилась на другой канал. «Меня вдруг охватила паника, только не моя паника, а кого-то другого, но я ее чувствовал».

Она снова переключилась. «Со мной был кто-то еще, только не в каюте. И не просто со мной, не просто рядом». Она убеждала себя, что это скучно, но врала. Ей было не по себе, а это совсем другое. Хотелось напиться, врезать кому-нибудь или потрахаться. Сделать хоть что-нибудь. Чтобы сосредоточиться на собственном теле и забыть обо всем, кроме себя.

Не то чтобы сообщение от Трехо было неожиданным, но Танака позволила себе надеяться, что оно, возможно, и не придет. Она достала грушу красного вина под свой вкус, сухого и терпкого, и выпила половину, прежде чем просмотреть послание.

Запись была плохого качества, с рябью и низким разрешением, система связи автоматически заполнила пропуски, насколько сумела, борясь с помехами от врат. Но даже несмотря на это, Танака заметила, как паршиво выглядит Трехо. Его неестественно зеленые глаза помутнели почти до молочного оттенка. Волосы стали белее и поредели. Синяки под глазами говорили о недостатке сна. Теперь Антон Трехо воплощал Лаконию, а он уже понял, что это место слишком велико для него. Неудивительно, что он так хотел вернуть Дуарте. Танака узнала его кабинет в Доме правительства. Она отсутствовала на Лаконии всего несколько месяцев, но казалось, будто это какие-то детские воспоминания.

— Полковник Танака, — сказал он, кивнув камере, словно смотрит прямо на нее. — Хочу поблагодарить вас за рапорт. Не буду вас обманывать. Я рассчитывал на другой исход миссии в системе Фригольд. Но на месте вам виднее. Я не собираюсь оспаривать ваши решения. Что касается остального... Что ж, это вызывает беспокойство.

— Хорошо сказано, сэр, — ответила она записи и выжала еще немного вина в горло.

Во время полета в невесомости все было не так, как надо, приходилось выдыхать пары изо рта в нос, чтобы ощутить вкус напитка.

— Я приказал еще трем кораблям Директората по науке поспешить к пространству колец, чтобы произвести полное исследование. Ваши данные будут переданы им, а также докторам Очиде и Окойе. Если в принципе возможно докопаться до причины этих явлений, они справятся.

В его голосе проскальзывало раздражение. Вероятно, на нее. Или на вселенную, на несправедливость случайности. А может, он просто слишком давно не занимался сексом. Она ведь ничего не знала о его жизни. Танака собралась, готовясь принять удар, каким бы он ни был.

— Конечно, я понимаю, насколько это интересно и тревожно, но также и отвлекает от вашей изначальной цели.

Изначальная цель. Он не произнес имя Дуарте. Даже сейчас. Какая неуместная секретность. Тереза Дуарте делит хлеб с врагом вот уже почти год. Наоми Нагата и все подполье давно знают, во что превратился Дуарте. Возможно, они не знают, что он решил воскреснуть, хотя, скорее всего, знают и это.

Трехо пытался сохранить все секреты, даже когда по всем статьям выходило, что его карты раскрыты. У нее засосало под ложечкой. Танака поняла, что Трехо продолжает говорить, а ее мысли блуждают где-то далеко, и она перемотала запись назад.

— ...от вашей изначальной цели. Вы должны сосредоточиться на задаче, полковник. Сейчас мне приходится жонглировать кучей задач, и хотя я ценю вашу активность, не забывайте, что вы — часть чего-то большего, гораздо большего. Доверьте это дело мне, что бы это ни было. И займитесь своим заданием. Мне вместе справимся с этой чертовщиной, как и всегда. Чем больше вы будете отвлекаться от своей миссии, тем меньше пользы от нее будет для Лаконии.

Сообщение закончилось. Это была не совсем угроза, уже хорошо. Но и ничем другим не назвать. Займись своим делом, или я лишу тебя статуса «омега». Он этого не сказал. В этом не было необходимости.

Танака медленно выдохнула в неподвижный воздух кабинета: «жопа», выжала остатки вина из груши и пошла на мостик. Она уже мысленно составляла ответ. «Я вернулась к поискам нашего объекта. Убеждена, что она — самый верный путь к выполнению задачи». Но прежде чем послать сообщение, она должна была на самом деле отправиться в путь.

И только остановившись на мостике, Танака поняла, что не была здесь после происшествия. За пультами сидели несколько человек в идеально синей лаконийской форме и слишком сосредоточенно пялились в экраны. Танака вдруг окунулась в ужасные воспоминания, как на младших курсах университета вошла в аудиторию, и там вдруг установилась тишина. Она не знала, то ли над ней смеются, то ли боятся. Шрам на щеке зачесался, и Танака с гордостью позволила раздражению перерасти в боль, но не почесала щеку.

Она оглядела мостик, как будто смотрит через прицел. Отметила мельчайшие недочеты — потертости на креслах и места, где новая ткань выделяется на фоне старой. Но почему-то это несовершенство успокаивало.

За капитанским пультом сидел Боттон, пристегнувшись к креслу-амортизатору, хотя тяга отсутствовала. Увидев Танаку, он отстегнулся, кое-как встал и включил магнитные ботинки. Она кивнула, и Боттон расслабился.

— Я получила послание от адмирала Трехо, — сказала она.

Боттон кивнул. Неужели он пытался скрыть улыбку? Сама того не желая, Танака припомнила вкус виски на его языке, более насыщенный и терпкий, чем когда она пила сама. Ощущение тепла в его горле. Она плыла в какофонии многочисленных сознаний, но это конкретное узнала сразу. Находясь внутри Боттона, она чувствовала интимную связь с ним — сильнее, чем при самом лучшем сексе. А он? Испытал ли он то же самое с ней? А может, прямо сейчас вспоминает одно из ее похождений с неподходящими мужчинами? Внезапно она почувствовала себя оскверненной, выставленной напоказ, хотя Боттон не сказал ни слова.

Когда Танака заглядывала внутрь подлинного разума Боттона, она чувствовала себя прекрасно. Но если другие люди копаются в ее личных воспоминаниях, познают ее так же глубоко, как она себя, хотя бы на мгновение... Все равно что проснуться и обнаружить, что тебя трахает незнакомец. Она всю жизнь балансировала между личным и общественным, не нарушая тонкую грань. Сама мысль о том, что эта мембрана может быть вскрыта, граничила с почти животным страхом.

Она поняла, что слишком долго молчит.

— Директорат по науке посылает исследовательские корабли, чтобы заняться инцидентом и сопровождавшими его галлюцинациями.

Слово «галлюцинации» она подчеркнула чуточку сильнее, чем следовало. Танака хотела сказать: «Вы что-то чувствовали, что-то вспомнили, что-то испытали. Но не считайте, что это реально».

— Понял, полковник, — ответил Боттон. — Я немедленно отзову людей с других кораблей.

Танака посмотрела на экран, за которым он работал. Там был скан пространства колец, который «Деречо» сделал в тот момент, когда случилась эта хрень. Танака мотнула подбородком на экран и вопросительно подняла брови.

Боттон покраснел. Вот это неожиданно.

— Я тут... пересматривал инцидент, — сказал он. — Это было нечто потрясающее.

— И что вы об этом думаете? Можете поделиться мыслями со своим командиром? — холодно спросила она.

Не угроза, если Боттон не поймет именно так. Значит, пусть и будет угрозой.

Боттон не услышал предупреждения. Его поза смягчилась, взгляд расфокусировался. Танака гадала, что могла бы найти за этими глазами, если бы инцидент произошел в этот момент.

— Галлюцинации... Они показались мне очень неприятными.

— Мне тоже, — согласилась Танака.

— Именно, полковник. И думаю, если я лучше пойму, что произошло, то быстрее сумею выбросить это из головы. А мне бы очень этого хотелось.

Танака наклонила голову. В его голосе звучало эхо ее собственных страхов. И тут до нее дошло, что не только она ощущает произошедшее как надругательство над собой. Конечно, у Боттона тоже есть свои тайны, которые он лелеет и оберегает. Теперь Боттон стал нравиться ей чуть больше.

— Уверена, Директорат по науке лучше нас оснащен, для того чтобы разобраться в этом, — сказала она. — Сколько нам нужно времени, чтобы двинуться дальше?

— Понадобится несколько часов, чтобы вернуть весь экипаж на борт.

— Не уверен, что это удачная мысль, полковник, — сказал он, сделав акцент на звании.

Глава тридцать третья. Наоми

Наоми плавала в своей каюте, ее мысли кружились вокруг работы. Подполье было плохо управляемым и громоздким еще в дни, когда всем заправлял Саба, а она была лишь одним из его заместителей. После падения Лаконии подполье окончательно скатилось в хаос. Секретные верфи в системе Ларсон так долго не отзывались, и Наоми уже решила, что они обнаружены или случилась какая-то катастрофа. Потом в очереди сообщений появился доклад, начинавшийся с краткого и небрежного извинения, в таком тоне, как будто ничего не случилось.

Одна из ячеек подполья в системе Сол раскрыта и арестована, шесть других приступили к собственной контроперации, не интересуясь одобрением сверху. На Калипсо Тео Аммундсен, прежний директор земного Лувра, собрался учредить организацию для каталогизации и сбора инопланетных артефактов. А отчеты передавал неполные и нерегулярно. Артефакты вроде образца с Сан-Исидро выглядят активными... Стремление ячеек к самостоятельности тревожило Наоми больше, чем полученная информация.

То была ее сеть. Каждый день, когда Наоми отводила от нее взгляд, не засыпАла сообщениями, не продвигала лучших местных лидеров и не доказывала делом ценность централизации, ее сеть протиралась. Вероятно, этого невозможно избежать. У нее оставались только имя и репутация, и еще имя и репутация Джима. Слишком слабый рычаг, чтобы справиться с людьми, видевшими в поражении Лаконии вседозволенность, а не ответственность.

Она подготовила сообщения в те ячейки, которые, по ее мнению, были работоспособны: Грегору Шапиро на Ганимеде, проделавшему большую работу с нелокальными сигнальными протоколами; Эмилии Белл-Кават (она либо на три недели запаздывала с отчетностью, либо ее последние доклады пропали), тайному координатору подполья в системе Новая Греция и эксперту по ненасекомовидным суперорганизмам; Кахелу аль-Дину, работавшему над прямой связью мозга с могзом, прежде чем стать конструктором кораблей. Эти люди были соломинкой для Наоми, и она цеплялась за них. Ощущение, что она продвигается слишком медленно или с самого начала оказалась слишком далеко позади, делало для нее коллективный разум Дуарте почти привлекательным. Если бы она только могла задавать вопросы всей человеческой расе и получать ответы, быть вместе с людьми, которые далеко и так нужны...

— Слушай, — сказал Джим из дверного проема. — С Элви что-то случилось?

— В смысле, что-то кроме появления и исчезновения богоподобного императора в ее лаборатории?

Джим задумался.

— Я имел в виду кое-что другое, но в твоем изложении это, мне кажется, объясняет многие странности. Она просто слегка перенервничала.

— Из-за богоподобного императора.

— Я, вообще-то, про нас, — сказал Джим, вплывая в каюту. — Она собиралась прийти поужинать с нами на «Роси», но слиняла. И мне кажется, что-то в Амосе ее беспокоит.

— Ты ее не спрашивал?

— Видишь? Ты всегда даешь полезные и простые советы. Самому мне такого не придумать.

— Не прибедняйся.

Прислонившись к стене позади Наоми, он рассматривал через ее плечо упорядоченную структуру подполья.

— Что там у тебя?

— То, что было и прежде в этом ящике с инструментами, — сказала она. — У меня ощущение, что я шла готовить еду, а попала на конкурс поэтов. Все, что я построила, предназначалось для борьбы с той, прежней, простой Лаконией, против неуязвимых боевых кораблей и неофашистского авторитаризма. А теперь, когда это все какой-то непрерывный кошмар — как нам строить сопротивление и бороться?

— Это всегда и был сплошной кошмар, — сказал Джим, — Но я тебя понимаю. Плюс Сан-Эстебан. И не забывай про кипящих злобой темных богов, готовых уничтожить все живое, поскольку мы их раздражаем. У тебя есть хоть какие-то мысли?

— Выследить Дуарте и попытаться отговорить его, — сказала она. — Найти способ получить и использовать все возможные инструменты, созданные строителями, и при этом не допустить превращения человечества в расширенную версию гиппокампа Дуарте.

Джим кивнул и провел ладонью по шее и подбородку, что означало отсутствие убежденности. И это естественно. Она тоже уверена не была.

— У нас есть Тереза, — продолжала Наоми. — Лишь она небезразлична ему настолько, что способна повлиять на его сознание. Может быть, он изменится, если она попросит.

— Дети и родители, — согласился Джим. — Штука мощная. Но в вопросе выживания человеческой расы я на это бы не очень рассчитывал.

— Можно силой заставить его уступить позицию, что бы это ни значило. И найти кого-то другого, способного занять его место. Кару, Ксана или Амоса.

— Господи, ты серьезно?

— Вариант не лучший, но может быть.

Джим едва заметно вздохнул. Это было бы не так удручающе, если бы Наоми не услышала в его вздохе отчаяния.

— Детектив Миллер как-то сказал мне: «У нас нет правильного решения, только целая миска чуть менее неправильных».

— Да козел он был.

Джим засмеялся, потом потянулся к ней, обнял. Наоми прижалась к нему, ища поддержку и утешение в самом присутствии мужчины, которому доверяла.

— Когда ты отправишь информацию... — начал Джим. И, словно извиняясь, продолжил: — Когда объяснишь ситуацию остальным в подполье, возникнут проблемы.

— Я знаю, — пробормотала она.

— И у тебя есть план?

— Да, есть.

— А мне он понравится?

— Нет, — сказала она, открыла глаза и встретилась с его нежным и ясным взглядом.

Джим смотрел на неё сверху вниз.

— Я так и думал, — произнес он.

Потом, возвращаясь на «Сокол», Наоми будет вспоминать этот взгляд. Они прошли долгий путь — и вместе, и порознь одновременно — с тех давних времен на «Кентербери», когда были совсем детьми. Легко поверить, что жизнь разбила весь их идеализм и способность радоваться. Наоми часто чувствовала себя на пределе. А Джим... он вроде бы и не выдохся, но словно исчерпал силы. Как будто его топливный бак опустел, а он все старался красиво дойти до финиша. Пусть так, но Наоми иногда видела, что Джим еще с ней. За этими потускневшими глазами с темными кругами, под этой сединой он тот же безрассудный святой глупец, с которым она познакомилась, когда его взял на борт капитан Макдауэлл. Да, время и жизнь изменили их, но не смогли изменить самую суть. И это несло ей счастье. Давало надежду.

Она нашла Элви в лаборатории, в одиночестве, среди аппаратуры, предназначавшейся для погружения — парных медицинских кресел, датчиков, сканеров. То здесь, то там по воздуху плавали отключенные кабели. А Элви перемещалась от одной консоли к другой, смотрела на логи и файлы данных и проверяла связь и уровни мощности. Из-за атрофии мышц она выглядела более хрупкой, чем представлялось Наоми. Измученный взгляд.

— Над чем работаешь? — спросила Наоми вместо приветствия.

— Да ничего конкретного... — сказала Элви. — Это как... когда-то, в университете, мой сосед по комнате вышивал. Не слишком искусно, но это занимало руки, пока он думал. Когда он сталкивался с проблемой и не мог найти выхода... — Она обвела рукой пустую лабораторию. И было что-то мрачное в этом жесте. — Я вышиваю. С тобой такое бывало — ты точно знаешь, что поступаешь неправильно, но говоришь себе, что в данном случае это оправданно? Что правила на это не распространяются, только на этот раз? А если даже и распространяются, есть важная причина считать, что все идет, как надо?

— Ты только что описала бо́льшую часть последнего десятилетия моей жизни, — сказала Наоми.

— Не знаю, как мне двигаться дальше с таким протоколом.

Вопрос «Что-то пошло не так?» застыл на губах Наоми. Смехотворная очевидность ответа изменила его на «Я закончила свои сообщения. Они готовы к рассылке».

— Хорошо, — ответила Элви. — Я дам тебе доступ к каналу связи.

— Не все так просто, — отозвалась Наоми. — Ты считаешь, что ретрансляторы безопасны. И я верю, но...

— Думаешь, сообщения попадут к Трехо?

— Не сомневаюсь. Сообщения пойдут по двадцати адресам, в шестнадцать систем. Им придется раскрыть свои сети. Это станет самой большой и важной утечкой, какую кто-либо видел. И случится она в ту минуту, когда я разошлю сообщения, а потом мне этого не остановить.

Элви поймала конец плавающего по воздуху провода, оглядела его и воткнула в разъем медицинского кресла — того, где сидел Амос. На мгновение Наоми почудилось, что их в лаборатории трое — Элви, она, и еще пустота, в которой затаился Уинстон Дуарте. Просто воздух, но в нем ей виделся смысл. Империя, подполье, и некто, возомнивший себя Богом. Три стороны монеты.

— Нам нужна помощь, — сказала Элви. — Я пыталась все сделать сама. И не могу. Просто больше не доверяю сама себе. План Дуарте затронет всех. И повсюду. Я не знаю даже, вправе ли возражать против отправки сообщений из соображений морали. Даже если это будет означать, что Трехо прикажет доктору Ли выстрелить мне в голову.

— Ну, это вряд ли.

— Это Лакония. Они постоянно так делают.

— Что ж, у меня есть другая идея, — сказала Наоми. — Но сначала я хотела переговорить с тобой.

— Адмирал Трехо, — заговорила она, намертво остановив взгляд на камере. — Я готова принять ваше предложение и амнистию, предложенную подполью. Копии вашего обращения, как и этот ответ, я пересылаю на Фригольд для распространения внутри нашей организации. Как только мои люди увидят, что силы Лаконии на местах держат данное вами слово, акции против лаконийского имущества и персонала будут прекращены, и мы сможем совместно начать работу над более насущными проблемами. В связи с этим я включаю в сообщение файлы отчетов и интервью относительно недавнего эксперимента. Полагаю, вы согласитесь, что это интересно и крайне тревожно.

Наоми остановилась. Она чувствовала, что могла бы сказать еще многое, и что это один из ключевых моментов истории. Речь, которая положит конец войне между Лаконией и остатками Транспортного профсоюза. Она намеревалась высказать еще многое, но сейчас, в текущий момент, это все показалось неестественным и нелепым.

К черту все, решила она. Пусть потомки сами о себе позаботятся.

— Я прошу вас связаться со мной, — продолжила она. — Чем быстрее мы сумеем установить какие-то рабочие протоколы, тем скорее разрешим сложившуюся ситуацию.

Она остановила запись.

— ...И тем менее вероятно, что нас затянет безбрежное нечеловеческое сознание, и все мы исчезнем, как капли дождя, падающие в океан, — закончила она, обращаясь к выключенной камере.

Элви у монитора подняла вверх большой палец в знак одобрения. Запись удалась. Наоми потянулась, чтобы ослабить напряжение в спине и руках. На миг она представила себе, как это увидят люди, поклявшиеся до конца бороться против Лаконии и Дуарте. Хотелось верить, что они к ней присоединятся, что разглядят разумность этого выбора, отложат в сторону и оружие, и свое недовольство. Во всяком случае, большинство. В ближайшем будущем, возможно, ей придется сражаться с теми людьми, которые совсем недавно были ее союзниками. Она не просто объявит о ситуации с Дуарте, но выложит карты на стол одинаково, и для Трехо, и для подполья. И это действие было самым близким к стилю Джеймса Холдена из всех, какие когда-либо приходили ей в голову.

— Последний шанс, — сказала она. — Отправим или не стоит?

Элви выглядела растерянной.

— О нет... я... — она опять повторила жест с большим пальцем, на этот раз с некоторой опаской. — Оно отправлено. Улетело. Я его отправила. Мы разве не так договаривались?

— Отлично, — сказала Наоми. — Теперь посмотрим, пришлет нам Трехо букет или группу захвата. Мне нужно пойти рассказать своим, что мы сделали.

— Аналогично.

— Все правильно, так было надо, — сказала Наоми.

Элви опустила голову и отвела взгляд. Когда она заговорила, голос звучал слабее, но, как ни странно, спокойнее.

— Мне кажется, да. И думаю, нам за это воздастся.

Наоми вышла и заскользила по коридорам лаконийского корабля к шлюзу. И вражеский экипаж, который, фактически, больше уже не вражеский, уступал ей дорогу. Нырнуть через шлюз назад, в «Росинант» — как натянуть любимую куртку. Она понимала, что сделала нечто важное, но почему-то ощутила это только сейчас, когда все уже позади. Теперь, как бы ни сложилось дальше, Трехо узнает об их с Элви сотрудничестве, и всё, что Дуарте рассказывал о своем плане.

Наоми направилась вниз, к инженерной палубе и машинному отделению, и по пути думала — каково это, ощущать связь с огромной массой всего человечества, опережая собственное сознание. Она читала предварительные отчеты команды Элви о теоретических выводах по результатам обследования Кары и Амоса. О том, что извилины мозга обоих взаимодействовали так, словно физически связаны, а мысль, зародившаяся в одном, могла перетекать в другой и обратно, как песня через распахнутое окно. Звучало бы поэтично, не будь так сильно похоже на аннигиляцию.

На инженерной палубе у Амоса и Терезы вовсю кипела работа. На стенных экранах светились списки предполетных проверок, и около половины — уже зеленым.

— Босс, — приветствовал Наоми тот, кто был прежде Амосом. — Какие дела?

— Хотела сказать, что нам пора готовиться к вылету, но...

Она указала на экраны.

— Решили вот, пусть лучше мы будем готовы, чем не готовы.

— Хороший ход, — сказала она. — Я приняла предложение Трехо. Теперь жду подтверждения, что предложение еще в силе. И если нет...

— Амос сказал, что вы его видели, — заговорила Тереза. Она была одета в летный комбинезон старого образца, еще с «Тачи». Наоми удивило, что спустя столько лет на «Роси» остались инструкции по их производству. — Моего отца. Вы его видели?

— Мы что-то видели, — сказала Наоми. — Но нам известно — это была иллюзия. А что за ней на самом деле стоит, мы не знаем. Выглядело как он.

— Да точно он, — сказал Амос. — С моей позиции было малость виднее.

— Мы собираемся уничтожить его? — спросила Тереза. Ни страха, ни мольбы в ее голосе не звучало. Гнев, если он и был, то не в адрес Наоми.

— Мы не решили, что будем делать, — сказала она. — Я не стремлюсь никого убивать. Возможно, есть способ использовать его открытие, но только не так, как он хочет.

— А если решите его убить, вы мне скажете?

— Да, — сказала Наоми, абсолютно серьезно.

На мгновение все трое застыли. Первой шевельнулась Тереза — просто коротко кивнула, а потом опять вернулась к экранам инвентаризации. Ухмылка Амоса стала на миллиметр шире. У Наоми сложилось впечатление, что девушка только что дала ему повод для гордости.

Прошли почти целые сутки прежде, чем поступил ответ из Лаконии. К тому времени Наоми успела провести долгую ночь без сна, сомневаясь в своем решении, Алекс с Джимом узнали о сложившейся ситуации, а «Росинант» был подготовлен к полету к вратам, неважно, в тандеме с «Соколом» или в одиночку.

Наоми как раз собралась натянуть скафандр и проверить внешнее покрытие «Роси», когда пришел вызов от Джима с командной палубы.

«Наоми, у нас кое-что есть. От Трехо».

Наоми убрала шлем обратно в ячейку и двинулась на командную палубу. Алекс уже спустился туда. Глаза у него округлились от волнения. Джим напоминал гипсовую статую. Наоми ничего не сказала. Говорить было нечего. Либо ее гамбит сработал, либо нет. И они это скоро узнают.

Она открыла очередь своих сообщений. Верхнее в списке было озаглавлено «Антон Трехо». Наоми открыла его и отстранилась насколько могла, чтобы всем было видно. Трехо сидел за тем же столом, что и в сообщении, полученном на Фригольде, но с менее приятным выражением на лице. Технически это была улыбка, но за ней крылся гнев, который Наоми при всем желании не могла не заметить. Что ж, это можно понять. Она унизила его, показав подполью, а через него всем людям во всех системах, что Наоми Нагата внедрилась в высшие правительственные сферы Лаконии.

— Наоми Нагата, — начал Трехо и усмехнулся, как будто отрепетировал это заранее. — А вы, однако, крутая. Я рад, что мы в конце концов оказались на одной стороне. Хочу, чтобы вы знали — я всегда ценил вашу стойкость и компетентность. Но предпочел бы сказать вам это при других обстоятельствах. Все могло бы сложиться иначе. А впрочем, лучше поздно, чем никогда.

— Он запросто всадит пулю тебе в затылок, — заметил Джим.

— Да, уж, — согласился с ним Алекс. — Точно.

— Если до такого дойдет, — сказала Наоми, — я разберусь.

Она перемотала сообщение в начало, чтобы ничего не упустить.

— В качестве первого шага к нашей кооперации я предлагаю провести совместный брифинг с вами и доктором Окойе. Обдумайте это и сообщите мне о своем решении. Я предпочел бы, чтобы в дальнейшем мы использовали защищенный канал. Уверен, наш добрый доктор сообщит вам, как его установить. Если до сих пор этого не сделала.

— Этот человек неделями заставлял избивать меня до полусмерти, — сказал Джим. — И при этом никогда не злился так, как сейчас на тебя.

Наоми уже вызвала на экран протоколы системы безопасности. Рассматривала отчет о пространстве колец на тот момент, когда оно побелело. Она уже достаточно насмотрелась научных отчетов Элви, чтобы это распознавать. Когда врата вспыхнули, подсветив корабли, картинка застыла и снова сдвинулась. Сместилась в направлении станции, к центру пространства колец. На фоне света возникло маленькое темное пятнышко, всплыло окно с текстом: «Вероятность совпадения: 98,7%».

— Зовите Элви, — сказала Наоми.

Она засмеялась, прищурившись.

— Просто любуюсь видом.

— Сейчас не до этого.

— Не говори так, — он подошел и взял ее за руку. — Из этого нам не выбраться, да?

— Я не вижу выхода. Да.

Они оба мгновение помолчали. Джим почувствовал, как его охватывает глубокое умиротворение. В первый раз после того, как Джим попал в плен на «Медине», он испытывал огромное облегчение. Он потянулся. Это было очень приятно.

— Ты — центр всей моей жизни, — сказал он. — Знать тебя. Просыпаться рядом с тобой. Это самое важно из того, что я делал. Я безумно благодарен за то, что мне это было дано. Страшно подумать, как легко мы могли бы разминуться, и я даже представить себе не могу, что это была бы за жизнь.

— Джим...

Он поднял руку, чтобы выиграть еще пару секунд и сказать то, что должен.

— Знаю, что много раз делал выбор, который дорого тебе стоил. Принимал решения, которые считал нужными. Терял время, когда мог быть с тобой, но это всегда был мой выбор. Отправиться на «Агату Кинг». Поднимать тревогу на «Медине». Подставляться под пули на Илосе. Возвращаться, чтобы увидеть, что на самом деле происходит на станции «Эрос». Я всегда рисковал и всегда считал — ничего, я рискую только собой. Но я также подвергал риску того, кто дорог тебе, и так благодарен за то, что был тебе дорог. Я не должен был относиться к этому легкомысленно.

Наоми выключила экран, а потом сжала его руку.

— Ты замечательный. Ты всегда такой. Не всегда ты был мудрым, не всегда рассудительным, но всегда, всегда замечательным. Да, я дорого заплатила за то, что позволила такому импульсивному человеку, как ты, так много для меня значить. Но я все готова повторить.

Он не помнил, кто из них привлек другого к себе, они просто соединились. Под рукой Джима оказалась ее рука, склонив голову, Наоми прижалась щекой к его груди. Его подбородок коснулся ее макушки, что бывало редко, ведь она была заметно выше. Она всхлипнула первой, а за ней и он. Они мягко плыли по воздуху в каюте, которая принадлежала только им. Джима не оставляло ощущение, что другие сознания тянутся сюда, как привлеченные феромонами насекомые, но не собирался обращать на это внимания. Не сейчас, когда Наоми рядом.

Спустя некоторое время — может быть, минуты, а может, часы, их рыдания подошли к естественному концу. Они оба притихли, и Наоми, чуть выпрямившись, подняла голову. Губы встретились, с нежностью и легкой тенью той жажды, что была в юности.

— Что бы ты ни собрался сделать, — прошептала она, — что бы это ни было, подожди, пока я усну.

Джим кивнул, и она прижалась к нему в темноте. Он считал свои вдохи — до ста и назад, прежде чем Наоми задышала глубже, и опять до ста, чтобы дать ей время уйти туда, где ее не разбудит его уход. Она вздрогнула, потом тихо засопела. Джим осторожно высвободился из объятий, потянулся к стене и толкнул дверь каюты. Открыл ее тихо, как только мог, а потом защелкнул у себя за спиной.

Где-то на нижних палубах радостно лаяла Ондатра, слышался грубый голос Амоса, хотя Джим не мог различить слов. Корабль тихо поскрипывал, нагреваясь и отдавая тепло. Где-то там спал Алекс, или, может, смотрел свой нео-нуар, или же мучался чувством вины перед Гизеллой и Китом. Где-то там Тереза терзалась от разочарования и подросткового смятения. Бобби Драпер нет и больше не будет, и Кларисса Мао ушла навсегда, но они обе оставили след — и в самом корабле, и в людях, которые здесь живут. На мгновение Джим увидел с собой рядом Крисьен Авасаралу — руки скрещены на груди, а улыбка одновременно и резкая, и успокаивающая. Черт возьми, это же не прощание с летним лагерем. Может, хватит предаваться слезливым объятиям?

В медотсеке Джим достал аварийный комплект в красной керамической капсуле и сунул под мышку. Похлопал на прощание автодок, как того, кого знал и любил, и, возможно, теперь увидит нескоро.

Шлюз был не блокирован, и Джим пересек мост и вошел на «Сокол», не привлекая внимания. Лаконийский экипаж давно привык не замечать его присутствия; положение друга Элви, а вдобавок и бойфренда лидера сопротивления наделил его неким не совсем ясным статусом в их собственной жесткой иерархии. Если Джим вел себя так, будто знал, куда направляется, они с этим мирились. Тогда для них он становился невидим.

В комнате катализатора не было ничего, кроме изоляционной камеры. Джим прикрыл за собой дверь из коридора. На ней не было ни замка, ни защелки, чтобы закрыть плотнее. Не страшно, в этом мире все несовершенно. Он взломал капсулу с аварийным медицинским набором и стал перебирать её содержимое, предмет за предметом. Бинт. Антисептик. Инжектор со средством от гипоксии. Игла для инъекций.

Мыслил он до странности ясно. Несмотря на отдаленную тревогу об остальных, это время принадлежало только ему. Он был одинок, как никогда прежде, но при этом испытывал какое-то удовлетворение. Все сомнения оставлены позади. И тревога, не отпускавшая его после Лаконии, испарилась как роса в теплый день. Лишь теперь он стал собой.

Он легко открыл изоляционную камеру и вытащил катализатор. Пустой взгляд ее глаз скользнул мимо. Губы зашевелились, она словно пыталась сказать нечто, слышное ей одной. И она никак не отреагировала, когда Джим воткнул ей в руку иглу и потянул поршень.

Шприц наполнялся водоворотом радужно-голубого и черного. Пять кубиков. Десять. Где-то рядом взвыла тревога, вероятно, из-за него. Он собрался уже закатать рукав и ввести образец себе в вену на сгибе локтя, но внезапно испугался, что совсем скоро прибежит команда «Сокола», и ему помешают. Скривившись, он вонзил иглу шприца сквозь штанину летного комбинезона себе в бедро, и давил, пока емкость не опустела. А катализатор шлепала губами и извивалась, словно безуспешно пыталась поплыть.

Джим закрыл глаза.

Сначала он ощутил холод, уходящий от места укола вглубь тела. А потом накатила и схлынула волна тошноты, оставляя за собой жар, расползавшийся в животе и груди. Сердце заколотилось, тяжело, яростно и размеренно, как кузнечный молот. Джим почувствовал вкус железа.

В черной тьме под его закрытыми веками вспыхивали, порхали и гасли синие светлячки. Ощущение было такое, словно кровь приливает к давно онемевшим рукам и ногам. Словно дождь в пустыне заполняет пересохшее русло. Как вернувшееся воспоминание.

Он вздохнул, глубоко и протяжно. Открыл глаза, окинул комнату взглядом и нашел то, что и ожидал найти. На что надеялся. Сутулость. Лицо наполовину растерянное, наполовину виноватое, как у печального пса. Помятая шляпа с полями.

— Да. — Знакомый голос зазвучал там, где слышать мог только Джим. — Да уж, это непросто.

— Привет, Миллер. Надо поговорить.

Глава сорок шестая. Танака

— Тереза! — крикнул девчонке Холден. — Уходим отсюда! Не повреди станцию!

М-да, подумала Танака, похоже мы крупно облажались.

Девчонка проигнорировала его слова, отрывая черные нити, опутывающие тело Первого консула. В ее плане не было ничего похожего. Ни она, ни Трехо и отдаленно не ожидали ничего подобного. И теперь ей придется принимать собственное решение, очень и очень скоро.

Девчонка дернулась и подпрыгнула, но как-то неестественно. Что-то овладело ей, оторвало от сущности, в которую превратился Дуарте. Жуткая паника на лице Холдена говорила о том, что он знает, кто это, и ничего хорошего это не предвещало. Девчонка кричала и, кажется, не сознавала, что кричит, а Холден схватил ее и прижал к себе. На мгновение Тереза как будто расширилась. Танака почти представила невидимых ангелов, тянущих ее за руки и ноги. А ведь когда-то был такой способ казни, подумала она. К каждой руке и ноге заключенного привязывали лошадь и смотрели, какая из них оторвет самый большой кусок. Но потом Холден крикнул, и ангелы исчезли, оставив девчонку в покое.

Господи, ты что, разочарована? Разочарована тем, что не увидела, как убивают девчонку? Да что с тобой такое? Как ты можешь с этим жить? А потом она вдруг оказалась в офисе администрации Иннис-Дип, ей было одиннадцать лет, и рядом был кто-то — мужчина, женщина или неизвестная сущность. Администратор объяснял, что ее родители умерли. Ее охватило всепоглощающее, невысказанное, но совершенно ясное чувство — жалость. Вот почему что-то в ней сломалось. Вот почему она причиняет людям боль. Вот почему трахается только с мужчинами, которых может подчинить, ведь она всегда так напугана. Посмотри, сколько всего пошло не так.

— Клянусь Богом, — сказала она так тихо, что Холден и девочка не расслышали, но говорила не только сама с — собой. — Я пущу пулю себе в голову, если ты оттуда не уберешься.

Холден говорил что-то Терезе. Танаке было плевать. Извивающееся и бледное тело Уинстона Дуарте, по-прежнему опутанное черными нитями, словно их в него вшили, достаточно красноречиво показывало, что из попытки воззвать к отцовским чувствам ничего не выйдет. От девчонки никакого толка. И теперь миссия Танаки, привезти Первого консула обратно к Трехо, тоже невыполнима. Даже если Дуарте способен покинуть это место, Трехо и Лакония уже ничего не значат.

То есть, и ее статус «омега» ничего не значит. Но у нее было нечто большее. Свобода. Теперь ничто не мешало ей поступать так, как считает нужным, разве что у кого-то хватит смелости встать у нее на пути.

Ее мысли прервал резкий звук. Какой-то гул и топот, как будто солдаты маршируют на параде. Из одного коридора, ведущего в жаркий, как печь, зал, вышел огромный насекомоподобный страж, а за ним второй. Потом они хлынули потоком. Танака почувствовала, как округлились ее глаза.

— Холден, у нас проблема.

Он ругнулся себе под нос. Девочка рыдала. Кружились голубые светлячки, похожие на искры от костра.

— Если вы их покалечите, они разорвут вас на куски. В буквальном смысле воспользуются вашим телом, чтобы исправить повреждения.

— Ты сумеешь защитить девочку?

Холден на мгновение смутился. Его кожа выглядела нездоровой.

Как будто под ней растет нечто вроде жемчужины в раковине.

— Я... Да? Наверное?

Танака переключила встроенное в рукав оружие на бронебойные снаряды.

— Хорошо. Тогда этим и займись.

Первый выстрел предназначался Дуарте, но прицел сбился из-за бросившегося на нее авангарда врага. Ее оттолкнули в сторону, и она закружилась, но сумела схватить атакующего. У него не было ни лица, ни глаз, скорее механизм, чем живой организм. Танака врезала кулаком в то место, которое напоминало грудную клетку, и костяшки пальце стукнулись не то о броню, не то об экзоскелет. А потом открыла огонь. Даже смягченная силовой броней отдача была блаженством.

Страж дернулся и затих, но появились еще двое. Танака ощутила, как ее притягивает словно магнитом, хотя датчики скафандра ничего не показывали, и ее накрыло волной боли, как будто в тело впились иголки. Один страж замахнулся похожей на косу рукой, чиркнув по грудной пластине, и Танака мельком взглянула на Холдена, закрывшего девочку своим телом, от усилий на его лице застыла судорожная ухмылка.

Боль от иголок отступила, и Танака схватила руку-косу, уперлась ногой в существо и оторвала руку. Теперь ее обступили новые твари, врезаясь в нее, пока в ушах не зазвенело от ударов. На мгновение она забыла обо всем, кроме радости драки, ломая то, до чего могла дотянуться, и стреляя во все остальное.

Врагов было слишком много, чтобы надеяться на победу. После удачного замаха кусок панциря одного из них застрял в левом плечевом сочленении скафандра. Другой страж всем телом обхватил ее правую ногу и не выпустил, даже когда Танака всадила в него десяток патронов. Они затопили ее роем, кидались на нее и умирали, но за ними вставали десятки новых.

Танака снова переключила оружие на зажигательные патроны, и все вокруг превратилось в пламя, но они продолжали наступать через расширяющиеся огненные шары. Два стража схватили ее за правый рукав и вывернули руку. Еще двое сграбастали левую. Танака не знала, скольких уже успела убить, но наверняка больше десятка. Вот сколько им потребовалось, чтобы выработать успешную тактику.

Танака продолжала стрелять, но теперь они контролировали прицел. В лучшем случае она могла надеяться на то, что несколько тварей попадут на линию огня и сдохнут. Холден обнял девочку и закрыл глаза, его кожа блестела от пота. А за ним и толпой стражей стоял Дуарте.

Человек, ради которого она предала Марс, трепыхался как мокрая тряпка на ветру. Его яркие, невидящие глаза больше всего напоминали катализатор из лаборатории Окойе. Вдоль черных нитей плясали голубые светлячки, пришивая его к прежнему месту. Танаке не было его жаль. Теперь она не испытывала к нему ничего, кроме презрения.

Светящиеся глаза повернулись к ней и остановились, как будто увидев в первый раз. В глубине ее сознания что-то рывком открылось, и внутрь хлынул Дуарте. Теперь она, как Алиана Танака, казалась далекой и мелкой по сравнению с мощным водоворотом его, то есть, их разума. Муравей, бросивший вызов остальному муравейнику, должен быть сокрушен. Предавшая рой оса не может выжить.

Стражи потащили Танаку к Дуарте и черной паутине, и она покорилась. Ее затопил океан стыда, этот стыд был наказанием, внедренным в нее против воли — манипуляция, доказательство, что собственная душа восстала против нее. А потому ничего не значил. Рядом девочка взывала к отцу, и где-то глубоко в темнице разума юная Алиана Танака оплакивала потерю родителей и зло, которое она причинила, обратившись против своего духовного отца, подлинного отца, и идеалов Лаконии. Ее наводнили голоса, завывающие и сердитые, обжигающие, как песчаная буря.

И под их натиском она разваливалась на части, пока от нее не осталась только печаль. «Постоянное психологическое насилие», — произнес другой голос в разуме, который уже не вполне принадлежал ей. Вторжение в ее секретное убежище. Которое она оберегала от всех.

И тут прорвался другой голос. Теперь не от Дуарте и его роя, он исходил от нее. Из ее прошлого. Если бы он до сих пор не ранил, Танака не услышала бы его. Тетя Акари. «Тебе грустно или ты в ярости?» Танака почувствовала жжение пощечины на заживавшей щеке. «Тебе грустно или ты в ярости?»

Я в ярости, решила Танака, и тогда это стало правдой.

Она подняла взгляд. Она находилась не больше чем в восьми метрах от Дуарте и его изодранной темной колыбели. Но не могла пошевелиться. Стражи крепко ее держали и пытались разорвать на части. Но держали они только бронекостюм. К ней никто не прикасался.

Преимущество многолетней подготовки к разным видам боевых столкновений простое — ты двигаешься без размышлений. Никаких мыслей или оценок, что следует делать, а чего не следует, никакого планирования. В них нет необходимости. Аварийный сброс силовой брони подобен распускающемуся цветку — пластины и сочленения, в которые вцепились инопланетные насекомые, щелкнули и раскрылись как лепестки. Твари по-прежнему держали их, но Танака уже оттолкнула скафандр. Воздух лизнул ее кожу, без брони она почувствовала, насколько тонкая у нее одежда, насколько невыносима жара в зале.

Она действовала машинально, подсказывал опыт. Она осознавала, что один приличный удар любого стража вспорет ее тело до кости, но осознавала это без страха. Просто один факт из многих, и все расчеты были такими же рефлекторными, как когда ловишь брошенный мяч.

За один миг она пересекла расстояние до Дуарте, скользнула мимо него, над паутиной с левой стороны, где девочка проделала дыру в черных нитях. Одной рукой обхватила его горло, а ногами — талию. Жар его тела почти обжигал, но Танака как следует закрепилась. В этом положении она могла приложить всю свою силу, напрягая спину и разворачивая корпус, к маленьким позвонкам в шее Дуарте. Где-то вопила девочка. Что-то выкрикнул Холден. Танака потянула, изгибаясь. Шея Дуарте хрустнула с таким звуком, будто прозвучал выстрел. Танака не только услышала это, но и ощутила. В условиях гравитации его голова свалилась бы набок под весом черепа. А здесь как будто ничего и не произошло.

Стражи вздрогнули, а Холден снова закричал. Что-то как оса впилось ей в руку. Под кожу нырнула черная нить. Из этого места выпрыгнула полусфера темно-красной крови. Танака смахнула ее, и Холден опять закричал. На этот раз она разобрала слова.

«Он не умер».

Дуарте дернулся между ее ногами, по-прежнему его обхватывающими. Шум в ее голове усилился до крика. В Танаке боролись два стремления — оттолкнуться и сбежать или атаковать. Она выбрала нападение.

Холден плыл с девочкой в руках, медленно вращаясь сразу в трех направлениях, Тереза уткнулась головой ему в шею, чтобы ничего не видеть. Его кожа была покрыта пятнами и светилась, ее стянуло от натуги. Стражи дернулись, прыгнули к Танаке, но потом отступили. Инструменты двух хозяев, разрывающиеся между двумя конфликтующими приказами. В своем последнем сражении ей пришлось смыкать щит со щитом гребаного Джеймса Холдена.

Танака дважды врезала Дуарте по ребрам. На второй раз она почувствовала, как сломались кости. Теперь черная нить впилась ей в ногу. Танака просто выдернула ее. Тереза пыталась освободить отца от паутины, и даже ее дилетантские потуги нанесли определенный ущерб. Танака не понимала, какие отношения связывают нити с Дуарте, но умела находить слабину. По-прежнему обхватывая Дуарте ногами и рукой за сломанную шею, она рубанула ребром ладони по тому месту, откуда из тела выходили нити. Не настоящий удар шуто-учи, но пришлось импровизировать. С каждым ударом отрывалось все больше нитей. В воздух брызнули капли черной жидкости, не то из Дуарте, не то из нитей.

Дуарте корчился, пытаясь вырваться, но от его боли она только крепче сжимала захват. Внутренняя сторона бедер горела так, словно он облил их кислотой, но боль — это всего лишь послание. Необязательно принимать ее в расчет. Танака рубила нити. Когда один его бок освободился, Дуарте начал колотить ее руками по лицу и вискам. Теперь вопль в ее голове не прекращался.

Когда Танака переместилась, чтобы заняться нитями с другого бока, на ее руке лопнула кожа. Из глотки Дуарте появились крохотные червяки, толстые и влажные как слизни. Они пробуравили рукав и проникли под кожу руки. Когда Танака попыталась сдвинуть ноги, то не смогла.

— Вот же гадина, — сказала она.

Стратегии больше не было, и Танака просто молотила кулаком Дуарте в бок, ломая кости с каждым ударом. Тварь, в которую превратился лидер всего человечества, завизжала от боли, и Танака упивалась этим звуком. Что-то прижалось к ее животу, проникая внутрь как змея. Негнущимися пальцами Танака изо всех сил ткнула в то мягкое место, где заканчиваются ребра. Его плоть порвалась.

— Когда это делают с тобой, не так-то весело, правда, сволочь? — сказала Танака. — Не нравится, когда это делают с тобой.

Чернильно-черная кровь прилипла к ее ладони и щипала под ногтями. Кончики пальцев проникли сквозь крепкий слой мышц, и вся ладонь погрузилась в Дуарте. Змея в ее животе извивалась и кусала. Невыносимая боль. Танака углубилась сильнее, до самого запястья, притянув Дуарте ближе. В его груди что-то затрепетало как воробей. Танака схватила это, сдавила и протолкнулась дальше.

И тут что-то произошло, все вокруг побелело. Она потеряла свое «я», пусть всего на несколько секунд. А когда очнулась, ее разум был чист. Впервые после того как «Прайс» стал летучим голландцем и вернулся, сознание принадлежало только ей одной. Она закашлялась и почувствовала вкус крови.

Нити, еще прикрепленные к месиву их тел, отпали и теперь плавали в раскаленном воздухе, словно адский дым. Танака дышала медленно, а когда попыталась вдохнуть поглубже, не смогла. Она отцепила ноги от трупа Дуарте, и дыры размером с теннисный мяч, образовавшиеся на ее бедрах, наполнились кровью. Когда Танака попыталась оттолкнуть Дуарте, змея в животе резко дернулась — она никуда не делась.

Дуарте поплыл, медленно вращаясь. Мимо промелькнули его пустые глаза. Почти четыре десятилетия Танака служила офицером Лаконийской империи, и у нее хорошо получалось. А еще дольше она была самой собой.

Слева от нее застыл Холден с девочкой. Толпа стражей превратилась в статуи. Холден встретился с Танакой взглядом. В нем еще оставалось достаточно человеческого, и она различила на его лице ужас и отвращение. Она пожалела об отсутствии пистолета, чтобы прошить их очередью и смотреть, как они истекают кровью вместе с ней. Танака вытянула руку, нацелив в лицо Холдену указательный палец, а большой подняла вверх.

— Бум, говнюк, — сказала она.

Последним в ее жизни чувством была ярость — Холден не сдох.