© А. Н. Домановский, 2020

© Е. А. Гугалова-Мешкова, художественное оформление, 2020

© Издательство «Фолио», марка серии, 2007

Современная Франция – страна, исторические корни которой уходят глубоко в эпоху поздней Античности и Раннего Средневековья, то время, когда блистательная некогда Римская империя трещала по швам под ударами непомерно тяжелых для нее вызовов: экономических и социальных, этнических и политических, внутренних и внешних. ІІІ век нашей эры стал для Вечного Рима эпохой, провозвестившей его пусть и еще нескорую, но неизбежную гибель. Противостояния законных императоров и узурпаторов, а также гражданские войны, расшатывавшие римское государство изнутри, были дополнены в это время все более частыми и жестокими стычками на границах с варварами.

Одними из будущих разрушителей Римской империи стали племена германцев, впервые нанесших свои пробные удары по античной цивилизации весьма давно, уже в конце II в. до н. э. Однако и во времена реформ знаменитого римского полководца Гая Мария (158/157–86 гг. до н. э.) в 104–100 гг. до н. э., и во время Галльских войн Гая Юлия Цезаря (100–44 гг. до н. э.) в 58–51 гг. до н. э., и даже при первом императоре Октавиане Августе (27 г. до н. э.–14 г. н. э.), в правление которого римляне потерпели сокрушительное поражение от германцев в длившемся несколько дней сражении в Тевтобургском лесу в 9 г. н. э., Риму удавалось сравнительно эффективно удерживать германцев на границах ойкумены цивилизованного мира.

В I–II вв. н. э. Римская империя продолжала уверенно удерживать мощную оборону укрепленной пограничной линии Limes Romanus, протянувшейся с северо-запада на юго-восток от устья Рейна до устья Дуная, в значительной мере совпадая с руслами этих великих рек. Даже Маркоманнские войны 165–180 гг., когда маркоманны совместно с сарматами, языгами и квадами прорвали римскую границу, вторглись в Северную Италию и были выбиты оттуда с огромными усилиями, все еще не поколебали самих основ Римской цивилизации. По настоящему расшатать фундамент могущественного государства смог лишь затяжной кризис III в. н. э., дополнявшийся все учащавшимися вторжениями варваров. Следующий, IV в. н. э., стал для Западной Римской империи временем начала ее конца. С этого времени великое море не сдерживаемого более нерушимой границей Limes Romanus варварского мира хлынуло в пределы римского государства.

Позднеантичные авторы не скупились на жалобные слова и не жалели мрачных красок для описания бедствий, принесенных римлянам жестокими и кровожадными варварскими народами. Иллирийский церковный писатель блаженный Софроний Евсевий Иероним Стридонский (342–419/420) сетовал в одном из своих писем: «Душа ужасается перечислить бедствия наших времен. Уже двадцать лет и более того, как римская кровь ежедневно льется между Константинополем и Альпами Юлийскими. Скифию, Фракию, Македонию, Дарданию, Дакию, Фессалию, Ахайю, Эпиры, Дармацию и все Паннонии опустошают, тащат, грабят гот, сармат, квад, алан, гунны, вандалы и маркоманны». Ему вторил римский поэт Клавдий Клавдиан (ок. 370 – ок. 404), так описывая последствия варварских вторжений: «Отсюда и плач Азии, Европы до пределов зеленеющей Далмации отдается на поношение и на добычу гетским полчищам: вся земля, которая лежит между зыбучей поверхностью Понта и адриатическими волнами, принимает одичалый вид, лишенная стад и не обитаемая никакими земледельцами».

Знаменитый древнеримский историк Аммиан Марцеллин (ок. 330–после 395) писал о пришедших в великое движение племенах и охватившей всю римскую ойкумену великой сумятице так: «По всему римскому миру, словно по боевому сигналу труб, поднялись самые свирепые народы и стали переходить ближайшие к нам границы. Галлию и Рецию одновременно грабили алеманны, сарматы и квады– обе Паннонии; пикты, саксы, скотты и аттакоты терзали непрерывными бедствиями Британию; австорианы и другие племена мавров сильнее обычного тревожили Африку; Фракию грабили разбойничьи шайки готов».

Галло-римский писатель V в. Сидоний Аполлинарий упоминает в общем перечне вторгавшихся в римские земли племен также и франков: «Как вдруг поднятое внезапным смятением варварство излило весь Север на тебя, Галлия: за воинственным ругом, в сопровождении гелона, следует свирепый гепид; скира побуждает бургунд; вторгся гунн, белонт, невр, бастарн, туринг, бруктер и франк, которого омывает своими волнами заросший камышами Никер; скоро пал Герцинский лес, срубленный секирой на челны, и покрылся Рейн судами; и уже наводящие ужас полчища Аттилы разлились по твоим полям белг».

Одними из варварских германских народов, вторгшихся в пределы империи, стали франки. Этноним «франк» (franc) происходит от древнегерманского слова frakr или frekkr, которое современные специалисты переводят как «свободный», «смелый», «отважный», а также «гордый», «свирепый», «заносчивый» и даже «воодушевленный». Возможно, с этим словом можно соотнести значение современного немецкого frech– «дерзкий», «наглый», «нахальный», «самоуверенный», «вызывающий», «развязный», «бесцеремонный», «бесстыдный», «беззастенчивый». Скорее всего, термин «франк» был изначально чем-то вроде боевой клички, прозвища, обозначавшего гордых воинов германских дружин, и употреблялось в таком понимании для обозначения разных германских народов. Не удивительно, что в состав объединения франков в итоге вошли многие западногерманские племена: ампсиварии, бруктеры, тенктеры, тубанты, убии, усипеты, хавки, хамавы, хатты и хаттуарии, а также представители бродячих военизированных ватаг-дружин других, более отдаленных германских племен далее на восток от Нижнего Рейна.

Появление франков на исторической арене можно датировать приблизительно 30 годами ІІІ в. н. э. Именно в это время, а точнее в 231 г., легион І Minervia, расквартированный в Бонне, разгромил на Нижнем Рейне некие германские племена, точное название которых не упоминается. По всей видимости, это было одно из наиболее ранних столкновений римлян с зарождавшимся франкским племенным союзом. Постепенно это этническое объединение набирало вес, превращаясь в главного неприятеля римлян к востоку от Рейна.

Писатель рубежа ІІІ—IV вв. Флавий Вописк Сиракузянин – автор, существование которого современные исследователи ставят под сомнение – в биографии римского императора Луция Домиция Аврелиана (270–275) под названием «Божественный Аврелиан» из сборника «Писатели истории Августов» так упоминал о победе этого будущего императора над франками: «Будучи трибуном Шестого галльского легиона, он нанес под Могонциаком (Майнцем – прим. автора) сильное поражение вторгшимся и бродившим по всей Галлии франкам, убил семьсот человек и продал в рабство триста. По этому поводу опять-таки была сочинена песенка: «Много франков и сарматов разом перебили мы, много, много, много тысяч персов надо перебить». Произошло это событие в районе нижнего течения Рейна, скорее всего, между 253–255 гг. (по иной датировке – гораздо ранее, уже около 242 г.). И хотя современные исследователи сомневаются не только в точной датировке или локализации битвы, но даже в самом ее факте, как и в существовании Шестого галльского легиона, в любом случае именно середина ІІІ в. н. э. может считаться моментом выхода франков на историческую арену. В это время основное направление их вторжений в пределы Римской империи приходилось, по всей видимости, на земли между Рейном и Ланом.

С середины ІІІ в. упоминания о франках становятся у римских авторов все более частыми и привычными. Так, около 256 г. они вторгаются в римские земли с целью грабежа, опустошая земли в направлении Агриппины (ныне Кельн) и долины Мозеля. Вследствие нехватки войск на этом стратегически важном направлении император Публий Лициний Эгнаций Галлиен (253–268) был вынужден в это время идти на переговоры с германцами, угрожавшими вторжениями через Рейн, и искать помощи одних варварских вождей для отражения набегов со стороны других. Так, историк Зосим в «Новой истории» упоминает, что император заключил договор с одним из германских вождей «и с тех пор этот вождь сам не допускал своих соплеменников переходить реку и прогонял тех, которые прорывались». Постепенно, уже с этого времени франки совместно с алеманнами начали проникать на так называемые Декуматские поля (Agri decumates) – земли между Верхним Рейном и Верхним Дунаем (к востоку от Рейна и к северу от Дуная), заселенные ранее полузависимыми от Рима либо полусоюзными ему германскими и кельтскими племенами, платившими римлянам десятину, откуда и происходит название этой историко-географической области. Это был наиболее уязвимый участок обороны на всей протяженности великой римской пограничной линии Limes Romanus. Действительно, именно растянувшийся на 382 км декуматский участок лимеса приходился на участок между Рейном и Верхним Дунаем, и не имел вследствие этого природного оборонительного рубежа в виде крупной водной преграды. Не удивительно, что именно здесь римская граница была наиболее удобна для варварских вторжений.

По всей видимости, активизация проникновения франков и алеманнов в регион Декуматских полей приходится на вторую половину – конец 60-х гг. III в., что было обусловлено определенным «военным вакуумом», возникшим здесь из-за изменения оперативной обстановки, которая обусловила перемещение римских гарнизонов и вследствие этого окончательное оголение границы.

Действительно, вторжение в этот регион германских племен франков и алеманнов, соответственно с севера и с юга, привело к охвату Декуматских полей с флангов, что делало оборону центрального участка лимеса бессмысленной. Понимая это, римляне, по всей видимости, отвели местные гарнизоны к Рейну для защиты переправ либо удержания других важных участков границы, тем самым окончательно лишив этот участок границы какой-либо защиты. Германцы незаставили себя долго ждать, девятым валом хлынув сквозь этот обнажившийся участок неохраняемой границы. Именно в это время франки вторгаются в Северную Италию, а в Галлии доходят до районов Реймса и современного Парижа.

Около 258–259 гг. (согласно другой датировке в 263–264 гг.) крупный отряд франков с боями прорвался сквозь Галлию по направлению к Пиренейскому полуострову. Живший в IV веке историк Секст Аврелий Виктор в историческом сочинении «О цезарях» писал, что среди множества постигших Римскую империю бедствий «Италию также захватили полчища алеманнов, полчища франков, разграбив Галлию, овладели Испанией, разорив и почти разрушив город Тарракону, и, получив своевременно корабли, проникли даже в Африку… Таким образом, как бы силой ветров, свирепствующих с разных сторон, великое смешалось с ничтожным, высокое с низким». В Африке франки напали на располагавшийся на марроканском побережье город Тетуан.

Евтропий в «Краткой истории от основания Города» отмечал, что вторгшиеся в Италию алеманны также ранее опустошили Италию, действуя, по всей видимости, одновременно с франками, а Павел Орозий в «Истории против язычников» сетовал, что пришедшие из отдаленных земель германцы «хозяйничают в разграбленной ими Испании». Под германцами, по всей видимости, скрываются прежде всего именно франки, поскольку в следующем предложении этот историк и теолог V в. называет уже известную нам Тарракону: «Встречаются до сих пор в различных провинциях выросшие на развалинах крупных городов небольшие бедные поселения, носящие старые имена и служащие напоминанием о тех несчастьях, из коих в Испании в утешение недавнего несчастья (автор имеет в виду недавний для него захват Рима вестготами во главе с Аларихом в 410 г. – прим. автора) мы показывали нашу Тарракону». По словам Павла Орозия, эти германские опустошения Испании в правление императора Галлиена длились около двенадцати лет.

О набеге франков на Африку упоминает также Зосим в «Новой истории», отмечая при этом, что перед этим воинственным варварам по их просьбе были предоставлены для проживания римские земли: «Франки обратились к императору с просьбой о поселении, и им были выделены земли для проживания. Позднее некоторые из низ восстали и разорили всю Грецию своим многочисленным флотом. Они высадились на Сицилии, где напали на Сиракузы и истребили там многих жителей. После этого они переплыли через море в Африку и были отбиты от Карфагена местным гарнизоном. Они были усмирены настолько, что оказались в состоянии лишь живыми вернуться домой».

Историки обоснованно подвергают сомнению столь значительный масштаб походов франков, якобы опустошавших и Испанию, и Грецию, и даже Северную Африку. Скорее всего, Зосим, труд которого писался в конце V в. и был завершен в 498 г., использовал хорошо уже известный в к этому времени этноним «франки» для сборного обозначения всех германских племен, вторгавшихся в это время в пределы Римской империи. И действительно, один из авторов сборника «Сочинителей истории Августов», уже упоминавшийся Флавий Вописк, в жизнеописании императора Марка Аврелия Проба (276–282) писал о множестве германских племен, которым римский правитель позволил обосноваться в пределах римских владений, и которые вскоре восстали против римлян: «…он точно так же переселил очень многих людей из других племен, то есть из гипедов, граутунгов и вандулов…все они нарушили верность и, пока Проб был занят войной с тиранами, разбрелись по суше и по воде почти по всему миру и нанесли римской славе немало тяжких ударов».

Впрочем, в это время франки, как и прочие германцы, сражались уже не только против римлян, но и на их стороне, поддерживая узурпаторов во время раздиравших Римскую империю гражданских войн. Так, Требеллий Поллион в жизнеописании императора Публия Лициния Эгнация Галлиена (253–268) отмечал участие вспомогательных отрядов франков и кельтов в гражданской войне законного императора с полководцем Марком Кассианием Латинием Постумом, который около 260 г. встал во главе так называемой Галльской империи – сепаратистского образования из Галлии, Верхней и Нижней Германии, Иберии и Британии: «Постум получил много вспомогательных отрядов от кельтов и франков и выступил на войну вместе с Викторином, с которым он разделил власть. После многочисленных сражений, имевших различный исход, победа оказалась на стороне Галлиена».

Постуму и правда удалось защитить свои владения в Галлии от вторжений германцев, вплоть до того, что во время его правления во внутренних областях этой провинции прекратилось строительство городских укреплений, ставших ненужными, поскольку местные жители чувствовали себя в безопасности. Этот правитель «крепкой рукой охранял Галлии от всех бушевавших вокруг них варваров» и смог вернуть Римской империи «прежнюю безопасность», изгнав все германские племена за Рейн. Более того, Постум ходил в походы за эту реку, служившую до поры до времени надежным водным разделителем между римскими и варварскими землями, и одержал над германцами ряд побед, позволивших ему принять титул Germanicus maximus (величайший германский) и чеканить монеты с легендой RESTITUTOR GALLIARUM — «восстановитель Галлий».

Следующее крупное вторжение франков в пределы империи приходится на 275–276 гг. В это время они совместно с алеманнами вторглись в долину Мозеля и в область городов Кельна – Тонгерена – Бавэ, разграбив в Галлии около 60 или 70 городов. Усмирить захватчиков и изгнать их назад за Рейн удалось императору Пробу, возглавившему боевые действия против алеманнов и отправившего своих полководцев сражаться против «поверженных в непроходимых болотах» франков. Впрочем, личная непричастность Проба к победам над франками не помешала сенату даровать ему титул Франкского. Затем около 279–281 гг. франки напали на Кельн, в котором располагался римский речной флот, и сожгли его суда.

Интересен в контексте франко-римских взаимоотношений этого времени такой случай. Когда в Лионе императором провозгласили узурпатора, местного крупного землевладельца Прокла и он был разгромлен императором Пробом неподалеку от Кельна, то неудачливый претендент на власть попытался укрыться от императорского гнева у франков, убеждая их, что он и сам франк по своему происхождению. Германцы, впрочем, не поддержали Прокла и даже не предоставили ему политического убежища, предпочтя выдать его Пробу.

Помимо сухопутных набегов на Галлию и Иберию, а также пиратских экспедиций в Средиземноморье, франки предпринимали также морские экспедиции по Северному морю и далее к берегам Галлии и Британии, отправляясь в походы из района устья Рейна. Здесь они действовали параллельно с саксами, и отразить их удары удалось лишь командовавшему римским флотом Марку Аврелию Мавзею Караузию, ставшему вскоре узурпатором в Британии (правил в 286/287–293 гг.). Сведения об этом сохранил Евтропий в «Краткой истории от основания Города»: «Карвазий, муж весьма незнатного происхождения, но обретший великую славу у воинов, был направлен из Бононии отвоевать приморские области Бельгики и Арморику, которые беспокоили своими набегами франки и саксы. Часто беря в плен многих варваров и не возвращая захваченную добычу провинциалам, в то же время и не отправляя ее императорам, навлек он на себя подозрение в том, что подбивает варваров на вторжение, дабы их схватить и через это обогатиться. Максимиан приказал убить Карвазия, но тот, облачившись в пурпур, укрылся в Британии». Предположения о связях Караузия с франками, возможно, были небезосновательными, ведь вскоре после узурпации власти над Британией он нанял на службу отряды франков в качестве вспомогательных войск для защиты острова от вторжений скоттов и пиктов.

По всей видимости, Караузий заключил союз с франками и на континенте. Здесь он подталкивал их к вторжениям в Галлию для того, чтобы втянуть местные римские войска в борьбу с агрессором и тем самым обезопасить себя от карательных экспедиций против Британии. Видимо, именно при его попустительстве, если не прямом содействии, франки начали не только вторгаться в римские владения, но и заселять земли в пределах Римской империи. Именно в последние десятилетия III – начале IV вв. их поселения возникают на территории, которую принято обозначать как Остров батавов (insiula Batavorum) или Бетюве – области между реками Рейн и Лек на севере и Ваал на юге в современной нидерландской провинции Гелдерланд.

Избранная Караузием тактика принесла желаемые плоды, позволив ему превратить франков из врага в союзника. Уже в 286–288 гг. франки из региона среднего Рейна вторглись в пределы Северной Галлии по направлению на Кельн – Бавэ. Именно к этим событиям относится первое письменное упоминание имени племенного франкского вождя. Им был некий Геннобауд, побежденный и подчиненный императором Марком Аврелием Валерием Максимианом. По словам панегирика этому императору, вождь Геннобауд «вновь обрел царство», то есть вернул себе власть, и «получил свой сан», то есть утвердился в своем положении среди варварской знати либо даже был неким образом включен в состав полузависимых от империи варварских правителей именно от императора Максимиана.

Тактика защиты Британии при поддержке со стороны франков успешно применялась британскими узурпаторами по меньшей мере в течение 10 лет: с 286 по 296 гг. В это время Караузий и свергнувший его Гай Аллект (293–296) использовали франков для защиты как от скотов и пиктов на самом острове, так и от вторжения верных императору войск с континента. Лишь к 296 г. римляне смогли окончательно разгромить франков на континенте и тем самым открыть себе путь к возвращению отделившейся Британии.

Итак, конец ІІІ – начало IV вв. стал временем, когда франки начали оседать на галльской земле к западу от Рейна в области батавов. В 294–295 гг. отсюда их попытался изгнать цезарь Флавий Валерий Констанций І Хлор (293–306) и хотя попытка эта была относительно успешной и франки на время отступили, закрыть границы империи от дальнейшего проникновения германцев в ее пределы и воспрепятствовать их расселению в приграничных землях и продвижению далее вглубь римских владений было уже невозможно.

Они оседают в пределах Северной Галлии, размещаются здесь империей в качестве и на правах лэтов – полузависимых земледельцев варварского происхождения. Эти поселенцы уже в существенной степени романизировались в быту и хозяйственной деятельности, занимались земледелием и скотоводством на уровне, позволявшем римлянам облагать их податями, обязывать снабжать армию и города продовольствием и даже привлекать к военной службе в качестве рекрутов. Именно они стали основой войска императора Константина I Великого (306–337) в 312 г. По своему социальному положению лэты находились между римскими ветеранами и полузависимыми крестьянами-колонами, постепенно все более приближаясь к последним.

Размещение франков в качестве лэтов на землях Северной Галлии стало для римлян одним из успешных способов усмирения воинственных германцев с целью обезопасить свои границы. Вторым направлением укрепления пределов империи стало успешное контрнаступление, осуществленное в начале IV в. императором Константином I. В период с 306 до 313 гг. он по меньшей мере трижды совершил успешные вторжения в земли зарейнских франков, существенно усилил рейнский военный флот и даже построил на правом берегу реки специальную крепость (кастеллум) Дивитиа (Дейц), главной задачей которой была защита Кельна. Когда же несколько вооруженных отрядов франков во главе с вождями Аскарием и Мерогайзом вторглись в римские земли, Константин I пленил их и повелел бросить на растерзание хищниками на цирковой арене Трира.

По словам историка Евтропия, Константин «…правил в Галлии и был любим и войском, и провинциалами. Он разгромил франков и алеманнов, взял в плен их вождей и, устроив великолепное гладиаторское зрелище, отдал их на растерзание диким зверям». При этом достижением всех этих успехов Константин был в значительной мере обязан именно поселенцам-лэтам, поставлявшим основные воинские контингенты в подчиненные ему войска. Многие выходцы из франков и алеманнов занимали в это время высокие командные посты, и, видимо, именно беспримерная храбрость этих воинов-германцев, а также хорошее знание ими всех военных примов и хитростей их варварских сородичей позволили римскому императору одерживать победу за победой над зарейнскими франками. О том, насколько эффективными оказались походы Константина I, свидетельствует учрежденные им специальные «франкские игры», а также чеканка монеты и с изображением распростертой женщины, подписанной как Francia (Франкия), и легендой Gaudium Romanorum– «Радость Римлян».

В 313–321 гг. римские полководцы продолжили славные победы императора Константина I, настолько обессилив франков, что те вынуждены были отказаться от каких-либо попыток вторжения на римские территории. После 321 г. набеги германцев на римские земли прекратились на два долгих мирных десятилетия.

Видимо, в немалой степени снижению внешней военной активности франков способствовали также внутренние противоречия, нараставшие между отдельными племенами в пределах Барбарикума – варварских земель. Не исключено, что определенные и в целом успешные усилия к стравливанию германских племен друг с другом приложили и сами римляне, умевшие действовать не только грубой военной силой, но и хитростью, подкупом, интригами.

Очередная битва с франками произошла лишь в 341 г., когда император Констанций II (337–361) разгромил германцев на Нижнем Рейне и заключил с ними в 342 г. договор, закрепивший итоги битвы. Это был последний крупный успех римского оружия, еще на десятилетие сдержавший германцев от захвата римских земель с целью поселения. В это время фарнкские вожди все еще стремились в большей степени к захвату добычи и получению военной славы, чем к оседанию на новых землях. Во главе этих грабительских отрядов-дружин стояли выборные военные вожди-конунги, выделявшиеся благодаря личной храбрости и организационным умениями, а сами вооруженные франкские ватаги стремились после успешного набега поскорее вернуться с захваченными ценностями и скотом назад за Рейн.

Эта ситуация окончательно и бесповоротно изменилась с самого начала второй половины IV в., когда франки перейдут к ползучему расселению во вновь завоеванных областях римской Галлии. Описание этой римской провинции, относящееся ко времени проникновения в нее франкских переселенцев, оставил византийский историк VI в. Прокопий Кесарийский в сочинении о войнах императора Юстиниана I Великого, а конкретнее в книге «Война с готами»: «У местных жителей в обычае название Альп по проходам в ущельях. Страна, простирающаяся отсюда (то есть от Альпийский гор – прим. автора) вплоть до пределов лигуров, называется Галлией. Галлия естественно много шире, чем Испания, так как Европа, начинаясь с узкого (выступа), в дальнейшем расширяется до огромных размеров. Эта страна с обеих сторон омывается водами: с севера океаном, а с юга к ней подходит так называемое Тирренское море (имеются в виду Атлантический океан и часть Средиземного моря вдоль западного побережья Апеннинского полуострова – прим. автора). У галлов в числе других рек текут Рона и Рейн. Обе эти реки имеют течение в противоположном направлении: Рона впадает в Тирренское море, а Рейн – в океан. Тут большие болота, где в древности жили германцы, племя варварское, с самого начала не заслуживавшее большого внимания, которое теперь называется франками». Как видим, писавший в середине VI в. византийский историк признает существенно выросшее к его времени значение франков, бывших ранее лишь одним из незначительных германских племен.

Вторжения франков возобновились и существенно усилились уже с самого начала 350-х гг. В значительной степени усилению военной активности способствовал также социально-экономический прогресс в развитии германских племен. За приблизительно столетие, минувшее со времени первых контактов франков с римлянами, эти варвары прошли долгий путь развития, ведший к разложению родоплеменного строя и становлению раннеклассового общества. За это время франки успешно освоили многие римские хозяйственные достижения в области сельского хозяйства и ремесла, вырос их экономический, а следовательно, и военный потенциал. Во всех отношениях это были уже давно не те разрозненные военные дружины, вторгавшиеся в римские земли с целью грабежа и воинской славы в середине III в.

Теперь главной целью франков стал прежде всего захват подвластных Риму территорий и основание на этих выгодных для проживания и хозяйственной деятельности землях постоянных поселений. При этом к середине – второй половине IV в. в Галлии сложилось определенного рода динамическое равновесие, при котором франки еще не могли окончательно покончить с римским господством в этом регионе, а римляне уже не могли решительно воспрепятствовать их поселению на своих землях. В комплексе это привело к тому, что германцы, с одной стороны, расселялись в римских владениях в качестве полусоюзных-полузависимых лэтов (laeti), федератов (foederati) или гентилес (gentiles), с другой же – активизировали военные вторжения в земли римляне, которым до поры до времени все еще удавалось давать варварам должный отпор.

Способствовала франкским вторжениям и сложившаяся в Галлии в начале 350-х гг. политическая обстановка. В это время, в 350–353 гг., римский полководец Магн Магнеций, сам франк по происхождению, провозгласил себя императором. Этот узурпатор, вступив в борьбу за власть с императором Констанцием II, отозвал войска с Рейна, что позволило франкам и другим германцам активизировать набеги на Галлию. За эти годы варварам удалось разрушить многие укрепления на Нижнем Рейне и даже захватить Кельн. Франки вновь заняли земли батавов в устье Рейна, откуда их в середине 290-х изгнал Констанций Хлор, а южнее, выше по течению реки, рейнским франкам удалось закрепиться в кугернской области провинции Colonia Ulpia Traiana неподалеку от Ксантена.

Лишь в 355 г. римский военачальник Сильван, также франк по происхождению, смог исправить ситуацию в регионе вокруг Кельна. Закрепить успех Сильвану помешало лишь подозрение в измене и желании узурпировать власть, заставившее его предпринять рискованные шаги, приведшие в итоге к его гибели. Аммиан Марцеллин сообщает, что Сильван даже «подумывал в своем трудном положении отдаться под защиту варваров», однако трибун Ланиогайз отговорил его от этого, предостерегая, что вольные «франки, к которым он принадлежал по происхождению, или убьют его, или выдадут за деньги». Видимо, какие-либо контакты между франками за Рейном и франками на службе у римлян действительно были в это время маловозможными, поскольку градус вражды между ними был запредельным.

Загнанный в тупик Сильван вынужден был «прибегнуть к последнему средству: тайно переговорив с наиболее влиятельными офицерами и склонив их на свою сторону обещаниями больших наград, он провозгласил себя императором, временно воспользовавшись пурпурными тканями, снятыми с драконов и других знамен».

Немало обеспокоенный известиями об узурпации власти император Констанций II незамедлительно предпринял ряд мер, приведших в итоге к убийству Сильвана отрядом подкупленных и склоненных к измене его же собственных солдат: «…внезапно, на первом рассвете едва забрезжившего утра, собрался отряд вооруженных людей и, проявляя, как это обыкновенно бывает в рискованных предприятиях, невероятную дерзость, проник во дворец и перебил стражу. Сильван спрятался от страха в часовне; его вытащили оттуда и, когда он попытался укрыться в месте собраний христианской общины, зарубили мечами».

Смерть Сильвана негативно сказалась на ситуации в регионе, что заставило Констанция II отправить туда своего двоюродного брата цезаря Юлиана, ставшего впоследствии императором (361–363). Наделенный широкими полномочиями, Юлиан не только отстроил заново основные римские укрепления, прежде всего Кельн. Как сообщает Аммиан Марцеллин: «Вступив в Агриппинскую колонию, юлиан покинул ее лишь после того, как заключил с королями франков (Francorum regibus) – воинственный пыл которых утих под воздействием страха – мир, в данный момент выгодный государству, и вновь обеспечил себе обладание этим хорошо укрепленным городом (urbem munitissiam)».

Цезарь Юлиан также одержал ряд решающих побед над варварами, в том числе и над франками. Так, цезарь алеманнов в битве при Аргенторате (Страсбурге), а затем в 358 г., выступил против так называемых салических франков в Токсандрии – области, вытянувшейся вдоль левого берега Рейна между Нижней Шельдой и Нижним Маасом, которая приблизительно соответствует современному голландскому Северному Брабанту. Как писал Аммиан Мацеллин, цезарь прибег к военной хитрости: вначале пойдя на переговоры с германцами, а затем напав на них и заставив покориться: «Он двинулся прежде всего на франков (Francos), а именно на тех, которых принято называть салийскими (Salios); они нагло позволили себе уже ранее прочно обосноваться на римской земле близ Токсиандрии (главное поселение племени токсиандров на севере Франции – прим. автора). Когда он прибыл в Тунгры, его встретили послы вышеназваных франков, которые полагали, что застанут императора еще на зимних квартирах. Они предлагали мир при том условии, чтобы никто не трогал и не тревожил их, пока они мирно живут на своей, якобы, территории. Юлиан внимательно рассмотрел этот вопрос и, поставив со своей стороны запутанные условия, отпустил послов с подарками, делая вид, что останется на месте до их возвращения. Когда же они отбыли, он последовал за ними с быстротой молнии, отправив полководца Севера по берегу, и внезапно напал на все их племя. Обрушившись на них, как гроза, он встретил с их стороны не столько сопротивление, сколько просьбы о пощаде, не стал пользоваться плодами победы и, склонившись к милосердию, принял их в подданство с детьми и имуществом».

По всей видимости, именно с этого времени салические франки стали федератами римлян, причем это было достаточно выгодное для них положение, поскольку другие германские племена, в частности хамавов, Юлиан изгнал за Маас и Рейн. Добившись покорности одних варваров и изгнав других, цезарь в 358–360 гг. существенно укрепил оборонительную линию империи по Нижнему Рейну, восстановив здесь многочисленные пограничные крепости и опорные пункты.

Пожалуй, здесь мы встречаем одно из наиболее ранних упоминаний о разделении франков на две ветви: салических, или приморских (от германского sala — берег моря), и рипуарских, или речных (от латинского ripa — берег реки). Свои названия они получили от регионов расселения. Салические франки, или салии, проживали в устье Рейна, в непосредственной близости от морского побережья, откуда начали продвижение на юго-запад. Рипуарские, или рипуарии – выше по течению реки, в районе Кельна. Первые из них начали раньше и плотнее взаимодействовать с Римской империей, подверглись более интенсивному влиянию античной культуры. Вторые же приобщились к романскому культурному началу несколько позже, дольше сохраняли свой традиционный позднепервобытный племенной строй, что будет ощущаться довольно длительное время, вплоть до VII и даже VIII веков.

Успехи Юлиана во время пребывания его в сане цезаря были закреплены после того, как он стал императором, причем правитель успешно сочетал жесткое военное противостояние с одними германцами с привлечением на службу других. Именно со времени его правления и позже франки не только массово привлекаются на военную службу, но и получают высокие командирские звания и должности, вплоть до консулов. Арбогаст, Аринтеус, Бауто, Дагелайф, Меробауд, Невитта, Рихомер – вот лишь часть упоминаемых источниками имен германских военачальников на римской службе в 360–390 гг. При императоре Валентиниане I (364–375) на римскую военную службу массово привлекаются знатные франки, а при Грациане (375–383) в 378 г. вождь среднерейнских франков Маллобауд возглавил поход против алеманнов, совершив вторжение в Эльзас. «Вести об этом подвергли Грациана в большой страх. Он отозвал назад когорты, направленные уже в Паннонию, стянул другие, которые по разумной диспозиции были задержаны в Галлии, и поручил командование Нанниену, полководцу, отличавшемуся спокойной храбростью, приставив к нему товарищем с равными полномочиями Маллобауда, комита доместиков, царя франков, человека воинственного и храброго. И вот пока Нанниен, учитывая переменчивость военного счастья, полагал, что необходимо подождать с решительными действиями, Маллобауд, увлеченный, что было в его характере, боевым пылом, не вытерпел задержки и напал на врага».

О высокой военной карьере этого варварского вождя свидетельствует то, что уже при Констанции ΙΙ Маллобауд занимал должность комита доместиков (comes domesticorum) – командира императорской стражи, а при Грациане стал трибуном схол (tribunus scholae armaturarum) – командиром одного из элитных подразделений, охранявших императорский дворец.

В 383 г. еще один высокопоставленный римский военачальник германского происхождения Флавий Меробауд выступил на стороне захватившего власть в Галлии, Британии и Испании узурпатора Магна Клеменса Максима (383–388). Когда же этот узурпатор вынужден был сконцентрировать все подконтрольные ему войска для организации борьбы с законным императором Феодосием І Великим (379–395), другие знатные франкские князья-вожди (regales): Геннобауд, Маркомер и Сунно, на сей раз из свободной Германии (Germania libera) – прорвались через оставленный без серьезной защиты лимес Нижнего Рейна и разорили округу Кельна. Сообщая об этом, Григорий – епископ города Тура и известный галло-римский писатель, автор знаменитого исторического произведения «История франков», позволяющего подробно проследить политическую историю возникновения Франкского королевства – цитирует фрагмент утерянного труда Сульпиция Александра: «Франки в то время, когда вождями у них были Генобавд, Маркомер и Суннон, устремились в Германию (речь о римской провинции на левом, западном берегу Рейна – прим. автора) и, перейдя границу, перебили многих жителей, опустошили плодороднейшие области, а также навели страх на жителей Кельна. Когда об этом стало известно в городе Трире, военачальники Наннин и Квинтин, которым Максим поручил защиту малолетнего сына и защиту Галлии, набрав войско, пришли в Кельн. Враги же, опустошив богатые области, с добычей вернулись за Рейн, оставив на римской земле многих из своих, готовых вновь начать опустошение. Сражение с этими франками произошло в благоприятных для римлян условиях, и многие из франков пали от меча возле Коленвальда (Carbonaria silva — Угольный лес – область между реками Самбра и Шельда от Геннегау до Брабанта, северо-западное ответвление Арденнского леса – прим. автора)».

Упомянутый Сульпицием Александром Угольный лес надолго останется важной границей между разными регионами расселения франков. Даже «Салическая правда» в главе XLVII «О розыске» будет четко разделяет живущих «по сю сторону» и «по ту сторону» от него и реки Луара. Так, согласно требованиям закона живущие в Галлии франки должны были организовать судебное разбирательство для решения спорных вопросов владения «рабом, или конем, или быком, или какой бы то ни было вещью» в течение сорока дней. Если же они жили за Угольным лесом, тогда этот срок увеличивался вдвое и составлял уже восемьдесят дней. Столь существенное увеличение сроков позволяет считать Carbonaria silva межевым регионом, сохранявшим свое значение в течение, по менше мере, полутора сотен лет.

Далее Сульпиций Александр описывает окончившуюся трагически для римлян военную экспедицию в пределы области франков, где большинство воинов отряда вторжения нашло скорую и жестокую смерть от рук воинственных неустрашимых варваров: «Когда римляне после этой неудачи обсуждали, следует ли им идти во Франкию (область франков на правом восточном берегу Рейна – прим. автора), Наннин отклонил это предложение, так как он знал, что франки готовы к их встрече, и что в своей стране они несомненно превзойдут их силой. Так как Квинтин и другие воины не согласились с ним, Наннин вернулся в Майнц, а Квинтин с войском перешел Рейн возле крепости Нейс. Когда он удалился от реки на расстоянии двух дней пути, он увидел пустые дома и большие селения, покинутые жителями. Ибо франки, делая вид, что боятся встречи с врагом, ушли в более отдаленные лесистые места, по краям которых соорудили засеки. После того, как воины сожгли все дома в поселках, принимая по своей глупости и трусости уничтожение их за полную победу, они, не снимая с себя оружия, ночь провели беспокойно. На рассвете под водительством Квинтина они вошли в лесистую горную местность, и около полудня они сбились с пути и блуждали, не подвергаясь опасности. Наконец, когда они обнаружили, что проходы плотно завалены огромными засеками, они решили прорваться в болотистую равнину, примыкавшую к лесу. Но тут появились одиночные враги, которые, стоя на стволах деревьев, собранных в кучу, или на завалах, словно с высоты башен пускали стрелы как из стрелометов. Стрелы были намазаны ядовитым соком трав, так что полученные от них раны только в виде царапин на коже или в местах не таких опасных неизбежно влекли за собой смерть. Отсюда войско, окруженное большим количеством врагов, неудержимо устремилось на открытую равнину, проход к которой франки оставили открытым. Первыми погрузились в болотистую трясину всадники, они смешались с телами животных и, падая, подавили друг друга. Даже пехотинцы, которых лошадь не подминала под себя, застревали в тине и, едва высвободив ногу, снова погружались. Те же, кто немного раньше с трудом выбрались из трясины, в панике скрывались в лесах. Так боевой порядок был нарушен и отряды перебиты. При этом погибли Гераклий, начальник иовианцев (солдаты из Иовианского легиона – legio Jovia — названного так по второму имени императора Диоклетиана Иовий (Jovius), то есть происходящий от Юпитера – прим. автора), и почти все военачальники. Немногие нашли спасение под покровом ночи в потаенных лесистых местах».

Годом либо несколькими годами спустя, в период между 388–394 гг., еще один знатный франк на римской службе по имени Арбогаст, командовавший вспомогательными войсками в Галльской префектуре, предпринял несколько походов против своих непокоренных Римом соплеменников и смог навязать им договор, по которому отложившиеся и избавившиеся от римской зависимости франки вновь возвращались к статусу полузависимых-полусоюзных федератов. «Арбогаст, – пишет Сульпиций Александр, – ничего не желая слышать о промедлении, посоветовал императору (Валентиниану II (375–392) – прим. автора) наказать по заслугам франков: потребовать от них, чтобы они вернули немедленно если не все, то, по крайней мере, хотя бы то, что они награбили в прошлом году после уничтожения отрядов Квинтина, и чтобы они выдали виновников войны, ответственных за вероломное нарушение мира».

Франкский полководец был фактическим правителем Западной Римской империи, мало считаясь с властью императора Валентиниана II – «всю заботу о военном деле передали франкским наемникам, а ведение гражданских дел было поручено Арбогасту». Доходило до того, что живущему жизнью частного лица и фактически изолированному во дворце под Вьенном императору не подчинялись ни гражданские чиновники, ни военные командиры, и «среди воинов, принявших военную присягу, нельзя было найти ни одного, который решился бы выполнить личное указание императора или его распоряжение».

После смерти Валентиниана ІІ Арбогаст даже посадил на престол своего ставленника узурпатора Евгения (392–394), ставшего послушной марионеткой в его руках. И лишь вмешательство законного императора Феодосия I, разгромившего Евгения и Арбогаста в битве при Фригиде в 394 г. поставило крест на далеко простиравшихся честолюбивых планах и жизни Арбогаста – этого первого германца, который, по сути, единолично правил западной частью Римской империи.

В статусе федератов, сохраняя верность Риму, франкские племенные союзы проведут следующие полтора десятилетия. В начале V в. они не только не включились в общее движение вандалов, свевов и аланов, переправившихся через Рейн в районе Майнца и вторгшихся в пределы Галлии, но даже предпринимали попытки воспрепятствовать этому вторжению. Заслуга столь длительной верности франков Риму, особенно на фоне все возраставшей активной военной экспансии со стороны других германских племен, во многом принадлежит не только Арбогасту, но также вандалу Стилихону, знатному римскому полководцу, женатому на племяннице императора Феодосия I. Именно этот вначале опекун, а со временем и тесть императора Гонория (395–423) заключил в 395–396 гг. те мирные договоры с франкскими вождями, расселившимися вдоль Нижнего Рейна, которые германцы свято блюли вплоть до начала 410-х гг. Проживая в Токсандрии, они как верные федераты римлян блюли укрепленную линию дорог вдоль городов Кельн – Тонгерен – Бовэ – Булонь.

Мир с франками, впрочем, не мог длиться вечно. Уже в 413 г. этими германцами был разграблен Трир, бывшая столица Галльской префектуры (впоследствии, до 430 г. франки захватывали этот город еще по меньшей мере дважды), и в следующие два-три десятилетия они постепенно продвигались на юго-запад, заселяя все новые и новые земли и достигнув не позже середины V в. района Соммы. В это время они то выступают союзниками римлян, то воюют против своих имперских соседей, а иногда им удается делать и то, и другое не последовательно, но одновременно. Так, в знаменитой «битве народов» 451 г. на Каталаунских (Мауриакских) полях франки сражались с обеих сторон. Как в войсках предводителя гуннов Аттилы было немало германских племен, в том числе и рейнские франки, так и на стороне «последнего римлянина» – римского полководца Аэция также сражались германцы, среди которых были салические и частично прирейнские (рипуарские) франки. По словам готского историка IV в. Иордана (? – после 551 г.) в его сочинении «О происхождении и деяниях гетов. Getica», «выносливый в воинских трудах, особенно [удачно] родился он (Аэций – прим. автора) для Римской империи: ведь это он после громадных побоищ принудил заносчивое варварство свавов и франков служить ей».

Хотя победа над гуннами по праву считается одним из последних триумфов римского оружия, однако настоящими победителями из нее вышли союзные Риму варвары, существенно упрочившие свои позиции на фоне все слабевшей Западной Римской империи. Среди прочих воспользоваться сложившимся положением поспешили также и франки, которые в это время практически полностью заняли области между реками Сеной и Луарой.

Вполне осязаемо представить мощь первого среди франкских вождей того времени позволяет деятельность вождя по имени Хлодио (другие варианты передачи имени – Хлойо, Клодион, Хлоион), который к 420-м гг. обосновался в регионе на северо-востоке современной Франции в областях Камбрези (современный департамент Нор) и южном Артуа (современный департамент Па-де-Кале) и отчасти в граничащих с этими французскими регионами юго-восточных областях Бельгии.

В период между 428 и 451 гг. (современные историки отстаивают разные даты: 428, 431, 446 гг.) Хлодио потерпел поражение в сражении со знаменитым римским полководцем Флавием Аэцием неподалеку от «Викус Елена» (VicusHelena — небольшое поселение Элем между Турне и Камбре), но затем смог не только оправиться от нанесенного урона, но и перейти в решительное наступление. Столицей владений этого франкского военного вождя была крепость Диспаргум (Диспарг), о точной локализации которой в историографии существует несколько мнений. Одни историки считают, что это современный немецкий город Дуйсбург, расположенный на западе Германии в земле Северный Рейн-Вестфалия неподалеку от Дюссельдорфа. Другие полагают, что Диспаргум находился на месте современных бельгийских Брюсселя и Лувена, либо же придерживаются более неопределенной локализации крепости где-то на границе между Бельгией и Нидерландами.

Где бы ни находилось это укрепленное поселение, опираясь на него, Хлодиону удалось существенно расширить границы своих владений, захватив римский город Камбрэ и установив контроль над землями вплоть до реки Соммы. «Хлогион послал в город Камбрэ разведчиков, – пишет Григорий Турский, – и когда они все тщательно разузнали, сам последовал за ними туда, разбил римлян и захватил город. Здесь он пробыл недолго и захватил область до самой реки Соммы». Свидетельства этого повествователя истории франков чуть ли не дословно повторяют в своей «Хронике» (завершена около 660 г.) полулегендарный франкский хронист Фредегар[1] и анонимный автор «Книги истории франков» (VIII в., доведена до 727 г.)[2]. Столицей Хлодиона стал городок Турне на реке Шельде в современной Белгии, расположенный в 85 км на юго-запад от Брюсселя. Произошло это, по всей видимости, уже после смерти Аэция, убитого лично императором Валентиниантом III (425–455). Так, поверив наветам и собственноручно зарубив своего лучшего преданного полководца, этот параноидально подозрительный правитель римлян, по сути, отрубил себе правую руку левой, чем окончательно открыл варварам путь в римские владения.

По крайней мере, так датировать успешные завоевания Хлодиона, который умер, видимо, около 460 г., и его преемников – полумифического Меровея (?) и Хильдерика – позволяет свидетельство Сидония Аполлинария, который в панегирике императору Флавию Юлию Валерию Майориану (457–461) восклицает: «Пока ты воевал, франк Хлогион захватил незащищенные земли атребатов (кельтские племена, проживавшие в регионе на севере Галлии – прим. автора)».

С именем этого франкского вождя связана и приводимая в «Хронике» Фредегара легенда о происхождении Меровея, полумифического основателя первой франкской королевской династии Меровингов: «Говорят, что как-то в летнюю пору Хлодион пребывал со своей супругой на берегу моря. В полдень его женой, которая отправилась искупаться, овладело морское чудовище Нептуна, похожее на кентавра. С того момента то ли от зверя, то ли от мужа (a bestia aut a viro) она понесла и родила сына, которого нарекли Меровеем. По его имени все франкские короли стали зваться Меровингами». Мельком о Меровее упоминает и Григорий Турский: «Говорят, из этого же рода (то есть из рода Хлогиона, о котором Григорий пишет перед этим – прим. автора) происходил и король Меровей, у которого был сын Хильдерик». По всей видимости, епископу города Тура была хорошо известна легенда о зачатии Меровея от морского чудовища, но он не пожелал приводить ее в своем сочинении, ограничившись полунамеком на то, что Меровей происходил из того же рода, что и Хлогион, но избегая утверждения о том, что Меровей был сыном этого франкского вождя. Подобным образом поступил позже, уже в VIII в., и анонимный автор «Книги истории франков»: «В конце концов Хлодион умер после 20-летнего правления, и Меровей, происходивший из того же рода (ex genere eius), принял государство. По этому дельному королю короли франков и получили имя Меровингов». Еще более поздний автор, Аймоин (Эмуан) из Флери (Х – начало ХІ вв.), написал об этом так: «После этого, с уходом из жизни Хлодиона, Меровей, его родственник, принял управление королевством франков». «Этот Меровей зачал сына, именем Хильдерика, в свою очередь ставшего отцом знаменитого и отважного короля Хлодвига», – напишет в VIII в. автор «Книги истории франков». Имена обоих варварских вождей исполнены глубокого смысла, подчеркивавшего их силу и доблесть: имя Хельдерик от «Хильд-Рик» означало «Могущественный воин», а Хлодвиг от «Хлод-Виг» – «Прославленный в боях».

Так полулегендарный Меровей, бывший, согласно мифу, порождением противоествественного совокупления твари из морских глубин царства Нептуна и жены франкского вождя Хлодиона, положил начало и дал наименование первой франкской королевской династии Меровингов. Его имя Меровей или Меровег (Меровех), которое можно перевести как «Рожденный морем», видимо, и породило легенду о его происхождении от морской бестии, подобной кентавру. Интересно отметить, что и у Григория Турского, и во фредегаровой «Хронике», и у неизвестного автора «Книги истории франков» упоминание о Меровее соседствует с сетованиями о том, что франки в то время все еще оставались язычниками: «совершенно не признавали Бога, но делали изображения лесов и вод, птиц и животных, и других стихий природы и поклонялись им как богу и приносили в жертву» (Григорий Турский), «отправляли языческий культ» (Фредегар), «были тогда неверующими язычниками и вместо Создателя поклонялись богам неба и земли, идолам и призракам» (аноним VIII в.).

Возможно, именно истая приверженность Меровея и франков его времени язычеству и стала одним из факторов, повлиявших на возникновение легенды об извращенном, противном человеческой природе происхождении этого варварского вождя. Не исключено также, что Меровей, действительно происходивший из того же рода, что и Хлогион, был его современником, а не преемником, и при этом занимал во франкском обществе позицию не военного вождя, а жреца, отправителя культов, одновременно занимавшегося также организацией мирной повседневной жизни племен, и бывшего, таким образом, одновременно ответственным за их бытие в мироздании и обыденный быт в потустороннем мире. Такие жрецы-старейшины были весьма важны в германских племенах эпохи накануне Великого переселения народов и, видимо, сохраняли свое значение и позже. Об их влиятельности оставил яркие свидетельства еще римский автор рубежа I–II вв. н. э. Публий Корнелий Тацит (середина 50-х – около 120 г.) в знаменитом трактате «О происхождении германцев и местоположении Германии»: «Царей они выбирают из наиболее знатных, вождей из наиболее доблестных. Но и цари не обладают у них безграничным и безраздельным могуществом, и вожди начальствуют над ними, скорее увлекая примером и вызывая их восхищение, если они решительны, если выдаются достоинствами, если сражаются всегда впереди, чем наделенные подлинной властью. Ни карать смертью, ни налагать оковы, ни даже подвергать бичеванию не дозволено никому, кроме жрецов, да и они делают это как бы не в наказание и не по распоряжению вождя, а якобы по повелению бога, который, как они верят, присутствует среди сражающихся». Впрочем, высказанные современными историками предположения остаются, в виду крайней скудости источников, лишь спекуляциями.

Как бы то ни было, ко второй половине 450-х – началу 460-х гг. франки окончательно обосновались в Кельне, заняли земли между Маасом и Рейном, осели вокруг Майнца. Именно в это время воинственные варвары во главе с вождем-конунгом Хильдериком, сыном Меровея и отцом будущего создателя Франкского королевства Хлодвига, после продолжительной осады овладели Парижем. И хотя вскоре, уже в 457 г., франки вновь признали власть Рима, это была уже все более формальная, нежели реальная зависимость – окончательное свержение ими римской власти над Галлией было делом ближайшего времени. Приблизительно к 470 г. франки заняли прочные позиции также в Трире, к 475 г. окончательно укоренились в области Мозеля.

Сын Меровея Хильдерик оставил в истории гораздо более убедительный и наглядный след, нежели его отец, оставивший после себя лишь легенду о собственном происхождении да наименование первой династии франкских, а значит, в итоге, и французских королей. И дело не только в ярких свидетельствах письменных источников о жизни Хильдерика, в которых он предстает как жадным до женщин распутником, бесчестившим дочерей франков, так и умелым политиком и полководцем, не единожды побеждавшим вместе с союзными римлянами войска других варварских народов: вестготов и саксов. Существование и одновременно могущество этого франкского правителя убедительно засвидетельствовано материальными источниками! Его погребение в Турне, случайно обнаруженное 27 мая 1653 г. при расчистке места для строительства жилых домов на окраине квартала Сен-Брис, стало объектом одних из первых научных археологических раскопок в истории.

Подробное описание погребального инвентаря этого языческого захоронения франкского вождя оставил в изданной в 1655 г. книге Anastasis Childerici I. Francorum regis Жан-Жак Шифле (1588–1673), придворный врач правителя (штатгальтера) габсбургских Нидерландовв 1647–1656 гг. эрцгерцога Леопольда Вильгельма фон Габсбурга (1614–1662). Благодаря его скрупулезности нам известно, что здесь, помимо собственно скелета мужчины ростом более 180 см в остатках деревянного гроба с железной оковкой, были обнаружены сотни предметов и изделий, с которым почивший должен был явиться в загробный мир. В полуистлевшем кошеле лежала сотня византийских золотых монет – солидов, чеканка которых датируется временем, начиная с правления императора Феодосия ІІ Младшего (408–450) до императора Флавия Зинона Исавра (476–491). Здесь же было более двухсот серебряных монет, лоскуты шелковой ткани, фрагменты золотых нитей, многочисленные драгоценные украшения: хрустальный шар, простое золотое кольцо, массивный золотой браслет с расширенными концами, тяжелая пряжка, голова быка и более трехсот кулонов в виде инкрустированных гранатом-альмандином миниатюрных золотых пчел или цикад, считавшихся символами бессмертия. Они, судя по всему, украшали погребальный парчовый плащ. Согласно преданию, Наполеон І Бонапарт повелел прикрепить этих пчел к собственной парчовой мантии во время императорской коронации. Эти и другие украшения из погребения, изготовленные в так называемом полихромном стиле с перегородчатой инкрустацией, убедительно свидетельствуют о существовании при королевской резиденции в Турне ювелирной мастерской, изготавливавшей украшения для франкского правителя, его придворных и, вероятно, представителей франкской знати.

О том, что могила принадлежала не только богатому и важному человеку, свидетельствовало положенное в нее оружие: длинный обоюдоострый парадный «генеральский» меч-спата с фрагментом рукояти из золотого листа и ножнами, боевой нож-скрамасакс, наконечник копья или фрамеи, два боевых топора. Наиболее же важной находкой, позволившей несомненно установить личность погребенного, стало найденное на пальце скелета кольцо с плоским овальным щитком, который можно было использовать как печать. На этой печати-щитке было выгравировано поясное изображение воина с копьем и круговой надписью Childerici Regis.

В 1665 г. император Священной Римской империи Леопольд І (1658–1705) передал предметы из погребения в дар королю Франции Людовику XIV (1643–1715), которые были помещены в Королевскую библиотеку. К сожалению, в ночь с 5 на 6 ноября 1831 г. Кабинет медалей и монет Национальной библиотеки Франции, где хранилось сокровище, был ограблен, и все предметы из погребального инвентаря могилы Хилдерика похищены. Впоследствии удалось найти лишь незначительную их часть, включая двух пчел, потому что грабители переплавили украшения и монеты. Не обнаружен и знаменитый перстень короля Хильдерика. Однако подробное описание и рисунки Ж.-Ж. Шифле позволяют считать этот клад сохранившимся, пусть даже не физически в виде материальных предметов, но в виде исчерпывающей информации о них, достаточной для исторической науки и искусствоведения.

В ходе начатых в 1983 г. систематических раскопок поблизости церкви Сен-Брис было установлено, что король Хильдерик либо был похоронен в пределах уже существовавшего кладбища, либо со временем вокруг королевской могилы стали появляться более поздние захоронения. По крайней мере, наиболее ранние погребения этого комплекса датируются временем между 450–525 гг. Особенно же интересным стало обнаружение в радиусе приблизительно 20 метров от захоронения Хильдерика трех вырубленных в скальном грунте углублений, ставших могильниками для двадцати одного коня без упряжи. То, что лошадиные скелеты не были расчленены и сохранились в правильном анатомическом порядке, свидетельствует, по мнению исследователей, о том, что кони были принесены в жертву во время королевских похорон Хильдерика, который все еще оставался язычником. В пользу этой версии свидетельствует датировка костей с помощью радиоуглеродного анализа, а также тот факт, что в могильники с останками лошадей были врезаны более поздние погребения франкских воинов, датируемые VI в.

Впрочем, несмотря на очевидную убедительно засвидетельствованную реальную историчность личности короля Хильдерика, с ним связаны не менее, а то и более интересные и яркие легенды, чем с его отцом Меровеем. Наиболее интересные из них приведены уже в «Хронике» Фредегара, и затем повторены многими более поздними авторами, в частности анонимом в «Книге истории франков», Аймоином в «Пяти книгах истории франков» и монахом монастыря Сен-Дени Приматом в «Больших французских хрониках» («Хрониках Сен-Дени»), которые начали составляться с начала ΧΙ в.

Первая связана с уже упоминавшимся беспутством короля, совращавшего дочерей франков, что вызвало гнев отцов и братьев, пожелавших убить или изгнать негодного правителя. Хильдерик, по совету мудрого придворного по имени Виомад, поспешил бежать в Тюрингию, где укрылся у здешнего короля тюрингов Бизина. Перед этим он условился о тайном знаке, который позволил бы удостовериться, что франки сменили гнев на милость и король может безопасно вернуться в свою страну. Этим знаком служила разделенная пополам золотая монета, одна половина которой осталась у Виомада, вторую же король увез с собой в изгнание.

В отсутствие Хильдерика франки пригласили править ими римского принцепса Эгидия, который обложил их непомерными податями и, к тому же, устроил репрессии, убив сто знатных франков. По свидетельству «Хроники» Фредегара, ко всем этим бесчинствам его всячески подстрекал Виомад, стремясь тем самым вызвать у франков недовольство римским наместником и желание вернуть на правление Хильдерика.

План сработал, и верный придворный выслал Хильдерику, который к тому времени находился уже в Константинополе, свою половину солида, означавшую, что теперь возвращение домой для короля безопасно, ибо франки поддержат своего законного правителя против ненавистного, опостылевшего поборами и казнями Эгидия. При этом, якобы, была разыграна хитрая дипломатическая комбинация. Верный Виомаду слуга отправился в столицу Византийской империи вместе с посольством от Эгидия. При этом он не только передал Хильдерику половину золотого, но и послание, чтобы изгнанный правитель франков до официального приема послов из Галлии нашептал византийскому императору, что наместник Эгидий, обязанностью которого было высылать деньги в государственную казну, не только отказывается платить, но, дескать, сам требует дани от императора.

Взбешенный правитель Византии, ошибочно названный в хронике Маврикием, хотя по времени это должен быть Лев I Макелла (457–474), приказал бросить послов Эгидия в темницу. Пользуясь моментом Хильдерик обратился к императору с просьбой отправить его в Галлию, где он сможет не только вернуть себе правление, но и наказать спесивого наместника за нанесенное верховному правителю оскорбление. Император согласился, и вскоре король-беглец вернулся в родную страну в качестве триумфатора, поддержанного не только радостно встретившими его соплеменниками, но и византийским правителем, что делало его власть легитимной и в глазах местного галло-римского населения.

Вторая легенда еще более интересна и красочна. Вскоре после возвращения Хильдерика в Галлию к нему прибыла Базина, жена тюрингского короля Бизина, у которого, как мы помним, король-изгнанник нашел свое первое убежище. Бросив мужа, она заявила королю франков: «Я познала твою доблесть и отвагу и пришла для того, чтобы жить с тобой. Если я узнаю, что на земле есть кто-то надежнее тебя, я устремлюсь к нему». Хильдерик оценил прямоту, решительность и красоту Базины и согласился сочетаться с ней браком. Дальнейшее повествование фредегаровой «Хроники» заслуживает того, чтобы привести его дословно: «Когда в первую ночь они возлегли на ложе, Базина сказала Хильдерику: «Давай воздержимся этой ночью от соития. Тихо поднимись и расскажи потом своей служанке обо всем, что увидишь во дворе». Встав, он увидел, что перед дворцом гуляют лев, единорог и леопард. Он вернулся к жене и рассказал об увиденном. Супруга внось обратилась к нему: «Мой господин! Пойди снова и скажи твоей покорной слуге, что ты там увидишь». Выйдя наружу, он увидел, что по двору разгуливают медведи и волки. Когда он поведал жене об этом, она заставила его в третий раз пойти и рассказать затем, что увидит. Выйдя из дворца, он увидел во дворе собак и мелких животных, катающихся по земле и грызущихся. После того, как он рассказал об этом Базине и они целомудренно провели ночь, поднявшись утром, королева сказала Хильдерику: «То, что ты видел во сне, как наяву – случится. Вот как это можно истолковать: у нас родиться сын, наделенный львиным могуществом. Его отпрыски будут по силе как леопард и единорог. От них родятся своей ненасытностью похожие на волков, а силой – на медведей. Третье твое видение – символ падения этого царства. Те, кто будет править тогда, будут походить на собак и мелких тварей; такова будет и их сила. Множество мелких животных, катаясь по земле и борясь друг с другом, опустошат королевство, не боясь короля»». Читая эту легенду, трудно отделаться от ощущения, что автор хроники, вложивший в уста королевы Базины толкование видений, не только описывал то состояние Франкского королевства, которое было ему хорошо известно к середине VII в., когда королевская власть ослабела, а многочисленные представители владевшей землей военной знати грызлись между собой, не обращая внимания на слабых безвольных королей из династии Меровингов. С не меньшим успехом приведенное описание и толкование могут также быть отнесены ко времени после смерти Карла Великого, когда императорская и королевская власть клонилась к упадку, уступая место феодальной вольнице крупных, средних и мелких сеньоров, с остервенением затеявших ярую междоусобную грызню, опустошавшую и истощавшую державу.

Вернувшись из мира легенд и их толкований на твердую почву материальных источников и их материалистического толкования, можно проанализировать надпись и изображение на щитке кольца-печати Хильдерика в свете свидетельств письменных источников. При детальном комплексном рассмотрении они оказываются весьма информативными. Так, с одной стороны, внешний вид изображенного на печати воина имеет яркие черты, позволяющее отнести его к варварской стихии. Это, прежде всего, длинные вьющиеся и ниспадающие до плеч волосы, разделенные точно посредине лба четким пробором. Об этом отличительном признаке франкских вождей специально упоминает Григорий Турский: «Многие же передают, что те же самые франки пришли из Паннонии и прежде всего заселили берега Рейна. Затем отсюда они перешли Рейн, прошли Торингию и там по округам и областям избрали себе длинноволосых королей из своих первых, так сказать, более знатных родов».

Действительно, у франков лишь представителям знатного правящего рода позволялось носить длинные волосы, ниспадавшие на плечи, тогда как рядовые воины племени стригли свои волосы коротко. Со временем об этом франкском обычае стало хорошо известно далеко за пределами Галлии, даже в далекой Византийской империи. В частности, византийский историк и поэт середины VI в. Агафий Миринейский (536–582) отмечал в своем сочинении «О царствовании Юстиниана»: «…запрещено правителям франков когда-либо стричься, и они остаются с детства нестриженными, как можно видеть, волосы их сзади красиво падают на плечи, и спереди посредине разделены пробором, а не так, как у турок и аваров: не причесаны, запущены и некрасиво заплетены. Они [правители франков], наоборот, моют их разными снадобьями и за ними очень ухаживают. Это считается как бы некоторым знаком и величайшей прерогативой королевского рода. Подданные же стригутся в кружок, и иметь им длинные волосы отнюдь не разрешается».

Современные исследователи сходятся во мнении, что длинные волосы издавна считались отличительным признаком верховного бога германцев Вотана (Одина) и, следовательно, тот, кто имел право на длинноволосую прическу, претендовал на схожесть с богом, самим уже своим внешним видом заявлял о своем божественном происхождении. Длинные волосы стали столь весомым внешним признаком королей династии Меровингов, что именно под обозначением «длинноволосые короли» (либо, гораздо менее почтительно, «косматые короли» или «лохматые короли») правители этой династии вошли в историю.

Свою особую прическу монархи первой королевской династии франков сохранили даже тогда, когда, по словам биографа Карла Великого Эйнгарда, были лишены какой-либо реальной власти и им приходилось, нисколько не правя королевством, лишь «сидеть на троне с длинными волосами, ниспадающей бородой и, приняв вид правящего, выслушивать приходящих отовсюду послов…».

Однако на печати-щитке кольца Хильдерика есть и иные, не менее важные по своей значимости элементы. Это обрамляющая изображение воина надпись Childerici Regis, в которой правитель франков обозначен титулом, использовавшимся в V в. для военачальников, возглавлявших союзные римлянам варварские войска. Следовательно, франкский король, добровольно используя по отношению к себе это обозначение, признает над собой власть Рима и позиционирует себя как верный союзник империи. Собственно, это следует и из свидетельств письменных источников. Не менее показателен внешний вид облачения изображенного по пояс воина, на груди и плечах которого видны хорошо проработанные резчиком панцирь и широкий боевой плащ палудамент – характерные элементы одеяния высокопоставленных римских полководцев. Характерная Т-образная золотая фибула-застежка, которую высокопоставленные римские чиновники получали от императора при вступлении в должность вместе с официальной мантией, также обнаружена в погребении Хильдерика. Тот, кто был для варваров их вождем, одновременно являлся римским полководцем и наместником в глазах империи. В своем же собственном представлении варварские правители успешно сочетали обе эти составляющие, выпячивая на передний план ту из них, которая оказывалась более выгодной в тот или иной момент. Эту особенность хорошо понимали сами вожди варваров. Так, в начале VI в. бургунд Сигизмунд писал императору Анастасию I Дикору (491–518): «Хотя мои люди и считают меня королем, но ведь я – всего лишь ваш солдат».

Как видим, античная цивилизация проникала в варварскую среду изнутри, приобщая представителей варварской знати к своим культурным нормам, прививая им свои вкусы, пусть даже в существенно упрощенном, огрубленном и преимущественно материальном виде. О проникновении римской культуры в варварское общество, прежде всего в среду знати, свидетельствует также находившаяся среди погребального инвентаря захоронения Хильдерика золотая крестообразная фибула, которая в стремительно христианизирующейся империи свидетельствовала о высоком официальном положении того, кто застегивал ею свой пышный плащ, расшитый, в случае этого франкского короля, мириадами драгоценных пчел. Наконец, само место погребения вождя было избрано франками под влиянием римских традиций: оно располагалось за городской чертой, неподалеку от ведущей в город дороги.

Все перечисленное означает, что несмотря на успехи франков, римлянам еще удавалось некоторое время удерживать ускользавшую из их рук власть над Галлией. В немалой степени этому способствовала историческая инерция и устоявшиеся в массовом сознании современников тех событий традиционные представления о казавшейся вечной и нерушимой Римской империи. Так, когда в Галлии возникло отложившееся от Рима «Римское государство» во главе с местным военачальником Сиагрием (465–486), франки, судя по всему, продолжали считать себя связанными условиями договора о статусе федератов и, считая римскую державу в Галлии частью Западной Римской империи, защищали ее от других варваров. Так, в 463 г. франки выступили на стороне магистра римской армии Эгидия против вестготов (везеготов). Когда же осенью 464 г. Эгидий скончался, они поддержали комита Павла, к которому перешло командование римскими войсками, расквартированными в Северной Галлии. Затем, после гибели Павла в очередной битве с вестготами в 469 г., франки точно так же поддержали сына Эгидия по имени Сиагрий, который, по всей видимости, был слишком молод на момент смерти отца, чтобы сразу стать его прямым преемником. В 470 г. франки помогли уже ему отразить нападение саксов.

В это время, как мы уже видели на примере Хлотаря, франки все более перенимают римские обычаи, сохраняя, впрочем, характерный варварский быт и облик. Сидоний Аполлинарий так описывал франков в 458 г. в панегирике императору Флавию Юлию Валерию Майориану (457–461): «С макушки их рыжеватые волосы падают на лоб, а обнаженный затылок сияет, потеряв свой покров. У них светлые глаза серо-голубого оттенка. Они чисто выбриты и вместо бороды носят редкие усы, за которыми прилежно ухаживают, расчесывая их гребнем. Тесная одежда облегает стройное тело мужчин; одежда высоко подобрана, настолько, что видны колени, широкий пояс охватывает их узкую талию. Они развлекаются тем, что бросают двулезвенные топоры на большое расстояние, заранее предрекая, где они упадут, размахивают своими щитами, прыжками опережают брошенные ими копья, чтобы таким образом первыми достигнуть врага. Их любовь к войне возникает уже в юном возрасте. Если они оказываются побежденными в результате превосходящих сил врага или неблагоприятной местности, то падают жертвой смерти, а не страха. Пока они не побеждены, они стоят непоколебимо, и их мужество длится едва ли не дольше, чем их жизнь».

Столь положительное описание франков не должно вводить в заблуждение. Для римлян они все равно оставались невежественными грубыми варварами-дикарями. Тот же Сидоний Аполлинарий называет их в предисловии к своим стихам чудовищами (monstra), Сальвиан из Массилии, относившийся к германцам в целом позитивно, называет франков лживыми и вероломными, а авторы панегириков императорам IV в. в первую очередь всегда отмечали необузданную дикость этого германского племени. Автор второй половины VI – первой трети VII вв. Исидор Севильский или, как его еще называли, Исидор Младший Гиспальский (ок. 560–636), перечисляя в своем произведении «Пространная хроника» (Chronicamaiora) свойства разных народов и их недостатки, главной особенностью франков называет именно дикость. Стоит привести более пространную цитату из этого перечня, чтобы понять, с какими другими недостатками иных народов соседствовала дикость франков в представлении Исидора: «1. Зависть иудеев. 2. Неверность персов. 3. Лукавство египтян. 4. Хитрость греков. 5. Раболепие сарацин. 6. Легкомысленность халдеев. 7. Непостоянство африканцев. 8. Обжорство галлов. 9. Пустое тщеславие лангобардов. 10. Жестокость гуннов. 11. Нечистота свевов. 12. Дикость франков (выделено автором). 13. Глупость саксов. [13а. Тупость баваров]. 14. Изнеженность гасконов. 15. Сладострастие скоттов. 16. Пьянство испанцев. 17. Суровость пиктов. [17а. Сладострастие свевов]. 18. Злоба британцев. 19. Нечистота славян. [19а. Алчность норманнов]».

Впрочем, позднеантичные – раннесредневековые авторы отдавали должное мужественным, пусть и по-варварски грубым вкусам франков. Все тот же Сидоний Аполлинарий оценил по достоинству выбор знати дорогой парадной одежды и оружия. В написанном в 469 г. письме поэт так описывает пышные одеяния и многолюдную свиту сына франкского вождя Сигисмера, прибывшего к бургундскому королю, его будущему тестю, в его дворец в Лионе: «Впереди него шла лошадь в праздничной сбруе; другие лошади, нагруженные блестящими драгоценностями, шли впереди него и за ним. Но прекраснейшим зрелищем являлся сам молодой принц, выступивший среди своих слуг в багряном плаще и сияющей золотом белой шелковой тунике, причем его тщательно расчесанные волосы, его розовые щеки и белая кожа соответствовали краскам богатого одеяния. Что же касается reguli и свиты, его сопровождавших, то они способны нагнать страх даже в мирное время. Их ноги покрыты до щиколоток шнуровкой обуви из меха; колени, икры и бедра обнажены; на них тесно прилегающая пестрая одежда; высоко подобранная, она едва достигает голых колен; рукава покрывают только верхнюю часть рук. Их зеленые плащи обшиты темно-красной каймой. Их мечи свисают на ремнях с плеч, прижатые к талии, охваченной кожаным поясом, украшенным гвоздями. Такое оснащение украшает и защищает их одновременно. В правой руке они держат пики с крючьями и метательные топоры; левая рука защищена щитом; блеск щитов – по краям они белые, а середина их золотистая – свидетельствует как о богатстве, так и о пристрастиях их владельцев».

Заслуживает внимания также цитата из более позднего источника – раздел «Как следует приспосабливаться к светловолосым народам, таким, как франки, лангобарды и другие с подобным образом жизни» из византийского полемологического трактата рубежа VI–VII вв. «Стратегикон», авторство которого приписывают византийскому императору Маврикию (582–602): «Светловолосые народы, ставящие свободу превыше всего, отважны и неустрашимы в войнах, отличаются смелостью и стремительностью; проявление страха и даже малейшее отступление они считают позором и охотно предпочитают этому смерть. Они решительно вступают в рукопашную схватку и верхом, и в пешем строю; если они, как это случается, оказываются в затруднительном положении в конных сражениях, то по условному знаку они сходят с лошадей и встают в пеший строй, не уклоняясь от боя даже будучи в меньшинстве против кавалеристов. Вооружены они щитами, копьями и короткими мечами, которые носят за спиной. Предпочитают сражение в пешем строю и стремительные нападения.

В сражениях, как конных, так и пеших, они выстраиваются не в каком-то определенном количестве и порядке, то есть по мирам и мерам, но по племенам, по родственным и дружеским связям другу с другом, поэтому если их близкие погибают в сражении, то чтобы за них отомстить, они часто подвергают себя опасности. В сражениях фронт своего боевого порядка они выравнивают и смыкают. Атаки, как конные, так и пешие, они производят стремительно и неудержимо, как будто бы они являются единственными из всех, не ведающих страха. Проявляют непослушание по отношению к своим предводителям, всякие необходимые и нужные военные хитрости и меры безопасности считают бесполезными, игнорируют правильный боевой порядок, в особенности кавалерийский. Поскольку они корыстолюбивы, то их легко подкупить.

Им губительны лишения и невзгоды: насколько смелы и отважны их души, настолько же чувствительны и изнежены их тела, не способные легко переносить страдание. Кроме того, им в тягость жара, холод, дождь, нехватка съестных припасов, особенно вина, затягивание сражения. Во время конного сражения им невыгодна местность труднопроходимая и лесистая. На фланги и тыл их боевого порядка совершить нападение несложно, потому что они недостаточно заботятся о патрулях и других мерах безопасности. Их легко разбить, обратившись в притворное бегство, а затем внезапно вновь обратившись против них. Часто им приносят вред ночные нападения силами токсотов, поскольку они размещаются лагерем неупорядоченно.

Итак, в войнах с ними в первую очередь не следует стремиться к генеральным сражениям, особенно на начальных этапах, но соблюдая строгий порядок, нападать из засад, действовать против них больше обманом и хитростью, медлить и затягивать время, притворно вступать с ними в переговоры, чтобы их отвага и рвение ослабли либо из-за недостатка съестных припасов, либо из-за неудобств, вызванных жарой или холодом. Это может также произойти, если расположить войско на неукрепленной и труднопроходимой местности, где в соответствии с ее характером враги, вооруженные копьями, не смогут действовать успешно. Если же наступит время выстроить боевой строй для сражения, нужно расположить его так, как изложено в книге о боевых построениях». Учитывая некоторые, не особо существенные в контексте данного труда оговорки, приведенный пространный текст «Стратегикона Маврикия» вполне приложим к характеристике франкского войска и военной тактики франков и во второй половине V – начале VI вв.

Решающим событием, позволившим франкам сломать во второй половине V в. инерцию исторической традиции и выступить против римского правителя Сиагрия в Галлии, оспорив его права на верховную власть в регионе, стало падение Западной Римской империи в 476 г. После этого события, когда варварский вождь на римской службе Одоакр сместил последнего западноримского императора Ромула Августула и отослал императорские инсигнии в Константинополь, центр некогда единого Римского государства окончательно сместился на Восток. Сиагрий попытался найти поддержку в новой императорской столице Константинополе, желая получить от византийского императора подтверждение своих властных полномочий на владение «западом». Когда же Восточная Римская империя проигнорировала его обращение, оставив его без ответа, легитимность власти Сиагрия была скомпрометирована, что и позволило франкам расторгнуть договор и прекратить выполнение обязанностей федератов. Сделал это пришедший к тому времени к власти сын короля Хильдерика и королевы Базины Хлодвиг (481/482–511), которого все франкские источники согласно называют «великим и могучим воином» (Григорий Турский), «который, подобно льву, был сильнейшим из королей» («Хроника» Фредегара), «стремительным и прекрасным» («Салическая правда»), «знаменитым и отважным» («Книга истории франков»). Впрочем, поначалу Хлодвиг был не единовластным правителем салических франков, и параллельно с ним правили не менее трех франкских королей.

Григорий Турский так описывал эти события: «На пятом году правления Хлодвига король римлян (rex Romanorum) Сиагрий, сын Эгидия, местом своего пребывания выбрал Суассон, которым некогда владел вышеупомянутый Эгидий. Против Сиагрия выступил Хлодвиг вместе со своим родственником Рагнахаром, у которого тоже было королевство, и потребовал, чтобы Сиагрий подготовил место для сражения. Тот не уклонился и не побоялся оказать сопротивление Хлодвигу. И вот между ними произошло сражение. И когда Сиагрий увидел, что его войско разбито, он обратился в бегство и быстрым маршем двинулся в Тулузу к королю Алариху. Но Хлодвиг отправил к Алариху послов с требованием, чтобы тот выдал ему Сиагрия. В противном случае – пусть Аларих знает – если он будет укрывать Сиагрия, Хлодвиг начнет с ним войну. И Аларих, боясь, как бы из-за Сиагрия не навлечь на себя гнев франков (готам ведь свойственна трусость), приказал связать Сиагрия и выдать его послам. Заполучив Сиагрия, Хлодвиг повелел содержать его под стражей, а после того как захватил его владение, приказал тайно заколоть его мечом».

Победа над Сиагрием и последовавшая вскоре его казнь вполне могут претендовать в мировой истории на значение, не меньшее, а то и большее, чем низложение варварским полководцем Одоакром последнего римского императора Ромула Августула. Более того, переворот 476 г. был лишь подведением итога и установкой могильного камня над давно и долго дряхлевшим и испустившим последний вздох организмом Западной Римской империи, он не породил ничего нового и жизнеспособного. Одоакру не удалось создать на руинах Рима прочное государство, способное защитить самое себя и, после пришедшегося на 489–493 гг. длительного противостояния с королем остготов Теодорихом, был убит последним на примирительном пиру в Равенне. В отличие от Одоакра, не просто низложив, но победив в решающей битве при Суассоне в 486 г. последнего римского правителя Галлии Сиагрия, Хлодвигу удалось создать мощное жизнестойкое государство, способное к самоупрочению и успешной внешней экспансии – Франкское королевство.

В значительной степени успехи Хлодвига были обусловлены его личными качествами: гибким природным умом, храбростью, решительностью, напористостью, способностью быстро и грамотно оценивать ситуацию, строить далеко идущие планы и последовательно доводить их реализацию до желаемого им завершения. Не менее выгодными оказались в конечном итоге и присутствовавшие в его характере и многие другие, гораздо менее позитивные и даже нейтральные черты – хитрость, коварство, подозрительность, жестокость, беспощадность, вероломство. Однако подобными качествами обладали и многие другие, гораздо менее успешные варварские вожди, что заставляет искать также иные объективные факторы успеха Хлодвига.

Предпосылок прорыва Хлодвига и франкского государства немало, и в кратком очерке можно лишь пунктирно обозначить наиболее очевидные и важные из них.

Обратим вначале внимание на Галлию, ставшую гостеприимным домом для франков-переселенцев и выгодным плацдармом для дальнейших завоеваний франков-воинов. Это была богатейшая провинция погибшей Римской империи, обладавшая многочисленными природными ресурсами. Разнообразие климатических условий отдельных ее зон, менявшихся преимущественно с севера на юг и отчасти с востока на запад, обеспечивало многообразие выращиваемых в провинции сельскохозяйственных культур. Местное галло-римское население имело высокий уровень навыков сельскохозяйственной организации, а франки оказались весьма способными учениками, быстро и творчески заимствовавшими наиболее прогрессивные римские достижения в сфере сельского хозяйства. Бегство части населения из регионов военных действий, конечно же, приводило на некоторое незначительное время к упадку экономики, однако восстановление тех или иных регионов происходило обычно столь же стремительно, как и кратковременный упадок: в течение всего лишь нескольких лет, не говоря уже о нескольких десятилетиях. В значительной степени этому способствовало поведение франков по отношению к местному галло-римскому населению и его имуществу. Переселяясь, германцы занимали преимущественно незаселенные пустоши между существовавшими ранее в римское время поселениями – цивитас (городами) и кастра (укрепленными лагерями-крепостцами), виками (селениями) и виллами – основывали свои деревни на землях, никем ранее не занятых и не обрабатывавшихся, благо просторы Галлии не были до переселения франков слишком густо заселены. В комплексе это позволяло франкам наладить гораздо более мягкие взаимовыгодные отношения с местным населением, чем удавалось другим варварским племенам в иных регионах бывшей Римской империи. Вместе с тем в руки Хлодвига и приближенной к нему знати попало достаточное количество крупных императорских имений и имений римских аристократов – сторонников Сиагрия, которые были конфискованы по праву завоевателей как военные трофеи. Это обеспечило формирование надежного королевского земельного фонда без давления на ту часть населения, которая, в том числе и представители галло-римской знати, проявили гибкость и предусмотрительность, вовремя перейдя на сторону победителей.

Вместе с тем, не будучи перенаселенной и имея в немалом количестве свободные неиспользованный земли и ресурсы, Галлия была достаточно хорошо освоена римлянами. Особенно наглядно это можно увидеть на примере развитой и разветвленной дорожной сети, построенной римлянами для обеспечения военно-стратегических задач в регионе: интеграции провинции в состав империи и обеспечение надежной логистики для контроля над ней и обороны ее границ. Великолепные достижения римских строителей, в том числе и дорожников, давно уже не нуждаются в излишних похвалах. Они строили дороги, тщательно планируя и выверяя их направление, успешно проводили трассы через самые сложные участки. Их не останавливали ни леса, ни горы, ни болота, ни сыпучие почвы. Даже такие, казалось бы, непреодолимые преграды, как бездонные горные ущелья и широкие полноводные реки не останавливали римских дорожных инженеров и рабочих, способных своими знаниями, умениями, тяжелым непрестанным трудом вырвать у непокорной природы право удобно и быстро переместиться из пункта А в пункт Б обширных владений Римской империи. Важнейшим магистральным трактом Галлии была, например, дорога, проложенная на север из Арля вдоль реки Роны, далее через Лион вдоль Соны, и затем через Лангр, Туль, Мец и Трир выходила к Рейнскому лимесу и расположенным вдоль него городам Майнцу, Андернаху и Кельну. Вторая, связывавшая север с югом, магистраль пересекала реку Гаронна в городе Ажене и, следуя далее на северо-восток через Лимож, Аожентон, Бурж, Осер и Труа приводила путника в Реймс, откуда, в свою очередь, было легко попасть как на северо-запад – в Суассон, Амьен и Булонь, так и на восток – в Мец и Страсбург. Еще целый ряд не менее значимых дорог шел вдоль течения крупных рек, таких как Сена или Луара, с юго-востока на северо-запад и с востока на запад.

Веками отлаженное поддержание этой системы надежных коммуникаций в рабочем состоянии работала с постоянством идеально настроенного, выверенного и смазанного механизма даже в условиях раздрая варварских вторжений, экономического упадка и внутриполитических неурядиц последних десятилетий существования Западной Римской империи. Даже в это время продолжала исправно работать система государственных почтовых станций, на которых путник, прежде всего путешествующий с официальной целью, мог найти кров и пищу, сменить лошадей. Так, зимой 468–469 гг. Сидоний Аполлинарий в качестве галльского легата совершил официальную поездку из Оверни в Рим с миссией к новому императору Флавию Прокопию Антемию (467–472), воспользовавшись для этого имперской почтовой службой. «Покинув стены нашего Лиона, я поехал на почтовых (publicis cursus mihi usui fuit), так как я ехал по высочайшему повелению (sacris apicibus)», – писал он в письме своему другу Герению, отмечая далее, что нигде на своем пути он не испытывал нехватки свежих лошадей, а заснеженные альпийские перевалы были расчищены и потому удобны для прохода: «На дороге мне встречалось много родных и знакомых; я опаздывал не по недостатку лошадей на станциях, а по изобилию в друзьях. Все меня обнимали и провожали пожеланиями счастливого пути и возвращения. Так я добрался до Альп; я переехал горы легко и скоро, между крутыми скалами ужасающих горных вершин, по дорожке, проложенной по снегу».

Не оставались без внимания и текущего ремонта и многочисленные второстепенные дороги и ответвления, паучьей сетью наброшенные римлянами на бескрайние просторы Галии. Так, в 469 г., практически в то же время, когда Сидоний Аполлинарий путешествовал по одному из главных римских трактов из Лиона в Рим, римский чиновник Эвантий провел масштабные ремонтные работы на дороге, которая вела из Тулузы через Менд и Лион. Таким образом, даже в середине кризисного для Западной Римской империи V в., всего за несколько лет до свержения последнего западноримского императора, покрывавшая Галлию римская дорожная сеть продолжала поддерживаться в добротном функциональном состоянии. И хотя масштабных строительных проектов, подобных прокладке в начале V в. дороги через провансальские Альпы на частные средства безмерно богатого Клавдия Постума Дардана, в середине – второй половине столетия уже не осуществлялось, текущий мелкий и даже капитальный ремонт был вполне обыденным делом.

Наличие в позднеримской Галлии животворной кровеносной системы дорог, проложенных строителями в военно-стратегических, политических и торговых целях, в значительной мере поспособствовало продвижению франков вглубь провинции, облегчая как стремительные броски военных отрядов, так и мерную поступь мирных переселенцев, пускавшихся в путь со всем их нехитрым домашним скарбом. Дороги, по которым некогда маршировали римские легионы, несли теперь новых путников, исправно исполняя свою главную функцию независимо от того, чьи подошвы вздымали теперь на них придорожную пыль или месили грязь, обходя стороной образовавшиеся после дождей или схода снега лужи.

Не менее важным фактором успеха франков была сохранявшаяся связь с их родиной – Франкией за Рейном. Другие варварские племена – остготы и вестготы, свевы и вандалы, бургунды и лангобарды – в разное время проделавшие путь в многие сотни и даже тысячи километров в пределы земель бывшей Римской империи, оказывались полностью отрезанными от мест первоначального обитания. Франки же, в отличие от других своих германских сородичей, не отрезали живительную пуповину, связывавшую их с родиной, не слишком удалились и потому не оторвались от ее благотворного влияния.

Франкское переселение в Галлию не было одномоментным единовременным походом, как у некоторых других германских племен. Их массовое вселение в римские владения растянулось на столетия. И все новые и новые волны мигрантов продолжали подпитывать разлившееся по просторам бывшей римской провинции варварское море в течение нескольких веков как до, так задолго до, так и много позже падения великого Рима в 476 г. Установление военно-политического доминирования франкских вождей в регионе, создание Фанкского королевства было не столько предпосылкой расселения франков в Галлии, сколько закономерным следствием критически выросшей в регионе массы германских переселенцев, способных заявить о своих правах на собственное государство и отстоять их в борьбе с противником. В значительной степени это отличало франкскую колонизацию Галлии от истории миграций других германских племен, которые появлялись в римских пределах, прежде всего как армия вторжения, войско захватчиков и оккупантов, и лишь во вторую очередь – как новые поселенцы, вынужденные налаживать те или иные отношения с местным населением.

Таким образом, появление франков в Галлии было растянуто во времени, галло-римские жители постепенно привыкали к их присутствию, свыкались с новыми соседями, через неизбежные многочисленные мелкие конфликты и стычки вырабатывали общие механизмы их решений, приходили к устраивавшим всех договоренностям. Это способствовало медленному и болезненному, но все же в итоге плодотворному и благотворному налаживанию добрососедских отношений между франками и галло-римлянами, которые оказались способны долгое время, не смешиваясь между собой, мирно сосуществовать в пределах одного региона.

Пожалуй, лучше всего отношения между местными галло-римлянами и мигрантами описал знаменитый французский историк ХІХ в. Нума Дени Фюстель де Куланж (1830–1889): «Ни один хронист не говорит, что галло-римляне находились в состоянии угнетения, а германцы являлись господами. Когда мы стараемся, читая Григория Турского и Фортуната, мысленно представить себе описываемое общество, мы действительно ясно видим, что в стране живут рядом две расы, но совершенно не наблюдаем, чтобы одна из них состояла в подчинении у другой. Когда хронисты рассказывают нам о каком-либо лице, они отмечают обыкновенно его галльское или германское происхождение; но они никогда не говорят, что франки были тогда выше галлов. Говорить о зависимости галло-римлян и господствующем положении германцев значит говорить о том, о чем люди того времени не имели ни малейшего понятия. Правда, короли, которым все жители страны должны были повиноваться, принадлежали к германской расе, но все германцы вообще не могли требовать от галло-римлян покорности. Сами же короли, как мы видели, управляли Галлией не в качестве франкских вождей: по отношению к галлам они являлись носителями должностей и полномочий римского характера.

Множество отдельных фактов и эпизодов, рассказанных в хрониках и житиях святых, обнаруживает, что во всевозможных случаях соприкосновения друг с другом, происходивших в повседневной жизни, галлы стояли на равной ноге с франками. Мы не схватываем ни малейшего признака взаимной ненависти между двумя расами, а она неминуемо должна была бы вырасти между господами-завоевателями и порабощенным населением. Мы никогда не видим, ни чтобы галлы проклинали франков как притеснителей, ни чтобы франки презирали галлов как покоренный народ… Франки и галлы жили вместе; их семьи соединялись и перемешивались. Через два – три поколения стало очень трудно отличать одних от других. В VII в. было уже очень мало людей, о которых можно было бы с уверенностью сказать, что они по происхождению галлы или германцы».

Помогала франкам и относительно слабая, по крайней мере в сравнении с другими римскими провинциями, заселенность Галлии, и плавность растянувшегося на несколько столетий расселения здесь германцев, и относительная многочисленность германских мигрантов, которые оказались не незначительным оккупационным войском во враждебном окружении, едва ли составлявшим несколько процентов от общего количества населения, а полноправными соседями, численность которых, постепенно возрастая век от века за счет последующих волн миграций, составила в итоге чуть ли не до половины всего населения региона. Впрочем, произошло это далеко не сразу, и количество франков и других германцев, обосновавшихся в разных регионах Галлии, было не столь существенной на фоне местного галло-римского населения.

Численность франков вначале едва ли существенно превышала 150 тыс. человек, вестготов и бургундов – 100 тыс. Римская же Галлия имела население, по самым скромным оценкам, не менее 4, 5–5 млн человек. И лишь постепенно, в течение нескольких столетий, соотношение местных романских жителей и переселенцев-германцев относительно выровнялось. Непрерывная стабильная связь с зарейнской прародиной, которой были лишены все другие переселившиеся германские племена, сыграла в этом процессе для франков решающую роль. Однако и по сей день топонимия современной Франции свидетельствует о длительном превалировании галло-романского населения над пришельцами-германцами: три четверти названий городов и две трети названий сел имеют романское происхождение. Этот факт, кстати, весьма условно и косвенно, но все же может использоваться для относительной, чуть ли не на глаз прикидки соотношения количества местных жителей и переселенцев, преимущественно осваивавших незаселенные пространства между существовавшими населенными пунктами и основывавших новые поселения. Как бы то ни было, изначальная немногочисленность мигрантов, наличие свободных земель и конфискованные имения военных врагов позволило франкам и их правителям не вести себя по отношению к галло-римлянам подобно иным германским захватчикам и оккупантам, а значит, они не вызывали такого страха и ненависти, воспринимались гораздо более спокойно и благосклонно.

В то же время между франками и другими германцами было и немало схожего. Это касается не только религии и мировосприятия, языка и культуры, привычных хозяйственных занятий и особенностей повседневного быта. Важнейшей особенностью германских племен того времени было само устройство их общества, социальный строй (своеобразная, так называемая «военная демократия»), при котором решающую роль в жизни племени играли полноправные лично свободные общинники, бывшие одновременно как мирными скотоводами и земледельцами, охотниками и ремесленниками, так и воинами франкского войска, по сути, представлявшего собой народное ополчение. Рядовые свободные общинники оказывали при этом решающее влияние на жизнь племени, именно им принадлежал приоритет в принятии всех жизненно важных решений. И ни жрецы-старейшины, ни выделившиеся благодаря своей харизме, заслугам и храбрости на поле боя военные вожди долгое время никоим образом не могли присвоить себе верховную власть над племенем. Их авторитет признавали, их мнение уважали, к их словам прислушивались, позволяя выступать первыми, им отдавали должное – но не более того.

Лучше всего эту систему, бытовавшую у германских племен на рубеже І—ІІ вв. н. э. описал в уже упоминавшемся трактате «О происхождении германцев и местоположении Германии» Публий Корнелий Тацит, отмечая при этом как бесспорные достоинства, так и существенные недостатки прямой присутственной демократии в самоуправлении варварских племен германцев:

«11. О делах, менее важных, совещаются их старейшины, о более значительных – все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу. Если не происходит чего-либо случайного и внезапного, они собираются в определенные дни – или когда луна только что народилась, или в полнолуние – ибо считают эту пору наиболее благоприятствующей началу рассмотрения дел. Счет времени они ведут не на дни, как мы, а на ночи. Таким обозначением сроков они пользуются, принимая постановления и вступая в договоры друг с другом; им представляется, будто ночь приводит за собой день. Но из их свободы проистекает существенная помеха, состоящая в том, что они сходятся не все вместе и не так, как те, кто повинуется приказанию, и из-за медлительности, с какою они прибывают, попусту тратится день, другой, а порою и третий.

Когда толпа сочтет, что пора начинать, они рассаживаются вооруженными. Жрецы велят им соблюдать тишину, располагая при этом правом наказывать непокорных. Затем выслушиваются царь и старейшины в зависимости от их возраста, в зависимости от знатности, в зависимости от боевой славы, в зависимости от красноречия, больше воздействуя убеждением, чем располагая властью приказывать. Если их предложения не встречают сочувствия, участники собрания шумно их отвергают; если, напротив, нравятся, – раскачивают поднятые вверх фрамеи (легкие метательные копья-дротики длинной около полутора метров и с длинным тонким наконечником – прим. автора): ведь воздать похвалу оружием, на их взгляд, – самый почетный вид одобрения.

12. На таком народном собрании можно также предъявить обвинение и потребовать осуждения на смертную казнь.<…> На тех же собраниях также избирают старейшин, отправляющих правосудие в округах и селениях; каждому из них дается охрана численностью в сто человек из простого народа – одновременно и состоящий при них совет, и сила, на которую они опираются.

13. Любые дела – и частные, и общественные – они рассматривают не иначе как вооруженные».

Безусловно, с течением времени положение общинников и представителей знати претерпевало изменения, однако трансформации были крайне медленными и малозаметными современниками. И два, и три столетия спустя заведенный порядок в общих, наиболее значимых, принципиальных своих чертах сохранялся, передаваясь в качестве нерушимой традиции общественного устройства от поколения к поколению. В этом контексте уместно будет привести слова византийского историка VI в. Прокопия Кесарийского, написанные им о современных ему славянах в книге «О войне с готами»: «…племена эти, склавины и анты не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии (в греческом тексте Прокопий использует слово «демократия» – прим. автора), и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща (возможен также перевод «для всех», «для всеобщего блага» – прим. автора). А также одинаково и остальное, можно сказать, все у тех и у других, и установлено исстари у этих варваров». Их в одинаковой мере можно отнести и к германцам, причем как ко времени Гая Юлия Цезаря (середина І в. н. э.) или Корнелия Публия Тацита (рубеж І—ІІ вв. н. э.), так и Аммиана Марцеллина (IV в. н. э.) или Сидония Аполлинария (V в.).

Как представляется, история о свержении с престола и изгнании распутного франкского короля Хильдерика, приведенная в «Истории франков» Григория Турского, «Хронике» Фредегара и повторенная в «Книге истории франков» (во всех текстах можно проследить порой существенные отличия), как нельзя лучше свидетельствует о том, что еще во второй половине V в. вождь франков был далеко не всесилен и рядовые воины-общинники, действуя согласованно и сообща, могли низложить его и призвать на правление кого-либо иного, в данном конкретном случае – римского магистра армии Эгидия.

Таким образом, основой франкского войска были полноправные свободные вооруженные общинники, одновременно являвшиеся также носителями верховного суверенитета всего племени. Те же руки, которые держали мотыгу, чтобы обрабатывать землю, и стрекало, чтобы погонять скот, при необходимости брались за меч и копье. Мирные переселенцы были одновременно армией вторжения, а воины франкского войска – обычными скотоводами и землепашцами. В этом была главная сила германцев и, возможно, в этом состояло их главное преимущество перед римлянами, для которых военная служба для защиты отечества давно уже перестала быть «священным долгом и почетной обязанностью». Заинтересованные в получении новых земель и военных трофеев франкские воины-общинники составляли высоко мотивированное войско, готовое терпеть жару и стужу, слякоть и промозглую сырость, раны и болезни – словом, все лишения далеких переходов и боевых действий, ради получения в итоге заветных богатств и обретения нового дома, где можно было бы зажить мирной зажиточной жизнью. Важным при этом и в походе, и на полях сражений оказывалось боевое братство, крепко сплоченное кровным родством, когда отцы сражались в одном отряде бок о бок с сыновьями, дядья – с племенниками, деды обучали пользоваться оружием внуков. Не подвести родственников, не посрамить себя в глазах сородичей было в таких условиях не менее, а то и гораздо более важным мотивом, чем обогащение.

Наконец, многие античные и средневековые авторы, а вслед за ними и современные исследователи отмечают чрезвычайную воинственность германцев, для которых проявить доблесть на поле боя и, тем самым, обрести общественный престиж было гораздо важнее, чем захватить богатые трофеи. Франки прежде всего были стремившимися к славе воинами, и лишь потом – грабителями и захватчиками.

Трепетное отношение к оружию и военному делу у германцев ярко описал Тацит: «…никто не осмеливается, на перекор обычаю, носить оружие, пока не будет признан общиною созревшим для этого. Тогда тут же в народном собрании кто-нибудь из старейшин, или отец, или родичи вручают юноше щит и фрамею – это их тога, это первая доступная юности почесть; до этого в них видят частицу семьи, после этого – племени.<…>…выйти живым из боя, в котором пал вождь – бесчестье и позор на всю жизнь; защищать его, оберегать, совершать доблестные деяния, помышляя только о его славе – первейшая их обязанность: вожди сражаются ради победы, дружинники – за своего вождя. Если община, в которой они родились, закосневает в длительном мире и праздности, множество знатных юношей отправляется к племенам, вовлеченному в какую-нибудь войну, и потому, что покой этому народу не по душе, и так как среди превратностей битв им легче прославиться, да и содержать большую дружину можно не иначе, как только насилием и войной; ведь от щедрости своего вождя они требуют боевого коня, той же жаждущей крови и победоносной фрамеи; что же касается пропитания их от простого, но обильного угощения на пирах, то они у них вместо жалованья. Возможности для подобного расточительства доставляют им лишь войны и грабежи. И гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью – леность и малодушие».

Крайне своеобразным долгое время оставалось во франкском обществе положение вождя, при котором знатность рода обязательно должна была подтверждаться личною доблестью и заслугами. «Выдающаяся знатность и значительные заслуги предков даже еще совсем юным доставляют достоинство вождя, – пишет Корнелий Тацит, – все прочие собираются возле отличающихся телесною силой и уже проявивших себя на деле, и никому не зазорно состоять их дружинниками. Впрочем, внутри дружины по усмотрению того, кому она подчиняется, устанавливаются различия в положении; и если дружинники упорно соревнуются между собой, добиваясь преимущественного благоволения вождя, то вожди, стремятся, чтобы их дружина была наиболее многочисленной и самой отважной. Их величие, их могущество в том, чтобы быть всегда окруженными большой толпою отборных юношей, в мирное время – их гордостью, на войне – опорою. Чья дружина выделяется численностью и доблестью, тому это приносит известность, и он прославляется не только у себя в племени, но и у соседних народов; его домогаются, направляя к нему посольства и осыпая дарами, и молва о нем чаще всего сама по себе предотвращает войны». При этом, отмечает античный историк, «…если дело дошло до схватки, постыдно вождю уступать кому-либо в доблести, постыдно дружине не уподобляться доблестью своему вождю».

Такое описание положения вождя позволяет видеть в нем фигуру, значимую не столько благодаря принадлежности к определенному уважаемому роду, сколько вследствие собственных заслуг и свершений, престижа и харизмы. Мало было принадлежать к знатному роду, следовало делом доказать свою избранность богами. Такое положение вождей, как можно судить из общего контекста свидетельств источников IV–V вв. и даже VI в., сохранялось во франкском обществе устойчиво и долго. Знать франков была немногочисленной, а ее возвышение над рядовыми общинниками было в значительной степени символическим, не выходя за пределы, обычные для позднепервобытного варварского общества.

Тем более значимым является тот факт, что именно на эпоху правления Хлодвига пришелся важный процесс трансформации, перерождения природы власти, позволивший ему из первого среди равных, выборного варварского вождя, правящего не только, и даже не столько благодаря своему происхождению из знатного рода, сколько личным заслугам и храбрости, превратиться в безусловного верховного правителя, могущего повелевать своими подданными не считаясь с их мнением.

Безусловно, могущество и всевластие Хлодвига не стоит преувеличивать, его власти было далеко до всевластия древневосточных деспотов либо европейских абсолютных монархов Нового времени. Однако определенное и очевидное как для современников, так и для стороннего наблюдателя усиление властных позиций франкского короля все же произошло. Наиболее наглядно произошедшее изменение отражено в приведенной Григорием Турским полулегендарной истории о Хлодвиге и строптивом воине, пожелавшем, чтобы вождь придерживался древних традиций и не смел претендовать на большее, чем ему положено.

Сюжет этой истории связан с событиями, произошедшими после одержанной победы над Сиагрием, когда франкские воины захватили богатые трофеи, разграбив множество христианских церквей и часовен. В это время авторитет Хлодвига, мужественно сражавшегося удачливого победителя, сильного и опасного врага, должен был быть среди воинов непререкаем. Впрочем, все оказалось гораздо сложнее. Давние варварские традиции того, что Прокопий назвал «народовластием», дали о себе знать даже почти четыре столетия спустя после того, как Тацит написал, что о наиболее значительных делах совещаются и принимают по их поводу решения все соплеменники, и, более того, существуют «дела, решение которых принадлежит только народу».

«В то время (после победы над Сиагрием и его казни – прим. автора) войско Хлодвига, – сообщает Григорий Турский, – разграбило много церквей, так как Хлодвиг был еще в плену языческих суеверий. Однажды франки унесли из какой-то церкви вместе с другими драгоценными вещами, необходимыми для церковной службы, большую чашу удивительной красоты. Но епископ той церкви (по сообщению «Хроники» Фредегара это был епископ Ремигий (Реми) Реймсский – прим. автора) направил послов к королю с просьбой, если уж церковь не заслуживает возвращения чего-либо другого из ее священной утвари, то по крайней мере пусть возвратят ей хотя бы эту чашу. Король, выслушав послов, сказал им: «Следуйте за нами в Суассон, ведь там должны делить всю военную добычу. И если этот сосуд, который просит епископ, по жребию достанется мне, я выполню его просьбу». По прибытии в Суассон, когда сложили всю груду добычи посредине, король сказал: «Храбрейшие воины, я прошу вас отдать мне, кроме моей доли, еще и этот сосуд». Разумеется, он говорил об упомянутой чаше. В ответ на эти слова короля те, кто был поразумнее, сказали: «Славный король! Все, что мы здесь видим, – твое, и сами мы в твоей власти. Делай теперь все, что тебе угодно. Ведь никто не смеет противиться тебе!». Как только они произнесли эти слова, один вспыльчивый воин, завистливый и неумный, поднял секиру и с громким возгласом: «Ты получишь отсюда только то, что тебе полагается по жребию», – опустил ее на чашу. Все были поражены этим поступком, но король перенес это оскорбление с терпением и кротостью. Он взял чашу и передал ее епископскому послу, затаив «в душе глубокую обиду». А спустя год Хлодвиг приказал всем воинам явиться со своим военным снаряжением, чтобы показать на Мартовском поле (campi Martii – ежегодные собрания воинов для военного смотра и осмотра оружия перед началом сезона военных действий – прим. автора), насколько исправно содержат они свое оружие. И когда он обходил ряды воинов, он подошел к тому, кто ударил [секирой] по чаше, и сказал: «Никто не содержит оружие в таком плохом состоянии, как ты. Ведь ни копье твое, ни меч, ни секира никуда не годятся». И, вырвав у него из рук секиру, он бросил ее на землю. Когда тот чуть-чуть нагнулся за секирой, Хлодвиг поднял свою секиру и разрубил ему голову, говоря: «Вот так и ты поступил с той чашей в Суассоне». Когда тот умер, он приказал остальным разойтись, наведя на них своим поступком большой страх».

Исследователи по сегодня не сошлись во мнениях, кем же был тот франкский воин, который осмелился перечить Хлодвигу и в итоге поплатился за это жизнью. Рядовым дружинником? Знатным военачальником? Однако так ли уж это важно для оценки властного положения вождя франков в глазах воинов племени, а также собственных представлений Хлодвига о пределах, до которых простиралась его власть?

Из приведенного Григорием Турским рассказа, который чуть ли не дословно повторен в «Хронике» Фредегара, можно увидеть, что подавляющее большинство воинов, все, за исключением одного, были готовы признать неограниченность власти Хлодвига, соглашаясь на то, чтобы он поступал, как ему будет угодно, поскольку никто не смеет противиться его воле. Казалось бы, это свидетельствует об общепризнанном могуществе и всевластии франкского правителя. Однако стоило найтись всего лишь одному несогласному, как сила традиции перевесила не только волю короля, но и согласие большинства покориться ей и признать за правителем право действовать по его собственному усмотрению. Хлодвиг вынужден смириться с требованием всего лишь одного воина, который в изложении Григория Турского и фредегаровой «Хроники» представлен всего лишь завистливым, глупым и вспыльчивым выскочкой, у которого, к тому же, еще даже молоко на губах не обсохло. Если этот дерзкий наглец, который подобно гомеровскому Терситу, «меж безмолвными каркал один, празднословный / В мыслях имея всегда непристойные многие речи / Вечно искал он царей оскорблять, презирая пристойность», действительно был таким, каким его описывают источники, тогда поведение короля в ответ на его выходку тем более показательно. Ведь Хлодвиг, по свидетельству источников, отступил не перед умудренным опытом и убеленным сединами заслуженным воином, а перед молодчиком, не примечательным ничем, кроме своей вызывающей выходки. Выходит, король спасовал отнюдь не лично перед нахальным молодчиком, но не решился идти против освященной временем вековой традиции, даже если все остальные воины были согласны признать за ним такое право.

Почему он не решился жестоко наказать зарвавшегося горлохвата немедленно, тут же, у всех на глазах, чтобы другим неповадно было перечить королю? Видимо, на то были столь веские основания, что даже «скрывая в душе вечную рану» (Григорий Турский, а вслед за ним и «Хроника» Фредегара цитируют здесь строку из знаменитой «Энеиды» Вергилия), Хлодвиг был вынужден проглотить прилюдное оскорбление, затаить обиду и вынашивать план отмщения.

Чего же опасался король франков, не решившийся наказать охальника сразу? Скорее всего, непонимания и недовольства со стороны безгранично преданных в тот момент, но могущих легко изменить свое мнение воинов. Видимо, управленческие права короля в это время все еще были существенно ограничены общеплеменным собранием всех свободных воинов-общинников. И одно дело спросить разрешения у всех вольных полноправных соплеменников на единократное отступление от правил раздела добычи и получить его единогласно, и совсем другое – столкнуться с противодействием традиции и пойти против нее, пусть даже о ней напомнил всего лишь один воин, каким бы глупым юнцом он бы ни был. Судя по всему, опасения Хлодвига были небезосновательны, ведь даже через год, отомстив обидчику, король франков обставил все таким образом, словно наказал его за небрежное отношение к оружию, а не за эпизод с чашей. И лишь в конце, чтобы ни у кого не оставалось сомнения о том, что на самом деле послужило первопричиной королевского гнева, были брошены слова о суассонской чаше, предназначавшиеся отнюдь не слуху уже зарубленного и потому не могущего быть внимательным слушателем воина. Эта, несомненно, полная злой радости фраза франкского вождя, жестоко отомстившего обидчику, была адресована стоявшим вокруг воинам. И ее смысл был прост и понятен: не стоит прикрываться традицией и обычаем, когда пытаешься идти против короля. Правитель, если захочет, то и не нарушая никаких вековых устоев и даже подчеркивая, что действует исключительно в их рамках, найдет возможность убедительно настоять на своем и утвердить свою власть, пусть даже это будет год спустя.

Произошедшее, несомненно, было умело использовано Хлодвигом для укрепления собственного положения франкского правителя. Ведь тот страх, который внушил он воинам своим поступком, не прошел бесследно. И особенно весомым при этом был тот факт, что королю не пришлось при этом нарушать какие-либо традиции, что он лишь удачно использовал представившуюся возможность, не давая при этом повода обвинить себя в тирании. Внушенный Хлодвигом страх не был связан с недовольством его поступком и не мог быть использован для оправдания призывов к низложению короля. Так франкский вождь, обладавший условной властью и зависевший от стихийного выбора воинов-соплеменников, постепенно превращался в короля, власть и положение которого не были столь зависимы ни от традиции, ни от силы общественного мнения. Важным элементом при этом стало утверждение за королем права на вооруженное насилие по отношению к своим подданным, пусть даже правителю и полагалось найти формальный повод для того, чтобы обосновать и, тем самым, оправдать это насилие.

Все собравшиеся на Мартовском поле и видевшиеся казнь воины понимали, за что на самом деле был убит их сородич, но все благоразумно смолчали, понимая, что в следующий раз на месте разрубившего чашу воина с раскроенным секирой черепом может оказаться каждый из них по отдельности. И лежащему в пыли трупу будет уже совершенно неважно, чем именно король сможет объяснить его убийство.

Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что тогда на Мартовском поле, которое было пережитком бытовавших некогда народных собраний, Хлодвиг совершил нечто не менее значимое для мировой истории, чем убийство в сенате диктатора Гая Юлия Цезаря, организованное Гаем Кассием Лонгином и Марком Юнием Брутом и коллективно осуществленное группой сенаторов. Вот только острие удара было теперь направлено не против диктатора с целью спасения Республики, а против произвольного, относительно случайно подставившегося под удар рядового общинника с целью установления и упрочения монархической власти.

Если бы дерзкий выскочка так удачно не подвернулся на пути франкского вождя к королевской власти, Хлодвигу следовало бы создать подобный прецедент самому. Скорее всего, сам король франков не планировал и не осмысливал произошедшее столь глубоко и всесторонне. Он лишь действовал по обстоятельствам. Но звериный инстинкт, который позволяет волку быть вожаком стаи, не подвел его. Так решительно ковалась самодержавная власть короля, которую немецкие историки назовут GrosskÖnigtum — «всеобщей» королевской властью.

Столь же напористо и жестоко действовал Хлодвиг не только по отношению к рядовым воинам, но и по отношению к возможным соперникам в борьбе за верховную власть над франками военным вождям и представителям знати, из которых Григорий Турский приводит трагичные истории короля рипуарских франков Сигиберта и его сына Хлодериха, короля Камбре Рагнахара и его братьев Рихара и Ригомера, обосновавшегося где-то в низовьях Рейна вождя Харариха и его неназванного сына. Особенно поучительным является рассказ о случившемся с Хлодерихом, которого коварный Хлодвиг подговорил выступить против собственного отца Сигиберта: «Вот твой отец состарился, – обратился находившийся в то время в Париже король салических франков к наследнику короля франков рипуарских, – у него больная нога, и он хромает. Если бы он умер, то тебе по праву досталось бы вместе с нашей дружбой и его королевство».

Обуреваемый жаждой власти и жадностью Хлодерих подослал к отцу убийц, лишивших законного правителя жизни, когда тот, покинув Кельн, отдыхал в своем шатре после прогулки в Буконском лесу за Рейном. После этого отцеубийца, пусть даже и не обагривший своих рук кровью буквально, но организовавший убийство собственного отца, отправил посланников к Хлодвигу с предложением забрать из сокровищницы Сигиберта все то, что придется ему по вкусу. Вероломный Хлодвиг заявил, что ему ничего не нужно, и он лишь пришлет своих людей посмотреть на то, чем некогда владел Сигиберт. Когда те явились, Хлодерих охотно отвел их в кладовую отца, где показал все хранившиеся там сокровища и, в частности, сундук, в котором убитый рипуарский король обычно хранил деньги. «Опусти до дна руку, – сказали они (посланники Хлодвига – прим. автора), – и все перебери». Когда же Хлодерих последовал указанию, один из посланцев разрубил ему голову секирой.

Произошедшее явно не было самодеятельностью послов короля салических франков, ведь стоило этому случиться, как Хлодвиг незамедлительно направился в Кельн и заявил рипуарским франка: «Послушайте, что произошло. Во время моего плавания по реке Шельде Хлодерих, сын моего родственника, последовал за своим отцом Сигибертом и наклеветал ему на меня, будто я хочу убить его [Сигиберта]. И когда тот, спасаясь, бежал по Буконскому лесу, Хлодерих подослал к нему убийц и велел им убить его. Сам же он [Хлодерих] погиб, не знаю, кем сраженный, когда он открывал кладовую своего отца. Но во всем этом я совершенно невиновен. Ведь я не могу проливать кровь моих родственников, поскольку делать это грешно. Но уж раз так случилось, то я дам вам совет – только покажется ли он вам приемлемым: обратитесь ко мне, дабы вам быть под моей защитой». Рипуарские франки криками и ударами в щиты одобрили слова Хлодвига, после чего подняли его на круглом щите и провозгласили своим королем.

За этим кратким, но весьма образным рассказом Григория Турского явно кроется гораздо более глубокая и сложная политическая интрига, преисполненная коварства и вероломства, автором замысла которой и главным кукловодом, умело дергавшим за ниточки послушных марионеток был, несомненно, Хлодвиг. Поэтому горькой насмешкой над судьбой рипуарских правителей звучат слова епископа Тура, завершающие это повествование: «Так ежедневно бог предавал врагов его (Хлодвига – прим. автора) в руки его и увеличивал его владения, ибо он [Хлодвиг] ходил с сердцем правым перед господом и делал то, что было приятно его очам».

Поистине, если предвзятому повествователю нужно оправдать и выставить в выгодном свете любое коварство и предательство, он сделает для этого все возможное и попросту не заметит очевидных злодеяний своего героя даже тогда, когда сам расскажет о них несколькими абзацами выше.

Столь же печальная участь постигла также франкского вождя Харариха, владевшего землями в низовьях Рейна. Вместе с сыном этот несчастный был вначале захвачен в плен, насильно острижен и рукоположен в сан пресвитера (сын был сделан диаконом). Единственным его прегрешением против Хлодвига было то, что Харарих не поддержал того во время борьбы с Сиагрием и, строго придерживаясь нейтралитета, выжидал, чем окончится война. Казалось бы, острижение волос, символизировавшее лишение королевской власти, и насильственное рукоположение можно было считать достаточным наказанием. Однако победителю Сиагрия этого показалось мало. Прослышав о том, что Харарих, дескать, сетует на свою горькую судьбину, собирается отрастить длинные волосы и вернуть себе власть, Хлодвиг повелел обезглавить его вместе с сыном. «После того, как они были убиты, он завладел их королевством вместе с богатством и людьми».

Вскоре подобным образом были уничтожены также живший в Камбре король Рагнахар и оба его брата. Для этого Хлодвиг подкупил дружинников-лейдов Рагнахара, прислав им искусно изготовленные из позолоченной бронзы запястья и перевязи, выдав их за золотые. За эти дары он просил сторонников Рагнахара предать своего вождя в тот момент, когда Хлодвиг пойдет на него войной.

Так в итоге и произошло. Во время битвы лейды Рагнахара схватили его вместе с братом Рихаром, связали и выдали Хлодвигу. Пленитель обратился к пленнику со словами: «Зачем ты унизил наш род тем, что позволил себя связать? Лучше тебе было бы умереть». После этого Хлодвиг зарубил Рагнахара секирой. Как видим, запрет проливать кровь собственных родственников, «поскольку делать это грешно», не остановил убийцу, которому хватило для этого лишь надуманного жалкого оправдания.

Точно так же Хлодвиг убил и Рихара, заявив ему перед тем: «Если бы ты помог своему брату, его бы не связали». Чуть позже по приказу наиболее удачливого франкского правителя в городе Ле-Мане был убит и третий из братьев по имени Ригномер. Когда же лейды Рагнахара узнали после смерти своего законного правителя, что полученные ими от Хлодвига золотые украшения являются поддельными и попробовали возмутиться по этому поводу, им было заявлено: «По заслугам получает такое золото тот, кто по своей воле предает своего господина смерти. Вы должны быть довольны тем, что остались в живых, а не умерли под пытками, заплатив таким образом за предательство своих господ». Ответить на это было нечего, и предатели поспешили заверить Хлодвига в своей благодарности за то, что им была дарована жизнь.

Так, уничтожая других «королей местного значения» (GaukÖnige), Хлодвиг возвышал собственную власть до уровня самодержавного властителя всех франков (GrosskÖnigtum).

Как видим, Хлодвиг умел найти за что порицать и как обвинить кого угодно, кроме самого себя. Столь же изобретателен он был в оправдании собственных коварства и вероломства. Цель, которую он при этом преследовал, была предельно проста – уничтожить всех своих родственников, чтобы никто, кроме него и его непосредственных потомков, не мог претендовать на верховную королевскую власть над франками. «После того, как он убил также многих других королей и даже близких родственников, – писал Григорий Турский, – боясь, как бы они не отняли у него королевство, он распространил свою власть над всей Галлией. Однако, говорят, собрав однажды своих людей, он сказал о своих родственниках, которых он сам же умертвил, следующее: «Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности». Но это он говорил не из жалости к убитым, но из хитрости: не сможет ли он случайно обнаружить еще кого-либо [из родни], чтобы и того убить».

Так же характеризует цели Хлодвига и «Хроника» Фредегара: «Он ревностно следил за тем, чтобы никто из его родственников не остался в живых и все, кто правит, происходили бы от его семени».

Впрочем, несмотря на все злодеяния Хлодвига, Григорий Турский находил возможность его оправдывать и даже восхвалять. Для этого епископу Тура достаточно было одного лишь факта из всей кровавой биографии франкского короля. Этим фактом было принятое Хлодвигом крещение. Произошло оно под влиянием жены короля франков, свадьба Хлодвига с которой состоялась несколько лет спустя после победы над Сиагрием, в то время когда вес и авторитет франкского правителя в регионе существенно возрос и был неоспорим и непререкаем.

Так, в первой половине 490-х гг. (видимо, между 492 и 494 гг.) к королю франков прибыло посольство, победившего Одоакра и установившего свое владычество над Италией короля остготов Теодориха. Иордан сообщает в сочинении «О происхождении и деяниях гетов»: «На третий, как было сказано, год по вступлении своем в Италию Теодорих, по решению императора Зинона, снял с себя частное платье и одежду своего племени и принял пышное царское облачение уже как правитель готов и римлян. Затем он послал посольство к Лодоину (Хлодвигу – прим. автора), франкскому королю, испрашивая себе в супружество дочь его Аудефледу[3], на что тот благосклонно и милостиво согласился».

В свою очередь Хлодвиг также пожелал заключить выгодный брачный союз, обратив свой взор на Бургундское королевство. Его избранницей стала бургундская принцесса, дочь покойного бургундского короля Хильпериха II и племянница правившего короля бургундов Гундобада по имени Хродехильда (Хротхильда, Клотильда). Несмотря на то, что Хлодвиг был язычником, а девушка, воспитанная своей матерью Каретеной, исповедовала ортодоксальное христианство (в отличие от большинства прочих бургундов, которые были арианами), никто не осмелился всерьез перечить могущественному правителю франков. Как ни пыталась сама невеста, по свидетельству «Книги истории франков», противиться заключению брака, заявляя франкскому послу Аврелиану, что «не позволено христианке выходить замуж за язычника». Однако, под угрозой войны, дядя Хродехильды бургундский король Гундобад поспешил удовлетворить желание опасного соседа. «Так как Гундобад побоялся отказать Хлодвигу, – напишет по этому поводу Григорий Турский, – он передал ее (Хродехильду – прим. автора) послам. Те приняли ее и быстро доставили королю. Увидев ее, король очень обрадовался и женился на ней».

Григорий Турский, а вслед за ним и «Хроника» Фредегара детально описывают попытки жены повлиять на мужа и обратить его в христианство. «Королева же непрестанно увещевала Хлодвига признать истинного бога и отказаться от языческих идолов», – пишет епископ Тура. «Королева между тем непрестанно вкрадчивыми речами склоняла Хлодвига к христианской вере», – вторит ему «Хроника» Фредегара. Аргументы, которые вкладывает Григорий Турский в уста Хродехильды, были связаны с рукотворностью языческих идолов, порочностью и ничтожеством их характеров и поведения. Показательно при этом, что королева призывала Хлодвига отказаться не от древних германских, а от языческих римских богов. Очевидно, древнеримская мифология была известна Григорию Турскому и, возможно, также королеве франков гораздо лучше, чем германская: «Ваши боги, которых вы почитаете, ничто, ибо они не в состоянии помочь ни себе, ни другим, ведь они сделаны из камня, дерева или из какого-либо металла. А имена, которые вы им дали, принадлежали людям, а не богам, как например, Сатурн, который, чтобы не быть изгнанным своим сыном из царства, обратился в бегство; или Юпитер, нечестивейший развратник, осквернитель мужчин, насмешник над родственниками, он не мог даже воздержаться от сожительства со своей собственной сестрой, как она сама об этом говорит: «Я и сестра, и супруга Юпитера». А на что способны были Марс и Меркурий? Скорее они были наделены искусством волхвовать, чем божественной силой. Лучше следует почитать того, кто по слову своему сотворил из ничего небо и землю, море и все то, что в них есть. Кто заставил светить солнце, украсил небо звездами, кто наполнил воды пресмыкающимися, а землю – живимы существами, воздух – крылатыми птицами; по чьему мановению земля украшается плодами, деревья – фруктами, виноградные лозы – виноградом; чьею рукой создан род человеческий; по чьей доброте все это творение служит человеку и предназначено для самого человека, которого он создал».

Однако ничто не помогало, и Хлодвиг долгое время оставался глух к мольбам и невосприимчив к увещеваниям супруги, отвечая: «Все сотворено и произошло по воле наших богов, а ваш бог ни в чем не может себя проявить и, что самое главное, не может доказать, что он из рода богов». Еще в большей степени отвратила короля франков от христианства смерть рожденного Хродехильдой сына Ингомера, который «умер вскоре после крещения, еще в белых одеждах, в которых он был возрожден при крещении». Хлодвиг упрекал супругу за то, что она настояла на крещении сына, утверждая: «Если бы мальчик был освящен именем моих богов, он непременно остался бы живым; теперь же, когда его окрестили во имя вашего бога, он не выжил». Когда королева родила и крестила второго сына, названного Хлодомером, король франков, исходя из предыдущего опыта, пророчил ему ту же судьбу, тем более, что мальчик вскоре начал болеть: «С ним случится то же, что и с его братом. А именно: крещенный во имя вашего Христа, он скоро умрет». И даже выздоровление Хлодомера не смогло убедить короля самому принять христианство.

Изменить отношение Хлодвига ко Христу смогло только реальное, по его мнению, проявление могущества Господа. Произошло это, согласно Григорию Турскому, во время битвы франков против алеманнов в 496 г. при Тольбиаке, неподалеку от современного немецкого города Цюльпиха в земле Северный Рейн-Вестфалия, расположенного в 35 км к юго-западу от Кельна. Рипуарским франкам во главе с королем Сигибертом, которым помогал отряд салических франков во главе с Хлодвигом, грозило полное истребление и, видя это, супруг Хродехильды, видимо, вспомнил слова жены о могуществе христианского бога и прибег к его помощи как к последнему чудесном средству спасения. Воздев очи горе он произнес: «Об Иисусе Христе, к тебе, кого Хродехильда исповедует сыном бога живого, к тебе, который, как говорят, помогает страждущим и дарует победу уповающим на тебя, со смирением взываю проявить славу могущества твоего. Если ты даруешь мне победу над моими врагами и я испытаю силу твою, которую испытал, как он утверждает, освященный твоим именем народ, уверую в тебя и крещусь во имя твое. Ибо я призывал своих богов на помощь, но убедился, что они не помогли мне. Вот почему я думаю, что не наделены никакой силой боги, которые не приходят на помощь тем, кто им поклоняется. Тебя теперь призываю, в тебя хочу веровать, только спаси меня от противников моих».

Мольба франкского короля была услышана, алеманны обратились в бегство, а их король был убит. В глазах утилитарно смотревшего на мир варвара помощь бога во время сражения была достаточно весомым аргументом в пользу почитания столь полезного и могущественного божества. Бог, способный помочь в повседневных делах, даровать урожай и приплод скота, защитить от болезней или, как произошло в этом случае, даровать победу над врагами, вполне заслуживал, по мнению Хлодвига, почитания. Вернувшись домой, король франков поведал обо всем Хродехильде, а та незамедлительно призвала ко двору епископа города Реймса Ремигия, который должен был наставить и крестить франкского правителя. Интересно отметить, что, если верить «Хронике» Фредегара, это была уже не первая встреча Ремигия с Хлодвигом. Ведь именно Ремигий Реймсский был тем священником, который некогда просил вернуть ему необходимую для богослужений чашу. В этом свете кара, постигшая разрубившего чашу строптивого воина, обретает новый, более глубинный смысл. Перечя тогда Хлодвигу, глупец стоял на пути не только набиравшей могущество королевской власти, но выступал против Божьего Промысла, и потому самим Провидением были предопределены его заслуженные наказание и гибель. Дерзкий наглец, пошедший против воли короля перечил также и самому Христу, осмелившись цепляться не только за пережитки «военной демократии», которой больше подходило уже обозначение «самоуправство черни», но выступать в поддержку древних языческих богов, стоявших на пути утверждающегося христианства.

Возможно, именно в свете эпизода с чашей следует объяснить также и реакцию франков на решение Хлодвига принять крещение самому и крестить весь свой народ. Опасения короля, что подчиненный ему народ не потерпит отказа от старых богов, оказались безосновательны. По словам Григория Турского, «сила Божия опередила его (Хлодвига – прим. автора), и весь народ еще раньше, чем он начал говорить, будто воскликнул одним голосом: «Милостивый король, мы отказываемся от смертных богов и готовы следовать за бессмертным богом, которого проповедует Ремигий»». Не правда ли, очень напоминает согласие всех, за исключением одного, воинов на то, чтобы король забрал себе чашу, а затем их совместное гробовое молчание после постигшей наглеца кары? Кто же мог после этого осмелиться перечить королю, не опасаясь за собственную жизнь?

Небезынтересен и символизм текстов и изображений описывающих и визуализирующих крещение Хлодвига, который далеко не случайно сравнивается Григорием Турским с принявшим крещение римским императором Константином I Великим (306–337): «Новый Константин подошел к купели, чтобы очиститься от старой проказы и смыть свежей водой грязные пятна, унаследованные от прошлого». А на многих более поздних изображениях крещальная купель короля франков, как представляется, далеко не случайно изображена в виде кубка или чаши – не подобной ли тому евхаристийному сосуду, который был украден некогда франками из одной из христианских церквей и затем разрублен во время дележа трофеев строптивым воином, не пожелавшим отдать ее королю?

Крещение Хлодвига в купели-чаше как бы замыкает всю сюжетную канву истории, символизируя победу нового и чистого над ветхим и грязным: христианства – над язычеством, упорядоченного королевского единоначалия – над хаотичной стихией многовластия скопища. Не менее важно упоминание о том, что священнослужителем, просившим вождя франков вернуть чашу, был, согласно фредегаровой «Хронике», именно епископ Ремигий Реймсский. Итак Хлодвиг встречается со своим будущим крестителем задолго до самого обращения. Как представляется, символизм этих на первый взгляд незначительных деталей отнюдь не ограничивается простыми совпадениями. Для средневековых хронистов и миниатюристов в них проявлялась возможность подчеркнуть глубинную связь событий мирской истории с Божьим Промыслом.

Датировка крещения Хлодвига, как, собственно, и вся хронология и даже последовательность событий его правления остается в современной историографии предметом дискуссий. Произошло ли это уже на Рождество 25 декабря 496 г., или же в 498 г., или 503 г., либо даже относится ко времени после 506 г., и король франков крестился аж в 507 или 508 году?

«Хроника» Фредагара, в отличие от турского епископа, сообщает лишь, что крещение короля франков вместе с шестью тысячами франков произошло не на Рождество, а на Пасху. Но какого года? Неизвестно также и в каком городе произошло крещение: в Рейсме или в Туре? Пожалуй, стоит согласиться с теми исследователями, которые отстаивают более раннюю датировку крещения франков между 496–498 гг., ведь она остается достаточно авторитетной и лучше согласуется с логикой событий времен правления Хлодвига. «Так король признал всемогущего Бога в Троице, крестился во имя Отца и Сына и Святого Духа, был помазан священным миром и осенен крестом Христовым. А из его войска крестились более трех тысяч человек», – подытоживает свершившееся Григорий Турский.

Каковы же были последствия крещения короля франков для него самого и страны, которой он правил и пределы которой стремился увеличить?«Я глубоко задумался, размышляя о значении этого события, – напишет в одном из своих писем епископ Авит Вьеннский, – когда многочисленная толпа собравшихся епископов, составляя круг святых служителей, оживляла в воде жизни члены короля; когда голова, грозная для народов, склонилась перед служителями Бога; когда волосы, вскормленные шлемом, покрылись спасительной защитой священного помазания; когда между звеньями брони незапятнанное тело сияло столь же нетронутой чистотой одежд».

Действительно, значимость произошедшего сложно переоценить, ведь отныне франкский правитель окончательно становился не просто вождем одного из варварских племен, но христианским королем, власть которого могла уже не ограничиваться лишь его соплеменниками либо землями, на которых они проживали. Отныне менялась сама роль и значение королевской власти. Ведь до этого все варварские короли были либо язычниками, либо еретиками-арианами, и лишь новообращенный франкский правитель оказывался орудием воли истинного Господа, воплотителем его божественного промысла и первым в ряду совершенно новых, невиданных доселе правителей. Пожалуй, в этом отношении он действительно если не становился равным, то уж точно приближался по своему значению к императору Константину Великому, и лишь властитель Византийской империи мог превосходить теперь франкского короля по своей значимости в христианском мире.

В этом отношении именно крещение Хлодвига станет впоследствии, если не важнейшей, то уж точно одной из ключевых предпосылок возобновления империи на Западе королем франков, а затем императором Карлом Великим. О том, что уже современники прекрасно осознали всю непреходящую значимость произошедшего, наглядно свидетельствует в своем послании уже упомянутый Авит Вьеннский, бывший епископом в 490–518 гг.: «Греция (имеется в виду Византийская империя – прим. автора) может радоваться тому, что выбрала правителя, который разделяет нашу веру, но она больше не единственная заслуживает такого благодеяния. Твоя область блистает своим собственным сиянием, и в личности короля пределы Запада озаряются светом уже известной звезды. И неслучайно сияние этого света началось в день Рождества нашего Спасителя». Отныне как на Востоке, так и на Западе общего христианского мира у кормила власти находились правители, исповедовавшие истинную веру.

Итак, теперь Хлодвиг получал возможность претендовать на верховную власть надо всей Галлией, чем он не преминул воспользоваться. Теперь он смог, опираясь на поддержку канонической кафолической, то есть вселенской, церкви латинского обряда[4], не только усилить свое влияние на собственный народ, но распространить его на всех жителей страны. Именно принятие ортодоксального христианства сыграло решающую роль в окончательном установлении владычества франков над местным галло-римским населением, которое перестало видеть в этих варварах-германцах язычников или еретиков, но восприняло их как единоверцев.

«Многие жители Галлии очень захотели тогда быть под властью франков», – кратко подытожил произошедшую перемену Григорий Турский. Возможно, именно об одном из этих добровольных переходов романского населения под франкское владычество после крещения Хлодвига (точную хронологию произошедшего установить невозможно), сообщает Прокопий Кесарийский, описывая так называемых арборихов (жителей Арморики?) – потомков римских солдат, охранявших ранее границу по Рейну и оставшихся после падения Западной Римской империи один на один с варварским миром без какой-либо надежды на поддержку извне: «Рядом с ними (франками – прим. автора) жили арборихи, которые издавна наравне с жителями всей остальной Галлии и Испании были подданными Рима… С течением времени, напав на Римскую империю, они (германцы, в том числе и франки – прим. автора) завладели всей Испанией и Галлией по ту сторону реки Роны и сделали их своими данницами. Военную службу для римлян несли тогда арборихи. Желая подчинить их себе как своих соседей и как изменивших своему древнему политическому строю, германцы стали их грабить и, будучи воинственными, всем народом двинулись против них. Но арборихи, проявляя свою доблесть и расположение к римлянам, показали себя в этой войне людьми достойными. Так как германцы не могли одолеть их силою, они сочли их достойными стать им товарищами и породниться друг с другом близким родством. Арборихи охотно приняли это предложение. Так как и те и другие были православными[5], то они, таким образом, слились в один народ и стали еще более сильными. Но и другие римские воины были поставлены там для охраны в крайних пределах Галлии. Так как они не имели никаких средств, чтобы вернуться в Рим, а тем более ни в коем случае не хотели сдаться врагам, которые были арианами, то они себя со всеми знаменами и ту страну, которую они издавна охраняли для римлян, сдали арборихам и германцам; своим потомкам они передали все традиции и сохранили обычаи своей родины, свято храня их и теперь. Их легко можно узнать по номерам тех легионов, в которых в прежнее время они несли военную службу; и в бой они идут, неся перед собой те знамена, которые у них были, и всегда применяют законы своей родины. Они сохранили также римский костюм как во всем остальном, так и в своей обуви (возможный вариант прочтения согласно конъектуре – «в своем головном уборе» – прим. автора)».

Упоминание Прокопия о том, что германцы, к которым присоединились арборихи, были именно правоверными христианами, а не еретиками, позволяет отождествить их с франками, поскольку остальные германские племена придерживались еретического арианства. Также оно может быть истолковано в том плане, что присоединение арборихов к франкам произошло уже после того, как Хлодвиг принял крещение сам, крестил свою военную дружину, а вслед за своим королем и воинами истинное христианство принял и весь франкский народ. Впрочем, возможно Прокопий совместил в своем изложении события всей второй половины V в. со времени битвы на Каталаунских полях в 451 г., описывая произошедшее между франками и местным галло-римским населением крайне широкими мазками эпического историописца. В таком случае за его краткими сообщениями могут крыться множество эпизодов установления союзных отношений и интеграции местных романских жителей Галлии и франкских пришельцев, происходившие как до, так и после крещения Хлодвига. И не только точная, но даже относительная датировка этих событий оказывается весьма условной.

Столь же сложно определить точную локализацию региона проживания арборихов в пределах Галлии. Полагают, что под обозначением «арборихи» имеются в виду романские жители городов на юге Tractus Armoricanus et Nervicanus — побережья Галлии, протянувшегося с севера на юг от современной Булони до Жиронды, и находившегося под контролем римской военной администрации во главе с дуксом. Впервые о существовании здесь особого военного округа известно из Notitia Dignitatum (буквально – Список должностей) – пространного перечня должностей чиновников римской администрации, датируемого рубежом IV–V вв.

Однако известно, что этот прибрежный регион был существенно укреплен уже во времена правления императора Диоклетиана (284–305). Возможно, к арборихам относились, в том числе, и размещенные в Арморике – исторической области на северо-западе современной Франции – лэты, в том числе и франкского происхождения, в задачи которых входила охрана побережья.

Упомянутые же далее «другие римские воины» были, по всей видимости, представителями воинских подразделений, оказавшихся в изоляции в других приграничных регионах. Возможно, ранее они поддерживали Сиагрия либо, по крайней мере, придерживались нейтралитета во время войны этого римского магната с Хлодвигом. Теперь же, лишенные последней призрачной надежды на восстановление в Галлии римского владычества, они вынуждены были прекратить сопротивление и покориться арборихам и германцам, точнее даже присоединиться к ним, поскольку, по свидетельству Прокопия, им удалось сохранить все традиции своей родины и даже военную организацию и воинские отличия.

Можно с высокой долей уверенности полагать, что произошло не подчинение римских воинов франкам, а заключение союза, признававшего равноправное положение галло-римлян и германцев под владычеством общего франкского короля, подобно тому, как это произошло с добровольным присоединением арборихов. И вновь обратив пристальное внимание на слова Прокопия Кесарийского, можно уверенно констатировать, что важнейшую, по сути, решающую роль в готовности римских воинов прекратить сопротивление и присоединиться к франкам сыграл факт принятия королем и всем этим германским племенем истинного христианства. Считая недопустимой капитуляцию перед еретиками-арианами, придерживавшиеся ортодоксального христианства римские воины готовы были объединиться с воспринявшими истинное крещение франками.

Все это лишний раз доказывает мудрость принятого Хлодвигом решения не просто креститься, но избрать для этого именно признаваемую и почитаемую галло-римским населением региона конфессию.

Поддержка со стороны романского духовенства позволяла также использовать церковь с ее развитой управленческой структурой как важный и эффективный механизм государственного управления, рекрутировать из числа служителей культа грамотных и ответственных администраторов, которые могли совмещать духовную службу с выполнением сугубо светских государственных обязанностей. Церковь рьяно поддерживает светского властителя, справедливо рассчитывая на ответные покровительство и заступничество с его стороны. Весьма показательны в этом плане обращенные к Хлодвигу слова епископа Авита Вьеннского: «Ваша вера есть наша победа» (Vestrafidesnostravictoriaest). Так две власти – духовная и светская – нашли друг друга и скоро убедилиcь в том, что их сотрудничество обоюдовыгодно и плодотворно, а вражда, напротив, губительна и опасна. Тот же Авит недвусмысленно вкладывал в руки Хлодвига оружие защитника истинной веры, которое франкский правитель мог эффективно использовать в своей светской политике для борьбы с внешними врагами: «Поскольку Бог через вас сделает своим ваш народ целиком, распространите из сокровищницы вашего сердца семена веры на народы за Рейном, на тех, кто все еще пребывает в природном невежестве и которые не испорчены никакими ростками извращенных учений».

И хотя вьеннский епископ предусмотрительно старается направить острие устремлений короля франков за Рейн и отвести тем самым угрозу от Бургундского королевства, правитель которого придерживался арианской ереси, Хлодвиг быстро сообразит (или будет понимать изначально), что знамя истинной веры можно использовать против ариан столь же эффективно, как и против язычников. Показательны, даже если это является вымыслом, сказанные Хлодвигом во время крещения слова, приведенные в фредегаровой «Хронике»: «Когда Ремигий читал Хлодвигу, стоящему в белых одеждах, отрывок из Евангелия о страстях Господа нашего Иисуса Христа, король сказал: «Если бы там был я с моими франками, мы бы отомстили за это преступление». Уже этими словами он показал свою веру и подтвердил, что он – истинный христианин». И уже этими словами король франков заявил о своем праве не только использовать военную силу для насаждения и защиты веры, но и использовать веру для обоснования и оправдания использования военной силы.

Следует, впрочем, отдельно отметить, что расчет франкского правителя на безоговорочную поддержку со стороны романского населения и католической церкви в деле борьбы с соседними королями-еретиками оправдался лишь отчасти, свидетельством чего являются осторожные и взвешенные послания епископа Авита, отнюдь не спешившего порицать бывшего арианином бургундского короля Гундобада и призывать Хлодвига покорить его страну.

Первой жертвой на пути установления власти надо всей Галлией стали бургунды во главе с королем Гундобадом, родным дядей жены Хлодвига Хродехильды. Впрочем, благодаря умелым действиям и, как свидетельствует Григорий Турский, мудрым советам приближенного знатного воина Аридия бургундскому правителю после выплаты унизительной для него дани удалось-таки отстоять независимость собственного государства. Немаловажную роль сыграло при этом обращение короля бургундов в истинное каноническое христианство, выбившее из рук Хлодвига важный пропагандистский козырь, позволявший обосновывать войну против бургундов необходимостью крестового похода против еретиков-ариан. Гораздо меньше повезло вестготам. Григорий Турский вложил в уста короля франков такие слова: «Я очень обеспокоен тем, что эти ариане (имелись в виду вестготы во главе с королем Аларихом II – прим. автора) владеют частью Галлии (речь о Тулузском королевстве вестготов в Аквитании – прим. автора). Пойдемте с Божьей помощью на них и, победив, подчиним нашей власти страну». Безусловно, под красивой идеологической оберткой скрывались иные, более земные и гораздо менее благородные цели вторжения. Однако, по всей видимости, религиозное воодушевление неофитов, стремившихся нести свет истинной веры и обращать, а если понадобиться, то и истреблять еретиков, действительно играло не последнюю роль. «И так как его (кроля франков – прим. автора) речь понравилась всем, – подытожит Григорий Турский, – Хлодвиг, выступив с войском, направился в Пуатье». Показательно при этом стремление Хлодвига заручиться поддержкой не только Господа и святых, прежде всего блаженного Мартина, обращаясь к ним за покровительством и заступничеством, но и обрести благосклонность Церкви, которой он жертвовал богатые дары. Хорошо осознавал король и необходимость налаживания хороших отношений с местным населением. С этой целью он запретил своим воинам брать в землях, через которые они проходили, что-либо, кроме земли и воды, и жестоко карал за малейшее отступление от этого требования, пусть даже взятым у какого-то безымянного бедняка было лишь сено, которое, по мнению нарушителя королевского повеления, было ни чем иным, как сухой травой.

Более того, прежде чем выступить в поход, король франков направил епископам послание, в котором гарантировал безопасность клириков, монахинь и честных вдов, а также детей священников и вдов, живших с ними под одной крышей. Более того, Хлодвиг объявлял, что обеспечит безопасность принадлежащих Церкви рабов и обещал незамедлительно вернуть их законному владельцу. Наконец, еще более важным было обещание даровать королевский мир всем светским лицам, предоставившим скрепленные епископской печатью свидетельства о том, что они находятся под церковной защитой и покровительством. Это означало, что ни они, ни их имущество не пострадают во время войны.

В 507 г. в долине Вуйе в campo Vogliadense (Вогланде, Вогладе или Вулоне) в десяти римских милях (около 15 км) к северу от города Пуатье произошло решающее сражение между войсками Алариха II и Хлодвига, «причем готы вели бой копьями, а франки – мечами. И когда, как обычно, готы повернули назад, победа с помощью Господа досталась королю Хлодвигу».

Показательно, что представители католической галло-римской сенаторской знати во главе с Аполлинарием, сыном поэта и епископа Сидония Аполлинария, которые по замыслу Хлодвига должны были бы приветствовать и поддержать его поход, сражались в войске вестготского короля и сложили свои головы.

Реальная жизнь всегда гораздо сложнее упрощенных схем учебников. Король вестготов Аларих II погиб в этой битве, а Тулузское королевство вскоре прекратило свое существование. Перезимовав в Бордо, в 508 г. король франков захватил столицу вестготов Тулузу, а вслед за ней занял Ангулем. «Господь наделил Хлодвига такой небесной благодатью, что при одном его взгляде стены сами собой рушились», – пишет Григорий Турский. «Перебив множество готов, – сообщает «Хроника» Фредегара, – Хлодвиг занял все их королевство, расположенное между Тирренским морем, Луарой, Пиренеями и Океаном. Захватив в Тулузе сокровища Алариха, он перевез их в Париж. Он принес множество даров церквям Святого Мартина и Святого Илария, с помощью которых он, как считается, все это совершил. И когда Хлодвиг переехал в Париж, он сделал его стольним городом королевства. Теодерик, его сын, завоевал для него приморские города и по приказу отца вернулся к нему в Париж».

Избрание Парижа в качестве столицы Франкского королевства, предвосхитившие будущую блистательную историю этого города, было обусловлено для Хлодвига рядом как объективных, так и субъективных причин. Несомненной была выгодность этого пункта в военно-стратегическом и экономическом, а значит, и в политическом отношении. После покорения Аквитании центр владений Хлодвига сместился к югу, а значит, из северной резиденции в Турне уже сложно было править государством, территория которого существенно увеличилась. Париж, расположенный существенно южнее, подходил для этого гораздо больше. Кроме того, бывшая античная Лютеция находилась на перекрестье важных путей: водного по реке Сене, связывавшего восточную и западную части Галлии, и сухопутного по старой римской дороге, пролегавшей от Кельна на севере через Суассон, Париж, Орлеан, Тур и Пуатье на юге. Эти коммуникационные возможности были важны как для торговли, так и в военном отношении, позволяя быстро перебрасывать войска в нужном направлении.

Наконец, в Париже сохранялись элементы регулярной планировки и остатки монументальных античных сооружений, в том числе и преторий – дворец римских наместников, в котором некогда успели побывать императоры Юлиан (в период с 357 по 360 гг.) и Валентиниан (в 365–366 гг.). Именно здания претория как нельзя лучше подходило для королевской резиденции, что прекрасно понимал правитель франков.

Не последнюю роль в избрании Парижа в качестве новой столицы королевства сыграло и религиозное значение города: именно здесь была погребена св. Женевьева (почила около 502 г.), глубоко чтимая в качестве заступницы и покровительницы города. В месте ее погребения Хлодвиг воздвиг базиликальное здание собора св. Апостолов Петра и Павла (со временем Сент-Женевьев), которому суждено было впоследствии стать династической усыпальницей Меровингов.

Таким был великий триумф Хлодвига. От полного катастрофического разгрома государство вестготов спасло в итоге лишь вмешательство остготского короля Теодориха, который смог летом 508 г. отправить из Италии войска, помешавшие франкам Хлодвига выйти к Средиземному морю. До этого силы правителя остготов были скованы в Италии необходимостью отражения морского десанта византийцев, высаженного в Таренте. «Хловис, король Франков, жаждал захватить королевство Галлия и развязал войну против Алариха, заручившись помощью Бургундцев. Он обратил армию Готов в бегство и окончательно разгромил короля Алариха у Пуатье и убил его. Однако, когда Теодорих, король Италии, узнал о смерти зятя (король вестготов Аларих II был женат на одной из дочерей Теодориха Великого – прим. автора), он покинул Италию и отбросил Франков. Он захватил ту часть королевства, которая была во вражеской оккупации и вернул под власть Готов», – напишет об этом епископ Исидор Севильский (ок. 560–636) в «Истории готов, вандалов и свевов». Не помог умерить вражду даже давнишний брачный союз. Ведь остготский король Теодорих был некогда женат на сестре Хлодвига Аудельфеде (Одофледе), к тому времени уже отошедшей в мир иной. Это «брачное соединение, – по словам Иордана, – не оказалось достаточно полезным для мира и согласия, и весьма часто жестоко воевали они из-за галльских земель. Но пока жив был Теодорих, гот никогда не уступал франкам». Иордан сообщает о крупной победе войска остготского короля «над франками в Галлиях», где армии под командованием комита Теодориха по имени Ибба якобы удалось уничтожить в сражении более тридцати тысяч франков. Подробности событий и сражений затяжной войны франков с остготами, тянувшейся вплоть до 512 или даже 514 гг. почти неизвестны из источников. Некоторые яркие детали сообщает лишь Флавий Кассиодор (о жестоких боях готов с франками у моста через Рону под Арелатом) и епископ Цезарий Арльский (об осаде Арля). В целом же можно лишь констатировать итоги этого военного противостояния: Теодориху Великому удалось отрезать Хлодвигу выход к Средиземному морю, захватив и присоединив к своему королевству «Провинцию» (Прованс) – земли к востоку от нижнего течения Роны и к югу от ее левого притока реки Дюрансы, включая Авиньон и Оранж.

Вестготы же, благодаря помощи восточных сородичей, смогли отстоять Септиманию, часть южной и юго-западной (Нарбоннской) Галлии и юг Новемпопулании (части Прованса, юг Лангедока, Руссийон, часть Аквитании и Гасконь на юге современной Франции). По сути, поражения, нанесенные войскам Хлодвига вестготами Теодориха Великого, засвидетельствовали чуть ли не единственную крупную неудачу его правления. Неспособность новорожденного государства франков выйти победителем из схватки с мощным Остготским королевством, достигшим к началу 510-х гг. пика своего могущества и распространившим свое владычество не только на Италию, но также на Прованс и существенную часть Среднедунайского региона к югу от Дуная.

Самым же болезненным для Хлодвига было то, что ему так и не удалось выйти к Средиземному морю. Готы оставили за собой и уверенно контролировали все побережье от Генуи до Барселоны. Впрочем, Византия уже готовилась к реваншу и падение остготской державы было предопределено. Ее гибель, которой не довелось увидеть Хлодвигу, будет тешить взор уже его ближайших преемников на франкском престоле.

Крайне значимым представляется то внимание, с которым отнеслись к победе ортодоксального короля франков Хлодвига над королем вестготов арианином Аларихом II в Константинополе. Византийский император Анастасий І Дикор (491–518) отправил к победителю посольство и письмо (codicellos) с поздравлениями, даровал ранг почтенного консула и признал власть франкского правителя над всей Галлией. Григорий Турский так описывает пышную церемонию чествования короля в Туре, которая весьма выразительно демонстрировала окончательную трансформацию власти некогда варварского вождя-язычника во власть христианского короля: «И вот Хлодвиг получил от императора Анастасия грамоту о присвоении ему титула консула, и в базилике святого Мартина его облачили в пурпурную тунику (tunica blattea) и мантию (chlamys), а на голову возложили венец (диадему). Затем король сел на коня и на своем пути от двери притвора базилики [святого Мартина] до городской церкви с исключительной щедростью собственноручно разбрасывал золото и серебро собравшемуся народу. И с этого дня он именовался консулом или Августом. Из Тура он переехал в Париж и сделал его резиденцией своего королевства (sedes regia)».

Как видим, император Византии проявил свое благоволение политике Хлодвига в Галлии. Вряд ли подобные почести могли бы ожидать еретика Алариха, буде даже переменчивая военная фортуна оказалась на его стороне, тем более, что вестготы и, в особенности, союзные им обосновавшиеся в Италии остготы воспринимались в Константинополе как захватчики и узурпаторы власти в законных имперских владениях и были заклятыми врагами Византии. Хлодвиг же был в таких условиях желанным союзником Византийской империи, ослаблявшим ее врагов.

Таким образом, благодаря победе над вестготами и, в особенности, благодаря признанию своей власти со стороны Восточной Римской империи, король франков завершил круг узаконения и нерушимого упрочения своего правления. Отныне оно опиралось на признание за ним властных полномочий со стороны как германского, так и галло-римского населения Галлии, поддержку католической Церкви и легитимацию, полученную от императора Византии. Пожалуй, при всей условности и необходимых оговорках, произошедшее вполне можно сравнить по своему значению для франкского правителя с будущим провозглашением Карла Великого императором. Это сравнение тем более правомочно, что титул «Августа», которым якобы именовался после этой церемонии франкский король, будет впоследствии использоваться по отношению к правителю франков только после императорской коронации Карла Великого.

Еще одним знаковым свершением Хлодвига, осуществленным в последние годы его правления, стала запись первого в истории народа франков письменного свода законов, известного под названием Lex Salica (PactusLegisSalicae) – «Салический закон», или, в более привычном нам переводе, «Салическая правда». В составленном в начале VIII в. первом «Прологе» к этому замечательному правовому памятнику начала VI в., сказано: «Салический закон был продиктован знатными этого народа, которые тога были его правителями. Выбрали из многих мужей четырех, а именно: Визогаста, Бодагаста, Салегаста и Видогаста, в местах, называемых Сальхаме, Бодохаме, Видохаме. Эти люди собрались на три заседания, тщательно обсудили все поводы к тяжбе и вынесли о каждом из них отдельное решение, как следует ниже. Когда же, по благословению Божию король франков – стремительный и прекрасный Хлодвиг первый принял католическое крещение, все, что оказалось в этом уложении неудобным, было исправлено с большею ясностью преславными королями Хлодвигом, Хильдебертом и Хлотарем».

Уложение «Салической правды» стало последним из великих деяний первого могущественного короля франков. Увидеть, как будет жить созданное им Франкское королевство, руководствуясь христианской верой и писаными законами под руководством появившейся уже в его правление администрации этому храброму воину и коварному политику уже не довелось. «После этих событий Хлодвиг умер в Париже. Его погребли в церкви святых апостолов, которую он сам построил вместе с женой Хродехильдой. А ушел он из жизни на пятом году после битвы при Вуйе. А правил он тридцать лет. [А всего лет ему было 45]».

Так Хлодвиг, приняв франков в виде пусть уже весьма развитого, но все еще рыхлого и аморфного племенного объединения, оставил их в виде развитого, мощного и по тем временам достаточно хорошо управляемого королевства.

Благодаря Хлодвигу, по словам епископа Авита Вьеннского, «Запад… тоже сверкает своим собственным светом и видит одного из своих повелителей сверкающим не новым светом. Очень, кстати, этот свет воссиял в день Рождества нашего Искупителя». Под этим «не новым светом» – non novum jubar — имеется в виду не столько даже идея истинной римской имперской власти, сколько сущность власти правителя, исповедующего истинную веру. Та благодать, которая ранее была доступна лишь на Востоке христианского мира благословением ортодоксального кафолического императора Византийской империи, теперь, благодаря созданному православным католическим королем франков Хлодвигом Франкскому королевству, просияло и на Западе. Это означало, что отныне короли Запада – Хлодвиг и его преемники, а, возможно, и принявшие каноническое христианство их соперники, могли исполнять по отношению к христианской веры ту же миссию, что и византийский император.

Таким образом, Хлодвиг создает не просто Франкское королевство, но создает королевство особое и особенное, просиявшее одновременно «не новым светом» как древней римской государственности и извечной природы почитания истинного христианского Господа и порвавшего одновременно как с германским вождеством и язычеством, так и с еретическими заблуждениями.

Так франкский правитель выступил создателем новой модели власти правителей Запада, на который станут впоследствии в той или иной мере равняться все здешние христианские властители. Это предопределило судьбу Франкского королевства – единственного варварского государства, не просто пережившего бурную эпоху Великого переселения народов, но давшего жизнестойкий росток будущей империи Запада. Впрочем, для того, чтобы эта революционная для своего времени идея смогла вызреть во всем своем совершенстве, потребовалось еще без малого три столетия и выдающаяся историческая личность – Карл Великий.

О том, что приведенные рассуждения небезосновательны, ярко свидетельствует уже тот факт, что одному из своих сыновей Карл Великий дал имя Людовик (Hludowic, то есть, Хлодвиг), ни разу не встречавшееся ранее в его роду. Видимо, таким образом величайший монарх династии Каролингов стремился подчеркнуть свое уважение не менее великому для своего времени предшественнику.

Однако был ли возможен Карл без Хлодвига, Хлодвиг – без франков, франки – без Германии и Галлии, Галлия – без Римской империи, а империя – без христианства? Так постепенно сплетались в единый узор нити, рождавшие не только будущую Империю Каролингов, но и пророставшую сквозь ткань ее исторического убранства идею единой Европы.

Франкское королевство (Regnum Francorum), бывшее детищем великих деяний Хлодвига (481/482–511 гг.), состояло на момент его смерти из множества разрозненных регионов с разными устоявшимися в них хозяйственными укладами и традициями местного управления. Отдельные части владений франкского правителя были заселены разнящимся в этническом отношении населением: германским и романским. Процентное соотношение германцев к галло-римлянам постепенно, а затем и резко изменялось по мере продвижения с северо-востока на юго-запад. Если вдоль берегов Рейна жили в большинстве своем франки (за исключением нескольких компактных анклавов романского населения, таких, как в районе Трира), то в юго-западных землях они составляли лишь незначительное меньшинство, которое будет медленно прирастать мигрантами из далекой прародины в течение многих последующих десятилетий.

Тем не менее, при всех очевидных как современникам Хлодвига, так и современным историкам различиях, уже тогда появляется осознание страны расселения франков в качестве Франкии (Francia), раскинувшейся от среднего течения Рейна и Майна на востоке до Ла-Манша и Луары на западе и юго-западе. Эта обширная страна отличалась для людей того времени как от старинных регионов расселения германцев к востоку от Рейна, так и от соседних, в том числе уже и подвластных франкскому королю регионов, таких как большая часть Аквитании и тем более Бургундии, которую еще лишь предстояло присоединить к Франкскому королевству.

Византийский историк Агафий Миринейский (536–582) в труде «О царствовании Юстиниана» так писал о занимаемых франками в VI в. пространствах: «Племя франков является ближайшим соседом Италии. Несомненно, что они принадлежат к так называемым исстари германцам. Живут вокруг Рейна-реки и [на] прилегающей к нему территории, владеют и большей частью Галлии, которая раньше им не принадлежала, а занята позднее». В пределах Франкии, отличавшейся для современников как от Аквитании и Бургундии, так и от древней Francia Antiqua, также обособились два своеобразных региона, условно называемые «королевствами». Первое из них получило название Австразия (Austrasia) – «восточная страна» или «восточное королевство» (от германского Ost(er) Reich) и имело своим ядром земли вдоль среднего и нижнего течения Рейна и Майна. Второе называлось Нейстрия (Neustria, от германского Ne Ost(er) Reich) – буквально «не-восточное (то есть западное – прим. автора) королевство». Сердцевиной Нейстрии были бассейны рек Сена и Сомма.

Где проходила точная граница между этими двумя регионами Франкского королевства, заселенными, соответственно, восточными и западными франками – сказать сложно. Скорее всего, она была подвижной и весьма зависимой даже не столько от сиюминутных политических раскладов, сколько от трудноуловимых представлений современников о географической меже между двумя родственными, но все более отличавшимися между собой народностями, которые постепенно будут отдаляться друг от друга. Причем если восточные франки сохранят свое германское ядро, то западные подвергнутся мощной романизации, что в итоге приведет много веков спустя к появлению двух отдельных народов с разными языками – немцев (германцев) и французов.

Пока же между франками, где бы они ни проживали, было гораздо больше общего, нежели различного. Общей, среди прочего, была и единая правящая династия Меровингов, представители которой коллективно либо единолично владели всем Франкским государством.

Концепция коллективного сюзеренитета позволяет избежать распространенного и в целом ложного представления о децентрализации и даже распаде королевства Хлодвига, который якобы произошел после его смерти. Действительно, нередко встречающееся утверждение о дроблении некогда единого королевства на уделы, является существенной натяжкой во многих отношениях.

Во-первых, таким образом значительно преувеличивается мера достигнутой Хлодвигом централизации его державы, переоцениваются, безусловно, существенные, но все же ограниченные достижения его государственного строительства. Во-вторых, что важнее, утверждение об обособлении нескольких королевств Меровингов из некогда единой державы Хлодвига существенно искажает понимание как природы государства франков того времени, так и сути власти каждого отдельного представителя правящей династии над той или иной территорией в контексте взаимодействия с другими подобными властителями. Пожалуй, наилучшим образом охарактеризовать существо произошедшего позволяет используемый немецкими историками термин Teilreich — «частичное королевство» или «долевое королевство». Он подчеркивает, что королевская власть над отдельной частью территории страны не отрицала одновременного существования единого целостного государства, управляемого как бы коллективно несколькими монархами посредством совместных обсуждений и принимаемых с общего согласия решений, значимых для всей державы. Представители династии Меровингов могли, таким образом, править Франкским королевством совместно, имея каждый в своем личном непосредственном владении лишь часть его территории.

Таким образом, каждый мужчина из дома Меровингов мог в силу своего происхождения претендовать как на королевский титул и власть, так и на право владения своей долей – определенной частью территории общего единого королевства (Teilreich), которые, объединяясь между собой, составляли целостное государство.

Выстраивание подобной системы наследования власти после смерти отца несколькими сыновьями одновременно можно проследить на хорошо известном отечественному читателю примере системы престолонаследия в Киевской Руси после смерти князя Ярослава Мудрого. Показательно, что в итоге эта система оказалась нежизнеспособной. Русь пришла к дроблению на государственные образования, которые принято называть удельными княжествами.

Впрочем, при всей схожести терминов «долевое королевство» (Teilreich) и «удельное княжество» (для перевода этого понятия подходит скорее немецкое слово Fürstentum), между ними существуют очевидные и принципиальные различия. Состояли они, прежде всего, в том, что территориальное владение монарха из дома Меровингов не обязательно должно было быть компактным, составляющим определенную целостность с четкими границами. «Долевое королевство» вполне могло быть набором разобщенных земель, располагавшихся в разных частях единой страны, и его фрагменты могли быть отделены друг от друга владениями других «частичных» монархов.

Кроме того, «частичное королевство» не осуществляло какой-либо самостоятельной внешней политики и в значительной степени было ограничено в реализации внутреннего управления традиционными правовыми обычаями франков. По крайней мере, общим законодательством для всех «долевых королевств» выступало обычное право, зафиксированное в «Салической правде» (в качестве сравнения можно вспомнить «Правду Ярослава» и ее дальнейшую судьбу). Вносимые в Lex Salica в виде капитуляриев, эдиктов и декретов изменения и дополнения, производившиеся как несколькими правителями по общему согласию, так и во время единоличного правления кого-либо из них надо всем королевством, также, судя по всему, должны были применяться в качестве обязательных норм во всех «долевых королевствах». Показателен в этом плане Капитулярий IV к «Салической правде» «Договор о соблюдении мира (Pactus pro tenore pacis) государей Хильдеберта и Хлотаря – королей франков», состоящий из двух последовательно объединенных декретов этих двух правителей. Обращает на себя внимание, в частности, такой фрагмент этого документа: «§ 16. В целях соблюдения мира повелеваем, чтобы во главе отрядов ставились выборные сотники (centenarii) и чтобы их верностью и тщанием охранялся вышеназванный мир. И дабы помощью Божией между нами, родными братьями, была нерушимая дружба, (постановили), чтобы сотники имели право преследовать воров и идти по следам в провинциях и того, и другого государства (выделено нами – прим. автора). И в сотне, в которой что-нибудь пропало, пусть ведется дело с тем, чтобы неукоснительно давалось возмещение тому, кто потерпел, и велось преследование вора. Если потерпевший поймает вора, преследуя его с отрядом, тогда ему следует из имущества вора, когда таковое будет, половина пени и возмещение убытков».

Как видно из приведенной цитаты, правовые нормы уложенного совместно двумя королями памятника должны были в одинаковой степени иметь правовое применение в пределах их «долевых королевств». Более того, выборные должностные лица (сотники-центенарии) из одного королевства имели право выполнять свои обязанности (преследовать воров) в одинаковой мере в пределах территориальных владений обоих королей. Тем самым документ способствовал не только сохранению всеобщего мира, установлению и поддержанию общих для обоих «долевых королевств» правовых норм, но и при определенных условиях утверждению правомочности действий на территории каждого из них лиц, получивших свои полномочия в соседнем королевстве.

Крайне выразительное свидетельство о подвергнувшемся значительной романизации франкском обществе VI в., и в частности, также о характере отношений «долевых королей» из династии Меровингов сохранил в своем историческом сочинении Агафий Миринейский: «…франки не номады, как многие из варваров, но в большинстве случаев пользуются римскими гражданскими порядками и теми же законами, равным образом одинаково мыслят о договорах, браке и божественной службе. Все они христиане и придерживаются вполне православного символа веры (Агафий использует выражение «православно окрашенной веры» – прим. автора). [Франки] имеют в городах и правителей, и священников. Праздники совершают так же, как и мы, и для варварского племени [они] представляются мне очень благопристойными и культурными, ничем от нас не отличаясь, кроме варварской одежды и особенностей языка. Я поражаюсь другим свойственным им добрым качествам, в особенности справедливому отношению друг к другу и согласию. Много раз и раньше, и в мое время власть у них делилась то между тремя правителями, то между большим числом, но никогда, как известно, они не начинали войны между собой и не оскверняли отечество кровью сограждан. Когда сталкиваются крупные равные или почти равные силы, тогда естественно возникают жестокие и высокомерные помыслы, соперничество, стремление к первенству и прочие бесчисленные страсти, рождающие смуты и волнения. Однако у них, если они и бывают разделены между многочисленными правителями, не случается ничего подобного. А если у властителей возникает какой-нибудь конфликт, все выстраиваются, как для сражения вооруженные, и затем собираются в одном место. Обе стороны лишь увидят друг друга, тотчас прекращают вражду, приходят к соглашению и требуют от вождей разрешить спор, основываясь больше на праве, чем на силе. Если же те отказываются, требуют, чтобы они сами сражались и подвергались опасности (речь идет, по всей видимости, о личном поединке королей между собой, который должен был решить исход противостояния – прим. автора). Ибо не пристойно и не соответствует отеческим установлениям, чтобы ради частной их вражды получало бы ущерб и потрясалось дело общественное. Тотчас же они [рядовые франки] выходят из военных рядов, складывают оружие, и восстанавливаются мир и дружба, безопасные посещения друг друга и сношения, и, таким образом, исчезают опасности. [Вот как] у них подданные склонны к справедливости и любят родину. Вожди же в нужных случаях благожелательны и доступны убеждениям. Поэтому и живут они, сохраняя прочное могущество, и пользуются теми же законами, ничего не теряя из своего и приобретая очень многое. Там, где внедрены справедливость и согласие, там государство счастливо и неуязвимо для врагов. Так франки, живя наилучшим образом, управляют собой и повелевают соседями, причем дети наследуют власть отцов».

Как видим, Агафий приводит восторженную характеристику благоразумного коллективного правления франкских королей, которое византийский историк объясняет добрыми качествами, христианской православной верой, благопристойностью и высокой культурой этого варварского для него народа. Представляется, однако, очевидным, что сложившаяся в VI в. во Франкском государстве форма коллективного правления державой была обусловлена не только и даже не столько положительными характеристиками отдельных правителей либо же явно завышенной Агафием степенью романизации и христианизации франков в целом. Достаточно сказать, что старший его современник Прокопий Кесарийский в произведении «О войне с готами» оставил иную, противоположную характеристику франков: «Эти варвары, будучи христианами, сохранили многое из своих прежних верований: они приносят человеческие жертвы и совершают другие религиозные обряды, далекие от истинного благочестия, в том числе прибегают и к гаданиям».

На самом деле политика франкских королей определялась целым комплексом факторов, среди которых: уровень развития франкского общества исподволь, с разной скоростью в различных областях страны, трансформирующегося из позднепервобытного в раннеклассовое; представления о природе королевской власти и механизмах ее реализации по отношению к подвластному ей населению; мощное культурное романское наследие, сохраняемое и культивируемое галло-римскими подданными королей франков; не только духовная, но также институциональная роль Церкви, по мере возможности цементировавшей рыхлую в институциональном и управленческом отношении ткань франкской государственности. Наконец, не последнюю роль играло отсутствие у франкских правителей накопленного предыдущими поколениями опыта государственного строительства и управления. Вследствие этого они неизбежно вынуждены были идти путем проб и ошибок, комбинируя германские обычаи и римские правовые нормы, разделяя собственных подданных по этническому и культурному признаку и властвуя над ними согласно принятым в их среде правовым нормам и обычаям.

Нам, привыкшим к понятию регулярного государства, показалась бы дикой та система правления и управления, которая сложилась и бытовала во Франкском государстве. Однако и франкским королям VI–VII вв. была бы чужда и не вполне понятна обычная для нас держава, являющаяся порождением Нового и Новейшего времени, то есть уже XVI–XX вв.

Страна франков была не более, но и не менее чем раннесредневековым варварским королевством со всеми характерными для него особенностями, признаками и проблемами общественно-политических трансформаций, к тому же существенно ограниченных уровнем сугубо материальных, производственно-технических и коммуникационных параметров эпохи Раннего средневековья. Даже не скрывающий своего восхищения франками Агафий Миринейский признает, что правителям этого народа приходилось не единожды прибегать к демонстрации военной силы и готовности ее применить против своих единокровных сородичей. И лишь относительный паритет возможностей каждого из «долевых королевств», кровнородственные соображения, апелляция к обычаям предков и, видимо, также не в последнюю очередь христианское вероучение и авторитет Церкви удерживали их от того, чтобы пустить этот последний довод королей (ultima ratio regum) в дело. Как знать, сколько раз в течение веков правления правителей Меровингской династии войска соседних владений франков стояли в полушаге от того, чтобы последний королевский аргумент решил судьбу того или иного спорного вопроса.

Как бы то ни было, после смерти Хлодвига ему наследовали сразу четыре его сына, распределившие между собой (попытаемся не использовать слово «разделение» и производные от него) различные части обширных владений своего отца. Уместно будет процитировать здесь главного бытописателя истории франков того времени Григория Турского: «Итак, после смерти короля Хлодвига его королевство перешло к четырем его сыновьям: Теудериху[6], Хлодомеру, Хильдеберту и Хлотарю, которые разделили его между собой на равные части. Уже тогда у Теудериха был сын по имени Теудеберт[7], статный и деятельный. Так как братья отличались большой храбростью и у них было сильное, многочисленное войско, Амаларих, сын Алариха (короля вестготов, побежденного Хлодвигом – прим. автора), король Испании, попросил у них в жены сестру. Они охотно удовлетворили его просьбу и сами отправили сестру в Испанию со множеством украшений и драгоценностей». Не названную в этом отрывке дочь Хлодвига звали Хлотхильдой, и о ее несчастливом браке с вестготским королем, послужившем впоследствии одной из причин очередной войны франков с вестготами, епископ Тура поведал далее в своем повествовании.

Теудерих I (511–534) (Теодорих или Тьерри, как его принято называть во французской историографии) был старшим сыном Хлодвига, рожденным неизвестной из источников женщиной еще до свадьбы короля франков с бургундской принцессой Хродехильдой. Ему к 511 г., когда умер отец, было уже более 25 или даже около 30 лет, и по меркам эпохи не удивительно, что он сам уже имел совершеннолетнего в представлении салических франков сына, которого «Хроника» Фредегара называет «умелым и проворным». Показательно, что незаконнорожденный по более поздним средневековым меркам сын получил те же права на наследование равной части отцовских владений, что и три других сына, рожденные уже в законном браке с Хродехильдой. Видимо, в королевском роду он не воспринимался как бастард, да и возраст явно был на его стороне. Если три других брата действительно были погодками, то им исполнилось самое большее шестнадцать, пятнадцать и четырнадцать лет соответственно, и хотя зрелость наступала у салических франков уже с 12 лет, все трое были менее подготовлены к управлению государством, чем почти вдвое старший каждого из них брат.

Распределение владений Хлодвига было произведено, судя по всему, преимущественно, исходя из сугубо материалистических соображений. Сыновья делили между собой не столько территории, сколько доходы, получаемые от той или иной области и проживающего в ней населения. По крайней мере, об этом свидетельствует приблизительная оценка экономического потенциала каждого из «долевых королевств», а также свидетельства как Григория Турского о разделении королевства «на равные части» и «Хроники» Фредегара («поровну»), так и следующие слова Агафия: «Были братья Хильдиберт, Хлотар, Теудерих и Хлодомер. По смерти отца Хлодоэя они разделили царство на четыре части, равным образом города и народы, так я думаю, чтобы каждый из них получил одинаковую часть».

Видимо, именно стремлением осуществить равноценный дележ имущества в значительной степени объясняется общая конфигурация владений каждого из братьев. Во время разделов земель между братьями-соправителями не столько разграничивались территории, сколько разделялись земли фиска и разнообразные налоги, в том числе и не только поземельные. Отчасти разделы были обусловлены также старым административным делением, существовавшим еще с римского времени.

Так, Теудерих получил северо-восточные земли: обе бывшие римские провинции Верхняя Германия и Нижняя Германия, Бельгию Первую, а также юго-восточную часть Бельгии Второй и земли по среднему течению Рейна – регион, где некогда находилось королевство погубленного Хлодвигом Сигиберта. На землях Теудериха располагались такие важные центры, как Трир, Майнц, Кельн, Верден, Туль, Базель, Шалон и Реймс.

Земли каждого из троих младших братьев были не менее значимы по своему потенциалу, нежели прикрывавшие все их с северо-востока от бурлившей там варварской германской стихии владения Теудериха. Хлодомер (511–524) получил в свое владение земли обширного бассейна Луары, а именно области Труа, Санс, Оксер, Мелен, Орлеан, Шартр и Нант, и, вполне возможно, пределы его «долевого королевства» простирались вплоть до Анжера включительно. На юге к его землям примыкали Тур, Бурж, Пуатье и Лимож. Хильдеберт І (511–558) получил территории на севере и северо-востоке Галлии между Соммой, Маасом и морем, включающие города Амьен, Париж, Руан, Лизье, Байе, Авранш, Ренн и Ле-Ман. В целом это приблизительно совпадает с римской Арморикой и отдаленно напоминает будущую Нормандию, дополненную рукавами, протянувшимися по направлению к Парижу и Мену. Наконец, Хлотарь I (511–561) получил старые франкские владения на севере за Сомой от устья Рейна, приморской низменности и Угольного леса до Суассона. Помимо этого значимого города в этой области располагались такие важные центры, как Турне, Булонь, Аррас, Камбрэ, Нуайон и Лан.

Отдельно между братьями была разделена завоеванная Хлодвигом у вестготов Аквитания. Здесь франкское население было на тот момент представлено незначительно, преимущественно в виде военных гарнизонов контролировавших регион крепостей. Теудерих получил прилегающую к Бургундии восточную часть Аквитании с центром в Оверни – те земли, которые некогда завоевал сам еще во время кампании против вестготов в 508 или 510 гг., кратко упоминаемой у Григория Турского: «Хлодвиг же послал своего сына Теудериха через Альби и Родез в Клермон. В этом походе тот завоевал отцу эти города – от владений готов до границы владений бургундов».

Таким образом, земли Теудериха опоясывали Бургундское королевство с севера и запада, а также отчасти выходили на правый, восточный берег Рейна. Определить пределы аквитанских владений трех других братьев сложнее. Хлодомеру, как уже указывалось, достались Бурж, Пуатье и Лимож на севере региона. Хильдеберт I ограничился областью вокруг городов Бордо и Сента, выходившей к побережью Бискайского залива. Хлотарь же получил надел между владениями Теудериха на востоке, Хильдеберта на западе и Хлодомера на севере, включавший область в среднем течении реки Дордонь, города Базас и Ажен и выходивший на юге к Септимании.

Отдельно стоит обратить внимание на расположение главных резиденций братьев-королей. «Хроника» Фредегара сообщает по этому поводу: «По жребию Теодерику местом пребывания достался Мец, Хлодомеру – Орлеан, Хильдеберту – Париж, а Хлотарю – Суассон». При этом изначальной столицей Теудериха был гораздо более близкий к Парижу Реймс, и лишь позже резиденция была перенесена в находившийся восточнее Мец. Не сложно заметить, что все четыре города расположены в непосредственной близости друг от друга в пределах компактного расселения салических фраков и практически в центре Парижского региона. Ради такого расположения резиденций Теудериху пришлось отказаться от отдаленного к северо-востоку Кельна, Хлотарю – от столь же относительно далекого Турне, давнего центра салиев на севере, а Хлодомеру – от находившегося юго-западнее Орлеана Тура.

Как представляется, концентрация королевских ставок вокруг Парижа была далеко не случайной: браться стремились находиться в непосредственной близости друг от друга, чтобы иметь возможность быстро собраться для выработки общих решений по тем или иным важным для всего Франкского королевства вопросам. Париж как столица их отца Хлодвига и ныне резиденция Хильдеберта подходил для таких целей как нельзя лучше. Так, даже потеряв статус если не единственной, то несомненно главной королевской резиденции, этот в будущем главный город Франции сохранял свое не только символическое, но и коммуникационно-стратегическое значение. Впоследствии оно еще сыграет свою решающую роль в момент установления и укрепления власти королей династии Капетингов в конце Х–XI вв.

Подтвердив и укрепив в первые годы своего правления свою власть в собственных «долевых королевствах», сыновья Хлодвига вернулись к завоевательной политике отца, стремясь объединить в своих руках всю Галлию. Естественными противниками для них были при этом остготы, вестготы, но, прежде всего, бургунды. Именно против Бургундского королевства было направлено острие первого удара королей из династии Меровингов в середине 520-х гг., когда власть остготского короля Теодориха Великого в регионе пошатнулась вследствие нараставшего противостояния с Византийской империей. Видимо, франкские правители чутко уловили суть менявшейся внешнеполитической обстановки, в которой правителю Италии было уже не до вмешательства в дела бургундов и франков к северу от его владений. Именно этим, а не только династическими распрями и местью за отца королевы Хродехильды, как это представлено у Григория Турского и в «Хронике» Фредагара, объясняется агрессия франкских правителей против Бургундского королевства.

Поначалу удача сопутствовала франкам, развязавшим боевые действия в 523–524 гг. Им удалось захватить в плен и казнить бургундского короля Сигимунда. Однако затем в битве при Везеронсе агрессоры потерпели сокрушительное поражение от ставшего новым бургундским королем брата Сигимунда по имени Годомар. Видимо, в значительной степени поражение было предопределено тем, что самый старший из братьев Теудерих, женатый на дочери Сигимунда – бургундской принцессе по имени Свавеготта, не явился к месту сражения со своими отрядами, хотя и обещал прийти, «не осознавая того, – по словам Григория Турского, – что он оскорбит память своего тестя». «Хроника» Фредагара же более определенно объясняет поражение франков отсутствием помощи со стороны женатого на Свавеготте Теудериха.

В битве при Везеронсе погиб один из братьев Меровингов Хлодомер, описание смерти которого приводят как Григорий Турский, так и Агафий Миринейский. Причем оба они передают интересные подробности сражения, противореча друг другу по поводу его исхода. «Соединившись в местечке Везеронс, что в окрестностях города Вьенна, – пишет более тенденциозный в данном случае Григорий Турский, – они (трое братьев Меровингов без Теудериха – прим. автора) сразились с Годомаром. И когда Годомар со своим войском обратился в бегство, а Хлодомер, преследуя его, удалился от своих на порядочное расстояние, враги [Хлодомера], подражая его условному знаку, подавая ему голос, закричали: «Сюда, сюда! Ведь это мы, твои люди». Он им поверил, пошел на их зов в гущу врагов. Они отрубили ему голову, насадили на шест и подняли ее вверх. Когда франки увидели это и поняли, что Хлодомер убит, они собрались с силами, обратили в бегство Годомара, разбили бургундов и подчинили страну своей власти».

Агафий Миринейский более беспристрастен и потому реалистичен в подведении итогов сражения: «Немного спустя Хлодомер повел войско против бургундов(это готское племя, живущее своими трудами и отличное в военном деле) и погиб в сражении, пораженный копьем в грудь. Когда он лежал на земле, бургунды, увидев его длинные развивающиеся волосы, простирающиеся до спины, тотчас поняли, что убили неприятельского правителя… бургунды, отрезав голову Хлодомера, когда показали ее войскам, бывшим с ним, тотчас внушили им великое смятение и отчаяние, и дух тех упал от боязни так, что они отказались от продолжения в дальнейшем войны. Война была прекращена, и победители по своему усмотрению, как им показалось лучше, установили условия мира. Уцелевшие же из франкского ополчения с радостью возвратились домой». «Годомар же вновь получил свое королевство», – подытоживает Григорий Турский, противореча самому себе и также признавая, что бургундскому королю удалось отстоять существование своего государства. Правда, под давлением враждебных соседей, оно утратило часть территорий, поскольку бургундам пришлось уступить франкам часть территорий между левыми притоками Роны Изером на севере (или Дромом, потекающим южнее) и Дюрансом на юге.

Смерть Хлодомера положила конец относительно безоблачному правлению тетрархов и начало не только переделам «долевых королевств», но и кровной вражды между членами дома Меровингов.

Поначалу казалось, что все может пойти как прежде, и лишь четверовластие сменится триумвиратом. «Когда Хлодомер погиб, – свидетельствует Агафий, – тотчас его братья (он не имел детей) разделили между собой его удел». Византийский историк, отдаленный от события не только пространством, но и временем, ошибается лишь отчасти. Сыновья у Хлодомера были, и об их судьбе после смерти отца сообщает Григорий Турский: «Сыновей же его взяла после траура королева Хродехильда (вдова Хлодвига – прим. автора) и держала их при себе; из них одного звали Теодовальдом, второго – Гунтаром, третьего – Хлодовальдом». Именно в обход этих прямых наследников Хлодомера братья Меровинги разделили между собой его королевство. Теудериху достались области Труа, Санс, Оксер и Лимож; Хильдеберту – Шартр, Орлеан, Бурж и земли к северу от Луары; Хлотарь же получил области в нижнем течении Луары, а также земли Тура и Пуатье. Кроме того, этот самый младший из сыновей Хлодвига взял в жены вдову своего брата Гунтевку.

Судьба сыновей покойного Хлодомера оказалась печальной. Их дядья поспешили предпринять все возможное, чтобы ликвидировать исходившую от них потенциальную угрозу нового передела владений. Ведь каждый из них, как отпрыск королевского рода, имел право претендовать на королевский трон. Зачинщиком, по свидетельству Григория Турского, выступил Хильдеберт, к которому незамедлительно примкнул Хлотарь. Под предлогом проведения коронации братья забрали детей у их бабушки Хродехильды и предложили ей выбор: либо мальчики будут немедленно убиты, либо же будут острижены, что лишит их права королевского наследования. Приведенный епископом Тура ответ вдовствующей королевы, правдиво это свидетельство или нет, поражает своей жестокостью: «Если они не будут коронованы, то для меня лучше видеть их мертвыми, чем остриженными». Понимала ли Хродехильда, что от ее слов уже ничего не зависит, отвечала ли так, как более пристало королеве дома Меровингов, чем любящей бабушке или же предание, на которое опирался Григорий Турский в своем рассказе, полностью является вымыслом, нам неизвестно. В изложении источника слова королевы истолковываются как согласие и чуть ли не разрешение убить ее собственных внуков. Григорий Турский передает слова посланного к Хродехильде и вернувшегося с ее ответом посланца, знатного клермонского сенатора Аркадия: «С согласия королевы выполняйте задуманное, ведь она сама желает, чтобы вы осуществили ваше решение».

С уверенностью можно сказать лишь, что двое из троих сыновей Хлодомера были убиты собственноручно Хлотарем, хотя Хильдеберт, ужаснувшийся содеянному после смерти старшего из мальчиков Теодовальда, попытался было спасти припавшего к его ногам Гунтара, воскликнув: «Прошу тебя, любезнейший брат, будь милосерден и подари мне жизнь этого мальчика. За его жизнь я тебя вознагражу всем, чем ты ни пожелаешь, только не убивай его».

Распаленный первым убийством Хлотарь якобы ответил на это брату: «Или ты оттолкнешь его от себя, или сам вместо него умрешь. Ведь ты зачинщик этого дела, а теперь ты так быстро отступаешься от данного слова». После этого Хильдеберт отбросил от себя Гунтаря навстречу убийце, и кровавая расправа была завершена. В живых остался лишь укрывшийся у сторонников покойного Хлодомера третий, самый младший из его сыновей: «Третьего же брата, по имени Хлодовальд, они не смогли схватить, так как его спасли храбрые люди. Пренебрегая земным царством, он посвятил себя служению господу и, обрезав собственноручно волосы, сделался клириком. Усердно совершая добрые дела, он покинул этот мир пресвитером. А Хлотарь и Хильдеберт поделили поровну королевство Хлодомера», – заключает Григорий Турский. Является ли эта жестокая кровавая история вымыслом полностью или в отдельных деталях не столь важно, ведь несомненным остается одно – ветвь рода Хлодомера прервалась и уже никто из его потомков не мог претендовать на получение своего «долевого королевства». Так была нарушена (чтобы больше уже никогда не вернуться) та идиллия общего согласия франкских правителей, которая была, как мы видели, весьма трогательно описана Агафием Миринейским, явно симпатизировавшим этому варварскому для всякого византийца народу вследствие того, что франки придерживались канонического ортодоксального христианства.

Описанная кровавая трагедия и прочие мелкие интриги и распри, красочно описанные Григорием Турским, несомненно, ослабляли внутреннее единство правителей Франкского королевства. Епископ Тура сообщает, к примеру, о таком (вымышленном или реальном – неизвестно) весьма правдоподобном событии, произошедшем, возможно, после убийства сыновей Хлодомера: «Теудерих задумал убить своего брата Хлотаря. Тайно подготовив для этого вооруженных людей, он пригласил его к себе якобы для тайных переговоров. В одной части дома он велел протянуть от одной стены к другой занавес и встать за ним вооруженным людям. Но так как занавес был коротким, то из-под него были видны ноги этих вооруженных людей. Заметив это, Хлотарь вошел в дом со своими людьми вооруженным. Когда же Теудерих понял, что тот разгадал его намерение, он, придумывая уловку, начал говорить то об одном, то о другом. Наконец, не зная, как сгладить свое коварство, он подарил ему в знак благодарности большое серебряное блюдо, и Хлотарь, поблагодарив его за подарок, простился с ним и вернулся к себе».

Впрочем, несмотря на внутренние раздоры, Франкское королевство продолжало оставаться мощной силой на внешнеполитической арене, успешно расширяя свои пределы и отбивая попытки вторжений извне. Об одном из успешных отражений вражеского набега, относящемся к 520-м гг., упоминают Григорий Турский и «Книга истории франков». Речь о набеге вверх по течению Рейна вооруженной ватаги воинственного северного народа гаутов (геатов) или данов (датчан) во главе с конунгом великаном Хлохилаихом. Достигнув области расселения хаттуариев, воины Хлохилаиха разграбили эту область королевства Теудериха I, захватив богатую добычу и пленных. Король отправил на защиту своих владений своего сына Теудеберта, которому удалось разбить врагов в сухопутном и морском сражениях и вернуть захваченную ими добычу. В бою погиб и сам предводитель данов Хлохилаих, могучие кости которого, согласно легенде, многие десятилетия потом выбеливались водой и ветрами на одном из островов в устье Рейна. Знаменитый англосаксонский эпос VIII в. «Беовульф» сохранил краткое, но весьма красочное описание этого события, в котором, к сожалению, нет подробности о войске франков и Теудеберте, поскольку внимание сказителя закономерно сосредоточено на великом конунге гаутов, названном в поэме Хигелаком (перевод В. Тихомирова):

Уничтожив нападавших и надолго отбив у них охоту нападать на земли Меровингов, Теудерих I, воины которого отнюдь не были на самом деле «слабейшими врагами», осуществил вторжение в королевство тюрингов, располагавшееся между реками Везером, Эльбой и Заале. Произошло это вскоре после смерти остготского короля Теодориха Великого (470–526), бывшего союзником Тюрингского королевства и мешавшего франкам вести экспансию в этом направлении. Прямую связь между началом экспансии франков против тюрингов и смертью короля остготов отметил уже Прокопий Кесарийский в «Войне с готами»: «После смерти Теодориха (короля остготов – прим. автора) франки, не имея опасных противников, двинулись походом против турингов». В ряде сражений при поддержке саксов, а с 531 г. и своего брата Хлотаря Теудерих наголову разгромил тюрингов. Решающей стала битва на реке Унструте – левом притоке реки Заале, впадающей в Эльбу. «И там произошло такое избиение тюрингов, – напишет об этом Григорий Турский, – что русло реки запрудила гора из трупов, и франки по ним перебрались, как по мосту, на другой берег. Итак, одержав победу, франки завладели этой страной и подчинили ее своей власти».

В 534 г. король тюрингов Херминафрид (Германефред) был убит. Хлотарь I захватил в плен его племянницу Радегунду, на которой несколько лет спустя женился для того, чтобы закрепить за Меровингами власть над новоприсоединенным регионом. Так прекратило свое существование едва начавшее оформляться Тюрингское королевства, а франки существенно расширили пределы своего государства, присоединив к нему новые окраинные земли, вначале вошедшие в «долевое королевство» Теудериха І, но считавшиеся частью единой Франкской державы Меровингов.

Так, задолго до завоеваний Карла Великого было определено одно из важнейших направлений будущей экспансии франков – на северо-восток, в богатые ресурсами древние исконно германские земли. Хлотарь I не случайно поддерживал экспансию Теудериха І в этом направлении, стремясь покорить и обложить данью дикие племена саксов. Ему это удалось, и саксы были обложены ежегодной данью, составлявшей 500 коров. В будущем франкам придется еще не единожды воевать с этим суровым воинственным народом, потерпев немало болезненных поражений, и лишь Карлу Великому удастся завершить начатую в этом направлении франкскую экспансию.

Однако главные успехи ждали Меровингов на юге. После первой пробы сил на бургундском направлении, приостановленное здесь из-за смерти Хлодеберта наступление было возобновлено в начале 530-х гг. с новой силой. Несомненно, существенную роль в том, что экспансия приостановилась в 524 г. и возобновилась затем в 532 г. сыграло все то же ослабление Остготского королевства, переживавшего глубокий кризис после смерти Теодориха Великого Амала, которое позволило уничтожить королевство тюрингов. Не случайно Прокопий Кесарийский без каких-либо отступлений помещает рассказ о нападении франков на бургундов сразу после краткого упоминания о гибели короля тюрингов Герменефрида и бегстве его жены и детей к ее брату Теодату.

К 534 г. Хлотарю и Хильдеберту удалось окончательно покорить бургундов, выиграв решающее сражение при Отене. Произошло это без помощи уклонившегося от военных действий против бургундов третьего из братьев Меровингов Теудериха, направившего свои войска на проведение «карательной экспедиции» против местного восстания в Оверни и вскоре умершего в 533 г. Впрочем, в военных действиях против бургундов успел поучаствовать его сын Теудеберт (534–548), в итоге сменивший отца на престоле его «долевого королевства». По крайней мере, об этом свидетельствует крайне скрупулезный в вопросах хронологии хронист Марий Аваншский, датировавший уничтожение Бургундского королевства франками 534 г.: «Короли франков – Хильдеберт, Хлотарь и Теудеберт захватили Бургундию и, обратив в бегство короля Годомара, поделили его королевство». Прокопий из Кесарии добавляет к этому важные подробности о заключении бургундского короля в темницу и использовании победителями-франками экономического и военного потенциала Бургундии в их дальнейшей экспансии: «После этого германцы пошли войной на оставшихся бургундов и, победив их в сражении, заключили короля в какое-то бывшее там укрепление, где и держали под стражей; их же самих, сделав своими подданными, заставили в дальнейшем, как взятых в плен с оружием в руках, участвовать вместе с ними в походах против неприятелей, а всю страну, которую прежде заселяли бургунды, подчинив себе, заставили платить подать».

Таким образом, земли между Женевским озером на востоке, Шалоном-на-Соне (правом притоке Роны) на северо-западе и Авиньоном на юго-западе были присоединены к Франкскому королевству и разделены между двумя дядьями и племянником на части как новые территории их «долевых королевств».

Хильдеберт и Хлотарь попытались было отобрать у Теудеберта королевство его отца. Однако теперь им пришлось сойтись в схватке не с малолетними сыновьями Хлодоберта, а со зрелым мужчиной, опытным политиком и побывавшим во многих походах воином. «Теудеберт с помощью подарков склонил на свою сторону своих лейдов (дружинников – прим. автора), которые его защитили и помогли ему утвердится в королевстве». Так королевская дружина покойного Теудериха І, привлеченная богатыми раздачами из королевской сокровищницы, оказалась верна сыну своего предводителя и решила династическое противостояние за владение «долевым королевством» в пользу Теудеберта (534–548). «Теудерих скончался после болезни, оставив Теудеберту, сыну, кроме разных других благ, и достоинство власти», – напишет по этому поводу Агафий Миринейский.

Получение Теудебертом отцовского «долевого королевства» позволило ему принять равное с дядьями участие в разделе бургундских земель. Из них Хильдеберт присоединил к своим владениям Лион, Вьенну и Женеву, Хлотарь получил южные области Бургундии между Валансом, Авиньоном и Амбреном, Теудеберту же достались Шалон-на-Соне, Невер, Безансон, Отен, Лангр, Аванш и Вивье Ситтан.

Теудеберт оказался столь же успешным наследником политического таланта, амбиций и устремлений Хлодвига, как и его отец Теудерих I. Пожалуй, именно им двоим в наибольшей степени удалось воплотить в жизнь устремления их отца и деда. И, если бы им довелось править в едином, а не разделенном на «долевые королевства» государстве франков, они вполне могли бы добиться гораздо большего и превзойти своего блистательного предка. По крайней мере, источники единогласно сходятся в том, что Теудеберт был самое меньшее незаурядным королем, превзошедшим своих дядьев и соправителей Хильдеберта и Хлотаря.

«Великим королем франков» назван Теодеберт в «Хронике» (534–548) Мария Аваншского. «Когда королевская власть Теудеберта упрочилась, он показал себя правителем великим и замечательным «во всякой благости». А именно: правил он королевством справедливо, почитал епископов, одаривал церкви, помогал бедным и многим охотно оказывал по своему благочестию и доброте многочисленные благодеяния. Он милостиво освободил церкви Клермона от выплаты налога, который поступал в его казну», – напишет о нем Григорий Турский, и эту характеристику сокращенно повторит «Хроника» Фредагара и другие источники по истории франков. Однако наиболее пространный панегирик этому правителю оставят не франкские, а византийские авторы: Агафий Миринейский и Прокопий Кесарийский.

Первый из них даже приписывал Теодеберту соперничество с византийским императором Юстинианом І Великим (527–565) и планы возглавить коалицию германских народов для того, чтобы вторгнуться в пределы Византии, захватить Фракию и/или Иллирик и, судя из контекста, попытаться воцариться в самом Константинополе. «Теудеберт, получив отцовское наследство, подчинил алеманнов и другие соседние народы. Был он чрезвычайно отважен, беспокоен и чрезмерно любил опасности. Итак, когда у римлян началась война с Тотилой, вождем готов, Теудеберт принял решение и с величайшей тщательностью готовился, собрав храбрейшие и сильнейшие войска, проникнуть в страну Фракии и, опустошив ее всю, перенести войну к самой столице Византии, в то время как Нарсес и войско будут заняты боевыми операциями в Италии. Свое желание он осуществлял так деятельно, а приготовления так основательно, что посылал послов к гепидам, лангобардам и другим соседним народам, чтобы и они приняли участие в войне. Он считал нетерпимым, что император Юстиниан в императорских эдиктах называется франкским и алеманнским, гепидским и лангобардским и другими подобными наименованиями, как будто он поработил все эти народы. Поэтому и сам тяжело переносил эту обиду и других возбуждал к негодованию, как оскорбленных. Я же так полагаю, что если бы он предпринял эту экспедицию, его дерзость не принесла бы ему ничего хорошего, но, если бы он пришел во Фракию или Иллирик, он наткнулся бы на римские полки и погиб бы бесславно. Но уже то, что он задумал такой план, горячо желая его осуществить, и все свое достояние затратил на это, лучше всего доказывает, как он был жесток и заносчив и как безумие и безрассудство принимал за храбрость. Если бы смерть не предупредила начинания, он, несомненно, начал бы поход».

Даже если Агафий несколько или даже существенно преувеличивает амбиции Теудеберта и степень его готовности организовать и выступить в поход в Константинополь, приведенная характеристика франкского короля возникла далеко не на пустом месте и подтверждается свидетельствами других источников. Прокопий Кесарийский с некоторой долей возмущения сообщает, что во время правления Теудеберта франки «стали председателями на конных состязаниях в Арелате, они стали чеканить золотую монету из металлов, бывших в Галлии, выбивая на этом статере образ не римского самодержца, как это было в обычае, но собственно свое, франкских королей изображение. Правда, серебряную монету уже давно стал чеканить персидский царь, как он хотел, но на золотых статерах ставить свой образ не считал себя в праве ни он, ни какой-либо другой из всех варварских государей, хотя бы при этом он был владельцем большого количества золота, так как такую монету он не могли ввести в обращение с ведущими с ними торговые дела, хотя бы торговцами были даже сами варвары. Таково было положение у франков».

О том, что сведения Прокопия о чеканке Теудебертом золотых монет с его собственным изображениям не были вымыслом либо искаженной информацией, свидетельствуют находки отчеканенных в Майнце золотых солидов с изображением представленного в виде римского императора со щитом и скипетром Теудеберта І и надписью на латыни Dominus Noster Theudebertus Victor — «Господин Наш Теудеберт Победитель». От этого самотитулования оставался лишь один шаг до того, чтобы провозгласить себя императором, ведь в той же Византии титул Imperator в качестве почетного титула, обозначающего победоносного полководца нередко мог заменяться синонимичными Victor и Triumphator. Более того, на некоторых его монетах чеканился еще более претенциозный титул Dominus Theudebertus Augustus, словно бы он задался целью провозгласить себя императором Запада, объединив Галлию и Италию.

Это был поразительный для того времени, поистине революционный шаг, шедший вразрез со всей устоявшейся традицией, в рамках которой варварские правители не смели помещать собственное изображение на чеканенные золотые монеты. Таким образом, Теудеберт I Меровинг отвергал свое положение низшего, сугубо регионального правителя и решительно заявлял о своем равном статусе с римским императором, открыто бросая тем самым вызов своему могущественному современнику – самому Юстиниану I Великому.

Так франкский властитель делал, по сути, заявку на то, чтобы претендовать на статус римского императора. Как видим, именно внук Хлодвига Теудеберт оказался наиболее восприимчив к усвоению римской традиции. Ту же глобальную цель, что и чеканка монеты, преследовали и упомянутые Прокопием конские ристания в цирке Арля – франкский король стремился во всем походить на римского императора, превратиться из варвара в римлянина, из конунга Хлодвига или Теудеберта – в императора Августа. Несомненно, за этим стояло не только желание самого франкского короля, ему помогали, советовали, его не до конца осознанные помыслы и представления облекали в конкретную форму образованные представители галло-римской знати, входившие в ближайшее окружение правителя.

Григорий Турский даже сохранил нам имена некоторых из них: «В то время у короля [Теудеберта] в большом почете были Астериол и Секундин, ибо оба они были людьми знающими и сведущими в искусстве красноречия». Именно под влиянием этих и подобных им образованных галло-римлян (в другом месте своего труда епископ Тура упоминает еще Парфения) Теудеберт осознавал в себе желание стать не просто наиболее «римским» из всех франкских правителей Галлии, но и, возможно, осмелиться на нечто гораздо более великое и величественное. Этот король франков явно шел по тому же пути, на котором перед ним стоял блестящий Хлодвиг, именовавшийся, по свидетельству Григория Турского, «консулом или Августом». А где-то в далеком будущем за ним встанет мощная фигура императора Карла Великого. И кто знает, как далеко смог бы продвинуться король Теудеберт I Меровинг по этой стезе, если бы не случайная смерть на охоте в 548 г.

Так через перстень Хильдерика с надписью Childerici Regis, приписываемый Хлодвигу титул Августа и золотые монеты Теудеберта зримо давала о себе знать римская имперская традиция, жизненные силы которой на Западе были далеко не исчерпаны с гибелью Западной Римской империи и низложением в 476 г. последнего западноримского императора Ромула Августула. Короли франков никогда не ограничивали пределы своего государства границами бывшей римской провинции Галлии, пределы которой ничего для них не значили. Франкское королевство (Regnum Francorum) мыслилось или, скорее, ощущалось ими как продолжение Римской империи (Imperium Romanum). И в свете этого представления их нынешние владения были лишь ядром, плацдармом для распространения правителей франков на все бывшие территории империи римлян, по крайней мере на Западе. Программа, которую окажется способным реализовать Карл Великий, во многом была обусловлена теми мировоззренческими позициями, которые были характерны уже для королей династии Меровингов

Впрочем, редко когда реальные военно-политические возможности кого-то из меровингских правителей были достаточны для практического воплощения их идеологических притязаний. Бесчисленное множество объективных и субъективных препятствий стояло на этом пути: от уровня общественного, экономического и военного потенциала Франкского королевства до запутанных хитросплетений борьбы за наследование разобщенными «долевыми королевства», изменчивых пределов реальной королевской власти над подданными и особенностей личности каждого из королей франков. Не приходится сомневаться, что если бы Теудеберт I реально владел всем Франкским королевством, а не лишь одной из его частей, то его притязания на власть над всем Западом опирались бы на гораздо больший военно-экономический и общественно-политический потенциал, чем у него был на самом деле. Однако даже и в этом случае он оставался бы лишь одним из варварских королей, вынужденным в той или иной мере считаться с позициями группировок военной и землевладельческой знати и племенными традициями. Без отлаженной администрации (как центрального правительства, так и органов управления на местах), без устоявшегося функционального административного деления, без регулярной армии, вместо которой была лишь относительно небольшая профессиональная дружина и разношерстное народное ополчение – без всего этого и много другого, что отличает привычное нам государство от раннесредневекового варварского королевства, нечего было и думать о каком-либо восстановлении Римской империи на Западе пусть даже руками и оружием такого мощного народа, как франки. Если в Византийской империи и опасались притязаний Теудеберта I (интерес императора Юстиниана Великого к его королевству может быть расценен именно в этом ключе), то абсолютно прав был Агафий Миринейский, утверждавший, что франкскому королю суждено было бы лишь бесславно погибнуть, если бы он действительно вторгся в византийские пределы.

Однако романское наследие оказалось чрезвычайно живучим и востребованным в Меровингской Галлии далеко не только в самопозиционировании франкских королей. В Галлии (в несколько меньшей степени на севере и с максимальной полнотой на юге) сохранялся мощный пласт античного наследия, проявлявший себя не только в материальной культуре (постройки, дороги, транспортные средства, орудия труда, оружие, предметы быта и многое другое), но и в сфере духовной культуры, правовых норм, общественных отношений. Франки, составлявшие относительное, а по мере продвижения с севера на юг Галлии и абсолютное меньшинство, особенно в начале своего проникновения на земли существовавшей, а затем и бывшей Римской империи, к VI в. в течение уже более полутора столетий взаимодействовали с проживавшим в регионе галло-римским населением.

Варвары перенимали технические достижения Римской империи и по мере возможностей приобщались к духовной античной культуре. Между пришельцами и местными жителями не существовало непреодолимых барьеров, особенно после принятия франками христианства в 496 г. и постепенной, а со временем и все более интенсивной христианизации франкского общества на рубеже V–VI вв. и в течение всего VI в.

Благодаря всему перечисленному в Меровингской Галлии шло постепенное, но неизбежное объединение разнородных, разноэтнических и стоящих на разных уровнях культурного, экономического и общественного развития сообществ. Работал мощный плавильный тигель, щедро подогреваемый разносторонним и многообразным римским наследием, с одной стороны, и христианской религией и церковной организацией, с другой. Если продолжить это сравнение, то можно сказать, что франки были в этом разжаренном горне качественной рудой, обогащенной предыдущим многовековым взаимодействием с позднеантичной цивилизацией, а галло-римляне – металлическим ломом старых изделий, щедро брошенным металлургом в пышущее жаром варево для переплавки, отливки или выковки новых изделий. Если приглядеться к этому предстающему перед воображением образу ближе, то легко можно заметить, что он слишком обобщен. Ведь многие позднеримские и варварские элементы не столько одномоментно переплавлялись, сколько разогревались и длительное время – в течение нескольких веков – сковывались, сваривались вместе, притирались друг к другу и видоизменялись, пока, наконец, опытный кузнец по имени время не выковал из набора плохо комбинируемых поначалу между собой деталей единый общественный механизм. На это ушло несколько столетий. И даже в каролингскую эпоху можно было заметить неотшлифованные следы спаек и сварочных швов, однако к тому времени основная работа была уже завершена и изделие готово, а франкская руда окрасила его в характерные для нее цвета.

Лингвист и культуролог, а не археолог и историк, прибег бы, пожалуй, к иному не менее наглядному сравнению, поведав о взаимодействии письменной латиноязычной культуры и стихии варварского разговорного германского языка. Однако и это сравнение привело бы нас в итоге к тем же результатам: постепенное изолирование латинского языка кругами образованных людей эпохи (прежде всего клириков-церковников), появление «испорченной» варварской латыни и, наконец, становление национальных языков и письменных литератур, в любом случае подвергшихся большему или меньшему латинскому влиянию (ведь для записи слов в них будет использован все тот же латинский алфавит).

Уже начиная с середины – второй половины V в. галло-римляне и франки сражались бок о бок под единым командованием. В VI в. они уже будут сражаться вместе в общих отрядах. Обыденным делом станут смешанные браки, ведшие к тому, что уже в третьем – четвертом поколении романская кровь оказывалась в разных процентных соотношениях смешана с германской, а франкская разбавлена галло-римской. В значительной степени этому будет способствовать общая религия, способствующая политической и этнической терпимости. Представители романского населения будут принимать участие в судебных собраниях, занимать должности в органах центрального и местного управления, входить в состав церковной организации, занимая там все позиции от епископов до мелких храмовых служек.

Ближайшими советниками и друзьями франкских правителей, «королевскими сотрапезниками» стали выходцы из образованной галло-римской знати, как сохранившие свои земельные владения магнаты, так и образованные интеллектуалы или умелые военачальники, кормившиеся за счет придворной службы.

«Салическая правда» – франкский правовой памятник, составленный в самом начале VI в. еще во время правления Хлодвига – закрепил привилегированное положение знатных римлян по сравнению даже со свободными франками. Так, статья XLI «О человекоубийстве скопищем» предусматривала штраф за «живущего по Салическому закону» франка в размере 200 солидов, тогда как тот, «кто лишит жизни римлянина – королевского сотрапезника (Romano homine conviva rege)», присуждался к уплате 300 солидов.

Жизнь рядового римлянина-землевладельца оценивалась вдвое ниже жизни свободного франка: «Если кто лишит жизни римлянина – землевладельца (Romano possessorem) и не королевского сотрапезника (conviva regis non fuerit), присуждается к уплате 100 солидов». Обозначавшаяся же словом «вергельд» пеня за убийство римлянина-трибутария (тяглого человека (Romanum tributarium)) и вовсе составляла 63 солида, то есть более чем втрое ниже, чем за рядового свободного франка и почти впятеро меньше, нежели за знатного галло-римлянина. Впрочем, это было все же более чем вдвое дороже, чем кража «раба, коня или упряжного животного», за которых, согласно десятой статье «Салической правды» «О краже рабов» следовало уплатить 30 солидов. Свободный галло-римлянин «стоил дешевле», чем свободный франк, однако он отнюдь не был на одном уровне с бессловесной скотиной.

Относительно более высокая ценность жизни франка объясняется не только тем, что германцы были господствующим этносом, но также меньшим (иногда весьма существенно) удельными весом германцев в составе населения того или иного региона Галлии. Однако в плане значимости положение франков закономерно было обратно пропорционально их количеству, доле в общей массе населения. Можно даже крайне огрублено предположить, что на время составления «Салической правды» на севере Галлии на одного франка приходилось 3–4 галло-римлянина. На самом деле соотношение, особенно поначалу, было еще более смещено не в пользу германцев и составляло 5–6 к 1. Южнее же и вовсе франки составляли не более 2–3, а то и 1 % населения. Однако ситуация быстро, в течение всего нескольких поколений изменялась. Если прибегнуть к определенной модернизирующей, но все же весьма наглядной аналогии, можно сказать, что ежедневное голосование жителей Галлии за свою этническую принадлежность с каждым годом все более активно смещалось в сторону того, чтобы считать себя и называться франком. Действительно, было гораздо выгоднее отождествлять себя с господствующими франками, нежели с покоренными галло-римлянами. И потому не удивительно, что местные жители всячески стремились как породниться с германскими переселенцами, так и уподобиться им. Показательным, к примеру, является стремление перенять и использовать германские имена, подражать франкам в одежде, поведении, говоре. И, если относительно ряда аспектов мы можем лишь искать смутные упоминания в источниках, то относительно состояния ономастики Меровингской Галлии за несколько столетий можно получить достаточно материалов, чтобы вполне обоснованно утверждать, что процент германских имен с течением времени становился все больше и по своей доле от общего количества населения Галлии существенно превосходил процент германского населения. Копирование франков во всем, начиная с имен, позволяло знатным галло-римлянам легче интегрироваться в новую элиту, простым же земледельцам-посессорам давала возможность получить более привилегированный социально-правовой статус, закрепленный в «Салической правде» за свободными франками.

Взаимодействие франков и римлян было улицей с двухсторонним движением. Каждая из сторон стремились приобщиться к тем или иным достижениям другой, взять у нее наиболее выгодное для себя и одновременно избавиться от того, что мешало, было обузой в новых социальных условиях. Если для галло-римлян неприятной особенностью был их правовой статус, то франкам, особенно представителям знати, претило пренебрежительное отношение к ним как к необразованным диким варварам. Отсюда стремление приобщиться к высокой античной культуре, удревнить свой род и род своих королей, выводя его от почитавшихся в античной и/или христианской традиции правителей и героев древности.

К примеру, «Книга истории франков» объявляет основателем династии франкских королей некоего Фарамунда, род которого уходит корнями к последнему троянскому царю Приаму: «В конце концов, франки осознали, что они уступают такому большому войску и отошли с очень тяжелыми потерями; и Приам, храбрейший из них, погиб там. Они покинули Сикамбрию, прибыли к лежащим на отдаленнейших [местах по] Рейну городам Германии и со своими предводителями Маркомиром, сыном Приама, и Сунно, сыном Антенора, поселились там; здесь жили они долгие годы. После смерти Сунно пришли они к заключению, последовав примеру остальных народов, выбрать себе короля. И Фарамир посоветовал им это, и, таким образом они выбрали его сына, Фарамунда, своим королем с вьющимися волосами».

Легенду о троянском происхождении франков, а также их отождествление с македонянами времен Александра Великого приводит и «Хроника» Фредегара: «Отсюда происхождение франков. Первым королем у них был Приам. После этого, как написано в книгах историй, они в качестве короля имели Фригу. Одна их часть проследовала в Македонию, они были прозваны македонами, по народу, которым они были приняты, и по стране. Соседние народы были угнетаемы соседними народами, за что настолько ненавидели их, что оказали помощь франкам. С ними, после того как они были подчинены, они выросли в многочисленный народ. Из этого македонского народа произошли храбрейшие воины. То, какова была их сила, во времена Филиппа и сына его Александра твердила молва.

Но ведь и другая часть, которая произошла от Фриги, была хитростью обманута Улиссом. Но они не попали в плен, а лишь были изгнаны оттуда, скитались по многим странам с женами и детьми. После того, как ими был избран король по имени Франкион, они по нему прозвались франками. После поскольку, говорят, он был храбрейшим воителем и долгое время вел войны с многочисленными народами, он, опустошив Азию, направился в Европу и поселился между Рейном, Дунаем и морем».

Ту же цель – утверждения позитивного образа франкского народа, подчеркнуть его величие и мудрость – преследует и датируемый первой третью VIII в. первый «Пролог» к «Салической правде»: «Народ франков славный, творцом Богом созданный, сильный в оружии, непоколебимый в мирном договоре, мудрый в совете, благородный телом, неповрежденный в чистоте, превосходный по осанке, смелый, быстрый и неумолимый, обращенный в католическую веру, свободный от ереси. Когда еще держался варварства, по внушению Божию, искал ключ к знанию, согласно со своими обычаями, желая справедливости, сохраняя благочестие. <…> Слава Христу, возлюбившему франков! Да хранит их царство и да исполнит их правителей светом своей благодати! Да покровительствует войску, да поддержит их веру! Радость мира и блаженство! Да охранит Господь господствующих Иисус Христос благочестие! Ибо это есть храброе и сильное племя, которое оружием свергло с себя тягчайшее иго римлян, и, познав святость крещения, щедро украсило золотом и драгоценными камнями тела святых мучеников, которых римляне сожгли огнем, убили или изувечили железом, или бросили на растерзание диким зверям.

Приведенные тексты датируются VII и VIII веками, однако уже в VI в. ушли в прошлое те времена, когда германцы были дикими и необузданными. Еще в середине V в. галло-римский интеллектуал, избранный епископом Клермона Гай Соллий Сидоний Аполлинарий (ок. 430/431 – ок. 486), умерший в год победы Хлодвига над Сиагрием, в стихотворном обращении к «Сенатору Катуллину» с неприкрытым горьким сарказмом сетовал (перевод Ф. А. Петровского):

Однако уже столетие спустя все изменилось. Собрат Сидония по поэтическому слову и друг Григория Турского, последний античный или же первый средневековый поэт Венанций Гонорий Клементий Фортунат (ок. 530 – ок. 600), обретавшийся при дворах разных франкских королей, в обилии будет посвящать своим патронам и покровителям, кормильцам и кормилицам многочисленные льстивые панегирики, тешившие слух монарших особ. Жизненный путь Фортуната как нельзя лучше свидетельствует о том, что античная культура была в чести у франкских правителей, способных не только приютить и вознаградить поэта, но и, по крайней мере, в общих чертах понять и оценить высокую латинскую поэзию, написанную в подражание лучшим классическим образцам. В качестве примера заслуживает внимания стихотворение, посвященное королеве Теудехильде, бывшей, по всей видимости, дочерью Теудериха I (перевод Ф. А. Петровского):

Определить родственные связи этой дамы королевского рода позволяет ее эпитафия, также принадлежащая перу Венанция Фортуната: Cui frater, genitor, conjunx, avus atque priores, / culmine succiduo regius ordo fuit («ее брат, ее отец, ее супруг, ее дедушка и ее предки <…> были королевского происхождения»). Братом Теудехильды был Теудеберт, отцом – Теудерих, мужем – король варнов Гермегезикл, а дедом, естественно, Хлодвиг. В обоих стихотворных произведениях поэт, восхваляя Теудехильду, одновременно прославляет весь род Меровингов, воспевая его царственность и великие свершения.

Другие панегирики поэта столь же льстивы и высокопарны, напоминая лучшие образцы античных произведений этого жанра, в которых авторы восхваляли императоров. Поэзия Фортуната как нельзя лучше соответствовала потребностям эпохи и запросу правителей династии Меровингов как на создание ими культа собственной родословной, так и на подчеркивание ими преемственности по отношению к римской цивилизации, наследниками и продолжателями которой они себя мыслили.

Венанций Фортунант однажды даже употребляет в стихотворении сравнение, позволяющее прямо соотнести франкских королей с римскими императорами. Так, в эпиталаме («свадебной песни») на бракосочетание короля Сигиберта и вестготской принцессы Брунгильды поэт пишет, что благодаря этому событию «королевский двор увеличился союзом, достойным цезарей». Впрочем, это единственное подобное сравнение на все многочисленные произведения Фортуната, нигде не называющего никого из меровингских монархов Цезарем и употребляющего термин «король» (rex). По всей видимости, употребленное поэтом сравнение во многом объясняется зависимостью этого его текста от взятой за образец для подражания эпиталамы Клавдия Клавдиана (ок. 370 – ок. 404) на бракосочетание императора Гонория (395–423) и дочери его могущественного придворного военачальника Стилихона Марии.

Помимо попыток сохранения и подражания римской материальной и духовной культуре, перенимали франки и многие вполне рациональные механизмы общественного обустройства такие, как элементы развитых государственных институтов и, в частности, налаженную позднеримскую налоговую систему, основной костяк которой должен был сохраниться несмотря на все потрясения V в. Функции государственного управления во Франкском королевстве выполняли, опираясь на хорошо известные им традиции и практики римского управления, высокообразованные галло-римские чиновники. Франкские короли еще со времен Хлодвига осознали значение этих грамотных бюрократов для налаживания повседневного функционирования государственных имений, местного самоуправления городов или, точнее civitas (или же «ситэ» – cité) – обширных округов вокруг поселения городского типа, и, самое главное, получения доходов в королевскую казну (фиск) путем организации регулярного взимания налогов. Франки сохранили оба базовых налога, существовавших в римское время, а именно поземельное обложение и подушную (поголовную) подать капитацию (от латинского caput — «голова»). Взимались они по старым лекалам с использованием tributum census – поземельных кадастров или реестров, сохранившихся с римского времени и, видимо, пересматривавшихся с определенной периодичностью. Поземельные налоги должны были в теории платить все землевладельцы, однако источники раннемеровингского времени полны упоминаний о том, что епископы и приближенные к королю знатные франки нередко освобождались от обложения их владений. Появление достаточно многочисленных исключений уже существенно подрывало принцип всеобщего налогообложения, однако дальнейшая его деградация оказалась еще более гибельной.

Так, мощным ударом по фиску стало право личного освобождения от уплаты налогов для священнослужителей, предоставленное им римским правом и неоднократно подтвержденное королевскими эдиктами Меровингов. Любые попытки нарушить этот принцип воспринимались клириками крайне неодобрительно, о чем свидетельствует целый ряд упоминаний в «Истории франков» Григория Турского. «И вот король Хлотарь приказал всем церквам своего королевства выплачивать казне третью часть доходов, – пишет епископ Тура в начале четвертой книги своего исторического труда, описывая события, датируемые 544 г. – Когда все епископы, хотя и неохотно, с этим согласились и подписались под этим, блаженный Инъюриоз мужественно отклонил это и отказался поставить свою подпись, говоря: «Если хочешь отобрать у Господа то, что принадлежит ему, то он быстро лишит тебя королевства, ибо несправедливо, чтобы твои амбары пополнялись за счет подаяний бедных, которых ты должен кормить из своих амбаров». И разгневавшись на короля, он ушел, не попрощавшись с ним. Тогда встревоженный король, боясь могущества блаженного Мартина, посла епископу [Инъюриозу] подарки, умоляя о прощении и раскаиваясь в том, что он сделал».

О том, что преодолеть сопротивление епископата королям не удавалось, свидетельствуют и приведенные Григорием Турским слова короля Хильперика І, часто жаловавшегося: «Вот наша казна обеднела, вот наши богатства перешли к церкви, правят одни епископы. Нет больше к нам уважения, оно перешло к епископам городов».

Нарекания королей на утрату доходов и отток власти из их рук в пользу Церкви были далеко не беспочвенными. Уже в позднеримское время, в IV–V вв. civitas совпадала с церковным диоцезом. Епископы обычно играли ключевую роль в ее управлении, являлись, по сути, местными гражданскими чиновниками, управлявшими всей общественной жизнью, и выступали представителями интересов местного населения перед королевской властью. Епископы были мощными и потому авторитетными защитниками местного населения, могли, используя выражение Сидония Аполлинария, постоять за горожан «перед земным судией» (apud terrenum iudicem), то есть вступить в противоборство с представителем светской власти и выйти из него победителем.

В VI в. в Меровингской Галлии именно епископы в силу родового богатства, налаженной организации Церкви, морального и политического авторитета среди местного населения выступали в роли патронов и реальных глав городских сообществ. И занимались они далеко не только сугубо церковными делами и заботой о нуждающихся, но обеспечивали повседневное функционирование городского хозяйства, боролись против поборов с горожан со стороны королевской власти и обеспечивали справедливое с их точки зрения и по мнению подвластной им общины налогообложение.

Более того, часто они имели в своем подчинении достаточно многочисленные и весьма эффективные вооруженные отряды, содержавшиеся при больших монастырях и в личных епископских имениях, опираясь на которые могли чувствовать себя вполне способными бросать вызов даже королевской власти. Духовный и моральный авторитет, дополненный высоким уровнем образования и опытом политической деятельности, а также, не в последнюю очередь, собственными военными силами, позволял епископам чувствовать себя уверенно и независимо.

Замыкая, благодаря этому своему положению, на себе большинство доходов от местного налогообложения, они действительно были способны лишить государственную казну значительной части поступлений. Вкупе с иммунитетом от налогообложения, получаемым многими светскими знатными землевладельцами, это способно было существенно подорвать доходы фиска. Кроме того, многие налоги, все же собиравшиеся с податного населения, могли попросту не попадать в королевские руки, поскольку их присваивали по пути королевские служащие, прежде всего графы, которые, не получая никакого вознаграждения за свою деятельность со стороны государства, по сути, платили себе сами из сумм налогов, которые взимали.

Не менее губительным было и пассивное, а случалось и активное сопротивление налогообложению со стороны рядовых франков и галло-римлян. Пассивное – состояло во всевозможных путях уклонения от налогов, к которым прибегали рядовые подданные короля. Свободные франки не платили налогов как по праву на это союзных империи варваров-федератов, которые освобождались от налогообложения, так и, прежде всего, вследствие принадлежности к привилегированному господствующему меньшинству покорителей страны. Казалось бы, это не должно было быть проблемой, ведь франки составляли незначительное меньшинство от населения Галлии. Однако со временем положение начало быстро меняться. Быстро сориентировавшись в ситуации, галло-римляне начали искать любую возможность назваться франками. Еще бы! Ведь это позволяло не платить налоги!

Когда же некоторые короли пытались сами или через своих советников и чиновников обложить налогами также и франков, это вызывало не только нарекания, но иногда и открытое вооруженное сопротивление. Так, в частности, произошло в королевстве Теудеберта I (534–548), когда сразу после смерти короля, сдерживавшего своим авторитетом недовольство подданных, вспыхнуло восстание против придворного чиновника Парфения, обложившего франков налогами. «Франки сильно ненавидели Парфения за то, что он во время означенного короля (Теудеберта І – прим. автора) обложил их податью, они начали его преследовать, – сообщает Григорий Турский. – Видя, что находится в опасности, он бежал из города и смиренно попросил двух епископов сопроводить его в Трир и своей проповедью усмирить волнение разбушевавшегося народа». Ничто не помогло, в итоге Парфений был схвачен, избит и забит камнями насмерть прямо в христианском храме.

Подобным образом после смерти своего покровителя и патрона пострадал также судья короля Хильперика Авдон, «который при жизни короля был соучастником многих ее (королевы Фредегонды – прим. автора) злодеяний. Так, он вместе с префектом Муммолом потребовал от многих франков уплаты государственного налога, хотя во время Хильдеберта Старшего они были свободны от него. После смерти короля эти франки ограбили и обобрали Авдона так, что у него осталось только то, что было на нем. Дом же его предали огню; они лишили бы его жизни, если бы он не укрылся с королевой в церкви».

Как видим, обычная для галло-римского населения практика всеобщего налогообложения вызывала у непривычных к ней франков неприятие и осуждение, доходившее до открытых выступлений против государственных чиновников, как только для этого представлялась такая возможность. Например, сразу после смерти короля, как это было в обоих описанных случаях.

Нередко дело доходило и до уничтожения налоговых кадастров, о чем также сообщает епископ Тура. Так произошло, в частности, в 579 г. во время правления Хильперика І (561–584), который «приказал установить во всем своем королевстве новые обременительные налоги. Поэтому многие, оставив те города (подвластные Хильперику – прим. автора) и свои владения, устремились в другие королевства, считая, что лучше жить на чужбине, чем подвергаться такому притеснению [на родине]. В самом деле, было установлено, чтобы землевладелец отдавал со своей земли одну амфору вина с арипенна[9]. Кроме того, облагались и другими налогами, как с остальной земли, так и с рабов, так что их невозможно было выплатить. Когда народ Лиможа увидел, что ему невыносимо под таким бременем, он собрался в мартовские календы и хотел убить референдария Марка, которому было приказано выполнить это распоряжение, и он непременно сделал бы это, если бы епископ Ферреол не спас Марка от неминуемой опасности. Вырвав налоговые книги, собравшаяся толпа сожгла их. Вот почему король, сильно обеспокоенный этим, отправил туда людей из своей свиты, утеснил народ большими штрафами, сломил наказаниями и покарал смертными казнями. Говорят даже, что тогда привязывали к деревьям аббатов и пресвитеров и подвергали их другим различным пыткам, так как королевские посланники оклеветали их, сказав, что они во время восстания народа якобы принимали участие в сожжении налоговых книг. И народ снова обложили более тяжелыми налогами».

Наконец, не менее эффективным, чем силовые методы, и даже более опасным в силу скрытости своего незаметного постоянства, был тихий саботаж обновления налоговых переписей, возникавший как вследствие коррумпированности или нерадивости должностных лиц, так и вследствие всеобщего падения грамотности и культуры делопроизводства. Теперь для проведения банального по римским меркам обновления податных книг требовалось специальное распоряжение короля и участие в процессе высокопоставленных придворных чиновников: «Король Хильдеберт по совету епископа Маровея приказал ответственным за перепись, а именно Флоренциану, майордому королевы, и Ромульфу, графу его дворца, отправиться в город Пуатье для того, чтобы они заново провели податную перепись, с тем, чтобы народ после этой переписи выплачивал подать, которую он платил во времена его отца (Сигиберта – прим. автора). Многие ведь уже умерли, и поэтому тяжесть налога обременяла вдов, сирот и престарелых людей. Посланцы короля расследовали все, как положено, освободили от налога бедных и немощных людей и обложили налогом тех, кто подходил под условия обложения».

Как видим, население Пуатье должно было выплачивать в казну прежнюю сумму налога, а чиновники должны были лишь иначе распределить налоговое бремя, уменьшив его в одних имениях и увеличив в других. Это требовало времени, скрупулезности и, главное, много образованных, ответственных и честных писцов-учетчиков, количество которых во Франкском королевстве со временем лишь уменьшалось. Королям династии Меровингов довелось на собственном горьком опыте убедиться в том, что мало покорить страну и повелевать ею, опираясь на мощное войско. Государственная власть может удержаться не только, а нередко и не столько на остриях мечей верных воинов, но и на кончиках перьев скрупулезных клерков, ни на йоту не отступающих от выполнения составленных в интересах королевства инструкций. Как раз отсутствие структурированного и отлаженного аппарата, недостаточное количество должным образом подготовленных чиновников разного уровня, регулярно осуществлявших повседневное управление и подотчетных центральному придворному правительству станет, наряду с усобицами, одной из главных причин ослабления власти королей династии Меровингов.

Важно также отметить, что обновление податных списков, проведенное в Пуатье, явно было разовой иррегулярной акцией, тогда как в римское время подобные переписи производились на постоянной основе через четко определенный период времени – раз в 15 лет. Отказ от регулярного пересмотра налоговых кадастров был крайне губителен как для населения, с которого пытались взыскивать налоги согласно устаревшим сведениям, так и для казны, в итоге лишавшейся из-за этого доходов. Старые, учтенные ранее налогоплательщики, разорялись или умирали и, естественно, переставали платить, новые не учитывались и, естественно, не платили, и королевский фиск оставался без большинства своих поступлений.

Показателен также тот факт, что королевским эмиссарам Хильдеберта, успешно обновившим налоговые кадастры в Пуатье, не удалось провести аналогичную операцию в Туре. Здесь они натолкнулись на упорное противодействие местной знати во главе с епископом Григорием и в итоге вынуждены были отступить, хотя и располагали документами о прежних суммах взимавшихся с населения города налогов. Сила предания о сожжении кадастровых книг королем Хлотарем из-за страха перед св. Мартином, равно как и влияние и красноречие Григория Турского заставили посланцев короля Хильдеберта отказаться от намерения восстановить регулярное обложение Тура. «После этого мы отправили к королю посланцев, чтобы он прислал распоряжение по поводу этого дела, – сообщается в «Истории франков». – Тотчас же нам прислали письмо с предписанием, что из-за уважения к святому Мартину народ Тура не будет подвергаться податной переписи». Судя по всему, это был далеко не единичный подобный случай.

Так, пытаясь сохранить преемственность с римскими порядками и институтами, Франкское королевство оказывалось неспособным поддерживать их регулярное повседневное функционирование. К тому же, раздавая иммунитетные пожалования церквям, монастырям и светским землевладельцам королевская власть собственноручно рубила сук, на котором сидела. В имевшие иммунитет владения не имели права доступа ни учетчики податного населения и соответственно сборщики налогов, ни судьи, ни даже граф – местный представитель верховной власти, действовавший от имени самого короля. Ослабление такой лишавшейся экономического потенциала власти было лишь вопросом самого ближайшего времени. Таким образом, если римской администрации удавалось финансировать государство за счет поземельного налога и подушной подати, то Франкское королевство чем дальше, тем меньше оказывалось к этому способным. Взимание налогов напрямую зависело от авторитета и реальной силы королевской власти, и пока «долевым королевством» правил монарх, способный силой и давлением заставить население выплачивать налоги, то стоило ему умереть, как народное недовольство приводило к восстаниям и расправам над налоговыми сборщиками, сожжению кадастровых книг и, естественно, прекращению выплаты каких-либо налогов. Более того, даже в относительно спокойное время любые новшества в системе налогообложения наталкивались на упорное и обычно в конечном итоге эффективное сопротивление рядового населения и региональных элит во главе с магнатами и епископами, бывшими одновременно и церковнослужителями, и крупными землевладельцами. В плане сохранения римской налоговой системы трансформацию франкской государственности эпохи Меровингов следует описывать не в терминах эволюции и развития, а в определениях упадка, деградации и распада.

Налоговый инспектор меровингского короля все более походил не на воспитанного предупредительного писца, но на грабителя во главе вооруженной банды. Одна из хроник самого начала VII в. сообщает о том, что майордома королевства отправили взимать налоги именно с тем расчетом, чтобы он столкнулся с заведомо обеспеченным сопротивлением местного населения: «Дабы Бертоальд быстрее нашел свою смерть, его послали в (определенные) края и города (королевства) с поручением… взыскивать налоги». «Бертоальд был послан проверить королевские домены в кантонах и городах, расположенных вдоль берегов Сены до Океана. Это было сделано с тем, чтобы облегчить осуществление направленного против него заговора», – сообщает «Хроника» Фредегара. Однако бывший опытным в таких делах чиновник отбыл выполнять поручение в сопровождении крупного военного отряда так, словно собирался не провести рядовую инспекцию и собрать необходимые платежи, но словно выступал на войну: «Бертоальд отправился туда, куда его послал Теудерих с примерно тремя сотнями своих людей».

Можно сказать, что Франкское королевство проделало в определенной степени путь, противоположный тому, которым будут идти те раннесредневековые государства, которым не посчастливится унаследовать от более развитого предшественника на своей территории развитые институты государственного управления и, в частности, взимания налогов. Там эволюция постепенно шла по пути выделения цивильной администрации, ее обособления от военной дружины, тогда как в Меровингских «долевых королевствах» наоборот функции гражданского управления сосредотачивались в руках тех, кто держал в руках меч, ведь только они были способны силой заставить местное население платить.

Единственные относительно стабильно собиравшиеся налоги, которые оставались хоть каким-то устойчивым источником пополнения королевской казны, давала лишь унаследованная от Римской империи система косвенных налогов на сделки с купли-продажи и дорожных сборов за перемещение людей, транспорта и товаров. В Риме они определялись общим названием «пошлина» (telonium), однако франки внесли в разграничение их разновидностей и, соответственно, в использовавшиеся для их обозначения определения некоторые новшества. Так, в меровингское время появился так называемый «сауматик» (saumatucus), собиравшийся с вьючных животных (bêtes de somme), а также «ротатик» (rotaticus) – налог на передвижение транспортных средств, таких как возы и повозки, ставший обозначаться позже как «руаж» (rouage). Наиболее интересным может показаться непрямой налог на вздымавшуюся при движении по дороге пыль – «пульвератик» (pulveraticus), бывший, по сути, обложением дорожного движения. Для взимания этих налогов достаточно было лишь нескольких чиновников в каждом региональном представительстве власти – будь то будка у моста или контора у рынка. Они не требовали ведения сложной учетной документации, а потому их гораздо легче было сохранить. Доходы от косвенного обложения, в особенности в сохранившихся с античного времени крупных торговых центрах, были важным предметом раздела между правителями «долевых королевств». Так, налоги с Марселя, главного франкского порта на Средиземном море, не редко делились между двумя королями. Григорий Турский нередко упоминает, что королева Брунгильда и ее родичи боролись за доходы от «половины Парижа» или «трети Санлиса».

Однако средств, поступавших от косвенных налогов, было явно недостаточно для того, чтобы в должной мере наполнить королевский фиск, тем более тогда, когда сокровищниц правителей было несколько, по числу правителей «долевых королевств». На уровне поступлений от торговых пошлин и дорожных сборов неизбежно сказался общий упадок городской жизни, переживавшийся в Меровингской Галлии в VI–VII вв. В это время сохранившееся в регионе с античного периода города пострадали даже больше, чем во время Великого переселения народов, проходившего в Галлии гораздо мягче, сглаженнее и постепеннее, чем в других областях бывшей Римской империи.

Существенно подрывали городскую экономику междоусобные столкновения, потрясавшие государство франков, однако наибольшим ударом стала для нее натурализация хозяйственной жизни, замыкание производства и потребления всего необходимого в пределах как поселений крестьян, так и имений крупных землевладельцев. И те, и другие обозначались взятым из античных источников термином «вилла», хотя в первом случае это была деревня свободных общинников, а во втором – комплекс жилых и хозяйственных построек, в котором проживал собственник земли и зависимые от него в той или иной форме работники, обслуживающие его потребности. Впрочем, до поры до времени это если и сказывалось на экономике городов негативно, то все же не вело к полной деградации городской жизни.

Вплоть до середины VII в. города Галлии сохраняли узнаваемые черты античной civitas с ее общественными и административными постройками, элементами регулярной планировки и отлаженных коммуникаций. Так, во Вьенне в начале VI в. точно функционировал водопровод и даже был специалист, ответственный за поддержание его в рабочем состоянии. В Париже и Меце, где заброшенными оказались древние амфитеатры были сооружены новые арены ближе к городским укреплениям, и на них, как и прежде, проводились игры и состязания. И мы уже видели, что король Туедеберт I легко смог организовать конные ристания в цирке Арля в 537 г., следовательно, античные сооружения в то время возобновлялись, ремонтировались и в целом поддерживались во вполне работоспособном состоянии. Эти элементы образа античного города лишь постепенно уходили в прошлое, угасали и стирались под неумолимым ластиком времени или, скорее, безжалостным наждачным камнем жестокой эпохи. Свет античности, все еще явственный в материальной культуре Галлии в первой половине – середине VI в., постепенно мерк и затуманивался к рубежу VI–VII вв., и уж вовсе оставался лишь смутным проблеском к середине – второй половине VII в.

Античное архитектурное наследие не могло долго сохраняться в условиях натурализации экономики, деградации государственных структур, отсутствия должного финансирования для проведения дорогостоящих ремонтных работ, не говоря уже о капитальном строительстве. Уже к концу века придут в окончательный упадок цирки в Арле, Трире, Туре, театр в Оранже и все подобные сооружения в других городах. В Париже на территории античных арен возникли обширные кладбища, в других городах цирки использовали как каменоломни, на их территории возводили жилые постройки, а их внешние стены и трибуны использовали в качестве оборонительных сооружений. Города стали походить на изможденного голодом, исхудавшего человека в искромсанных лохмотьях своего некогда дорогого и пышного костюма.

Окончательным coup de grâce — «ударом милосердия» по ветшавшим в Меровингскую эпоху постантичным городам стало арабское вторжение в Западное Средиземноморье, окончательное завоевание ими вначале последних десятилетий VII в. северной Африки, а в течение второго десятилетия VIII в. и захват Пиренейского полуострова. Оно разрушило налаженные со времен поздней античности торговые связи, существовавшие в этом регионе, и уже к середине VII в. привело к окончательному упадку городов Аквитании, Бургундии и в значительной степени Нейстрии. В несколько лучшем положении оставалась лишь Австразия, которая переживала если не расцвет, то относительную стабилизацию городской жизни, которая придет в упадок лишь с середины IX в. под ударами вторжений норманнов, переключившихся с Британии на континент из-за ослабления в это время империи Каролингов.

К рубежу же VI–VII вв. лишь Церковь окажется настолько богатой, чтобы строить новые храмы, становившиеся по мере окончательной христианизации населения и упадка античных общественных сооружений единственными (за некоторым исключением резиденций правителей) масштабными городскими постройками. Именно вокруг церквей, в особенности и прежде всего вокруг тех, которые были связаны с поклонением особенно почитаемым святым, к которым тянулись вереницы паломников, будут в будущем разрастаться торгово-ремесленные предместья. Античные же постройки придут к этому времени в окончательный упадок и будут заброшены. А строительный материал, извлекаемый из их дряхлеющих руин, будет использоваться для возведения грубых раннесредневековых сооружений, несопоставимых с древнеримскими ни по масштабу, ни по убранству, ни, тем более, по технологическим инженерным решениям.

Даже королевские резиденции, находившиеся, к тому же, преимущественно не в городах, а в загородных имениях, не могли похвастаться масштабностью своих строений. Вот как описывает их выдающийся французский историк, один из основателей французской национальной историографии Огюстен Тьерри (1795–1856) в своих знаменитых «Рассказах о временах Меровингов»: «Королевское жилище не представляло воинственного вида замков средних веков: то было обширное строение, окруженное портиками римской архитектуры, иногда деревянное, тщательно выстроганное и украшенное довольно щеголеватой резьбой. Вокруг главного здания располагались в порядке жилища дворцовых чинов или из варваров, или римского происхождения, и тех начальников дружин, которые, по германскому обычаю, вступили со своими воинами на службу короля на особых условиях подчиненности и верности. Другие дома, меньшего размера, заняты были большим числом семейств, в которых мужчины и женщины занимались всякого рода ремеслами: от мастерства золотых дел и выделки оружия до тканья и кожевенного дела, от вышивания шелком и золотом до самого грубого прядения льна и шерсти… Сельские хозяйственные строения, конские заводы, хлевы, овчарни и житницы, лачуги земледельцев и избы поместных рабов дополняли королевскую усадьбу, совершенно подобную, хотя в большем размере, волостям древней Германии. Самое положение этих королевских местопребываний несколько напоминало зарейнские виды: усадьбы эти большей частью были расположены на опушке, а иногда и в самой средине обширных лесов, впоследствии истребленных, но остаткам которых дивимся мы еще и поныне».

Город, следовательно, перестал быть главным центром пребывания короля, и, следовательно, важным управленческим центром, что также не в лучшую сторону сказалось на его положении, постройках и убранстве. Несомненно, в каждом из городов, которые успели побывать столицами «долевых королевств» (sedes regia), были здания, использовавшиеся в качестве официальной резиденции короля во время его пребывания в городе. Безусловно, каждый из таких городов – Мец, Реймс, Суассон, Орлеан, Шалон-на-Соне, не говоря уже о Париже – имел в своих пределах более или менее сохранившееся, ремонтировавшееся и даже отчасти перестраивавшееся римское официальное здание, которое использовалось в качестве жилища и места пребывания короля (domus regia). Однако нельзя считать его ни постоянным королевским дворцом, ни даже центром государственного управления, где находились и функционировали правительство и основные государственные службы во время королевского отсутствия. Наибольшим из того, на что могли рассчитывать эти городские королевские резиденции, было проведение официальных церемоний. И стоило королю, словно Элвису, покинуть здание и город, как жизнь в них затухала и едва тлела до его следующего приезда. Мы не смогли бы обнаружить в этих королевских домах в городе ни следа придворной жизни, государственных архивов либо управленческих служб во время отсутствия там короля. Это, кстати говоря, весьма наглядно отличало Франкское королевство от его ближайших соседей в Италии и Испании – Остготского и Вестготского королевств до их гибели, соответственно в середине VI и в начале VIII вв. И у восточных, и у западных готов была, подобно римлянам, единая столица, в которой располагался королевский дворец и находился определенный набор государственных ведомств, более или менее исправно функционировавших и во время отсутствия короля в городе.

Дворец в Равенне или в Толедо был не только жилищем короля, но одновременно главным властным зданием страны, не только символом, но и реальным средоточием государственного управления. Франкские же правители вели полукочевой образ жизни, и «дворец» был для короля франков не строительным сооружением, в котором пребывал на тот или иной момент король – таких зданий было множество, и они были разбросаны по разным областям королевства.

«Дворец» (palatium, palais) или, точнее, двор франкского короля был ближайшим окружением монарха, приближенными представителями знати – «королевскими сотрапезниками» и слугами. «Дворец – это не жилище, а известная совокупность людей, персонал приближенных, окружавших короля и при его перемещениях перемещавшихся вместе с ним», – пишет Н. Д. Фюстель де Куланж.

Можно сказать, что не король должен был жить во дворце, но дворец должен был всюду следовать за королем. Короля и его бродячий дворец как нельзя лучше описывает знаменитая песня Людвига ван Бетховена на стихи Иоаганна Вольфранга Гете о сурке, всегда сопровождавшем хозяина в его дальних странствиях, достаточно лишь заменить упоминание о верном питомце на обозначенных словом «дворец» приближенных:

Дворцом, таким образом, становилась любая вилла, в которой в тот момент останавливался государь, и она же теряла этот свой статус, когда король ее покидал. При этом и слуги, и вельможи одновременно сопровождали и обслуживали потребности короля в комфортном жилье, мягком ложе, обильном и изысканном столе, занимали его слух светской беседой с поучительной историей или скабрезной побасенкой, давали советы и выполняли мелкие бытовые поручения. И те же товарищи по застолью и прислужники выполняли также функции общегосударственного значения, управляли не только имуществом короля, но и всей его страной.

Важнейшими из приближенных монарха были при этом сановники, входившие в так называемую «палату» или «камеру» (camera) и отвечавшие прежде всего за государственную казну, то есть выполнявшими функции казначеев. Их называли «палатинами» или «паладинами» от латинского слова palatinus, которое буквально переводится как «дворцовый» или, в данном контексте, скорее «придворный». По свидетельству некоторых источников, они имели право на ношение золотого пояса как особого отличительного знака. Реже для их обозначения использовали также античный римский термин «оптиматы», происходивший от латинского optimus — «наилучший», что должно было подчеркивать их избранность, престиж, величие и превосходство. Именно из их числа выдвигались высокопоставленные военачальники или назначались послы для важных дипломатических миссий.

Все описанное лишний раз подтверждает мнение исследователей о том, что «долевое королевство» мыслилось его властителем не как отдельное государство, но скорее как частная собственность, личное владение и обширное имение, предназначенное для удовлетворения частных нужд монарха, его семьи и приближенных. Личное хозяйство короля не было, таким образом, отделено от дел государственных, слуги монарха были одновременно государственными служащими и это, пожалуй, стало еще одной причиной, во многом предопределившей закат, упадок и падение династии Меровингов.

К описанию основных элементов государственного устройства и администрации Франкского королевства мы еще вернемся. Пока же отметим лишь, что в пустой скорлупе франкской столицы и переполненном королевском дворе, в котором сложно было отделить наперсника короля от государственного чиновника, а управляющего королевскими имениями от главы правительства всего государства, крылась игла смерти, если не франкского государства, то уж точно Меровингской династии.

Гораздо лучше, нежели достижения внутренней гражданской администрации, удавалось франкским королям использовать опыт Римской империи для ведения успешной внешней политики. Об этом хорошо свидетельствуют их военные и дипломатические успехи, особенно заметные в первой половине – середине VI в. Divide et impera! – «Разделяй и властвуй!» – этот древнеримский принцип эффективно использовался франкскими королями как во внешней, так и во внутренней политике, и порой их умелая и тонкая дипломатическая игра граничила с макиавеллизмом. Очевидно, что наилучшие придворные паладины-оптиматы не зря ели свой хлеб за столами меровингских королей.

Так, одним из выдающихся достижений стало для франкских монархов бескровное присоединение к Франкскому королевству Прованса, упавшего зрелым яблоком к копытам их боевых коней благодаря умелой игре на противоречиях и вражде между воевавшими друг с другом Византийской империей и Остготским королевством. В этом противостоянии Византия была для Франкского королевства естественным союзником, ослаблявшим и без того расшатанное после смерти Теодориха Великого в 526 г. государство остготов. Покорив в 534 г. Бургундию, франки нацелились после этого присоединения на недоступный им ранее Прованс и смогли добиться своего не военной силой, но искусством дипломатии.

В изложении Прокопия Кесарийского – наиболее подробного источника, описывающего произошедшее – все сведено к действиям остготского короля Витигиса (536–540), принявшего решение отказаться от Прованса в пользу франков и, тем самым, заручиться их поддержкой в борьбе против Византии. Византийский историк вложил в уста короля остготов речь, составленную в стиле, наследующем знаменитые речи политиков и полководцев из «Истории» Фукидида (ок. 460 – ок. 400 гг. до н. э.) – знаменитого древнегреческого историка, изложившего в своем труде события Пелопоннесской войны (31–404 гг. до н. э.). При всей вымышленности обращения Витигиса к соотечественникам по форме, оно верно передает основную суть случившегося: «Я собрал вас сейчас сюда, дорогие родичи, чтобы дать вам наставление не очень приятное, но для вас необходимое. Я хотел бы, чтобы вы выслушали его со спокойствием и кротостью и, как следует, подумали о настоящем положении дел. Для тех, у кого дела идут не так, как им хочется, нет пользы обдумывать, как бы их устроить в настоящее время, если только они не хотят подчиниться необходимости. Все остальное у нас очень хорошо приготовлено для войны. Мешают нам только франки, наши старинные враги; до сих пор мы могли противодействовать им и их удерживать, тратя на это то деньги, то жизнь собственных наших воинов, так как у нас не было никакого другого врага. Но так как теперь мы принуждены идти на других, нам необходимо будет прекратить с ними войну, прежде всего потому, что если они останутся нам враждебными, то они, во всяком случае, двинутся против нас с Велисарием (полководцем византийского императора Юстиниана Великого, воевавшим против Остготского королевства – прим. автора); ведь сама природа вещей заставляет тех, которые имеют одного и того же врага, заключить друг с другом дружбу и союз, а затем, если мы будем отдельно вести войну против каждого из этих врагов, то нам не избежать быть разбитыми и там и здесь. Итак, лучше для нас, потерпев небольшой ущерб, сохранить большую часть своих владений, чем, стремясь сохранить все, погибнуть от руки врагов, погубив и всю силу нашей власти. Поэтому я думаю, что, если мы дадим германцам соседнюю с ними Галлию и те деньги, которые вместе с этой страной обещал нам Теодат (король остготов в 534–536 гг.), они не только перестанут питать к нам вражду, но и возьмутся вместе с нами вести эту войну (против Византии – прим. автора). А о том, чтобы нам опять, если дела у нас пойдут хорошо, вернуть себе Галлию (имеется в виду часть Галлии, а именно Прованс – прим. автора), пусть никто из вас (пока) не разговаривает. Мне лично на память приходит старинное изречение, повелевающее хорошо устраивать настоящее».

Не приходится сомневаться, что за этим схематичным изложением произошедшего приблизительно в 536–537 гг. стоит достаточно сложная дипломатическая игра, которую и Византия, и франки, и остготы вели на разных площадках ввиду сложившейся международной ситуации. Чем было Франкское королевство для остготов, хорошо видно из приведенной речи Витигиса. Для Византийской империи франки были выгодными потенциальными союзниками, имеющими территориальные претензии к Остготскому королевству и, к тому же, придерживающимися канонической православной католической христианской веры, а потому уже самим этим настроенные против готов-ариан. Франки же тоже проявили себя в этой игре достойными партнерами и опасными соперниками по отношению не только к равному им по происхождению Остготскому королевству, но и относительно искушенных в дипломатических хитросплетениях византийцев. По крайней мере, недосказанные полунамеки в словах источников позволяет уловить отдаленный отзвук той утонченной коварной внешней политики, которую вели франкские дипломаты, играя одновременно две шахматных партии с двумя опытными и опасными партнерами и сводя игру к собственной выгоде.

«Выслушав слова Витигиса и считая это полезным, они (остготы – прим. автора) дали согласие выполнить это, – продолжает Прокопий Кесарийский. – Поэтому тотчас отправляются послы к племени германцев с тем, чтобы передать им Галлию и золото и заключить с ними военный союз. Вождями франков были тогда Хильдеберт, Теодеберт и Клотарий, которые приняв Галлию и деньги, разделили их пропорционально величине власти каждого из них; они согласились быть в высшей степени дружественными готам и тайно послать на помощь, но не франков, а подчиненные им племена. Заключить открыто военный союз во вред римлянам они не могли, так как немного раньше они согласились оказать помощь в этой войне императору. Послы, выполнив то, ради чего они были посланы, вернулись назад в Равенну».

Упомянутый византийским историком раздел Прованса между франкскими королями был следующим: весь Прованс достался Хильдеберту, а Теудеберт получил земли Реции – древнеримской провинции к северо-востоку от Прованса, западуот Норика и к югу от Дуная, удачно примыкавшие к владениям, доставшимся ему от отца. Кроме того, франки получили от остготов значительную сумму денег, составившую две тысячи фунтов (около 655 кг) золота. При этом они не спешили выполнять свои обязательства по отношению ни к одному из партнеров и не оказывали реальной помощи ни остготам в борьбе против Византии, ни империи в ее войне против Остготского королевства. Пользуясь удачной позицией третьей стороны, которой было выгодно противоборство двух предыдущих, Франкское королевство бескровно получило громадные территориальные приобретения и денежное вознаграждение в обмен лишь на бездействие и невмешательство. Согласитесь, весьма удачной является та сделка, в которой ты, ничем не рискуя, лишь получаешь новые владения, ничего не делая и не отдавая взамен. Территориальные приобретения Франкского королевства вскоре признал за ними и византийский император Юстиниан Великий, что узаконило их статус. Видимо, именно приблизительно к этому времени около 540-го г. относится ответ франкского короля Теудеберта I византийскому императору Юстиниану І Великому, данный на вопрос о пределах его владений. Описывая свои земли, правитель франков писал: «По милосердию нашего Господа с успехом были покорены тюринги и их провинции присоединены, род их королей угас; народ северных свевов (видимо, швабов – прим. автора) был подчинен нами, подставив шею нашему величию через посредство эдиктов; кроме того, по милости Бога вестготы, живущие во Франкии, северная область Италии, Паннония, а также саксы и другие народы предались нам по собственной воле. Под покровом Бога наша держава протянулась от Дуная и границ Паннонии до берегов Океана».

Впрочем, все эти, несомненно, обширные владения Меровинги контролировали в разной форме и с различной степенью интенсивности. Если к западу от Мозеля и к северу от Луары их власть была несомненной и непосредственной, то при постепенном отдалении от этого хартленда их владений она неминуемо исподволь теряла свою силу. Уже ближайшие регионы, такие как Бургундия, Аквитания или Прованс могли время от времени при благоприятных на то условиях проявлять признаки сепаратизма, не говоря уже об окраинных герцогствах востока, таких как Алеманния, Тюрингия или Бавария. И уже вовсе на самой дальней периферии оказывались полузависимые и время от времени то присоединяемые, то отлагавшиеся племена саксов, варнов, свевов, бретонцев или лангобардов. Поэтому в словах ответа короля Теудеберта на вопрос императора Юстиниана не было лжи. Общие владения франков действительно были громадными по площади и географическому размаху. Однако удерживать власть в периферийных землях и, тем более, на самом дальнем фронтире этого громадного пространства было возможно только за счет относительно регулярного военного присутствия, возраставшего по мере необходимости приведения окраинных народов в повиновение и уменьшавшегося в спокойное время до такой степени, что это позволяло отдаленным сепаратистам вновь предпринимать попытку отложиться от далекого центра. После этого история вновь возобновляла свой круговой ход, и франкские отряды спешили в крайние пределы меровингских владений.

Реакция центра на сепаратистские движения на окраинах была тем более эффективной, что этому в немалой степени способствовала система «долевых королевств». Действительно, каждое из них, как мы видели, имело земли как в центре владений Меровингов, так и продолжалось по направлению к окраинам. Эта довольно шаткая и рыхлая, на первый взгляд, система десятилетиями убедительно демонстрировала свою эффективность, позволяя не только преодолевать центробежные силы окраин, но и купировать внутренние конфликты. Каждому из «удельных королей» всегда было чем заняться на окраинах своих владений, если те беспокоили его самоуправством, либо же, если там было спокойно, королевскому взору всегда открывался привлекательный простор для экспансии за пределами самых окраинных областей державы.

Тем временем, получив от остготов земли в обмен на помощь против византийцев, а от ромеев – признание законности этих приобретений в обмен на невмешательство в конфликт и возможную помощь против готов, франки продолжили собственную игру, не соответствовавшую интересам ни одного из двух других контрагентов. Причем делали они это с мастерством политиков Нового времени, одновременно воюя на чужой территории чужими руками и заявляя о своей непричастности к конфликту.

Прокопий Кесарийский сохранил следующее свидетельство, относящееся к 537–538 гг.: «Теудеберт, король франков, по его (Витигиса – прим. автора) просьбе послал ему во исполнение союзного договора десять тысяч человек, но не франков, а бургундов, чтобы не показалось, что он нарушает свои отношения с императором. Эти бургунды делали вид, будто бы они отправились туда как добровольцы, самостоятельно, а не по приказанию Теудеберта».

Таким образом, король Теудеберт I мог на голубом глазу, причем нисколько не греша против истины, заявлять, что франков в Италии нет, это все бургунды, которые самовольно выступили в поход. Гибридная война – явление столь же давнее, как и государственная пропаганда и дипломатия, и воевать на чужой земле, выдавая свои регулярные войска за «добровольцев» и «отпускников» умели уже тысячи лет назад. И делать это могли не только изощренные и поднаторевшие в хитросплетениях международных отношений римляне и их средневековые преемники византийцы. Варвары оказывались весьма способными учениками своих имперских учителей.

Наконец, в 539 г. (точную дату сообщает крайне скрупулезный в вопросах хронологии хронист Марий Аваншский) Теудеберт I почувствовал себя в силах решиться на открытые действия в собственных интересах. Все тот же Прокопий Кесарийский в книге «О войне с готами» сообщает: «В это время франки, слыша, что во время войны готы и римляне нанесли друг другу большие потери, и полагая поэтому, что они очень легко могут подчинить себе большую часть Италии, считали для себя позором, что другие столь долгое время ведут между собой войну из-за страны, столь близкой к ним, а они, оставаясь спокойными, не мешают ни тем, ни другим. И вот, тотчас забыв о клятвах и договорах, которые так недавно они заключили с римлянами и готами (это племя в смысле верности самое лживое из всех), быстро собрав войско в сто тысяч человек, двинулись в Италию под начальством Теудеберта, имея всадников только около своего короля в небольшом числе; эти всадники имели только одни копья; все же остальные были пешими, не имели ни луков, ни копий, но каждый нес меч, щит и одну секиру. Ее железо было крепким, и лезвие с обеих сторон острое до крайности, деревянная же ручка очень короткая. При первом же натиске по данному знаку они обычно бросают во врагов эти секиры, разбивают их щиты и убивают их самих. Таким образом, франки перейдя через Альпы, которые служат границей галлам и италийцам, появились в Лигурии. До этого готы были сердиты на них за их неблагодарность: несмотря на неоднократные обещания готов дать им вперед и большую страну и много денег за их союз, они (получив все это) никак не хотели выполнить обещание; когда же готы услыхали, что явился Теудеберт с большим войском, они обрадовались и воспрянули великими надеждами, думая, что в дальнейшем они и без боя одолеют врагов».

Однако франки в этот раз явились в Италию отнюдь не как союзники остготов, и радость по поводу их появления была преждевременной и ложной. «Пока германцы были в Лигурии, они не делали готам никаких неприятностей, чтобы с их стороны не было для них никаких затруднений при переходе через По, – сообщает Прокопий Кесарийский. – Когда они прибыли к городу Тичино, где еще древние римляне выстроили мост через эту реку, то охранявшие этот мост оказали им всяческие услуги и разрешили беспрепятственно перейти через По. Захватив мост, франки принесли в жертву детей и жен готов, которых тут нашли, и их тела бросили в реку, как начатки войны… Увидев такое дело, готы пришли в непреодолимый ужас и, бросившись бежать, скрылись за стенами города. Перейдя реку По, германцы подошли к лагерю готов. Готы вначале смотрели с удовольствием, как они подходят к ним большими отрядами, полагая, что это воины, идущие им на помощь. Когда же стала прибывать сюда все большая толпа германцев и они приступили к делу, когда они, кидая свои секиры, многим неожиданно нанесли раны, готы, повернув тыл, бросились бежать и, в бегстве пройдя через римский лагерь, бежали в Равенну. Видя их бегство, римляне думали, что Велисарий, идя им на помощь, взял неприятельский лагерь и, победив в сражении, выгнал их оттуда. Желая (скорее) соединиться с ним, они, взяв оружие, ускоренным маршем пошли к нему».

Но и ромеи-византийцы также ошиблись не только относительно принадлежности войска, обратившего остготов в бегство, но и насчет его истинных намерений. Германцы-франки отнюдь не стремились прийти на помощь римлянам, что вскоре стало им очевидным. Прокопий из Кесарии так продолжает изложение событий: «… встретив сверх ожидания неприятельское войско, они против своей воли должны были вступить в бой и, разбитые наголову в бою, они уже не могли вернуться в свой лагерь, а все бежали в Этрурию. Когда, наконец, они оказались в безопасности, они донесли Велисарию обо всем, что с ними случилось. Оказавшись победителями, как сказано, и тех, и других (остготов и византийцев – прим. автора), франки нашли там (в лагере византийцев – прим. автора) запасы продовольствия, но в скором времени вследствие своего многолюдства, они их истратили, добыть же себе чего-нибудь другого в этой обезлюдившей стране, кроме мяса быков и воды из реки По, они не могли. Вследствие чрезмерного избытка выпитой воды (они так испортили пищеварение, что) не могли переварить это мясо и были почти все поражены поносом и дизентерией, избавиться от которых они не могли ввиду недостатка продовольствия. Говорят, что треть франкского войска таким образом погибла. Поэтому, не имея возможности двигаться дальше, они там остановились».

Главнокомандующий византийскими войсками в Италии Велисарий, видя сложившуюся ситуацию, обратился к Теудеберту в следующих выражения, призывая короля франков к благоразумию и пеняя ему нарушением заключенного ранее договора о дружбе с Византией: «Я думаю, благородный Теудеберт, что мужу, стремящемуся к славе и доблести, особенно же властителю столь многочисленных и могучих племен, не очень достойно явиться открытым нарушителем слова. Ведь презреть данные клятвы, записанные в документах, нарушить преступно договор – это несвойственно даже самым бесчестным людям. Ты хорошо знаешь сам, что в настоящее время ты совершил преступление против всего этого, хотя недавно еще соглашался вести вместе с нами войну против готов. Теперь ты уже не довольствуешься тем, что стоишь в стороне от обоих, но, подняв столь неразумно оружие, идешь против нас. Смотри, как бы не оказалось, что ты, любезнейший, этим нанес оскорбление великому императору, которому вполне естественно <обидевшим его> в важнейших делах давать надлежащее возмездие. Лучше спокойно владеть своим, чем, стремясь к тому, чего не следует желать, подвергнуть опасности и себя, и самое себе близкое и дорогое».

Слова, изложенные Прокопием от имени Велисария, лишний раз подтверждают, что король франков Теудеберт І вначале обещал через своих изворотливых дипломатов помощь обеим сторонам конфликта, а затем то поддерживал их обе либо одну из них скрытно, с тем, чтобы в противоборстве они ослабили друг друга, то отстранялся, придерживаясь нейтральной позиции. Наконец, когда удобный момент, по его мнению, настал, он выступил одновременно и против остготов, и против византийцев, полагая, что теперь, наконец, сможет, введя в военные действия свежие многочисленные войска, без труда разгромить обе воюющие в Италии друг с другом армии. Расчет был весьма изящен и талантлив, за ним явно стояли высокообразованные политики, поднаторевшие в изучении римского опыта. Именно они помогали Теудеберту идти по пути, которым он следовал, и, возможно, даже не только направляли, но и подталкивали короля франков на эту стезю. Упомянутые Григорием Турским галло-римляне Астериол и Секундин, оба мужи «знающие и сведущие в искусстве красноречия», как нельзя лучше подходят на эту роль.

В итоге на Теудеберта подействовали не столько приведенные в письме Велисария, к тому же возможно вымышленном Прокопием, апелляция к чести и упоминания о попранном соглашении, сколько сложившаяся ситуация, в которой его войска, ослабленные болезнью и нехваткой продовольствия, утратили боеспособность. В такой ситуации само благоразумие диктовало отступить, и потом, собравшись на родине с новыми силами вернуться для реализации задуманного.

Франкский король так и поступил. «Когда Теудеберт прочитал это письмо, он уже не знал, что ему делать при сложившихся обстоятельствах; горько упрекаемый германцами, что из-за ничтожного повода они умирают в опустошенной стране, он, поднявшись с уцелевшими франками, вернулся с поспешностью домой», – рассказывает о дальнейших событиях Прокопий Кесарийский. Григорий Турский, также сообщающий о походе Теудеберта в Италию, гораздо менее детален, но в целом передает ту же канву событий: «Теудеберт же отправился в Италию и захватил там большую добычу. Но так как эта местность, говорят, нездоровая, то его войско подверглось различным видам лихорадки; поэтому многие из его воинов нашли в этой стране свою смерть. Видя это, Теудеберт вернулся оттуда, причем он и его люди унесли с собой богатую добычу. Однако говорят, что он дошел тогда до Тицина (ныне Павия – прим. автора)».

Можно лишь предполагать, какие истинные цели преследовал Теудеберт своим неудачным в итоге походом. Как представляется в свете формировавшихся у него притязаний на императорский статус, главной задачей вторжения вполне могло быть овладение Италией и изгнание оттуда ослабленных взаимным противостоянием как остготов, так и византийцев. По крайней мере, желание воцариться в Вечном Городе выглядит в складывавшихся тогда условиях гораздо более реалистичным, чем приписываемые Агафием Миринейским франкскому королю планы вторгнуться во Фракию и осадить Константинополь. Кто знает, каким путем пошла бы история Запада, если бы франкскому королю Теудеберту I действительно удалось утвердиться в Италии и бросить уже оттуда вызов византийскому императору. Несомненно лишь то, что из Рима он прозвучал бы гораздо весомее и опаснее, чем из какого-нибудь Арля, Шалон-на-Соне, Меца или даже Парижа.

Неудача первого самостоятельного вторжения не удержала Теудериха I от дальнейшего военного вмешательства в ход остготско-византийской войны, в которой он уже открыто действовал в качестве самостоятельной третьей силы. Григорий Турский сообщает, что воевать в Италию Теудеберт отправил герцога Букцелена, одного из вождей алеманнов, некогда покоренных королем франков. Источники приводят также иную, менее латинизированную форму имени этого военачальника – Бутилин. Подробности его походов практически неизвестны, а хронология событий, пересказываемых Григорием Турским, нарушена. «А он (Букцилен – прим. автора), – свидетельствует епископ Тура, – захватил малую Италию (Italia minor) и, отдав ее под власть упомянутого короля, устремился в большую Италию (Italia maior)[10]. Здесь после многочисленных сражений с Велисарием он одержал победу». С уверенностью можно утверждать, что между 541 и 547 гг. королю франков удалось утвердиться на севере Италии, дойдя вплоть до Венеции и закрепившись вдоль левого, северного берега реки Адидже, протекающей через Паданскую равнину и впадающей в Адриатическое море. «Когда дела у готов и Тотилы оказались лучше, чем у римлян, то франки без всякого труда присвоили себе большую часть Венетской области, так ни римляне не могли им сопротивляться, ни готы не были в состоянии вести войну против них обоих», – вот, собственно, и все, что сообщает нам по этому поводу Прокопий Кесарийский, подробному труду которого мы обязаны практически большинством сведений по поводу италийской политики Теудеберта I. Пожалуй, не будет слишком смелым и необоснованным предположение, что останься он в живых дольше, то продолжил бы вести внешнюю политику в духе предыдущих лет и, возможно, смог бы добиться на этом пути существенно больших успехов.

Власть над «долевым королевством» Туедеберта I унаследовал после его трагической гибели на охоте его сын Теудебальд (548–555), хотя был он, по словам Агафия Миринейского, «еще совершенно юн и находился под попечением и присмотром своего учителя, однако отеческий закон призвал его на царство». Действительно, на момент прихода к власти новому франкскому королю было всего около 13 лет. Он, конечно, уже не был ребенком, но все же еще не достиг того возраста, когда мог бы самостоятельно продолжить политику своего отца. Не удивительно поэтому, что дела на италийском направлении, которые, казалось бы, начали для франков налаживаться, вновь забуксовали и, несмотря на все успехи герцога Букцелена, прочно закрепиться дальше северных регионов Италии им не удавалось.

Около 552 г., после смерти остготского короля Тейи, к Теудебальду явилось посольство остготов, предложения которого весьма подробно и пространно изложены в труде Агафия Миринейского «О царствовании Юстиниана»: «Итак, когда Тейя умер и готы нуждались в посторонней помощи, королями франков были Теудибальд, Хильдеберт и Хлотар – [двоюродные дяди] мальчика, – по определению римских законов. Но к ним, как живущим очень далеко, готы не сочли нужным ходить, а к Теудибальду они открыто отправили посольство – не весь народ, но одни те, кто жил севернее Пада. Остальные, конечно, тоже приветствовали бы всякое изменение существующего положения, но в то время были подавлены, сомневаясь в будущем, опасаясь изменчивости судьбы и с взволнованными, колеблющимися мыслями следили за событиями, намереваясь идти за сильнейшими. Послы же первых, прибыв на место и став перед лицом правителя и всех, имеющих власть, просили не презирать их, притесняемых римлянами, но предпринять в союзе с ними войну и оказать поддержку соседнему и дружественному народу, который в противном случае стоит перед угрозой окончательной гибели. Указали далее, что и для них величайшая выгода не позволять римлянам слишком усилиться; наоборот, они должны помешать всячески их усилению. «Ибо если те уничтожат весь народ готский, – говорили ораторы, – поведут войска на вас и возобновят старые войны. У них не будет недостатка в законных поводах для прикрытия своей жадности. Они будут доказывать, что справедливо напали на вас, перечисляя разных Мариев, Камиллов и большинство императоров, которые некогда вели войны против древних германцев и заняли все по ту сторону Рейна. Поэтому будут прикидываться не насильниками, а ведущими справедливую войну, не ищущими чужого, но возвращающими владения своих предков. Такое именно преступление они приписали нам [готам], а именно, что так как наш Теодорих, некогда правитель и вождь колонии, несправедливо овладел Италией, то они лишили нас нашей собственности, перебили большую часть народа, а женщин и детей, наиболее видных наших людей бесчеловечно поработили, хотя Теодорих овладел Италией не захватив ее силой, а с согласия правившего у них раньше императора Зинона, не отняв ее у римлян (ибо они уже были лишены ее), а уничтожив Одоакра – чужеземца, тирана – и овладев его достоянием по праву войны. Но после того, как у них появилась большая возможность действовать насильственно, они ничего не делали по праву, но, разгневавшись раньше на Теодата из-за Амаласунты[11] и использовав его как причину и предлог к войне, затем до настоящего дня не перестают насильственно грабить все – эти мудрые и богобоязненные люди, которые хвалятся, что они одни справедливо могут управлять государством. Пусть не застигнет вас позднее раскаяние за беспечность, когда вы будете поражены подобным же злом. Необходимо предупредить врагов; не нужно пренебрегать настоящей благоприятной возможностью, а следует послать против них боеспособное войско и поставить во главе его полководца, опытного в военном деле, который, закончив наилучшим образом войну против римлян, изгонит их как можно скорее и возвратит нам наши земли. Совершив это, вы окажете величайшее благодеяние готскому народу, выступая как спасители и освободители от зол, и одновременно обезопасите себя, поскольку со стороны соседей вам не будет угрожать ничего враждебного. К этому у вас прибавятся и огромные богатства, не только захваченные у римлян, но и мы сами доставим вам свои».

Казалось бы, перед Теудебальдом открывались замечательные возможности для продолжения политики отца и доведения задуманного им до логического завершения: подчинения всей Италии. Однако король франков, бывший, по словам того же Агафия, «юношей трусливым и невоинственным, к тому же совершенно больным вследствие разных недугов, был совершенно не на стороне послов и полагал, что не следует ради чужих несчастий обременять самих себя». На стороне готов, вопреки желанию молодого франкского короля, но продолжая политику его отца, выступили лишь алеманнские вожди Бутилин (герцог Букцелен) и Левтарис (герцог Леутар). Именно к этому времени, судя по всему, и относятся события, изложенные Григорием Турским. Привязка их к замене главнокомандующего византийскими войсками Велисария на Нарсеса позволяют датировать их временем после 552 г.: «И после того, как император увидел, что над Велисарием одерживают частые победы, он отстранил его и на его место поставил Нарсеса… А Букцелен провел тяжелые сражения против Нарсеса. Захватив всю Италию, он расширил свои завоевания до самого моря; а из Италии он направил Теудеберту большие богатства[12]. Когда Нарсес сообщил об этом императору, тот наняв наемников-чужеземцев, послал их в помощь Нарсесу. Но, вступив в сражение, Нарсес был побежден и вновь отступил. Затем Букцелен овладел Сицилией. Потребовав с нее выкуп, он отослал его королю. И, впрямь, Букцелену в этих походах сопутствовала большая удача».

О том, что Букцелену довелось сражаться именно с евнухом Нарсесом, свидетельствует и Агафий Миринейский: «Когда Левтарис и Бутилин начали собирать войско против римлян, они оба, не довольствуясь настоящим, были преисполнены надеждами на будущее. Они полагали, что Нарсес не выдержит даже первого их натиска, что вся Италия вместе с Сицилией станет их достоянием. Говорили, что они удивляются готам, как они могли испугаться этого человека, прислужника женских покоев, ведущего изнеженный образ жизни, лишенного всякого признака мужественности».

Описывая далее сражения войск под командованием Нарсеса против готов, герулов и франков источники свидетельствуют, что герцоги Букцелен и Леутар не поднимались до уровня политических притязаний на Италию, ограничиваясь сугубо грабительскими рейдами и захватом трофеев. Им, очевидно, не хватает поддержки со стороны франкского короля, подобного тому, каким был Теудерих I. Однако у власти был уже не этот, безусловно, выдающийся правитель франков, а его болезненный и слабовольный сын Теудебальд, не оказавший военным успехам своих герцогов должной дипломатической и, главное, идеологической поддержки и не сформулировавший политических задач, способных трансформировать ситуационные сугубо военные успехи в достижения государственной внешней политики. О том, в каком направлении могли бы простираться международные притязания Франкского королевства, хорошо свидетельствует Агафий Миринейский, вкладывая размышления по этому поводу в мысли брата остготского короля Тейи по имени Алигерн: «Обдумывая положение дел, он пришел к выводу, что франки, конечно, используют имя союзников (остготов – прим. автора), делая от этого предлог и удобное оправдание, а именно, что пришли они по приглашению готов. То же, чего они действительно хотят, представляется другим. Если даже они победят римлян, то не пожелают возвратить готам Италию, но на деле поработят их самих, которым на словах пришли на помощь, поставят над ними начальниками франков и лишат их отечественных законов». К сожалению, для франков, реализовать описанную программу герцоги Букцелен и Леутар без поддержки Теудебальда были неспособны. «Предприятия их кончаются полными, непоправимы катастрофами, если даже они кажутся преуспевающими. Так было и с варварами Левтариса и Бутилина», – подводит скорбные итоги успешной поначалу италийской кампании франкских герцогов Агафий Миринейский, описывая далее их незавидную судьбу.

Павел Диакон в «Истории лангобардов» также свидетельствует: «В то время Нарсес воевал также с герцогом Букелином, которого король франков Теудеберт, возвращаясь в Галлию, наряду с герцогом Амингом оставил в Италии, дабы завоевать страну. Этот же Букелин, грабя, прошел почти всю страну и отослал домой своему королю Теудеберту много добра из итальянской добычи; но намереваясь устроить зимний лагерь в Кампании, он был, в конце концов, разбит Нарсесом в тяжкой битве при месте Таннет и умерщвлен. Когда же затем Аминг намеревался оказать помощь готскому графу Видину, восставшему против Нарсеса, оба были одолены Нарсесом, Видин пленен и отправлен в Константинополь, Аминг же, доставивший ему помощь, погиб от меча Нарсеса. Третий франкский герцог, именем Леутар, скончался, возвращаясь, нагруженный богатой добычей, домой, между Вероной и Триентом, у озера Бенак (озеро Гарда у южного подножья Альп – прим. автора), естественной смертью».

Марий Аваншский датирует поражение франкских войск и гибель герцога Букцелена 555 г., когда византийцы окончательно овладели Италией. В этот же год «скончался на седьмом году его правления» франкский король Теудебальд. Пожалуй, не будет большим преувеличением сказать, что в 555 г. был окончательно поставлен крест на притязаниях франкских королей династии Меровингов на сан и статус императоров Запада. Никогда больше потомкам Хлодвига не удастся подойти к этой идее так близко ни в плане интеллектуального ее осмысления, ни в плане возможностей для ее практической реализации. 555-й год стал символическим годом окончания эпохи долгой античности в Меровингской Галлии. Отныне там утверждалось в своих правах Ранее средневековье или Темные века (Dark Ages), как называют это время в англоязычной историографии.

Хронологически совпавшие с италийскими кампаниями короля Теудеберта и герцогов короля Теудебальда походы франков в Испанию имели гораздо меньший международный резонанс и, по сути, остались случайными локальными эпизодами, хотя и заслуживают определенного внимания как свидетельства сохранявшегося в эпоху «долгой» Поздней Античности (Long Late Antiquity) могущества правителей основанной Хлодвигом королевской династии Меровингов.

Ближайшей причиной, толкавшей франкских королей к экспансии в южном испанском направлении, было стремление присоединить Септиманию (Нижний Лангедок) – земли между Роной и Пиренейскими горами, которые удалось удержать за собой вестготам после потери остальной части Аквитании во время завоеваний Хлодвига и его сына Теудеберта в 507–514 гг. Вестготов от неминуемого разгрома спасли тогда остготы Теодориха Великого и удачная матримониальная политика, приведшая к заключению брачного союза между вестготским королем Амаларихом и дочерью Хлодвига Хлотхильдой. О том, как действовал вестготский правитель, заключая брачный союз, и каким образом вестготы разделили юг Галлии со своими остготскими союзниками, остановившими продвижение франков в этом направлении в начале VI в., свидетельствует Прокопий Кесарийский: «Амаларих же, который считался королем визиготов (вестготов – прим. автора), возмужав и боясь силы германцев, женился на сестре Теудеберта, короля германцев, и Галлию разделил с готами и своим двоюродным братом Аталарихом так, что земли по сю сторону реки (к востоку – прим. автора) Роны получили готы, а власть над теми, которые были по ту сторону реки (к западу – прим. автора), была предоставлена визиготам. Они договорились, чтобы ту подать, которую установил Теодорих, они больше не платили готам, а те сокровища, которые Теодорих увез из Каркасианы (современный Каркассон на юге Франции в 80 км к востоку от Тулузы – прим. автора), Аталарих добросовестно возвратил Амалариху. Так как оба эти племени вошли в близкое родство друг с другом, то каждому воину, заключившему брак с женщиной другого племени, было предоставлено на выбор, хочет ли он следовать за своей женой или увести к своему племени. И было много таких, которые увели своих жен, куда они сами пожелали, но многих увели и их жены».

Сложившееся между франками и вестготами шаткое перемирие, пусть даже и скрепленное династическим браком вестготского короля Амалариха и сестры королей-братьев Меровингов Хлотхильды, не могло длиться вечно. Слишком привлекательными были для франков южные земли Галлии, естественным географическим пределом которых представлялись Пиренеи. Окно возможностей, как и в случае возобновления натиска на Бургундию, открылось после смерти Теодориха Великого и начавшегося в Остготском королевстве династического кризиса.

Лишившиеся поддержки с востока вестготы не могли отныне представлять для франков непреодолимой угрозы. И уже в 531 г. король франков Хильдеберт I предпринял поход в Септиманию. Формальным поводом для вторжения стало недостойное и неприемлемое поведения вестготского короля Амалариха по отношению к собственной жене Хлотхильде, обусловленное разницей их религиозных взглядов. Дочь Хлодвига была правоверной католичкой, тогда как правитель вестготов придерживался арианской ереси. По крайней мере, именно этим объясняет вторжение Григорий Турский, утверждающий, что франки не только прошли до южных пределов Септимании, но перешли Пиренеи и вторглись в Испанию: «Хильдеберт… покинув Клермон, направился в Испанию ради сестры Хлотхильды, которая, исповедуя католическую веру, терпела от Амалариха, своего мужа, многочисленные оскорбления. И впрямь часто, когда она шла в святую церковь, он приказывал бросать в нее навоз и различные нечистоты и наконец, говорят, он так жестоко ее избил, что она переслала брату платок, пропитанный ее кровью. Вот почему Хильдеберт, весьма обеспокоенный этим, и устремился в Испанию».

О том, что свидетельства Григория Турского об издевательствах Амалариха над Хлотхильдой не являются выдумкой католического епископа, стремившегося оправдать агрессию правоверных франков против еретиков, свидетельствует и Прокопий Кесарийский: «Впоследствии Амаларих, став во враждебные отношения с братом своей жены (Хильдебертом – прим. автора), потерпел большую беду. Его жена была православной веры, сам же он придерживался арианской ереси; поэтому он не позволял ей выполнять привычные ей обряды и выполнять богослужение по родным обычаям, и так, как он заставлял ее против воли принять его исповедание, он обращался с ней недостойным образом. Не имея сил выносить этого, женщина передала обо всем этом брату. Вследствие этого германцы и визиготы вступили друг с другом в войну».

«Узнав об этом, Амаларих приготовил корабли для бегства, – повествует далее Григорий Турский. – Когда Хильдеберт был уже недалеко, а Амаларих должен был подняться на корабль, он вспомнил, что оставил много драгоценных камней в своей кладовой. И когда он возвращался в город, чтобы взять их, войско Хильдеберта отрезало ему путь в порт. И, видя, что ему не удастся бежать, он в поисках убежища устремился к христианской церкви (Григорий, по все видимости, имеет в виду именно католическую церковь, а не арианскую – прим. автора). Но прежде чем он достиг священного порога, один из преследователей метнул в него копье и смертельно ранил его, и там он упал и испустил дух. Тогда Хильдеберт решил взять с собой сестру и вместе с большими богатствами привезти ее домой, но по дороге неизвестно от чего она умерла. Позже тело ее привезли в Париж и похоронили рядом с ее отцом Хлодвигом. Хильдеберт же среди прочих сокровищ захватил и самую драгоценную утварь. А именно: шестьдесят чаш, пятнадцать блюд, двадцать ценных окладов для Евангелий – все это из чистого золота и украшено драгоценными камнями. Но он не позволил ломать эти вещи, а распределил их и передал церквам и базиликам святых».

В отличие от епископа Тура Григория, обеспокоенного судьбой Хлотхильды и удовлетворенно перечисляющего доставшиеся церкви военные трофеи Хильдеберта, Прокопия Кесарийского больше заботят территориальные приобретения франков: «Долгое время битва была крайне ожесточенной, – пишет он, – но в конце концов Амаларих был побежден; он потерял многих из своих близких и сам погиб. Теодеберт взял с собою свою сестру со всеми сокровищами и ту часть Галлии, которую, получив на свою долю, владели визиготы (ранее по соглашению с Хлодвигом – прим. автора). Побежденные, оставшиеся в живых, с женами и детьми, поднявшись, из Галлии удалились в Испанию к Тевдису[13], уже явно ставшему узурпатором власти. Так Галлия перешла во власть готов и германцев».

Впрочем, византийский историк также существенно искажает хронологию событий. Ведь вестготам вскоре удалось вернуть себе Септиманию, и даже была попытка присоединить себе новые владения, отобрав у франков области по направлению на восток в сторону Прованса и на северо-запад по направлению к Руэргу, графству на юге Франции со столицей в городе Родезе, стоящем на берегу реки Аверон, впадающей в правый приток Гаронны под названием Тарн. Лишь действия двух франкских армий под командованием Теудеберта и старшего сына Хлотаря по имени Гунтар позволили сдержать вестготский натиск на этом направлении. Нарушая хронологию событий, епископ Григорий пишет, что вестготы захватили многое после смерти Хлодвига, однако делает это упоминание после сообщения о походе Хильдеберта в Испанию в ответ на призыв сестры. Это, а также общий контекст, позволяют датировать описанные далее события временем после 531 г. и даже ближе к концу 530-х гг. «Но так как готы после смерти короля Хлодвига захватили многое из того, что им было уже завоевано, – сказано у Григория Турского, – Теодорих послал Теудеберта, а Хлотарь – Гунтара, своего старшего сына, отвоевать эти области. Но Гунтар дошел до Родеза и неизвестно почему вернулся обратно. Теудеберт же дошел до города Безье, захватил крепость Дио и разграбил ее».

Дальнейшая упорная борьба с вестготами на юге Франции продолжилась в 542 г., когда Хильдеберт, отчаявшись изгнать противника из областей, которые считал своими, решился нанести удар по врагу в самое сердце его державы. Для этого, заручившись поддержкой брата Хлотаря и действуя совместно с ним, он перешел горы и захватил Памплону у южных склонов Пиренеев. Однако дальнейшие боевые действия завершились для франков безрезультатно. Под Сарагоссой они были остановлены и вынуждены были повернуть назад, довольствовавшись захватом трофеев, о которых с явным удовольствием упоминает Григорий Турский: «После этого Хильдеберт отправился в Испанию. Когда он вместе с Хлотарем вторгся в эту страну, их войска окружили город Сарагосу и осадили его. Но осажденные со смирением обратились к Богу. Надев власяницы, воздерживаясь от пищи и питья, ходили они вокруг городской стены с пением псалмов и с туникой блаженного Винценция-мученика[14]…. Между тем осаждающие, не понимая, что делают осажденные, и видя, что те ходят таким образом вокруг стен, думали, что они совершают какое-то колдовство. Тогда они схватили одного простого горожанина и спросили его, что означает то, что они делают. Тот ответил: «Они носят тунику блаженного Винценция и молят у нее, чтобы Господь сжалился над ними». Испуганные этим, франки отошли от города. Однако, завоевав большую часть Испании, они вернулись в Галлию со значительной добычей».

Что именно было вывезено из Испании, позволяет судить упоминание о сооружении Хильдебертом в Париже базилики св. Винценция, где он и был погребен. Ныне это парижская церковь Сен-Жермен-де-Пре («Святого Германа на лугах»). Согласно преданию, король привез из империи именно тунику св. Винценция, которую якобы приказал прибить к воротам Парижа в знак того, что город отныне находится под защитой этого великого святого, некогда спасшего Сарагоссу от франков.

Объясняя отступление франкских королей из Испании благоговением их воинов перед святыми христианскими реликвиями, Григорий Турский лишь прибегает удобной для него фигуре умолчания, скрывающей истинные причины, вернувшие франков назад за Пиренеи. О них сообщает в «Истории готов» Исидор Севильский (ок. 560–636): «В правление Теодиса короли франков явились в Испанию с неисчислимыми силами и опустошили провинцию Тарракона. Готы, под командой военачальника Теодигисла, перекрыли проходы в Испанию и, к собственному удивлению, разгромили армию франков. В ответ на мольбы и огромные суммы денег, военачальник дал вражеским отрядам проход на период в один день и одну ночь. Франки, которые не успели отступить в отведенное время, были безжалостно уничтожены мечами готов».

О том, что версия Исидора гораздо ближе к исторической истине, свидетельствует уже то, что захватить Септиманию франкам не удалось вплоть до гибели Вестготского королевства под ударами арабов и последующей великой победе могущественного майодрома Австразии Карла Мартелла над арабами при Пуатье в 732 г.

Таким образом, к середине VI в. основная часть Галлии, за некоторыми важными исключением, оказалась в руках франкских королей. К болезненно переживаемым исключениям принадлежала Септимания, оставшаяся под властью вестготов, нижнее течение Рейна, Мааса и Шельды, где господствовали фризы, а также Арморика или полуостров Бретань, где упорно противодействовали франкской экспансии воинственные бретонские князьки. Более того, успешными оказались и присоединения земель на востоке, за Рейном, однако и здесь власть меровингских королей часто оказывалась эфемерной.

Крупным достижением, конечно же, было то, что сыновьям и внукам Хлодвига удалось осуществить планы своего отца и деда по присоединению Бургундии и Прованса, прорубив таким образом широкий и прочный коридор к Средиземному морю. Однако все территориальные приращения подвластных франкским правителям земель не могли преодолеть и даже напротив способствовали внутренней рыхлости, разобщенности, разделенности их королевства. Поделенное вначале между братьями, а затем также между дядьями и внуками оно лишь изредка получало единого для всех «долевых королевств» правителя. Более того, даже в эти краткие периоды неимоверно слабой оставалась централизация государства, крайне высоким было региональное своеобразие отдельных его территорий, чрезвычайно неэффективным оказывалось государственное управление. Согласно приведенному в «Евангелии от Матфея» (12:25) знаменитому изречению Иисуса Христа, «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит», именно такая судьба ожидала державу и династию Меровингов, в истории которой краткие моменты кажущегося единства являются такими лишь в воображении школьников, видящих в учебнике краткую строчку о том, что в 558–561 гг. всем Франкским королевством правил единственный оставшийся в живых престарелый сын Хлодвига Хлотарь I.

Действительно, к 558 г. немало поживший по меркам эпохи Хлотарь I, которому было около 60 лет, путем ряда успешных комбинаций собрал наконец все подвластные франкам земли под своим скипетром. Путь к этому объединению он начал после смерти в 555 г. своего внучатого племянника Теудебальда, не оставившего потомства. Для этого пожилой король незамедлительно женился на вдове почившего королеве Вульдетраде, с которой вскоре развелся, оставив себе главное – владение «долевым королевством». Так часть Франкского королевства, принадлежавшая вначале старшему сыну Хлотаря Туедериху, а затем сыну последнего Теудеберту и, наконец, Теудебальду, завершила путь своего отдельного существования, присоединившись к владениям Хлотаря.

Еще раньше, как мы помним, после смерти в 524 г. Хлодомера и жестокого убийства двух из троих его сыновей, прекратило существование еще одно «долевое королевство». Итак, на 555 г. в общем государстве франков сохранилось два «долевых королевства», которыми владели соответственно Хлотарь І иХильдеберт І. Этот последний был бездетным, и младшему Хлотарю лишь оставалось набраться терпения и пережить своего старшего брата. Хильдеберт, правда, попробовал было переманить на свою сторону старшего сына Хлотаря по имени Храмн, который был явно недоволен тем фактом, что отец явно зажился на этом свете, мешая этим унаследовать королевство. Вопросы наследования имущества всегда способны испортить отношения самых близких родственников, даже если речь идет о гораздо меньшем по ценности имуществе, чем целое королевство.

После смерти Хильдеберта в 558 г. Хлотарь вначале заполучил его королевство, а потом, после многолетней упорной борьбы с сыном-мятежником, казнил его в Ванетте в декабре 560 г. По сути, условно единым Франкское королевство стало лишь с этого момента, и просуществовало в таком объединенном виде всего лишь год. В декабре 561 г. Хлотарь скончался от лихорадки, свалившей его на смертное ложе после одной из охотничьих вылазок. «А король Хлотарь… на пятьдесят первом году своего правления во время охоты в лесу Кюиз заболел лихорадкой и возвратился в виллу Компьен, – сообщает об этом Григорий Турский. – Здесь во время тяжелых приступов лихорадки он говорил: “Ох, что же это за Царь Небесный, если он губит столь великих царей?”. С этим чувством досады он и испустил дух. Четверо его сыновей отнесли его с большим почетом в Суассон и погребли в базилике блаженного Медарда. Умер же он спустя год и один день после убийства Храмна».

Как видим, единство королевства оказалось не только крайне недолговечным, но и весьма условным. Хлотарь I как в силу возраста, так и сложившихся текущих политических обстоятельств, а в наибольшей степени из-за самой природы франкского общества и государства того времени, оказался неспособен вести какую-либо продуманную внутреннюю или внешнюю политику в пределах и от имени всего Франкского королевства. Ни подданные Меровингов, ни соседи их государства, пожалуй, даже не успели заметить никаких реальных перемен, свидетельствующих о том, то страна франков стала на краткое время единой. В силу наличия у Хлотаря четырех сыновей-наследников возврат к системе «долевых королевств» оказался неизбежен. После некоторых трений, возникших вследствие того, что трое сыновей – Хариберт, Гунтрамн и Сигиберт – были рождены королевой Ингондой, а их четвертый брат Хильперик – ее сестрой Арнегондой – раздел был осуществлен. Помешать ему пытался, по свидетельству Григория Турского лишь младший из братьев и стоявший от них особняком из-за рождения от другой матери Хильперик. Однако братья быстро пресекли его попытку узурпации путем присвоения казны Хлотаря и захвата контроля над Парижем: «После похорон отца Хильперик захватил сокровища, собранные в вилле Берни, обратился к более влиятельным франкам и, склонив их на свою сторону подарками, подчинил их. И вскоре он вступил в Париж, заняв столицу короля Хильдеберта. Но недолго ему пришлось владеть ею, так как его братья объединились, прогнали его оттуда и затем вчетвером, то есть Хариберт, Гунтрамн (Гонтран), Хильперик и Сигиберт, произвели между собой законный раздел королевства. И Хариберту выпал жребий владеть королевством Хильдеберта и своим местопребыванием сделать Париж; Гунтрамну – владеть королевством Хлодомера с местопребыванием в Орлеане; Хильперику досталось королевство Хлотаря, отца его, с королевским престолом в Суассоне; и, наконец, Сигиберту досталось королевство Теодориха с местопребыванием в Реймсе».

Таким образом, полученные братьями территории «долевых королевств» приблизительно соответствовали разделу 511 г. с дальнейшими территориальными приращениями. Неизменными остались и важнейшие стольные грады всех четырех уделов – Париж, Орлеан, Реймс и Суассон. Хотя действительные центры управления оказывались смещены в другие города и, более того, постоянно перемещались вслед за непрестанно объезжающими свои владения королями.

Старший сын Хлотаря I Хариберт (561–567) получил королевство своего дяди Хильдеберта с центром в Париже, Руаном и важнейшими владениями в Аквитании. Его надел протянулся вдоль побережья Ла-Манша и Атлантического океана на юг, включив земли вплоть до Нанта и Пиренейских гор с такими важнейшими городами, как Шартр, Тур, Пуатье, Лимож и Альби. Парижский бассейн вкупе с богатыми аквитанскими владениями был богатейшим экономическим регионом. К тому же, весомым было его символическое значение. Ведь именно в Париже находилась могила основателя Франкского королевства и деда всех четырех братьев Хлодвига.

Королю Гунтрамну (562–592) из бывших владений Хлодомера достались, помимо собственно Орлеана, также земли в бассейне средней Луары и, что особенно важно, Бургундия. Не учтенная в разделе 511 г. (на тот момент она была отдельным независимым королевством, неподвластным франкам), эта богатейшая провинция существенно меняла расклад раздела, что вынудило Гунтрамна поступиться частью бывшего Орлеанского королевства Хлодомера в пользу Хариберта. Управлять образовавшимся после присоединения Бургундии «долевым королевством» из Орлеана было несподручно. И королевская резиденция этого государственно-территориального образования сместилась в итоге в более удобный во всех отношениях Шалон-на-Соне. Постепенно за этим «долевым королевством» закрепилось название Бургундия. Исследователи давно обратили внимание на определенный символизм имени нового бургундского властителя Гунтрамн (Gunt-Ramn — «воинственный ворон»), которое хорошо перекликается с именами старинных бургундских королей Годомара, Гундевеха и Гундобада (Gunt-Balt — «отважный воин»), полагая, что король Хлотарь еще с рождения готовил этого сына к тому, что он должен будет унаследовать земли бывшего Бургундского королевства.

Владения третьего из единокровных братьев Сигиберта І (561–575) охватывали восточные земли Франкии по Маасу и Рейну с центром в Меце (вместо Реймса), в общих чертах совпадая и даже превосходя по своему территориальному охвату бывшие владения старшего из сыновей Хлодвига Теудериха. К середине VI в. земли этого «долевого королевства» существенно расширились в направлении Тюрингии, Саксонии и Баварии. Правда, в Аквитании Сигиберту удалось сохранить лишь Овернь и прирезанные к ней земли Веле, Жеводан и Руэрг, а также Восточный Прованс. Зато он получил такие важные экономические центры, как Марсель, Авиньон и Юзес. Для обозначения этого «долевого государства» использовали термины «королевство Теудериха», «Бельгия», «Франкия». Однако наиболее известным и в итоге закрепившимся за ним стало обозначение Австразия.

Наконец, Хильперику І (561–584), самому младшему из братьев, к тому же от другой матери, довелось довольствоваться родовыми землями собственного отца Хлотаря со столицей в Суассоне. Это оказалось наименее значимая во всех отношениях территория между северным Брабантоми Пикардией, включая Турне. Помимо этих скромных владений обделенному наследнику досталась, по всей видимости, богатая Тулуза на юге, долженствовавшая, видимо, компенсировать бедность его северных владений.

Как видим, четыре «долевых королевства» все так же не составляли неких единых территориальных комплексов, владения братьев были разбросаны по всему пространству государства франков. Однако уже с этого времени можно видеть окончательно обособившиеся четыре крупных историко-культурных региона, отличия между которыми сыграют важнейшую роль в истории Франкского королевства в VII–VIII вв., а именно: Нейстрию, Австразию, Аквитанию и Бургундию. Они сохраняли свое значение вне зависимости от текущих политических раскладов, влияя на ход событий и определяя исторические процессы в течение многих последующих столетий. Достаточно сказать, что восточное из этих владений – Австразия – породит в итоге отдельную от Франции Германию, а отличия и сепаратизм южных Аквитании и Бургундии будут с огромным трудом преодолеваться Францией вплоть до нового времени включительно. Нейстрия же, собственно говоря, породит саму Францию, став ее ядром и основой.

Состоявшийся в 561 г. раздел оказался недолговечным. Минули немногим более пяти лет, как в 567 г. умер не имевший сыновей Хариберт, и «долевые королевства» опять пришлось перераспределять. При этом каждому из братьев чересполосно достались земли как к северу, так и к югу от Луары, и Аквитания вновь утратила целостность. Показательной стала судьба Парижа. Центральная его часть, Сите, была разделена поровну между тремя наследниками. А основная часть города воспринималась как некая общая столица всех троих королей одновременно. Это наглядно демонстрировало тот факт, что страна, будучи разделенной на «долевые королевства», все равно мыслилась как некое единое государство франков. Не менее очевидно, впрочем, как уже отмечалось, обособление отдельных регионов. Ведь далеко не случайно центральная резиденция правителя Австразии была перемещена из Реймса в находившийся восточнее Мец, а властителя Бургундии из Орлеана – на юго-восток в Шалон-на-Соне.

Дальнейшие политические события истории франков оказались связаны с противостоянием двух, несомненно, выдающихся женщин: королевы Брунгильды (566–575), супруги короля Австразии Сигиберта, и королевы Фредегонды (568–584), жены короля Нейстрии Хильперика I. Кажется, уже сами имена обрекали каждую из этих женщина на незаурядную судьбу, связанную с борьбой и войнами. Ведь Брунгильда в переводе с древневерхненемецкого означает «Закованная в броню воительница», а Фредегонда – «Мирная воительница». Подробности их затянувшегося на долгие годы и даже десятилетия противостояния сохранил для истории Григорий Турский в «Истории франков» (и ряд других более поздних источников, прежде всего «Книга истории франков», «Хроника» Фредегара и другие), а затем красочно пересказал в своих замечательных по своей яркости «Рассказах о временах Меровингов» относящийся к романтическому направлению французский историк ХІХ в. Огюстен Тьерри.

В форму блистательного художественного исторического романа облек эту эпическую сагу о вражде, ненависти, коварстве и кровавой мести современный французский романист Жан-Луи Фетжен в отличающейся тонким психологизмом дилогии «Пурпурные королевы», состоящей из романов «Вуали Фредегонды» и «Слезы Брунгильды». В виде же скрупулезного исторического исследования событие за событием и контекст за контекстом события дотошно изучил блестящий современный французский медиевист Брюно Дюмезиль в монографии «Королева Брунгильда», которая является не только жизнеописанием великой властительницы, но по праву может быть названа биографией всей Меровингской эпохи. Все перечисленные книги легко доступны читателю не только на языке оригинала, но и в переводах на русский язык, потому далее можно ограничиться изложением лишь общей, наиболее важной канвы событий, отослав заинтересованного читателя за подробностями и деталями, подчас крайне важными и яркими, к названным авторам и текстам.

Итак, первой на арену меровингской истории вышла Фредегонда, бывшая поначалу всего лишь одной из наложниц короля Хильперика, официально женатого на королеве Аудовере. Сообразительная фаворитка легко нашла способ, отличающийся изрядным остроумием, избавиться от своей соперницы и госпожи, посоветовав Аудовере самостоятельно крестить родившуюся дочь, не утруждая себя поисками крестной матери. Вернувшись домой, король Хильперик, бывший тогда в отъезде, обнаружил, что его законная супруга является теперь и крестной матерью его ребенка, то есть кумой. Открывшееся противоречие позволило ему разорвать брак и то ли жениться на Фредегонде официально, то ли попросту заместить ею супругу на королевском ложе. В этот момент на авансцену истории франков вышла Брунгильда, дочь вестготского короля Атанагильда (551–567). Григорий Турский описывает ее как девушку «тонкого воспитания, красивую, хорошего нрава, благородную, умную и приятную в разговоре». К ней в 565 г. посватался король Австразии Сигиберт, незамедлительно получивший согласие и благословение отца невесты: «Отец Брунгильды не отказал Сигиберту и послал ее упомянутому королю с большим богатством». Брак Сигиберта был, несомненно, важным дипломатическим успехом короля Австразии, что вызвало зависть и беспокойство его брата Хильперика, короля Нейстрии. Его статус, и без того оказавшийся невысоким во время первого раздела отцовского королевства, зашатался еще больше, ведь он делил ложе с простой служанкой незнатного рода, в то время как брат был женат на принцессе. Положение срочно нужно было исправлять. И Хильперик пошел проторенным путем: послал в 567 г. сватов в то же Вестготское королевство, откуда прибыла Брунгильда. «Хильперик, хотя у него было уже много жен, посватался к Галсвинте, сестре Брунгильды, обещая ей при этом через послов оставить других жен, если только он возьмет в жены женщину, достойную себя и королевского рода, – повествует Григорий Турский. – И отец [Галсвинты] внял этим обещаниям и дочь свою, как и первую, с большим богатством отправил к Хильперику. Галсвинта же была старше Брунгильды. Когда она прибыла к королю Хильперику, ее приняли с большим почетом, и Хильперик женился на ней. Он ее даже очень любил; ведь Галсвинта привезла с собой большое богатство».

Женитьба на сестре Брунгильды, казалось бы, позволяла Хильперику выправить положение, сравнять счеты с Сигибертом и даже превзойти его, ведь он теперь был женат на старшей дочери короля. Однако беспутный нрав короля Нейстрии вскоре дал о себе знать, ибо «из-за любви короля к Фредегонде, прежней его жене, между ними [Хильпериком и Галсвинтой] возник большой раздор… И так как Галсвинта постоянно жаловалась королю на то, что терпит обиды, и говорила, что, живя с ним, не пользуется никаким почетом, она попросила его, чтобы ей разрешили вернуться свободной на родину, а сокровища, привезенные с собой, она оставит ему. Король ловко притворился и успокоил ее ласковыми словами. В конце концов он приказал слуге удушить ее, и как-то нашел ее мертвой в постели». Всего лишь несколько дней спустя, сообщает Григорий Турский, король вновь женился на Фредегонде. Поскольку все были уверены, что Галсвинта была умерщвлена по приказу Хильперика, остальные короли-братья постановили лишить его королевства, а Брунгильда, имевшая огромное влияние на своего мужа Сигиберта, вынашивала план мести, подстрекая супруга к войне против убийцы сестры. Брат пошел на брата, царство разделилось в себе, и дом Меровингов не устоял в своей даже кажущейся целостности. Лишь вмешательство короля Бургундии Гунтрамна позволило на время восстановить шаткий мир, на самом деле лишь отсрочивший войну.

Гунтрамн поддержал короля Сигиберта и королеву Брунгильду в их законном требовании возмездия, однако способствовал тому, чтобы изменить его форму, заменив принцип талиона, требующий смерти преступника, вергельдом (пеней или штрафом) за убийство. В случае с убийством королевы размер такого воздаяния должен был быть беспрецедентным, и на общенародном судебном собрании, созванном в 569 г., было постановлено, что Хильперик должен отказаться в пользу Брунгильды от пяти своих аквитанских городов: Бордо, Лиможа, Каора, Беарна и Бигора. Именно эти города составляли свадебный дар Хильперика Галесвинте, так называемый «супружеский (утренний) дар» (Morgengabe по германскому праву), а именно подарок (Gabe), преподносимый мужем жене на следующее утро (Morgen) после свадьбы.

Впрочем, со стороны Хильперика это было лишь уловкой, позволявшей тянуть время и собираться с силами для продолжения войны. Взамен потерянных городов нейстрийский король захватил принадлежавшие Сигиберту Тур и Пуатье, и междоусобная война между братьями возобновилась. Военный потенциал Австразии был гораздо более высоким, и Хильперику довелось несладко. В один из моментов противостояния все уже казалось окончательно для него проигранным, ведь часть его собственных войск перешла на сторону Сигиберта, подняла его на щит и провозгласила королем Нейстрии. Все изменило в пользу Хильперика лишь вмешательство Фредегонды, которая наняла двух убийц, сумевших попасть в австразийский лагерь, приблизиться к Сигиберту и, улучив удобный момент, вонзить ему в грудь два смазанных ядом длинных боевых ножа, называемые скрамасаксами. Произошло это в 575 г., после чего оставшееся без предводителя австразийское войско рассеялось, а Хильперик удачно воспользовался сложившейся ситуацией и не только вернул все свои утраченные земли, но также захватил Париж, казну Сигиберта и его вдову Брунгильду, которую незамедлительно отправил в ссылку в Руан.

Ускользнуть от дяди смог лишь пятилетний сын Сигиберта Хильдеберт, которого укрыл вождь рейнских франков Гундовальд. Хальдеберт II (575–596) был провозглашен в Меце королем Австразии. Это могло быть опасным для сына Сигиберта, но лишь в будущем, когда малолетний правитель повзрослеет и решиться мстить за смерть своего отца.

В Австразию вернулась и королева Брунгильда, высланная туда Хильпериком после весьма пикантной и романтичной истории. Во вдову Сигиберта в изгнании влюбился и даже женился на ней сын Хильперика от его первой жены Аудоверы по имени Меровей. За это он был лишен права королевского наследства и заключен в тюрьму, откуда бежал и бесследно сгинул, якобы убитый два года спустя слугами.

Дальнейшие события позволили сыграть заключительную решающую партию королю Бургундии Гунтрамну, пережившему в итоге всех своих братьев. Расправившись со всеми возможными наследниками и потеряв при этом из-за эпидемии трех собственных сыновей, Фредегонда наконец в 584 г. родила Хильперику наследника по имени Хлотарь. И в сентябре того же года король был убит неустановленным убийцей во время возвращения с охоты! В организации убийства сразу заподозрили Фредегонду, которой пришлось искать спасения в Парижском соборе и просить о заступничестве Гунтрамна Бургундского. Король Бургундии, прибыв в Париж, подтвердил законнорожденность сына Сигиберта Хлотаря, признал его права на престол Нейстрии и взял младенца под свою опеку. Однако он не оказал той же милости Фредегонде, отправив ее в ссылку в окрестности Руана.

Сложившаяся династическая ситуация была весьма оригинальной. Гунтрамн пережил собственных сыновей и, следовательно, не имел прямых наследников, а в Австразии и Нейстрии правили соответственно короли Хильдеберт II (575–596) и (номинально вследствие малолетства) Хлотарь II (585–629). От того, кому из этих двух монархов достанется после смерти Гунтрамна Бургундия, зависела судьба всего все еще мыслящегося формально единым Франкского королевства.

Все факторы склонили чашу весов в пользу Австразии: и военный потенциал, и возраст Хильдеберта II, и позиция регентши Брунгильды сыграли в его пользу. 28 ноября 587 г. в Анделоте (современный департамент Верхняя Марна) был заключен договор между королем Бургундии Гунтрамном и королем Австразии Хильдебертом ІІ. Текст этого соглашения полностью сохранился для истории благодаря тому, что был записан в девятой книге «Истории франков» Григория Турского. Показательно, что высокой договаривающейся стороной в преамбуле к договору, наряду с двумя королями, названа также королева Брунгильда, что признает ее высокий и равноправный статус наряду с сыном-королем: «Когда во имя Христово светлейшие государи-короли Гунтрамн и Хильдеберт и преславная королева Брунгильда, движимые любовью, собрались в Андело, чтобы пристрастным обсуждением определить все, что по какой бы то ни было причине могло породить между ними споры, то ими при посредстве епископов и вельмож, с божией помощью и силою [их взаимной] любви было решено, одобрено и согласовано, что доколе всемогущему Богу угодно, чтобы они пребывали в веке сем, им надлежит хранить верность и чистую и искреннюю любовь друг к другу».

В Анделотском договоре 587 г. закреплялась вечная дружба между королями, утверждались обязательства по взаимной выдаче непокорных мятежных левдов (дружинников) и отказ принимать у себя в королевстве чужих левдов (лейдов, leudes), а также проводились важные территориальные разграничения их владений, в том числе и ряда спорных между Бургундией и Австразией территорий. Так, Гунтрамн соглашался уступить Хильдеберту ІІ Астразийскому существенную часть земель, доставшихся ему в 567 г. после смерти Хариберта I, однако сохранял за собой владение третьей частью Парижа, крепостями Шатоден и Вандом, а также частями укреплений городов Этампуа и Шартр. Взамен за Хильдебертом II признавалась полная собственность на Мо, Авранш, Тур, Пуатье, Эр-сюр-Адур, Кузеран, Лабур и Альби (Альбижуа), а также две трети Селлентуа (город Санлис). Еще одну треть Санлиса, остававшуюся за Гунтрамном, Хильдеберт ΙΙ имел право обменять на земли в Рессоне вблизи Уазы. Одновременно бургундский король сохранил за собой право владения четырьмя из пяти городов из «супружеского (утреннего) дара» Хильперика I Галесвинте, не желая передавать их во владение Брунгильде до своей смерти. Королева получила в 587 г. лишь Каор, тогда как Бордо, Лимож, Беарн и Бигор остались за Гунтрамном.

Таким образом, на первый взгляд, Хильдеберт ΙΙ больше терял, чем приобретал в таком договоре. Однако одно условие соглашения в корне меняло положение дел. Речь о праве взаимного наследования королевств в случае бездетности их королей. Эта статья договора была выгодна исключительно королю Австразии, имевшему, несмотря на юный возраст, уже двух сыновей: Теудеберта и Теудериха. Гантрамн же Бургундский наследников мужского пола не имел, поэтому в случае его смерти Бургундию должен был унаследовать Хильдеберт II Австразийский. Если же первым, паче чаяния, умирал король Австразии, то бургундский правитель брал на себя обязательство вырастить малолетних сыновей Хильдеберта с тем, чтобы они унаследовали оба королевства. Окончательная реализация условий Анделотского договора была, таким образом, выгодной, прежде всего, именно для австразийского короля. Соглашение не только позволило ему расправиться с мятежной австразийской знатью, искавшей поддержки в королевстве Гунтрамна, но и заполучить в итоге Бургундию, если не для себя, то уж точно для одного из своих сыновей. Пострадавшей же стороной от Анделотского договора оказывался Хлотарь II, потенциальные права которого и его возможных сыновей на владения «долевыми королевствами» Франкской державы вообще не упоминались.

В 592 г. после смерти Гутрамна Бургундского, признанного после смерти святым, его владения унаследовал именно молодой Хильдеберт II Австразийский. Следующим закономерным шагом для него было овладение Нейстрией, тем более что его сопернику едва исполнилось семь лет. Лишь вмешательство Фредегонды, вернувшейся из ссылки и вставшей на защиту собственного сына, спасло его от неминуемого, казалось бы, поражения.

Став регентшей, она проявила все тот же дар хитрости, коварства и изворотливости, который некогда смог спасти от неминуемого поражения ее мужа Хильперика. Анонимный автор «Книги истории франков» приводит следующий сюжет о придуманной ею военной хитрости, которая позволила войску короля Нейстрии не только избежать неминуемого поражения от превосходящих сил короля Австразии, но и выйти из сражения победителем: «Узнав же, что войско австразийцев все-таки очень сильно, она собрала франков, бывших при ней, и дала им следующий совет: «Давайте выйдем против них ночью с факелами; притом те [боевые] товарищи, которые стоят в первом ряду, должны нести в руках ветви деревьев и привязать лошадям колокольцы, чтобы ночная стража врагов не смогла обнаружить нас. Затем же, когда рассвет провозгласит [наступление] дня мы можем броситься на них и, может быть, победим их». Этот план понравился. После объявления решения, в какой день они должны для битвы собраться все вместе в местечке по имени Друази, в области Суассона, она выступила, как и посоветовала, ночью, в полном вооружении, с ветками в руках и остальными, о чем мы сообщали выше, села на коня и несла маленького короля Хлотаря в руках, и они прибыли к Турции. Когда часовые австразийского войска на горах увидели ветви в руках войска франков и услышали перезвон колокольчиков, сказал один [из них] своему товарищу: «Не было ли, на том месте, где мы теперь видим лес, еще вчера чистое поле?». Тот же ответил, смеясь: «Ты, видать, был уже пьян, да и сейчас говоришь как во хмелю: неужели ты не слышишь перезвон наших лошадей, которые пасутся возле того леса?». Когда же это произошло и заалела заря, провозвещая начало дня, франки вместе с Фредегундой и маленьким Хлотарем под рев боевых труб атаковали спящих австразийцев и бургундцев и перебили большую часть войска, бессчетное множество, огромное скопление [людей], великого и малого… Фредегунда с остальным войском продвинулась до Реймса, пожгла Шампань и все опустошила. С множеством награбленной добычи она возвратилась со своим войском в Суассон».

Благодаря подобным военным хитростям Фредегонды, позволявшим бить врага не числом, а умением, ее беспощадности и счастливой случайности (в 595 г. скончался король Австразии Хильдеберт II, которому было всего 25 лет), Нейстрию и малолетнего Хлотаря II удалось спасти. После смерти Хильдеберта II его двуединое австразийско-бургундское королевство было разделено между двумя его малолетними сыновьями. Теудеберт II (596–612) унаследовал Австразию, а Теудерих II (596–613) – Бургундию. Реальной же властью в обеих «долевых королевствах» обладала местная знать, отчасти считавшаяся с позицией Брунгильды, которая была регентшей при обоих своих внуках.

Терпеливой и властной вестготке удалось надолго пережить соперницу Фредегонду, которая скончалась в 597 г. При всем том, что австразийская аристократия была недовольна властными притязаниями Брунгильды и пыталась ограничить ее вмешательство в местные дела, упорно выживая ее в Бургундию, где она пользовалась большей поддержкой, в борьбе с Нейстрией ее готовы были поддержать все подданные обоих ее внуков. В 600 г. австразийский король Теудеберт II и бургундский король Теудерих II наголову разгромили войска нейстрийского короля Хлотаря II при Дормеле, деревне, расположенной неподалеку от Монтеро (современный департамент Франции Сена и Марна). Побежденному пришлось пойти на унизительные условия капитуляции, согласно которым в его владении осталось лишь двенадцать сельских округов-пагов между реками Сеной, Уазой и побережьем Ла-Манша. Победители же разделили все остальные его владения между собой. Теудерих II получил области между Сеной и Луарой, а Теудеберт II – северный регион Нейстрии, именовавшийся тогда герцогством Дентелин.

Звезда Хлотаря II казалась после этого окончательно угасшей, однако время (около 10 лет), терпеливость, и, главное, усобицы между братьями Теудерихом и Теудебертом, подстрекаемые к тому же их бабкой Брунгильдой, позволили бывшему королю Нейстрии вернуть утраченное. Умело лавируя между противоборствующими Австразией и Бургундией, Хлотарь II Нейстрийский копил силы и готовился к реваншу. Бургундия вышла из усобицы победительницей, Теудеберт II был захвачен в плен и отправлен в руки Брунгильды, которая то ли велела постричь его в монахи, то ли вовсе повелела умертвить. По крайней мере, после 612 г. о нем более ничего не известно. Вскоре, в 613 г. от дизентерии скончался и король Австразии Теудерих II.

Словно сама судьба убрала с пути Хлотаря II двух его врагов, с которыми он не смог справиться сам. Более того, она подарила ему еще один утешительный приз. Недовольная Брунгильдой и ее своевольной политикой австразийская знать вступила в открытый союз с Хлотарем II, а не менее обозленные на нее бургундские магнаты и вовсе предали престарелую королеву и выдали ее королю Нейстрии. Сын Фредегонды припомнил ей все. «Хлотарь, когда Брунгильда была доставлена к его двору, – сообщает «Хроника» Фредегара, – был чрезвычайно разгневан на нее и обвинил ее в том, что ею были убиты десять королей, то есть Сигиберт и Меровей и родитель его Хильперик, Теодеберт и сын его Хлотарь, еще Меровей, сын Хлотаря, Теодерик и три его сына, которые недавно были умерщвлены. И после того как она была подвергнута трехдневным пыткам, он приказал прежде посадить ее на верблюда и провести через войско, а затем привязать за волосы, одну ногу и руку к хвосту самого быстрого коня; и тогда на быстром бегу она была разорвана на куски ударами копыт». Подобным образом описывает жестокую и бесславную сметь Брунгильды и «Книга истории франков»: «…под крики их всех, что Брунгильда заслужила позорнейшую смерть, приказал король Хлотарь посадить ее на верблюда и возить так по всему войску, затем привязали ее к ногам диких коней; и разорвались ее члены, и она умерла. В конце концов, огонь стал местом ее погребения и сожжены были ее останки».

Однако не жестокая расправа над престарелой королевой Брунгильдой, какой бы ужасающей она ни была, стала главным событием 613 года. Главным было то, что сын ее давней соперницы Фредегонды Хлотарь II, забрав после смерти своих врагов их земли (Австразию и Бургундию), а также вернув собственные владения в Нейстрии и Аквитании, в 613 г. оказался единственным королем всех франков, каким до него были лишь Хлодвиг после устранения всех соперников к 511 г. и Хлотарь I в 558–561 гг., а точнее (учитывая противостояние с сыном Храмном) в течение лишь одного года с декабря 560 по декабрь 561 гг. Впрочем, обстоятельства, при которых произошло объединение, и условия, на которых оно состоялось, свидетельствовали скорее не о силе, а о слабости короля-объединителя. Не столько он объединил Франкское королевство, сколько судьба и действия местных элит в Австразии и Бургундии, а также отчасти в Нейстрии позволили Хлотарю II стать в значительной мере формальным королем все еще мыслившегося номинально единым государства. Собственно говоря, сам успех Хлотаря II в деле номинального объединения страны был обусловлен поддержкой региональных магнатов-землевладельцев, которых современному читателю, при всей очевидной условности такого обозначения, удобнее было бы назвать олигархами. Именно они, в обмен на обещание короля назначать наместников из их числа и не вмешиваться в местную жизнь, поддержали короля франков в качестве единственного верховного правителя условно целостной страны.

Таким образом, столетие спустя после смерти Хлодвига от реального единства его государства, обеспечивавшегося некогда силой сплоченного вокруг короля войска свободных воинов-общинников и мощным античным наследием, не осталось и следа. Главную роль в жизни страны играли уже крупные местные землевладельцы, местные магнаты, опирающиеся на собственные вооруженные отряды и независимые, благодаря наличию у них собственной экономической базы и военной силы, от королевской власти.

К концу VI в. были основательно подорваны и сохранявшиеся элементы позднеримского муниципального управления и основы военной организации франков. Единственным действующим и действенным, эффективным в своей организации институтом некоторое время оставалась лишь Церковь, структура управления которой была схожа с античным городским строем. Более того, Церковь в лице епископов выступала самостоятельной силой не только независимой или, скорее, лишь отчасти зависимой в разное время в разной степени от королевской власти, но и способной вмешиваться в решение светских дел на самом высоком уровне.

Так, например, в 573 г., когда наметилось примирение между двумя франкскими королями Гунтрамном (561–592) и Сигибертом (561–575 гг.), в Париже по воле первого и с согласия последнего был созван собор всех епископов «долевого королевства», который должен был определить отношения между королями-братьями. «Когда же возникла ссора между королями Гунтрамном и Сигибертом, король Гунтрамн собрал всех епископов своего королевства в Париже, чтобы они решили, кто из них (королей – прим. автора) прав (ut inter utrosque quid veritas haberet edicerent)». О цели и обстоятельствах своего собрания сами епископы написали в послании к епископу Эгидию Реймсскому следующее: «В то время как мы пребывали в Париже ради дел общественных и решения споров частных лиц…». Не правда ли, весьма притязательная заявка на роль имеющих право решающего голоса посредников между договаривающимися сторонами и третейских судей, авторитет которых непререкаем? И хотя короли не стали в итоге «впав в грех, отказались выслушать епископов» и «междоусобная война разгорелась с еще большей силой», позже договоренность между Гунтрамном и сыном Сигиберта Хильдебертом II (575–595) была достигнута именно при посредничестве епископов и светских магнатов. Начало заключенного в 587 г. договора гласило: «Когда во имя Христово светлейшие государи-короли Гунтрам и Хильдеберт и преславная королева Брунгильда, движимые любовью, собрались в Андело, чтобы пристрастным обсуждением определить все, что по какой бы то ни было причине могло породить между ними споры, то ими при посредстве епископов и вельмож (mediantibus sacerdotibus atque proceribus), с Божией помощью и силою [их взаимной] любви было решено, одобрено и согласовано, что доколе всемогущему Богу угодно, чтобы они пребывали в веке сем, им надлежит хранить верность и чистую и искреннюю любовь друг к другу».

В первой половине VII в. активное участие епископов в решении разнообразных вопросов политической жизни наравне с крупными магнатами будет обычной повседневной практикой, о чем свидетельствуют многочисленные упоминания об этом в источниках. При этом епископы всегда будут ставиться на первое место. К примеру, «Хроника» Фредегара сохранит ряд формул, подобных этой: «В 44-й год своего правления Хлотарь (627 г. – прим. автора) со всеми епископами и магнатами своего королевства как нейстрийскими, так и бургундскими, встретился в Клиши для блага королевства и благополучия родины». Однако и Церковь будет терять свое значение.

В течение VII в. произошло крайнее ослабление королевской власти и не просто упадок, а окончательное разрушение постантичной муниципальной организации, равно как и деградация церковной организации. В это время сохранятся лишь слабые проблески того уровня культуры и образованности, который был характерен для епископов VI в., что не замедлит сказаться и на уровне их авторитета, и на способности вмешиваться в государственные дела. Но главной причиной ослабления епископата в это время станет, конечно же, рост крупного магнатского землевладения при одновременном упадке городской жизни и традиций местного управления, на которых и базировалась ранее реальная сила региональной и общегосударственной власти епископов.

С падением значения позднеримских городов и прилегающих к ним городских округов (civitas или cité) возрастала роль пагов (pagus, pays) – сельських округов. Эти новые административно-территориальные единицы были обычно меньшими по площади и существенно более разобщенными, изолированными друга от друга, автаркичными. Особенно заметно это было на севере и востоке франкских владений, в меньшей степени подвергнувшихся римскому влиянию и имевшим гораздо менее развитую городскую жизнь. Кроме того, античные городские округа были здесь слишком обширными, что делало управление ими неэффективным. Давала о себе знать как натурализация экономической жизни, так и постепенное разрушение доставшихся в наследство от Рима коммуникаций, и главное, общая разлаженность государственных управленческих структур, которые успели уже изжить остатки жизнеспособного античного наследия, но так и не смогли создать взамен никаких новых эффективных учреждений и механизмов управления государством.

Изменение общественно-экономической природы страны, которая из городской стала сельской, из объединенной римскими дорогами – разделенной неосвоенными пространствами лесов и пустошей, из образованной на уровне хотя бы городского населения – малокультурной и безграмотной, не могло не сказаться на организации государственного управления. Вплоть до последних десятилетий VI в. включительно у королей были для этого кадры из высокообразованной галло-римской элиты, по инерции дававшие классическое образование своим потомкам, а также церковных епископов, возглавивших городское самоуправление и включенных, благодаря этому, в политическую и административную ткань государства. В начале VII в. длительная трансляция во времени позднеантичных структур окончательно исчерпала себя. Инерционное движение закончилось, наследие Рима растрачено, и стране франков нужно было изыскать собственные силы и механизмы для дальнейшего, если уж не развития, то хотя бы поддержки функционального существования. В этом контексте правление объединивших всю страну под своим владычеством королей франков Хлотаря II (613–629) и его сына Дагоберта I (629–639) должно было стать переломным и утвердить новые основания дальнейшей жизни франкского государства. Однако много ли зависело от монархов, для которых политика всегда оставалась искусством возможного, когда сложившиеся условия позволяли двигаться лишь в одном направлении – по пути дальнейшей регионализации страны и перераспределения властных полномочий в пользу местных элит.

Именно с этого времени, начала VII в., происходит окончательное обособление четырех частей Франкского королевства: Австразии, Нейстрии, Бургундии и Аквитании. В расположенной на востоке Австразии будет преобладать германоязычное население и свободная община, а значит, дольше всего будут сохраняться традиции участия народа, вольных общинников, в делах управления страной и, главное, в народном ополчении, составившем главную силу, на которую будут опираться местные региональные правители. В находившейся на западе Нейстрии, где в качестве разговорной речи утверждалась испорченная, варваризованная латынь, франки лучше всего ассимилировались с местным галло-римским населением, а народное ополчение было заменено военными дружинами крупных магнатов-землевладельцев. Бургундия заняла преимущественно земли бывшего Бургундского королевства, где развивались особые диалекты романского языка, а процесс, который принято называть феодализацией, в гораздо большей степени абсорбировал элементы античного наследия и права, сохранившейся городской жизни, нежели в Австразии и даже в Нейстрии. Дольше сохранялось здесь свободное среднее и мелкое землевладение. Впрочем, здесь так же, как и в западных владениях франков, народное ополчение было раньше заменено частными военными отрядами, чем это произошло в Австразии. Заметный отпечаток на своеобразие региона накладывало также не только гораздо более мощное по сравнению с Австразией и Нейстрией влияние античных традиций, но и тот факт, что он не так давно (в пределах памяти нескольких поколений) был самостоятельным государством с собственным господствовавшим варварским народом – бургундами. Изжить следы сепаратизма местных элит было вследствие этого практически невозможно. Наконец, четвертым регионом, по сути такой же самостоятельной страной, как и три предыдущие, была Аквитания. Она длительное время разделялась между королями Нейстрии, Австразии и Бургундии, однако в 670 г. культура и хозяйственная жизнь, подталкивавшие регион к единству и обособлению от соседних стран, возобладали над политикой. Местные элиты восстали против владычества иностранцев и образовали самостоятельное королевство. Местное аквитанское население разговаривало на диалектах, составивших в будущем основу провансальского языка, оставившего мощную литературную традицию и изжитого лишь в новое время благодаря имперской языковой политике Франции, повсеместно насадившей единый образ французского литературного языка.

Иллюзорно объединив страну в 613 г., Хлотарь II вынужден был утвердить за представителями местной знати все их прежние права и привилегии, а также пожаловать новые, еще большие. В частности, окончательно возобладал принцип, согласно которому представителями короля в том или ином регионе, так называемыми графами, могли назначаться лишь крупные локальные землевладельцы. По сути это означало, что король не столько назначал графа (Graf — германский вариант обозначения должности) или комита (comte — латинский вариант), сколько утверждал в этом статусе и без того уже реально властвовавшего в регионе магната. Последний же, таким образом, получал формальное подтверждение своих властных возможностей от королевской власти, легитимизировал свое право силы в той или иной области королевства силой права назначения государственным чиновником. Если максимально контрастно описать произошедшее, можно сказать, что творимый вооруженным отрядом местного магната произвол отныне был узаконен благодаря тому, что этот землевладелец получил формальные звание и статус госслужащего и был, соответственно, официально уполномочен королем осуществлять то, что и так делал ранее по праву сильного: властвовать и управлять определенной областью страны.

Полномочия графа были весьма широки. Он отвечал за сбор налогов, пошлин и штрафов, монетную чеканку и обмен, созыв местного войска, общее администрирование территорией, поддержание правопорядка и справедливый суд. Потеряв возможность реально назначать и отзывать графа, король, по сути, отдал все эти составляющие на откуп или даже, точнее, на поток и разграбление местным магнатам-олигархам, приложившим все усилия для того, чтобы сделать занимаемую ими должность наследственной, закрепить ее за своим родом. По сути, так возникало государство в государстве, обладавшее собственной подконтрольной территорией, вооруженными силами, механизмами реализации властных полномочий. Не случайно каждый граф имел в своем распоряжении военный отряд, силами которого выполнял полицейские функции, поддерживал правопорядок, вершил суд и расправу. Так оказались совмещены реальный аппарат насилия и формальные полномочия на его применение. Центральная государственная власть пошла наиболее разумным путем: вместо того, чтобы бороться с возникшей на местах вольницей, ее следовало формализовать и узаконить, формально сохранив тем самым монополию на насилие в руках государства.

Усиление власти графов происходило одновременно с упадком реального значения епископов и возглавленного ими городского самоуправления, с одной стороны, и с окончательным устранением от осуществления самостоятельных властных полномочий представителей местных народно-племенных органов власти, с другой. Так, выборные лица, ответственные за сотни (отдельные округа графства), так называемые сотники или центенарии (centenariur, centenier), называвшиеся также тунгинами, на рубеже VI–VII вв. превращаются из представителей местного самоуправления, по сути, лишь в помощников графов, подотчетных им чиновников.

Власть локальных магнатов обосабливается, таким образом, и от королевского контроля сверху, и от народного влияния снизу, становится самостоятельной, ни от кого в действительности не зависимой силой. Это привело к возвышению в отдельных регионах королевства наиболее авторитетных, уважаемых и поддерживаемых всеми остальными представителями местной знати лиц, которые становились по сути некоронованными королями части страны. Видимость законности власти таких лиц придавал тот факт, что они занимали почетную и многофункциональную должность майордома (от латинского major domus — «старший в доме»; также употреблялись термины majordome, gubernator palatii, maire du palais) – управляющего королевским двором, имуществом и всеми имениями в подвластной области.

Майордомы собирали налоги, от имени короля вершили суд, командовали всеми военными силами подотчетного им региона, а также, во время правления малолетних королей, являлись их опекунами и фактически правили как регенты от их имени. В значительной степени полнота власти майордома была обусловлена кочевой природой двора короля. Поскольку дворец следовал за королем, майордом должен был готовить к приему короля и сопровождавшей его свиты каждую виллу-имение, где монарх собирался остановиться. Для этого нужно было обеспечить налаженный быт, снабжение продуктами из окрестных поместий, работу многочисленных слуг, само передвижение короля с места на место и многое другое. Майордом, таким образом, это не дворецкий в привычном нам понимании, следящий за одним зданием или комплексом расположенных поблизости сооружений. Майордом – чиновник, следящий за всей страной, по которой перемещается дворец короля.

Обособление трех отдельных стран королевства франков: Австразии, Нейстрии и Бургундии – привело в итоге и к появлению трех самостоятельных майордомов, реализовывавших свои полномочия в пределах одной из названых стран. Опора на местную знать делала их практически независимыми от короля, а перечень властных полномочий оказался настолько широк, что его власть вполне могла соперничать с королевской. Сохранение на этих позициях отдельных лиц из числа местной знати даже после формального объединения королевства Хлотарем II в 613 г. как нельзя лучше показывает пределы, до которых простиралось реальное единство государства, а вместе с ним и королевская власть. Так, сразу после казни Брунгильды, Хлотарь назначил отдельным майордомом Австразии Родиона и утвердил в должности майордома Бургундии Варнахария, хотя, казалось бы, в едином королевстве логично было бы иметь одного майордома.

Следующим шагом Хлотаря II стало проведение в 614 г. двух представительных собраний представителей знати всего королевства, одно из которых включало епископов, другое охватывало светских магнатов-землевладельцев. Результатом их общих усилий по исправлению того, «что было сделано и предписано вопреки порядку и разуму» стал принятый 18 октября 614 г. королевский ордонанс «во имя доброго и мудрого поддержания порядка». Именно этот состоящий из 24 статей эдикт, направленный на восстановление «доброго старого порядка», нарушенного усобицами времен Фредегонды и Брунгильды, в значительной мере закрепил сложившуюся в конце VI – начале VII вв. ситуацию в управлении Франкским королевством.

За крупной землевладельческой знатью сохранялись и законодательно закреплялись все полученные на этот момент владения. Согласно 12-й статье ордонанса ни одно должностное лицо не могло быть назначено управлять какой-либо областью, не имея там земельных владений. Иными словами, графы могли назначаться только из числа местных землевладельцев, что вело к обособлению местной власти и ее узурпации местными знатными фамилиями. Иное дело, что это решение, принимавшееся в условиях фактического развала королевства, имело своей целью сделать местные элиты ответственными за ситуацию в регионах, в том числе и за счет личного имущества, что должно было стать дополнительной мотивацией для наведения порядка в тех областях, где располагались их собственные имения.

Отдельно оговаривались права Церкви, в частности невмешательство светской власти в выборы епископов («да будет каждый новый епископ избираться духовенством и народом»), а судьи и королевские сборщики налогов ограничивались в правах выполнения своих обязанностей на принадлежащих Церкви землях: «Пусть должностные лица не требуют с Церкви и клириков несения какой-либо повинности, в отношении которой наши деды и отцы предоставили иммунитет». Король брал на себя обязательство не вмешиваться в юрисдикцию церковного суда, распространявшегося не только на клириков, которых ему отныне нельзя было брать под свою защиту, но, в том числе и посаженных на церковные земли вольноотпущенников. Отдельно оговаривалось также невмешательство короля в практику завещаний имущества частных лиц в пользу Церкви, то есть земли, передававшиеся в церковное владение, не могли быть конфискованы светской властью: «Настоящим постановлением жалуем, чтобы дарения умерших в пользу церквей не отбирались у них в силу чьих-либо домогательств». Было, впрочем, предусмотрено право короля надзирать за выборами епископов, а также способствовать выдвижению на епископские должности представителей королевского окружения, которые «имеют личные заслуги и преуспели в учености». Это должно было оставить королевской власти лазейки для вмешательства в дела Церкви.

Наконец, в этом, а также ряде других документов, Хлотарь II обещал бороться со злоупотреблениями властью со стороны королевских чиновников, мздоимством и хищениями, обеспечить справедливый суд для всех подданных и наказывать преступников предварительно расследовав дело, выслушав обвинителей и обвиняемых, и наказывая виновных соразмерно тяжести их преступлений. Предписаниями Хлотаря II жестко закреплялся принцип нерушимой частной собственности на земельные наделы, некогда пожалованные кому-либо королевской властью: «То, что пожаловано Церкви, духовым или каким-либо светским лицам щедротами означенной славной памяти королей (подразумеваются отец и дед Хлотаря II – прим. автора), пусть остается во всей силе».

Чтобы удержаться у власти, уже в 614–615 гг. Хлотарю II пришлось идти на существенные уступки бургундской аристократии во главе с майордомом Варнахарием. А в 622 г. назначить майордомом Австразии выходца из местной знати Пипина I Ланденского (Старого) (ок. 580 – ок. 640), чьи основные родовые земли находились в районе Льежа в среднем течении Мааса. Этот магнат станет основателем могущественного рода австразийских майордомов, прозывавшегося Пипинидами или Арнульфингами, поскольку после 635 г. дочь Пипина Бегга вышла замуж за сына епископа АрнульфаМецского (ок. 580 – ок. 640) по имени Асегизил. Именно из этой могущественной династии происходит еще один великий майордом рубежа VII–VIII вв. Пипин Геристальский – дед самого Карла Великого.

Кроме того, идя навстречу пожеланиям австразийской элиты, Хлотарь II даже пошел на то, чтобы сделать своего сына Дагоберта I королем Австразии, выделив своему пятнадцатилетнему отпрыску собственное «долевое королевство». «У короля Хлотаря был энергичный и храбрый сын, именем Дагоберт, проявлявший интерес ко всему и весьма искусный. Когда он возмужал, король послал его вместе с герцогом Пипином, правителем в Австразию. Набольшие же из австразийских франков собрались [вместе] и избрали своим королем Дагоберта», – сообщает об этом «Книга истории франков». «Хроника» Фредегара сообщает дополнительные подробности: «В 39-й год (622 г. – прим. автора) своего правления Хлотарь сделал Дагоберта, своего сына, соправителем королевства и поставил его королем Австразии, оставив себе земли, которые ограничивают Арденны и Вогезы, в направлении Нейстрии и Бургундии». Это обособление Австразии лишний раз подчеркивает как весомую роль местных элит, так и условность централизации королевства Хлотаря II, которому каждый раз приходилось искать шаткое равновесие между собственными интересами и устремлениями региональной аристократии. Впрочем, как показала история, в целом ему это удалось. Ведь после его смерти королевство в собранном виде смог унаследовать его сын и на тот момент король Австразии Дагоберт I.

Десятилетие правления Дагоберта I (629–639), заслуженно снискавшего славу «Соломона франков», считается последним периодом расцвета единого Франкского королевства Меровингов перед длительной чередой усобиц и измельчания династии до ничем не примечательных «ленивых королей» (определение поэта XVI в. Ронсара). Источники не скупятся на позитивные характеристики этого правителя, сравнившегося в памяти потомков с самим основателем франкской державы Хлодвигом. Возможно, в значительной степени он обязан этим тем, что после него в династии Меровингов не было никого сравнимого с ним по значению. Пожалуй, если вспомнить вещий сон королевы Базины, жены Хильдерика и матери Хлодвига, именно Дагоберт был последним правителем, которого можно уподобить по силе волку или собаке перед тем, как меровингская история окончательно достанется множеству «мелких животных, катающихся по земле и грызущихся».

Заслужить почтение знати и любовь простонародья Дагоберту I удалось уже в годы его правления Австразией. «…с того момента, как начал царствовать, – говорится в фредегаровой «Хронике», – он пользовался, прежде всего, советами блаженнейшего Арнульфа, епископа Меца, и майордома Пипина и так благополучно управлял Австразией, что он снискал у всех народов великие похвалы. И доблесть его сильный вселяла страх, что все желали покорно подчиниться его власти». Не удивительно, что этому умелому правителю удалось после смерти отца заручиться поддержкой не только верной ему австразийской, но и бургундской знати, и отстранить от власти своего единокровного брата Хариберта, которого пыталась было поддерживать аристократия Нейстрии. «В последующее время умер король Хлотарь после 44 лет своего правления, государство перешло к полному усердия его сыну, королю Дагоберту, [ставшему], королем трех государств», – сообщает «Книга истории франков». «Хроника» Фредегара излагает события более обстоятельно, сообщая о том, что Хариберт, опираясь на часть знати Нейстрии, попробовал было присвоить королевство себе. Но решительные и умелые действия Дагоберта пресекли эту попытку в зародыше: «В 46-й год своего правления Хлотарь умер и был погребен в предместье Парижа, в церкви Святого Винценция. Дагоберт, узнав о том, что его родитель умер, приказал всем лейдам, которыми правил в Австразии, явиться в войско. Он отправил послов в Нейстрию и Бургундию, чтобы они установили [там] его власть. И известно, что, когда он прибыл в Реймс по пути в Суассон, в городе ему присягнули все епископы и лейды Бургундского королевства; и в Нейстрии тоже, очевидно, большая часть епископов и магнатов желала правления Дагоберта. Хариберт, его брат, попробовал, как смог, захватить королевскую власть; но, вследствие его глупости попытка эта возымела малый успех. Бродульф (дядя Хариберта по материнской линии – прим. автора), желая возвести на престол племянника, стал плести интриги против Дагоберта; но неудачу этой затеи показали события».

Казнив этого мятежного родственника, Дагоберт не стал трогать отличавшегося слабым здоровьем брата Хариберта и выделил ему довольно значительное «долевое королевство» на юге страны в Аквитании, располагавшееся между Сентожем и Тулузой и включавшее Сент, Периге, Каор, Ажен и всю Гасконь к югу от реки Гаронны вплоть до Пиренеев. Пожалуй, более точным будет определить эти владения как апанаж – часть наследственных земельных владений, передаваемая некоронованным членам королевской семьи. «Это было подтверждено клятвами о том, что Хариберт никогда более не будет пытаться отнять у Дагоберта что-нибудь из королевства отца», – подытоживает описание выделенных Хариберту земель «Хроника» Фредегара. Следует отметить, что эти южные области играли также важную стратегическую роль, прикрывая королевство Дагоберта с юга и защищая южные области от давления басков. Впрочем, правил ими Хариберт недолго и умер всего три года спустя. Его сын лишь ненадолго пережил отца.

Итак, Дагоберт I смог получить королевство отца во всей его целостности, и правил франками мудро и справедливо. «Король Дагоберт отличался смелостью, [был] отцом франкам, строг в вынесении приговоров и благодетелем церквям. Он первым начал раздавать церквям святых милостыню из королевской казны. Во всем государстве он установил мир. Слава его дошла до многих народов. На все окрестные королевства нагонял он страх и ужас. Сам же он осуществлял правление франками мирно и в совершенном спокойствии», – восторженно сообщает о его правлении «Книга истории франков».

Однако и ему довелось под давлением местной знати выделять «долевые королевства». Причем если впервые после смерти Хлодвига в 511 г. это было сделано с целью удовлетворения законных претензий всех совершеннолетних наследников мужского пола, то теперь за обособлением явно стояли интересы местных элит. Так, идя навстречу пожеланиям австразийцев иметь собственного короля, Дагоберт сделал таковым своего трехлетнего сына Сигиберта, рожденного австразийкой Рагнетрудой или Райнтрудой. Естественно в свете этого факта, что выделение «долевого королевства» было осуществлено не столько для малолетнего сына, сколько для местных магнатов, желавших иметь максимально широкую автономию и реально править от имени номинального короля: «Он (Дагоберт – прим. автора) отправил Сигеберта, старшего своего сына, в Австразию вместе с герцогом Пиппином в предназначенное для того королевство», – заключает «Книга истории франков».

Когда же у короля франков вскоре родился еще один сын от королевы Нантильды, названный Хлодвигом, Дагоберт приложил все усилия, чтобы сделать его в будущем правителем Нейстрии и Бургундии. Для этого он навязал австразийской знати соглашение, весьма обстоятельно изложенное в «Хронике» Фредегара: «И известно, что, когда в 12-й год правленияДагоберта (633–634 гг. – прим. автора) у него от королевы Нантильды родился сын по имени Хлодвиг, по совету нейстрийцев и по их настоянию он скрепил клятвами соглашение со своим сыном Сигибертом. Все австразийские мангаты и епископы и прочие лейды Сигиберта положили свои руки, что Нейстрия и Бургундия в установленном порядке по договору о наследовании (soledato ordine) после смерти Дагоберта отойдут Хлодвигу. Австразия же целиком, поскольку она по протяженности и по населению равна [Нейстрии и Бургундии], должна была отойти Сигиберту. И все, что уже принадлежало Австразии, этот король Сигиберт сохранял в своей власти, кроме герцогства Дентелин (северный регион Нейстрии – прим. автора), которое было несправедливо отторгнуто австразийцами и которое вновь было присоединено к Нейстрии и подчинено власти Хлодвига. Видно, из страха перед Дагобертом австразийцы волей-неволей заключили это соглашение. Известно, что после, во времена королей Сигиберта и Хлодвига, это разделение сохранялось».

Как видим, «долевые королевства» при Дагоберте I скорее «нарезаны» в расчете на будущее, чем существуют в действительности на момент его правления. Несомненно, что при жизни самого Дагоберта I всем королевством правил он сам. С другой стороны, сам факт коронации малолетнего сына для Австразии и заблаговременного принуждения австразийской знати к признанию пределом владений Хлодвига II свидетельствует о возросших притязаниях и реальных возможностях локальной знати не только осуществлять власть в пределах своих областей, но и влиять, а подчас и определять государственную политику.

Главной опорой своей политики Дагоберт I сделал знать и магнатов, которым щедро раздавал земли. При этом, поскольку за предыдущее столетие земельный фонд фиска был окончательно исчерпан, ему пришлось пойти на беспрецедентные меры, нарушавшие ордоданс Хлотаря II от 614 г. И речь не только о конфискации имений у ряда представителей светской знати. Они были мятежниками, и действия короля находили если не одобрение, то понимание в обществе. Помимо изъятия владений бунтовщиков, король франков провел опись земель фиска, переданных ранее Церкви, и без зазрения совести вернул их назад в казну. Были пересмотрены также сделанные в пользу Церкви завещания частных лиц, что также нарушало еще свежее в памяти современников обещание его отца. Однако Дагоберт был глух к недовольному ропоту церковников. Земли нужны были ему для приобретения верных сторонников, опора на которых способна была обеспечить устойчивость власти и сбор королевского войска, так необходимого для борьбы как с внешними врагами, так и для устрашения внутренних смутьянов.

Во внешней политике Дагоберт I также стал последним монархом династии Меровингов, оказавшим существенное влияние на состояние международных отношений. По всей видимости, близким к реальности будет утверждение, что он пытался играть на Западе ту же роль, которую некогда выполнял остготский король Теодорих Великий (470–526) и на которую претендовали в меру своих возможностей Хлодвиг (481–511), а также его сын Теудерих I (511–533) и внук Теудеберт I (534–548). Так, Дагоберт активно вмешивался в дела вестготской Испании и лангобардской Италии, защищал свою страну на западе от бретонцев, от которых добился изъявления покорности, и на юго-западе от басков, которые также после ряда битв дали клятву верности. Король расширял по мере возможности пределы своего государства на северо-восток за Рейн, и можно предположить, что именно его активностью обязаны своим появлением в это время первоначальные редакции «Алеманнской правды» (PactusAlamannorum) и «Баварской правды» (Lex Baiuvariorum). Наконец, он поддерживал активные дипломатические сношения с Византийской империей, с императором которой Ираклием (610–641) заключил около 630 г. «вечный мир» и договаривался о совместных действиях против славян. Будет Дагоберт воевать и с государством Само – раннесредневековым государственным образованием славян, располагавшимся на территории современных Чехии, Нижней Австрии, отчасти Силезии, Словакии и Словении.

Наконец, двор Дагоберта задолго до придворной Академии Карла Великого стал плавильным котлом, в вареве которого, переплавляясь и трансформируясь, зарождалась средневековая Франция. Именно здесь потомки галло-римлян окончательно вливались в состав франкской общности, а франки заканчивали свой путь романизации в языковом, религиозном и культурном отношении.

Наибольший же след в памяти крайне религиозных людей средневековья оставил он благодаря тому, что в его правление, согласно устоявшемуся позже преданию, были обретены святые мощи мученика Дионисия и на месте их нахождения основано парижское аббатство Сен-Дени. Ко времени его правления действительно относится строительство или, скорее, масштабное обновление и украшение здания церкви Сен-Дени, где он и был впоследствии погребен, а чуть позже его смерти, в середине VIII в. произошло и формирование знаменитого аббатства.

Окончательно образ святого короля, основателя аббатства и строителя базилики Сен-Дени был закреплен позже. В 835 г. аббат Сен-Дени Хильдун и монах Хинкмар создали труд, названный Gesta Dagoberti — «Деяния Дагоберта», в котором, прославляя святых Дионисия, Рустика и Елевферия, не обошли вниманием и почтением также не отличавшегося святым нравом при жизни Дагоберта I (достаточно вспомнить его многочисленных наложниц, перечень которых по утверждению автора фредегаровой «Хроники», даже не стоит приводить, поскольку он неимоверно обширен). Именно здесь впервые появился сюжет, повествующий о спасении короля из лап бесов, увлекавших его в ад после смерти, святыми Дионисием, Маврикием и Мартином, который был ими взят якобы из хартии святого Авдуена.

В XIII в. автор «Больших французских хроник» воспроизвел эту красивую благочестивую легенду уже в переложении с латыни на французский язык. В ней сказано, что в день смерти короля некий отшельник узрел «в море… толпу бесов, увлекавших, словно в лодке, душу короля Дагоберта; они жестоко ее били и мучили и тянули прямо в жерло Вулкана. Но он беспрестанно кричал и звал на помощь трех святых из Рая – святого Дионисия Французского, мученика, святого Мартина и святого Маврикия… и потом стало видно, как эти трое славных святых, которых он звал на помощь, спускаются, в сиянии и облаченные в белые одежды. «Они явились мне, – говорит отшельник, – и я в великом страхе спросил их… кто они такие, и они ответили, что они те, кого призывал Дагоберт для избавления: Дионисий, Маврикий и Мартин, и что они спустились, чтобы освободить его из рук бесов и потом принести на лоно святого Авраама. После этого они покинули меня, подлетели к врагам, отобрали у них душу, истерзанную угрозами и побоями, и унесли ее к вящей радости Рая…». Эта легенда отражена в двух выразительных, тонко передающих дух и движение происходящего скульптурных композициях на центральной части памятника, воздвигнутого в базилике Сен-Дени в XIII в. по распоряжению другого поистине благочестивого французского короля Людовика IX Святого (1226–1270). Пожалуй, это пышное надгробие может считаться одним из лучших символических памятников по всей меровингской эпохе в истории Франции.

Дальнейшая история королей династии Меровингов не представляет никакого существенного интереса. Ведь именно с 639 г. после смерти Дагоберта I династия начинает стремительно и бесповоротно вырождаться. Начинается так называемая эпоха «ленивых королей», когда, по словам биографа Карла Великого Эйнгарда, меровингские короли не имели уже никакой реальной власти и лишь покорно выполняли чужую волю. Настоящая политическая жизнь кипела в стороне от меровингских королей (хотя их формальный статус активно использовали), и тон ей задавали представители местной региональной знати во главе с майордомами.

Весьма показательной историей этого времени стала попытка замещения законного наследника королевской власти сыном одного из могущественных майордомов, произошедшая после смерти короля Австразии Сигиберта III (632–656). Согласно завещанию этого правителя престол должен был перейти к его малолетнему сыну Дагоберту II, опека над которым была поручена наследственному майордому из могущественной династии Пипинидов, сыну Пипина I Ланденского Гримоальду. Однако майордом решил поступить иначе и навязать королю свою игру. Для этого он вначале принудил Сигиберта III усыновить сына майордома, который при усыновлении даже сменил имя, приняв одно из родовых меровингских имен и став Хильдебертом. Когда же Сигиберт III умер, то Гримоальд постриг законного наследника Дагоберта II в монахи и выслал в далекую Ирландию, а королем был провозглашен «Хильдеберт III». Комбинация была разыграна эффектно, беззастенчиво и неприкрыто, и, возможно, уже тогда династия Меровингов сменилась бы новой, если бы не возмущение произошедшим со стороны недовольных политикой майордома Гримоальда представителей австразийской знати. Оно позволило вмешаться в дела Австразии майордому Нейстрии Эброину, правившему там под прикрытием службы нейстрийскому королю Хлотарю III (657–673). Гримоальд и «Хильдеберт III» были в 662 г. захвачены в плен. И зарвавшегося австразийского майордома казнили. Видимо, неудача этой узурпации, а также инерция традиции, согласно которой быть королем мог только представитель рода Меровингов, отсрочили падение династии еще почти на столетие.

Борьба за единство королевства велась теперь не королями-Меровингами, а их майордомами. И победителем из нее в 687 г. вышел майордом Австразии Пипин Геристальский (687–714), который был внуком Пипина Ланденского и епископа Арнульфа Мецского, а свое прозвище получил по одному из своих имений. В битве при селении Тертри (неподалеку от Сент-Кантена, города в регионе О-де-Франс на правом берегу Соммы в 150 км к северо-востоку от Парижа) он победил майордома Нейстрии Бертерия, правившего от имени короля Теудериха III (675–691). «Тогда поднялся Пипин Австразийский, собрал большую армию и двинул войска против короля Теудериха и Берхара. Когда же сошлись они друг с другом в битве у местечка Тертри и сражались, то обратился в бегство король Теудерих вместе со своим майордомом Берхаром. Пипин остался победителем… Пипин принялся осуществлять собственное правление как майордом короля Теудериха. Он завладел казной и, оставив при Теудерихе одного из своих людей, некоего Нордеберта, возвратился в Австразию», – сообщает «Книга истории франков». «После этого Пипин принял короля Теудериха и управляя всеми королевскими дворцами, остался в Австразии», – говорит об этом событии также фредегарова «Хроника».

Таким образом, захватив короля в плен, Пипин вынудил его провозгласить себя майордомом всего Франкского королевства, приняв титул dux et princeps Francorum. «Пипин, отправив короля Теудериха в его королевскую виллу Монмак на Уазе, где его содержали с почетом и уважением, сам стал править королевством франков», – сказано об этом в «Анналах Меца». И даже если сама победа в битве при Тертри в 687 г. не имела в усилении положения майордома Австразии решающего значения, его последующая деятельность с опорой на Австразию и многочисленные монастыри австразийско-нейстрийского пограничья позволила ему окончательно утвердить свою власть. Лишь для проформы Пипин Геристальский посадил отдельных майордомов в Нейстрии (там эту должность занял его зять) и в Бургундии (здесь он правил через своих сыновей). С этого времени окончательно правили майордомы, а короли лишь освящали своим присутствием их политику, будучи в реальности заложниками обстоятельств и послушными марионетками в руках могущественной династии майордомов.

Неизвестна даже точная династическая линия Меровингов с начала VIII в. Ведь теперь авторы хроник больше интересуются генеалогией и деятельностью тех, в чьих руках находится реальная политическая власть, то есть майордомов. Лучше всего положение последних королей династии Меровингов передает все тот же Эйнгард: «Кроме пустого титула и скудного содержания, которое определял ему майордом, имел он всего лишь одно, да и то крошечное, поместье, служившее ему жилищем и поставлявшее немногочисленную прислугу. Куда бы король ни отправлялся, он ехал в повозке, запряженной, по деревенскому обычаю, парой волов, которыми правил пастух. Так ездил он во дворец, на народные собрания, проводимые ежегодно для пользы государства, и так же возвращался домой. Об управлении же королевством и обо всех внутренних и внешних делах заботился майордом».

Впрочем, читая эти строки, следует учитывать, что писал их историк, прославляющий уже следующую династию – Каролингов, нуждавшийся в создании «черной легенды» о безвольности последних правителей династии Меровингов, которая оправдывала произошедшую смену династии. Гораздо вероятнее предположить, что сама система правления последних Меровингов была достаточно традиционной и устойчивой, восходя корнями к сложившимся на рубеже VI–VII вв. традициям. Она представляется нам неэффективной лишь сквозь призму новых, введенных уже Каролингами форм управления государством, в особенности последующего блистательного правления Карла Великого, и, в немалой степени, созданных позже источников. Были, впрочем, и вполне реальные причины, которые вели к ослаблению власти королей династии Меровингов.

Так, с уходом из жизни Дагоберта I надолго ушла в прошлое эпоха великих франкских завоевательных походов, позволявших добывать трофеи и богатую дань с покоренных народов, обеспечивавшие королям-победителям не только славу, но и верность подданных. Оскудела казна, утратившая доходы с растащенных земельными магнатами в родовую собственность земель государственного фиска. Немалую часть бывших государственных налоговых поступлений досталась и Церкви. Даже взимание штрафов или чеканка монеты не были теперь исключительной королевской прерогативой, и все чаще этим занимались местные магнаты и церковные учреждения. Давал о себе знать и упадок городской жизни, существенно снизивший поступления в королевскую казну за счет косвенных налогов.

Когда в 737 г. умер очередной безвестный меровингский король, бывший тогда майордомом знаменитый Карл Мартелл и вовсе не стал назначать на его место нового формального монарха. И целых шесть лет, вплоть до 743 г. франки прожили вовсе без королевской власти. Точнее, под давно уже привычной им властью майордомов. Сыновья Карла Мартелла Карломан и Пипин вернулись к старой традиции возведения на престол королей из дома Меровингов и короновали в 743 г. последнего из них – некоего Хильдерика III (743–751), который в одной из сохранившихся грамот так подобострастно обращался к своему могущественному майордому и, значит, подчиненному, слуге: «Хильдерик, король франков, вельможному Карломану, который посадил нас на трон». Впрочем, все давно уже перевернулось, и слугами были сами короли, которыми повелевали майордомы. Не удивительно поэтому, что Хильдерик III, послушно воле своего господина, позволил постричь себя в монахи, и нисколько не сопротивлялся тому, что Пипин Короткий был с благословения Папы Римского Захария (741–752) коронован как франкский король. Династия Меровингов сменилась династией Каролингов.

Заметный отечественный медиевист ХІХ в. харьковский профессор Василий Карлович Надлер (1840–1894) так охарактеризовал связь Меровингской монархии и Каролингской империи в своих изданных в 1887 г. в виде литографированного курса «Лекциях по истории средних веков»: «Каролингская империя была естественным продолжением предшествовавшей ей монархии меровингской… Единственное различие между прежними и новыми порядками заключается в тех христианских идеях, которые лежали в основании монархии Карла Великого». Действительно, династия Каролингов выросла на плодотворной почве, возделанной и удобренной меровингскими королями. И даже если сама династия Меровингов в итоге выродилась и сошла с исторической арены, в самом ее угасании проявлялись живительные силы, питающие росток нового общества и нового государства. Так в живой природе завершается биологический цикл одного организма, чтобы его плоть произвела живительные соки для зарождения, питания и развития другого организма – нового, молодого и сильного. В случае с государством Каролингов этот организм оказался к тому же и блистательным, превзойдя и затмив своего отошедшего в вечность предшественника.

Первая половина – середина VIII в. стала в истории Франкского королевства эпохой великих испытаний и не менее грандиозных трансформаций, в которых из одного из варварских королевств рождалась вначале империя, а вместе и отчасти вслед за ней и средневековая Франция. Эти вызовы и преобразования оказались связаны с именами могильщиков старой династии Меровингов и основателей новой династии Каролингов Пипина IΙ Геристальского (687–714), Карла Мартелла (714–741) и Пипина ІIІ Короткого (741–751/751–768). Вызовы, с которыми пришлось столкнуться каждому из них, были опасными и разрушительными для всего государства франков, и не найди они тогда ответов, адекватных требованиям времени, история всей Европы могла оказаться совсем иной. Если бы Пипин Ι Геристальский вовремя не объединил в своих руках всю власть в Regnum Francorum, контролируя, за исключением Аквитании, все его части, а его сын-бастард Карл Молот не отразил, опираясь на объединенные силы франков, нависшую с юга, из-за Пиренеев, арабскую опасность, то, вполне возможно, мы писали бы не о единой христианской Европе, но о великом мусульманском мире, раскинувшемся от Индии до Ла-Манша. И кто знает, где бы остановилось победоносное шествие зеленого знамени ислама? Смогла бы устоять Византия, если опасный враг подошел к ее владениям не только с востока, но и с запада? Какую веру избрала в Х в. оформлявшаяся варягами в подобие государственного образования Русь и кто, в итоге, пересек бы на быстроходных парусных судах Атлантический океан?

Успехи военных побед Карла Мартелла, равно как и победных походов его внука Карла Великого, начали коваться именно в правление майордома всего Франкского королевства, dux et princeps Francorum, Пипина Ι Геристальского. Сама уже победа в битве при Тертри в 687 г. была обусловлена особенностями социально-экономического развития Австразии, в которой дольше всего сохранялось свободное общинное землевладение, а значит и основа для народного ополчения, многочисленного войска высокомотивированных пехотинцев, стремившихся обрести добычу и славу в бою.

Тогда как в Нейстрии майордом вынужден был искать поддержки нескольких соперничавших между собой знатных родов, каждый из которых обладал собственным войском и мог приводить его на войну по собственному желанию, австразийский майордом имел возможность встать во главе не зависевшего от сиюминутных интересов знати племенного воинства и выдвинуть его в поход. Свободные воины-общинники Австразии видели в майордоме общего военного вождя, подобного тому, каким некогда был Хлодвиг, тогда как предводительствовавшие собственными военными отрядами магнаты Нейстрии чувствовали в усилении чьей-либо власти, в том числе и даже, прежде всего, власти рода майордома, угрозу собственным позициям. Поэтому там, где майордом Австразии находил всеобщее доверие и поддержку, его нейстрийскому коллеге приходилось иметь дело с запутанным клубком личных интересов, разногласий и кривотолков аристократов, которые стремились использовать собственные вооруженные силы исключительно в частных, родовых интересах.

О том, что нейстрийская знать колебалась в своих противоречивых интересах, хорошо свидетельствует «Книга истории франков», так описывающая выборы майордома Нейстрии, ставшего впоследствии соперником Пипина Ι Геристальского на поле битвы при Тертри: «Франки же были различных мнений и колебались туда-сюда. В конце концов, будучи все еще не едины во мнениях, они, к несчастью, набрели на Берхара, невзрачного, неумного и неспособного к совету мужа и определили его майордомом». Еще более интересно сообщение продолжателя «Хроники» Фредегара, сообщающего, что многие представители знатных родов Нейстрии отложились от собственного короля и майордома и завязали сношения с австразийцами в готовности переметнуться на их сторону: «В то же время умер упомянутый майордом Варатон. У него была знатная и деятельная жена Ансфельда, зять которой Берхар, принял достоинство майордома дворца. Он был низкого роста, посредственной сообразительности, легкомыслен и пылок, расположение и советы франков всегда презирал. Вознегодовав, франки Авдорамн, Реол и многие другие покинули Берхара, обменялись заложниками с Пипином, утвердили с ним дружбу и стали науськивать его против Берхара и остальной части франков». Австразийская знать была гораздо слабее, вынужденной покориться силе своего гегемона, бывшего одновременно и важнейшим государственным чиновником, и главой наиболее могущественного семейства страны – мощного рода Пипинидов-Арнульфингов. Не удивительно вследствие этого, что внутренне единое австразийское войско, всецело поддерживавшее своего герцога-майордома, одержало в итоге победу над разобщенной армией из отрядов нейстрийской знати.

Итак, как сообщает продолжатель «Хроники» Фредегара, «Пипин собрал войско, выдвинулся из Австразии и пошел войной против короля Теодерика и Берхара. Они встретились у города Сен-Кантен и в местечке Тертри сошлись в битве друг с другом. Когда Пипин с австразийцами стали одерживать верх, король Теодерих с Берехаром обратились в бегство. Пипин вышел победителем, преследовал их и покорил страну».

Майордом Австразии смог сполна воспользоваться результатами своей победы, по-своему не менее значимой, чем сражение Хлодвига с Сиагрием в 486 г. И если битва двухвековой давности утвердила франкское владычество над ядром Галлии и благоприятствовала созданию Франкского королевства, то брань 687 г. позволила постепенно объединить под единым владычеством разобщенные части этой державы франков и, в итоге, передать ее в целостном виде от династии Меровингов династии Каролингов.

Пипин стал «первым майордомом королевства» (coepit esse principale regimine maiordomus), по определению «Книги истории франков», или же «майордомом всего королевства франков» (Pippinus Auster maior domus regiae principatum Francorum suscepit), по словам Анналов монастыря св. Германа. Был у победной баталии Пипина II и иной, не менее значимый результат: окончательное осознание того, что всевластие местных магнатов, пекущихся лишь о собственной выгоде и интересах, способно лишь подрывать центральную власть в королевстве.

Следующие годы своего правления майордом Пипин II проведет в активной деятельности по насаждению в государстве франков собственной власти с опорой на верных ему людей, прежде всего родственников, назначавшихся на ключевые посты во всех регионах обширной страны. При этом верность назначенцев обеспечивалась, судя по всему, не только родовыми связями, но и крупными земельными пожалованиями, предоставлявшимися на условиях личной преданности. Видимо, уже на рубеже VII–VIII вв. можно говорить о начале складывания системы вассально-сеньорильных отношений, когда получение того или иного владения было непременно связано с обязательствами по выполнению тех или иных повинностей или, скорее, служб по отношению к сюзерену-жалователю. Это было крайне важно, поскольку именно бездумная раздача земель представителям знати, не накладывавшая практически никаких обязанностей по отношению к дарителю, помимо эфемерной и мимолетной благодарности, стали одной из важнейших причин ослабления королей из династии Меровингов в десятилетие после смерти Дагоберта I (629–639 гг.). Транжирство привело к окончательному исчерпанию земель государственного фиска, причем, лишив казну доходов, не дав королю преданных и верных сторонников. Знать, присваивавшая себе имения силой, хитростью, коварством и достигавшимися в сложных переговорах соглашениями, воспринимала дарения и уступки со стороны слабых королей как должное и не считала себя связанной какими-либо условностями ни по отношению друг к другу, ни относительно королевской власти.

Собственно говоря, установившиеся в течение середины – второй половины VIII в. династии майордомов сами оказались наибольшими выгодоприобретателями в сложившейся ситуации. Ведь помимо получения наибольших земельных владений, закреплявшихся за их родами, они также, по сути, приватизировали контроль над королями династии Меровингов. Однако система, выгодная для знатных родов, была гибельной для державы, и по мере осознания и принятия майордомами своей новой роли фактических правителей «долевых королевств» государства франков, они начинали с ней бороться.

С особой активностью устранение старых устоявшихся порядков и насаждение новых практик должно было начаться после объединения страны Пипином II Геристальским в 687 г. Оно открывало немалые возможности для перераспределения земельного фонда в пользу нового фактического правителя объединенного королевства, который мог конфисковать владения у своих врагов, проигравших в битве при Тертри, и перераспределять их в пользу своих сторонников, одновременно требуя от последних выполнения тех или иных, но вполне определенных обязательств. Видимо, так и произошло, хотя свидетельства источников по этому поводу крайне обрывочны и туманны. С определенной уверенностью можно проследить лишь назначение на ключевые государственные посты ближайших родственников, а также активную опору майордома-победителя на монастыри, такие как Сен-Вандриль, Жюмежье, Нивель, Лобб, Сен-Арнульф, Отвийе, Мутье-ан-Дер, Туссонвал и другие.

Поддержка со стороны Церкви обеспечивала Пипину Ι необходимый пропагандистский ресурс, тогда как наличие в его руках реального земельного фонда и слава триумфатора позволяла сосредоточить на себе чувства верности и преданности, получаемые взамен за вознаграждение. Оставалось лишь преобразовать эти чувства в конкретные, четко оговоренные обязательства, а также гарантировать их сохранение по отношению не только лично к самому Пипину Ι, но и к его наследнику. Эти две задачи были непростыми, однако, как показала история, возвысившейся династии майордомов удалось в итоге с ними справиться.

Отдельно следует упомянуть еще об одном важном аспекте, который стал очевиден к концу VII – началу VIII вв. и мог быть выявлен и осознан современниками в битве при Тертри в 687 г., либо, скорее, в целом ряде чуть более ранних и несколько более поздних сражений. Речь о стремительно возросшем к этому времени значении конницы на полях сражений.

В раннем средневековье вплоть до VII в. включительно повсеместно в Европе основным, наиболее многочисленным и решающим исход сражений родом войск была пехота. Начиная со времен Поздней античности и Великого переселения народов, варварские отряды, трансформировавшиеся затем в войска раннесредневековых королевств, состояли из свободных воинов-общинников, сражавшихся пешими. Сталкиваться им пришлось либо с такими же пешими римскими легионами, либо с однородными или, по меньшей мере, весьма близкими им по составу, вооружению и тактике боя ополчениями других варварских народов. В качестве решающей силы на полях сражений конница появилась лишь с приходом в Европу в конце IV – начале V вв. гуннов, военная мощь которых была во многом обусловлена именно благодаря массовому применению конницы против местных войск, состоявших преимущественно из пехотинцев. Именно с V в. в войсках европейских варварских народов начали появляться конные отряды, однако длительное время, вплоть до середины – второй половины VII в. конница не составляла решающей или даже существенной силы в общем составе вооруженных сил королевств. Воевать на коне было престижно, однако это скорее подчеркивало высокий социальный статус конного воина, чем было его существенным преимуществом в бою.

Помимо более высокой мобильности при переброске войск и маневренности на поле боя конник не имел каких-либо действительно весомых преимуществ перед пехотинцем, тем более в том случае, когда небольшому отряду всадников приходилось иметь дело со значительно превосходящей по количеству и хорошо обученной пехотой. В условиях, когда приобрести и содержать обученного боевого коня было крайне затратно, а сам кавалерист не имел весомых преимуществ перед пехотинцем, это вело, если не к игнорированию, то во всяком случае крайне замедленному развитию этого рода войск в армиях раннесредневековых варварских королевств.

Недостаточная эффективность кавалериста на поле боя в эпоху европейского Раннего средневековья была, как, собственно, и в эпоху Античности, обусловлена сугубо техническим, точнее даже сказать механическим моментом. Вплоть до появления в Европе в эпоху Великого переселения народов восточных кочевников, европейцы не знали стремян и особой конструкции седла, обеспечивающих уверенную, прочную посадку конника. Всадник, недостаточно крепко сидящий на коне, не мог нанести достаточно эффективный удар ни копьем, ни мечем, ни булавой. И уж тем более совершенно невозможно было использовать главное преимущество кавалериста перед пехотинцем – практически полутонный совокупный вес воина и боевого животного, позволяющий нанести таранный удар копьем, используя кинетическую энергию стремительного движения всей совокупной массы спаянных воедино, благодаря комбинированию стремян, седла, узды и упряжи, человека и несущейся вскачь лошади.

Все начало меняться с постепенным заимствованием у кочевых народов стремян и конструкций седел, а также практики применения шпор и особого устройства упряжи. Изменения не были одномоментными, новшества приживались в течение многих десятилетий, но к середине – второй половине VII в. уже можно было говорить о том, что конница приобрела самостоятельное и при этом достаточно весомое значение на поле боя. Отныне всадник мог рубить мечем, колоть копьем и дробить булавой, привстав на стременах и удерживая коня в узде. Это позволяло задавать направление удара и вкладываемую в него силу, действуя порой всем собственным весом воина, и не бояться при этом вылететь из седла.

Не приходится сомневаться, что изменение сугубо технических возможностей использования конников на поле боя привело к революции военного дела Средневековья. Однако еще более значимыми оказались социальные последствия произошедшего. С одной стороны, эффективность всадника позволяла заменить им одним нескольких пехотинцев. Это позволяло либо уменьшить количество войска, не теряя его совокупной боеспособности, либо же нарастить боевую мощь, многократно усилив пехоту кавалерией и комбинируя их применение в бою.

С другой стороны, содержание одного воина-кавалериста и его боевого коня вместе со всем необходимым для ведения боя оружием, защитным доспехом, амуницией оказалось чрезвычайно дорогим. Более того, в отличие от пехотинца варварского народного ополчения, которому, для того чтобы стать в строй, достаточно было оторваться от повседневных бытовых занятий, коннику требовались многие месяцы и годы непрестанных тренировок, совершенствования умений и навыков обращения с оружием и управления лошадью.

Все это имело два важнейших последствия. Первым из них стала профессионализация военного дела, которое отныне во все большей степени сосредотачивалось в руках подготовленных воинов, специалистов, в совершенстве владеющих боевым мастерством. Они уже не могли и не должны были заниматься повседневной хозяйственной деятельностью, ведь все их время и силы уходили на профессиональную подготовку. Да и обеспечить собственным трудом покупку всего необходимого для всадника комплекса вооружения, экипировки и боевого коня, равно как и его содержание, они уже никак не могли. Их должен был кто-то содержать, пока они тренировались, и за счет добытых кем-то иным средств они должны были иметь возможность получить все необходимое для войны снаряжение. В этом заключалось второе последствие, которым стала элитаризация военного дела и отлучение от него основной массы взрослых мужчин, способных нести военную службу. Отныне именно эти лишенные права носить оружие и низведенные до простого податного населения работники должны были обеспечивать элитных воинов-кавалеристов всем необходимым, а те, взамен, должны были защищать своих кормильцев.

Описанная схема, безусловно, является крайне упрощенной, однако она хорошо позволяет описать и осознать трансформации, происходившие во франкском обществе второй половины VII – первой половины VIII вв. и, что самое главное, понять в их контексте политику Пипина IΙ Геристальского и его преемника Карла Мартелла. Исподволь происходившие изменения в военном деле и его организации, постепенно накапливались в течение десятилетий, и современники, если и не были способны осознать их на абстрактно-теоретическом уровне, то, несомненно, должны были интуитивно, на уровне банального здравого смысла, понять, как следует на них реагировать и использовать складывавшуюся ситуацию наиболее выгодным для себя образом. Поскольку главным источником дохода в окончательно аграризировавшемся в VII в. франкском обществе стала земля и сельскохозяйственный труд на ней, было очевидно, что именно земледелие должно стать базовым источником доходов для финансирования профессионального конного войска.

Вследствие того, что воинов требовалось меньше, чем было боеспособного мужского населения, следовало отстранить свободных общинников, имевших право владения оружием, от военного дела, и одновременно принудить их обеспечивать своим трудом содержание воинов-кавалеристов. Наконец, нужно было выработать и отладить собственно сам механизм получения средств и содержания войска, с одной стороны, и систему связи-зависимости каждого из воинов с общим управляющим центром, условно говоря, с правителем государства, являющимся одновременно верховным главнокомандующим.

Решение всех описанных выше задач оказалось в высшей степени простым и изящным, по-своему элегантными, очевидно, единственно возможным в существовавших на то время условиях. Чтобы его понять, следует провести сравнение с привычным для нас регулярным государством, имеющим возможность через отлаженный механизм налогообложения собирать необходимые средства для содержания профессиональной армии и финансировать оторванных от производительной деятельности боеспособных мужчин – профессиональных военных – за счет этих средств. При этом армия является инструментом в руках государства, которое обладает монопольным правом на применение насилия по отношению к собственным гражданам-подданным. Наличие этого права у государства и жесткое наказание за попытки его нарушения являются залогом не только поддержания гражданского правопорядка, но и гарантируют сбор налогов, необходимых для содержания армии, являющейся, как уже было сказано, аппаратом насилия. Круг, таким образом, замыкается. Эта крайне упрощенная схема напоминает военную диктатуру с жестким сословным, чуть ли не кастово-варновым, делением, однако она позволяет увидеть главное отличие регулярного государства от раннесредневекового королевства.

В королевстве франков в VII в. уже практически отсутствовали механизмы централизованного сбора поземельных налогов, необходимых для содержания регулярной армии, а сами материально-технические возможности эпохи находились на столь низком уровне, что лишь такие жестко централизованные государства с отлаженным бюрократическим аппаратом, как, например, Византийская империя, могли позволить себе иметь вооруженные силы, которые можно назвать современным термином «армия». Что оставалось делать франкам в такой ситуации? Лишь одно – максимально приблизить воина-профессионала к источнику его финансирования, исключив тем самым из схемы содержания войска централизованный сбор налогов и их перераспределение государством. Иными словами, нужно было сделать так, чтобы каждый отдельный воин самостоятельно осуществлял сбор необходимых ему для несения военной службы средств с определенного количества, предназначенного для этой цели трудового населения. Воин, таким образом, становился одновременно и полицейским надзирателем за правопорядком, имеющим право вооруженного насилия, и налоговым сборщиком в одном лице.

Круг вновь замыкался, однако в нем, на первый взгляд, было утеряно главное, ради чего все затевалось – государственная власть, позиция верховного главнокомандующего. Как сделать так, чтобы воин, имеющий возможность самофинансирования, был зависим от государства и был вынужден служить ему, а не творить частный произвол, ограниченный лишь произволом таких же воинов-соседей? Для устранения возникавшей проблемы нужно осуществить еще одну правовую операцию, а именно: сделать контроль воина над получением средств из определенного источника доходов условным, зависимым от выполнения определенных служебных обязанностей по отношению к верховному собственнику предоставленного ему в условное временное пользования источника дохода. Иными словами, франкский воин-кавалерист должен был получать право на сбор средств с определенного земельного владения ровно на то время, пока исправно нес службу, и терял это право, как только переставал выполнять свои служебные обязанности.

Подводя итог этому в высшей степени схематичному описанию, следует еще раз заметить, что все происходившие во франкском обществе трансформации были крайне медленными, растянутыми на десятилетия и даже столетия. Если использовать удобное для аграрной эпохи раннего средневековья сравнение с земледелием, можно сказать, что франкские майордомы середины – второй половины VII в. взрыхлили и увлажнили грунт для будущих посевов, Пипин Ι Геристальский, объединив страну, бросил в землю первые пробные зерна, а Карл Мартелл стал уже активным сеятелем того, что дало первые всходы при нем и его сыне Пипине II Коротком и в полную силу заколосилось при Карле Великом.

Как в сельском хозяйстве выращивание плодоносящего растения занимает многие месяцы и даже годы, так и окончательное становление системы содержания конного войска вызревало десятилетиями, около полутора столетий. И точно так же, подобно выполнившему свой жизненный цикл организму, дав мощные всходы и обильный урожай при Карле Великом, она увяла или, точнее, переродилась и разветвилась, чтобы питать уже новую систему социально-политических отношений. При этом во время становления новой системы комплектования войска, параллельно с этим молодым культурным растением долгое время продолжала, словно вездесущая и стойкая старая дикорослая трава, жить традиционная система народного ополчения, обеспечивавшая франкское войско многочисленной пехотой. Именно она дала возможность австразийскому майордому победить в битве при Тертри в 687 г., и именно она, не исчезнув потом в течение еще многих десятилетий, хотя и во многом переродившись, была, наряду с конницей, важным залогом побед Карла Великого.

Итак, в самом конце VII и самом начале VIII веков майордом всего Франкского королевства Пипин ΙI Геристальский стоял лишь у самого начала становления той военной машины, которая станет основой войска Карла Великого. Однако вклад майордома-реформатора сложно переоценить, ведь ему приходилось создавать нечто абсолютно новое, не имевшее известных ему аналогов и прецедентов, которые можно было бы взять в качестве образца для подражания. Одновременно он вынужден был считаться с устоявшимися традициями, казавшимися современникам извечными, а потому священными и нерушимыми. Это нам может показаться слишком медленным и затянувшимся на долгие десятилетия реформаторский путь, пройденный франкским государством на рубеже VII–VIII вв. По меркам эпохи он был стремительным и чуть ли не молниеносным, ведь на то, на что в современном мире требуются порой доли секунды, в мире раннего средневековья уходили дни, иногда недели, порой многие месяцы, а то даже и годы.

К примеру, сообщение о принятом решении двигалось из конца в конец обширного Франкского королевства не со скоростью радиоволны, а со скоростью конного гонца, нередко проводившего в пути несколько недель. К тому же, воспользоваться услугами посланца-всадника могли в лучшем случае несколько десятков могущественных франкских аристократических родов или высокопоставленные служители Церкви, совсем не так, как в современном мире, где мобильный телефон стал обыденным предметом повседневности, доступным абсолютно каждому, за крайне редким, стремящимся к нулю исключением, европейцу.

Таким образом, то, что начал предпринимать майордом Пипин I, заключалось в создании абсолютно новой беспрецедентной системы комплектования конного тяжеловооруженного (в перспективе закованного в тяжелую броню) войска, верного главнокомандующему и способного к автономному, независимому от усилий центральной власти самообеспечению как в мирное, так и в значительной степени в военное время. Можно предположить, что решающим толчком к осознанию необходимости создать войска нового типа стала именно битва при Тертри. Она показала важность объединения сил разных частей королевства франков для достижения решающего перевеса на поле брани, с одной стороны, а также комбинирования в сражении действий пехоты, состоявшей из свободных воинов-общинников, и конницы из отрядов магнатов-землевладельцев, с другой. Очевидно, что победа над нейстрийцами позволила Пипину I получить в свои руки определенный земельный фонд из имений, выступивших против него и разгромленных представителей знати. Эти владения победитель мог щедро раздавать своим сторонникам в обмен на личную верность и преданность.

Возможно, благодаря покровительству и поддержке со стороны крупных монастырей, он мог также отчасти использовать для этого и церковные земли. «А поскольку королевская власть ослабевала, поскольку оскудевали ее владения и источник богатства – нерв войны – стал лишаться крови, то появился риск того, что чувство верности к этой власти притупится или, что еще хуже, обратится на другой объект. И вот появился такой человек, как Пипин. Пипин – неоднократный победитель на полях сражений как с внутренними, так и с внешними противниками, обладатель значительного количества земель, полученных в наследство и захваченных силой, имеющий в своем распоряжении настоящую пропагандистскую машину, благодаря сети церковных учреждений, одариваемых им самим, равно и его близкими. Ему удается не только завоевать славу воина, подобную той, которой обладал в свое время Хлодвиг, но обратить на себя чувство преданности, показав свою способность его вознаграждать. Отныне к Пипину, к собранным им богатствам и возможной военной добыче, устремляются те, кто ищет покровительства и силы. Но мир, подчиненный Пипину, был привязан к его личности, он отнюдь не подразумевал его потомство», – напишет о сложившейся к началу VIII в. во Франкском королевстве ситуации известный современный французский медиевист Стефан Лебек.

Действительно, базировавшаяся лишь на неформальных отношения личной преданности система дала сбой сразу после смерти Пипина I Геристальского 14 декабря 714 г. Тогда началась борьба за наследство великого майордома, и это позволило целому ряду знатных родов вновь отложиться от центральной власти и успешно претендовать на полную политическую независимость.

Так, в Аквитании и Васконии – стране предков современных басков – возникло самостоятельное герцогство во главе с принцепсом Одоном (Эдом) Великим (700–735), абсолютно не считающееся ни с призрачной властью номинальных королей династии Меровингов, ни с кем-либо из претендовавших на реальную власть в королевстве майордомов, в том числе и с наследниками Пипина II.

Немедленно отделилась от Австразии и Нейстрия, где был избран свой собственный майордом по имени Раганфред, возобновивший противостояние с австразийцами. Щедро подливал масло в огонь и разразившийся династический кризис в доме Пипинидов-Арнульфингов, в котором не оказалось единого наследника, поскольку Пипин пережил обоих своих законных сыновей. Старший из них по имени Дрогон умер в 708 г. и был похоронен в Меце рядом с погребением своего прадеда епископа Арнульфа Мецского. Младшего же сына Гримоальда убили неподалеку от Льежа, когда он направлялся навестить своего больного отца. «Когда в свою очередь Пипин заболел в Жюпий-сюр-Мез и когда к нему приехал сам Гримоальд и отправился в базилику Святого мученика Ландберта помолиться, он был жестоко убит преступным мужем по имени Рантгар», – сообщает об этом анонимный продолжатель «Хроники» Фредегара.

Важно обратить внимание на то, что к этому времени должность майордома окончательно утвердилась в качестве наследственной, принадлежащей одному роду, и хронисты уделяли вопросам преемственности в майордомском роде гораздо больше внимания, нежели малоинтересной уже династической преемственности в доме номинальных королей из династии Меровингов. Это хорошо свидетельствует о том, кому на самом деле принадлежала в то время реальная власть в королевстве. «И была у него жена знатная и мудрейшая по имени Плектруда, и родил он от нее двоих сыновей, старшему имя было Дрогон, младшему – Гримоальд», – пристально следит за родом Пипина II тот же продолжатель «Хроники» Фредегара, который лишь скупо сообщает о смене на престоле королей из династии Меровингов, не упоминая даже об их матерях, которые имели еще менее реальное значение, нежели отцы. «Король Теодерик, однако, умер (в 690 г. – прим. автора), правил же он 17 лет. Хлодвига, его малолетнего сына, возвели на престол. Немного лет спустя, однако, упомянутый король Хлодвиг, заболев, умер (в 694 г. – прим. автора). Правил же он 4 года. Хильдеберт, брат его, воссел на трон».

Кризис наследования власти майордома, возникший вследствие того, что Пипин II пережил собственных законнорожденных сыновей, усугублялся тем, что внуки его были еще детьми, а сам он имел еще одного совершеннолетнего сына, рожденного от наложницы по имени Альпаида: «Сам же упомянутый Пипин взял в жены другую знатную и статную женщину по имени Альпаида, от которой он родил сына и нарек его на родном языке Карлом, и мальчик вырос и сделался статным и славным».

Здесь мы впервые встречаемся с именем «Карл» в официальной антропонимии франкской знати. По своему значению или, скорее, толкованию имя собственное «Карл» приближалось к англосаксонскому cearl и означало «смелый», «отважный». После правления Карла Великого оно, в своей латинской транскрипции Carolus, стало использоваться как титул для обозначения самовластного монарха, великого государя. Термин «король» стал таким же именем нарицательным, как в свое время имена Цезарь и Август в Древнем Риме и последующей средневековой традиции вплоть до современности. Впоследствии сын Пипина II Геристальского Карл получил также прозвище, которое не может претендовать на всеобщую универсальность и узнаваемость, подобно титулам короля, цезаря или августа, зато прочно закрепилось за ним лично. Это прозвище Мартелл (Martiaus, Martieaux, Marteau), что в переводе означает «Молот». Хроника Сен-Дени, составленная в ХІ в., так объясняет происхождение прозвища Карла: «Тогда Мартиус (Martius) был впервые назван этим именем, ибо, подобно тому, как молот разбивает (и сминает) железо, сталь и другие металлы, он в битве сминал и сокрушал своих врагов и все прочие народы». Подобным образом трактует появление прозвища могущественного майордома и верденская хроника: «За это (победы на полях сражений – прим. автора) он был назван Тудит (кузнец), что значит «кузнечный молот», поскольку он размозжил все соседние королевства, подобно тому, как с помощью молота куют из железа всякие вещи».

Впрочем, современные историки обоснованно ставят под сомнение столь популярное и прижившееся в историографии, учебниках истории и массовой культуре объяснение, указывая на тот факт, что уже со времен св. Мартина Турского имя Мартелл (Марцел или Мартин от латинского Марцеллий) было распространено в Меровингской Галлии и пользовалось большой популярностью. Кроме того, Карл мог получить это свое второе имя в честь своего дяди герцога Мартина, который был убит в 680 году после сражения при Локофуа (Лаффо)[15], в котором Пипин Геристальский потерпел сокрушительное поражение от войск майордома Нейстрии Эброина.

Продолжатель «Хроники» Фредегара так описывает случившееся: «В Астразии… господствовали герцоги Мартин и Пипин, сын некоего знатного франка Ансегизела. Когда эти властители поссорились с Эброином, Мартин и Пипин стали призывать к войне против Теодерика. Когда войско было приведено к месту, имя которому Лаффо, они сошлись в битве: и сражались они тогда в жаркой битве, и пала большая часть людей с каждой стороны. Мартин и Пипин со своими сторонниками были побеждены и обращены в бегство, и, преследуя их, Эброин опустошил большую часть их страны. Мартин по этой причине отправился в Лан и укрылся в стенах этого города. Преследуя его, Эброин прибыл на виллу Экри и отправил в Лан гонцами Аглиберта и Реола, епископа города Реймса, чтобы они, предложив мир, в неведении дали фальшивые обещания на пустых реликвариях. В это поверив, он вышел из Лана с соратниками и союзниками и там же был убит со всеми вместе людьми». Итак, придется отказаться от устоявшегося мнения о том, что Карл был прозван Мартеллом-Молотом за свои выдающиеся победы, в особенности за победу над арабами при Пуатье. По всей видимости, он носил двойное имя Карл Мартелл с рождения.

После смерти Гримоальда Пипин II сделал своим преемников своего внука, сына покойного Гримоальда по имени Теодоальд. Продолжатель «Хроники» Фредегара свидетельствует по этому поводу: «После этого (убийства Гримоальда – прим. автора) его малолетнего сына Теодоальда рядом с королем Дагобертом поставили майордомом дворца на место его отца». Как видим, власть майордома окончательно сравнялась по своему статусу с королевской, и об этом свидетельствует не только выражение хрониста о том, что внук Пипина II Теодоальд восседал на одном уровне «рядом с королем». Еще более значимым был тот факт, что майордомом становился шестилетний мальчик, явно неспособный к самостоятельному выполнению своих должностных обязанностей. Это было обычным делом по отношению к монархам, а теперь становилось приемлемым и обыденным также и для майордомов. Естественно, от имени Теодоальда должны были реально править стоящие за его спиной, равно как и за спиной короля, представители знати. Зачем тогда назначать внука Пипина майордомом, если для легитимации правления знати должно было хватить короля Дагоберта (711–715)?

Получается, одного короля, выполнявшего к тому времени уже сугубо символическую роль, было уже недостаточно: к формальному королю нужен был также номинальный майордом. С другой стороны, за произошедшим явно прослеживается стремление рода Пипинидов-Арнульфингов не упустить должность за пределы своей могущественной фамилии. Действительно, продолжатель Фредегара свидетельствует, что после смерти Пипина II его вдова «Плектруда, упомянутая матрона, всем распоряжалась по своему решению и своей властью», а взрослый Карл Мартелл, которому было около 25–27 лет, находился у нее в заточении. Властная бабушка явно готовилась продержаться у власти по меньшей мере вплоть до совершеннолетия внука Теодоальда. Однако история распорядилась иначе.

26 сентября 715 г., согласно продолжателю фредегаровой «Хроники», «франки, рассорившись друг с другом, приняли безрассудное решение и, собрав войско, в лесу Кюиз сошлись в битве с Теодоальдом, с лейдами Пипина и бывшими лейдами Гримоальда. И немало народа из войска там полегло. Теодоальд, бросив своих соратников, обратившись в бегство, ускользнул. Большое и сильное смятение и преследование царили в народе франков». Выступившие против власти Плектруды и ее внука франки были нейстрийцами, которые, желая восстановить былое преобладание Нейстрии, выдвинули собственного майордома Раганафреда. Заключив договор о союзнической поддержке с герцогом фризов Радободом, совместными силами франки Раганафреда дошли до Кельна и захватили большую часть казны покойного Пипина II, «приняв от упомянутой выше Плектруды многочисленные дары и сокровища».

Таким образом, казна, бывшая важнейшим инструментов управления королевством, была утрачена Пипинидами-Арнульфингами, над которыми нависла реальная угроза не только потери контроля над всем королевством (к тому времени это было уже свершившимся фактом), но и утраты власти в собственной родовой Австразии. Видимо, так бы и произошло, если бы в дело не вмешался освободившийся в быстротекущей череде событий всеобщей смуты из плена Плектруды незаконнорожденный сын Пипина II Геристальского Карл Мартелл.

В 715 г., сбежав из плена, он не только спасает себя, но становится действенным символом сопротивления Австразии нашествию нейстрийцев и фризов. Если бы у Пипина II не было незаконнорожденного сына, австразийская знать, несомненно, попыталась бы найти кого-либо еще способного возглавить сопротивление, обосновав его притязания на власть любой, пусть даже самой ничтожной связью с родом Пипинидов-Арнульфингов, а значит, и правами на обладание должностью и статусом майордома Австразии.

Сама судьба взывала к Карлу Мартеллу устами и руками австразийцев. И он оказался более чем достоин этого зова. В итоге с правами Карла Мартелла на власть смирилась и властная Плектруда, отдав ему часть казны Пипина II, не доставшуюся нейстрийцам Раганафреда и фризам Радобода. В течение первых лет своего правления, с 715 по 721 гг., опираясь на безграничную и безусловную поддержку австразийской знати и народного ополчения и неуклонно накапливая силы и средства, новый майордом Австразии Карл Мартелл разгромил в нескольких сражениях нейстрийцев, вернул захваченные фризами земли на левобережье нижнего Рейна, успешно воевал с саксами и, что не менее важно приступил к присоединению отделившейся Аквитании, успешно вступив в затяжную конфронтацию с герцогом Одоном Великим.

Карл Мартелл совершил успешные походы в Баварию и Алеманнию, восстанавливал христианские храмы во Фризии, искореняя там идолопоклонство, и возвратил утрехтскую епархию «Апостолу фризов» преподобному Виллиброрду (695–739), изгнанному оттуда во время языческой реакции. Решающее сражение Карла Мартелла против майордома Нейстрии Раганафреда, поддержанного герцогом Аквитании Одоном, произошло 14 октября 719 г. неподалеку от Нери, между Санлисом и Суассоном. «Хильперик же и Рагамфред отправили посольство к Одону и, прося его помощи, передали ему дары и королевскую власть, – повествует продолжатель «Хроники» Фредагара. – Он же, со своей стороны, собрав войско васконов (басков – прим. автора), пришел к ним, и они вместе отправились против Карла Мартелл. Тот, однако, бесстрашно поспешил помешать им. Одон, убоявшись того, что не сможет противостоять ему, обратился в бегство. Карл Мартелл, преследуя его, дошел до самого Парижа, переправился через Сену и достиг Орлеана. Тот же, два ускользнув, приблизился к границам своей страны. Он вывез с собой короля Хильперика и захваченные сокровища».

Разбитый же Раганфред отступил к Анжеру[16], укрылся и закрепился в этом городе. Не имея возможности преследовать укрывшегося в своих владениях герцога Одона, австразийский майордом решил вначале расправиться со своим нейстрийским соперником и проследовал за ним к Анжеру. Там, впрочем, Карлу Мартеллу пришлось довольствоваться разграблением окрестностей и отступить, поскольку в это же время началось восстание саксов и войску победителя Раганафреда пришлось поспешить на его подавление. Это позволило бывшему майордому Нейстрии создать в Анжере собственное полноценное княжество и уверенно в нем закрепиться. Как сообщают «Начальные мецские анналы», в итоге Карл Мартелл позволил Раганафреду пожизненно быть графом Анжера и не вмешивался в его дела вплоть до его смерти в 731 г.

Вскоре после военной победы Карлу Мартеллу удалось осуществить и символическое восстановление своей власти общего майордома над тремя частями Франкского королевства: Австразией, Нейстрией и Бургундией. Для этого он вернул себе захваченного в плен и увезенного в Аквитанию герцогом Одоном меровингского короля Хильперика II (715–721): «Карл также через своих послов получил от Одона назад упомянутого короля Хильперика. И он прибыл в город Нуайон и немного спустя потерял свою жизнь, королевство и умер. А правил он 6 лет». Возвращение себе плененного короля было крайне важным политическим достижением майордома Австразии, не менее, а то и более значимым, чем победа над Одоном и Раганафредом, тем более что она оказалась лишь частичной (обоим врагам удалось отступить и закрепиться в ближайших соседствующих с Нейстрией областях, а то и прямо в ее пределах). Возвращение же короля Хильперика II и, следовательно, правление отныне от его имени и под его прикрытием, обеспечивало власти Карла Мартелла легитимность, достаточную для признания за ним статуса законного правителя всеми представителями не только австразийской, но также нейстрийской и бургундской знати. Благодаря этому Карлу Мартеллу удалось вернуть полноту власти своего отца над Австразией и Нейстрией. Однако мог лишь отчасти реально контролировать Бургундию, где за время смут после смерти Пипина II существенно усилились позиции местных магнатов, почувствовавших слабость центральной власти. И уж вовсе не достижимым оставался для него контроль над Аквитанией, где безраздельно господствовал герцог Одон Великий. Но, кроме того, уже в 719–720 гг. эти земли стали все активнее подвергаться вторжению арабских завоевателей, захвативших к 718 г. практически весь Пиренейский полуостров, за исключением горной области Астурии на крайнем северо-западе страны.

Пожалуй, в целом обоснованным представляется мнение, что именно отражение арабской опасности и, одновременно, желание установить всю полноту власти над Бургундией и, в особенности, Аквитанией, стимулировало важнейшую военную реформу майордома Карла Мартелла. Она, видимо, в определенной степени продолжила начатое еще его отцом Пипином II Геристальским, однако вывела преобразования на совершенно новый, не стихийно оформлявшийся по мере практического воплощения, но концептуально осмысленный уровень. Целью предпринятой Карлом Мартеллом реформы был окончательный и бесповоротный отказ от безвозмездных королевских (в контексте ситуации правильнее будет сказать майордомских) пожалований земель в полную, ничем не ограниченную и не обусловленную какими-либо обязательствами, частную собственность. Такие раздачи-дарения быстро вели к полному исчерпанию фонда земель королевского фиска, не оставляя при этом королю или, условно говоря, центральной власти никаких рычагов воздействия на своих «одаренных» подданных. Судьба последних королей из династии Меровингов, собственноручно наплодивших вокруг себя ничем им не обязанных земельных магнатов, является прекрасной иллюстрацией губительности такого пути. Карл Мартелл, которому пришлось приложить немало усилий в борьбе с неимоверно усилившимися родами нейстрийской и бургундской знати, позиции которых были наглядным последствием предыдущих бездумных земельных раздач, решил отныне предоставлять кому-либо земли лишь при условии выполнения им определенных, четко оговоренных, обозначенных и закрепленных обязательств по отношению к жалователю. Именно этот термин следует употребить в данном случае, ведь земли не дарились безвозмездно, а лишь жаловались на время несения службы, и их следовало вернуть в случае невозможности выполнения принятых на себя одновременно с земельным пожалованием обязательств. То, что было теоретически описано ранее при упоминании о хаотичных, бессистемных, случайных попытках движения по этому пути, предпринятых при Пипине II Геристальском и его ближайших предшественниках и современниках, приобретало отныне юридически закрепленную стройность и планомерность.

От спорадических попыток предоставления условных земельных пожалований за выполнение определенных условий и обязательств Карл Мартелл перешел к системному предоставлению наделов за несение государственной службы, прежде всего военной службы тяжеловооруженного кавалериста в сопровождении вспомогательного отряда. Проведенная майордомом Франкского королевства реформа получила название бенефициальной от термина «бенефиций» (beneficium), который дословно переводится как «благодеяние», «доброе дело», «услуга» (здесь в значении «пожалование») и происходит от соединения двух слов: наречия bene («хорошо») и глагола facio («делать, совершать, создавать»).

Главной задачей задуманной и реализованной Карлом Мартеллом реформы было создание сильного кавалерийского войска, которое смогло бы заменить приходящее в упадок пешее ополчение свободных франков-общинников и было бы при этом надежным, зависящим от воли майордома. Представители самовластной знати могли являться на войну с собственным небольшим отрядом из нескольких всадников, однако так же легко могли и уклониться от королевского призыва, а то и вовсе покинуть поле боя или, что хуже, переметнуться на сторону врага. Поэтому главная ставка была сделана не на тех, кто уже имел определенные земли, но их было недостаточно для конной службы – средних землевладельцев, которых было немало во Франкском королевства, в особенности в родной для Карла Австразии. В дополнение к имевшимся у них землям майордом жаловал такому собственнику новые владения, доходы от которых позволяли полностью покрыть затраты, связанные с военной службой кавалериста. При этом пожалование-бенефиций предоставлялся лишь на время несения службы. В случае же невозможности ее исполнения, оно возвращалось назад в королевский фиск, чтобы его можно было пожаловать другому воину. В принципе, возможным было наследование фиска сыном погибшего на войне или постаревшего всадника, однако лишь в том случае, если сын мог нести ту же службу, что и его отец. Исключало пожалование и возможность измены, перехода на сторону врага, ведь за это пришлось бы расплачиваться не только оставшимся на далекой родине владением, но и семьей кавалериста, остававшейся жить в его имении во время его отсутствия в военном походе.

Таким образом, во Франкском королевстве была создана не слишком многочисленная, но в высшей степени боеспособная, профессиональная кавалерия, состоявшая из военной служилой знати – бенефициариев. При этом забота о содержании, финансировании, обеспечении этого конного войска всем необходимым было возложено на самих кавалеристов. Это было в высшей степени эффективное и своевременное решение, что убедительно продемонстрировали победы как самого Карла Мартелла, так и его преемников – Пипина III Короткого и Карла Великого, которые продолжили и совершенствовали бенефициальную реформу.

Важным символическим и одновременно практическим моментом, свидетельствовавшим о возрастании веса и значения конницы в составе франкских войск, стал отказ от так называемых «мартовских полей» – традиционного сбора-смотра воинов-пехотинцев из свободных общинников перед началом очередного весенне-осеннего периода боевых действий. С 755 г. эти «мартовские поля» были окончательно заменены «майскими полями». Перенос сбора войска на более поздний срок был связан с необходимостью обеспечения лошадей достаточным количеством подножного корма, что было возможно не раньше мая.

Помимо сугубо военного значения, предпринятое майордомом королевства франков преобразование имело также глубокие и далеко идущие социальные последствия. Именно она постепенно подвела черту под существованием народного племенного ополчения, вытесняемого профессиональным конным войском, воины которого были свободны от каких-либо сельскохозяйственных забот и работ, имея возможность полностью посвятить себе военному делу. Обеспечивали же их потребности отлученные отныне от военной службы прежде свободные, а отныне зависимые, закрепощенные, посаженные на землю с условием выполнения определенных повинностей в пользу владельца или, скорее, держателя имения, крестьяне. Так, ранее вольные франкские общинники, свободные королевские подданные становились поземельно, а с течением времени нередко и лично зависимыми крестьянами. Они уже не имели права владеть оружием и применять его, а их главной обязанностью был прилежный сельскохозяйственный труд. Так бенефициальная реформа в процессе своей реализации вела к социальной стратификации франкского общества по правовому и имущественному признакам.

Приступив к осуществлению задуманного, Карл Мартелл быстро столкнулся с проблемой дефицита свободных обрабатываемых земель, которые можно было бы раздать в качестве бенефициев. Конечно, можно было использовать обширные родовые владения Пипинидов-Арнульфингов, но их явно было недостаточно. Значительные ресурсы предоставили конфискованные во время борьбы за власть земли «мятежников» и «предателей», однако и они были далеко не безграничны. И тогда Карл Мартелл посягнул на «святое» – церковные имения епископств и монастырей.

К первой трети VIII в. Церковь в королевстве франков давно уже оправилась от тех изъятий, которые в свое время производил король Дагоберт I (629–639), и смогла с лихвой вернуть утраченное тогда за последующие десятилетия правления «ленивых королей», нередко даровавших земли церкви в обход усиливавшихся аристократов. Да и сами представители владетельной знати охотно завещали Церкви земли во искупление грехов, спасение души и во имя жизни вечной. Достававшиеся Церкви земли уже не уходили из ее рук, они не перераспределялись и не дробились между наследниками, управление ими было хорошо организовано, причем земли возделывались не столько руками трудолюбивых монахов, сколько зависимыми от церкви крестьянами, которые стремились найти у епископов и аббатов заступничества от невзгод бурного житейского моря и добровольно отдавались под церковное покровительство. С этой целью они совершали акт так называемой коммендации (от латинского commendare — «вверять») – препоручения себя вместе со своим малым земельным владением под покровительство крупного собственника, в первую очередь Церкви. Формально она не лишала и не умаляла имущественных прав коммендировавшегося крестьянина, однако лишала его некоторых признаков личной свободы, например, подсудности королевскому суду. Не менее распространенным был акт установления так называемых прекарных отношений (от латинского precari — «испрашивать»), согласно которому неимущий или малоимущий крестьянин «испрашивал» себе землю у крупного собственника в пользование, что вело к установлению поземельной зависимости.

В качестве показательного примера оформления таких отношений можно привести прекарную грамоту из «Вестготских формул», возникших в VII в. в Испании и типологически идентичных тому, что происходило во Франкском королевстве: «Постоянному господину моему такому-то такой-то. Испытывая повседневную нужду, разыскивая повсюду и не будучи в состоянии найти заработка, прибегнул я к благочестию вашего могущества, дабы вы дали мне, в качестве прекария, земли для обработки в поместье вашем таком-то. Ваше могущество согласилось выполнить мою просьбу… Посему настоящею прекарною грамотою обещаюсь никогда никакого противодействия и ущерба вам по отношению означенных земель не наносить, но во всем поступать вам на пользу… Десятины и другие платежи, свойственные колонам, ежегодно вносить обязуюсь… Если же я, забыв условия моей настоящей прекарной грамоты, что-нибудь из обещанного осмелюсь нарушить…, вы будете иметь полное право с названых земель меня изгнать и снова распоряжаться ими по своему праву, как должно».

Благодаря коммендации и прекарию Церковь получала в первую очередь рабочие руки. Однако вели они также и к постепенному приращиванию церковных земель, прежде всего благодаря существованию трех форм прекария.

Так, помимо первого вида «прекария данного» (precaria data) – пожалования земельного надела безземельному крестьянину со стороны крупного землевладельца, в нашем случае церковного, существовали также другие виды прекариев. Второй из них назывался «прекарий возвращенный» (precaria oblata) и сводился к добровольной передаче земледельцем своего участка Церкви, иногда за долги, и последующего получения им того же участка, но уже не на правах полной частной собственности, а на правах пользования, которое чаще всего было пожизненным, но иногда предполагало также право наследственной передачи в пределах одного-трех поколений. Таким образом, церковный земельный собственник получал одновременно в свое владение и землю, и рабочие руки для ее возделывания.

Третий вид прекария имел название «прекарий вознаградительный (с вознаграждением) – precaria remuneratoria. Под этим определением имелась в виду получение прекаристом возвращенной земли назад не в чистом виде, а с добавлением дополнительного участка земли, который чаще всего был до этого невозделанной пустошью. Это было выгодно как Церкви, получавшей в свое владение обрабатываемую землю и работников на ней, так и мелкому землевладельцу, особенно в том случае, когда у него в его малоземельном хозяйстве были лишние голодные рты, а значит, и не задействованные в полной мере рабочие руки.

Благодаря таким и подобным им земельным приобретениям в начале VIII в. церковные земельные владения составляли чуть ли не треть ото всех обрабатывавшихся в Раннее средневековье земель. И, что не менее важно, они были хорошо, даже лучше, чем имения светской знати, обеспечены рабочей силой искавших церковного патроната крестьян.

Все перечисленное делало церковные владения идеальным источником, из которого Карл Мартелл собирался черпать земли для пожалования бенефициев. Казалось, сам Господь указующим перстом направляет майордома к единственно возможному, а потому верному и своевременному решению – изъятию имений Церкви для обеспечения государственных потребностей. Этот процесс обычно обозначают термином «секуляризация» (от позднелатинского saecularis — «светский», «мирской»), под которым имеют в виду изъятие владений Церкви и передачу их в светское ведение государства. Карл Мартелл исходил из простой и понятной современникам логики: Господь призвал его защищать христианское королевство франков, и он подготовился к обороне по собственному разумению. Поскольку для защиты христиан нужны ресурсы, то их должны предоставить все по мере своих возможностей, и первой среди прочих должна стать именно Церковь, пекущаяся о своей пастве. Особенно действенным такое объяснение становилось в свете возникшей с самого начала угрозы со стороны арабов-мусульман, неверных нехристей, уже успевших покорить Испанию и уничтожить Вестготское королевство. «Хотите, чтобы с Церковью в государстве франков произошло то же самое, что случилось с ней в державе вестготов? Хотите, чтобы ваша паства покорилась неверным, церкви были разграблены и разрушены, а священники и святые реликвии преданы поруганию?», – словно вопрошал Карл Мартелл. Для убеждения церковников годилось все, причем многократное преувеличение ужасов мусульманской оккупации, существенно искажавшее действительность, было далеко не самой большой выдумкой, ведь доходившие до франков слухи, многократно пересказанные, искаженные и преувеличенные народной молвой, действительно повергали в трепет и внушали ужас.

Кроме понятного призыва сплотиться перед угрозой нашествия неверных, мог франкский майордом использовать и другие объяснения и способы убеждения недовольных, принуждения строптивых. Так, он явно исходил из той логики, что все ранее подаренные Церкви королями и майордомами земли были предоставлены ей не навечно, а во временное пользование, до особой государственной необходимости. Теперь такая потребность, несомненно, настала, и следовало незамедлительно вернуть светской власти все, в чем она стала так нуждаться. Церковь сама должна быть заинтересована в собственной защите, а значит, и в том, чтобы предоставить для этого все необходимые ресурсы.

Наконец, церковникам предоставлялась определенная иллюзия сохранения за ними владения их имениями. Так, майордом мог не требовать передачи земли в государственное владение, он лишь обязывал епископства и монастыри содержать за счет тех или иных владений определенное количество конных воинов, обеспечивая их всем необходимым. Сути дела это нисколько не меняло, ведь и так, и иначе майордом получал желаемое – боеспособную, достаточно многочисленную, тяжеловооруженную и хорошо обученную кавалерию, готовую к бою и походу по первому его призыву.

Церкви были, впрочем, сделаны определенные уступки и шаги навстречу. В частности, Карл Мартелл оказывал активную поддержку миссионерской деятельности в северо-восточных, все еще языческих пределах своих владений: Фризии, Аламании, Баварии, Тюрингии, Саксонии. Именно благодаря поддержке франкского майордома англосакс Винифрид, принявший после поездки в Рим в 719 г. имя Бонифация, смог основать в Германии многочисленные епископства (Вюрцбург, Бурабург, Эрфурт, Зальцбург, Фрайзинг, Ратисбонн, Пассау) и монастыри (Фритцлар, Ордруф, Таубер-Бишоффшейн, Китцинген). «Без покровительства правителя франков, – писал Бонифаций епископу Винчестера, – я не мог бы ни руководить слугами церкви, ни защищать священников и верующих, без его приказа и страха, который он внушает, я не смог бы даже запретить языческие ритуалы и практику идолопоклонничества». Впрочем, тот же Бонифаций в послании Папе Римскому небезосновательно нарекал: «В большинстве городов епископства отданы светским людям, жадным до церковного имущества…». Действительно, стремясь максимально эффективно использовать владения Церкви для своих военно-политических задач, Карл Мартелл рассаживал по епископским кафедрам верных себе людей. Так, его племянник по имени Гугон получил три епископства и три аббатства, а один из приближенных сподвижников Милон был епископом реймсским и турским.

Как бы там ни было, бенефициальная реформа принесла вполне явственные и ощутимые плоды и имела далекоидущие последствия. Последние заключались в заложении фундаментальных основ системы сеньориально-вассальных отношений, которая, развиваясь и трансформируясь, станет одной из важнейших социально-правовых основ европейского общества классического Средневековья. В этой системе бенефициарий – получатель бенефиция – приносил присягу личной верности своему благодетелю, от которого получал землю, и становился его «верным человеком» или «вассалом» (от кельтского gwas — «слуга»). Впоследствии эта процедура получила название оммаж (hommage от французского l’homme — «человек», «муж»), что можно буквально перевести как «превращение в человека» или «становление человеком», поскольку вследствие ее проведения принесший клятву становился «верным человеком» своего покровителя-сюзерена. Ближайшими же результатами бенефициальной реформы стали выдающиеся победы Карла Мартелла над арабами, из которых особое значение имеет битва при Пуатье в 732 или, скорее 733 или 734 г.

Вторжения мусульман в Галлию начались сразу же после покорения ими вестготской Испании. Уже в 720 г. под их ударом пал последний оплот вестготов Нарбон и остальные города Септимании, за исключением имевших мощные укрепления Каркассона и Нима. В 721 г. арабский наместник Испании вали Аль-Самх ибн Малик вновь подступил к Каркассону, но затем снял осаду и двинулся по направлению к Тулузе, бывшей столице Вестготского королевства и фактической столице Аквитанского герцога Одона Великого. Не имея возможности защищать город, герцог Аквитании покинул его, отправившись собирать войско для отпора захватчиком.

Однако Тулуза не была сдана врагу. Хорошо укрепленный город смог выдержать длительную осаду, пока Одон собирался с силами. В начале лета, 9 июня 721 г. аквитанский правитель вернулся к стенам города во главе крупного войска, застав арабов, не ожидавших его нападения, врасплох. «Мосарабская хроника 754 года», которую долгое время приписывали Исидору Паценскому (или Бежскому), так описывает битву: «Собрав силы, аль-Сам напал на Тулузу и окружил город войсками, пытаясь победить ее с помощью камнеметов и других осадных машин. Узнав о том, что происходит, франки собрались под командой Одо. И там, близ Тулузы, во время серьезного сражения, в которое были вовлечены обе армии, франки убили аль-Сама, предводителя сарацинских войск, вместе с частью его воинов, а прочих обратили в бегство».

Сохранил упоминание о битве и автор «Истории лангобардов» Павел Диакон, считающий, скорее всего, ошибочно, что в сражении принял участие также и Карл Мартелл: «Карл, который хотя и был в ссоре с принцем Аквитанским Одо, но все же выступил вместе с ним, чтобы вместе сразиться с этими сарацинами. Франки напали на них и убили триста и семьдесят пять тысяч сарацин, тогда как со стороны франков погибло только пятнадцать сотен. Также и Одо, вместе со своими людьми, напал на их лагерь и также многих убил и все разграбил». Неимоверно преувеличенное число погибших в сражении арабов – 375 тысяч – приведено также в «Книге пап» (Liber pontificalis) – сборнике деяний Пап Римских начиная от Апостола Петра.

Победа Одона Великого под Тулузой вызвала неимоверный резонанс и в христианском, и в исламском мире. Герцога Аквитании поспешил поздравить с выдающимся сражением сам Папа Римский Григорий II (715–731). А среди мусульман погибшие в катастрофе на «Плато мучеников» (Balat al-Shuhada) поминались потом в течение 450 лет на специальной церемонии воспоминания. Однако сколь бы значимой она ни была на самом деле, предотвратить дальнейшие вторжения мусульман в Галлию она не смогла. Так, в 725 г. они захватили Каркассон и Ним, и, вторгнувшись затем в Бургундию, прошли по линии Рона – Сена на восток вплоть до Отена.

В поисках защиты от опасного южного врага герцог Одон пытался лавировать, в частности, попытался сыграть на внутренних противоречиях в лагере противника. Так, по сведениям «Мосарабской хроники 754 года», он заключил с Муннусой (Мунузой), правителем Сердани, союз против нового наместника-вали аль-Андалусии (как арабы называли Испанию) Абд-ар-Рахмана ибн Абдаллаха, скрепленный браком Муннусы с дочерью герцога Аквитании. Расположенная в Восточных Пиренеях Сердань находилась на пути к долине Ариеге, ведущей в тулузские земли. Установление добрососедских отношений с тамошним правителем было, несомненно, крупным дипломатическим успехом Одона Великого. Поэтому нельзя принять на веру свидетельство продолжателя «Хроники» Фредегара о том, что аквитанский герцог стал простым предателем, перешедшим на сторону врага и пригласившим его в собственные земли лишь для того, чтобы спастись от Карла Мартелла. «В это самое время (около 731 г. – прим. автора) герцог Одон отступил от буквы договора, – сообщает франкский хронист. – Когда об этом узнали посредством вестников, принцепс Карл, собрав войско, перешел Луару, обратил в бегство самого герцога Одона, захватил богатую добычу, которая в этом году дважды была получена, и вернулся назад. Герцог Одон, понимая, что он побежден и высмеян, побудил коварный народ сарацин прийти к нему на помощь против принцепса Карла и народа франков».

На самом деле ситуация была не столь простой, как это представляет продолжатель Фредегара. Союз Одона Великого с наместником Сердани Муннусой оказался провальным, поскольку Абд-ар-Рахман расправился с ним и, разгромив затем также и Одона, выдвинулся по направлению к Туру. В этом свете представляется необходимым пересмотреть как причины походов Карла Мартелла в Аквитанию в 731–732 гг., так и датировку и, возможно, даже локализацию знаменитого сражения при Пуатье, традиционно относимого к 732 г. Майордом франков, видимо, действительно вторгался в Аквитанию под весьма сомнительным предлогом обвинения герцога Одона в измене и переходе на сторону мусульман, однако делал это на самом деле для грабежа богатых южных земель и подготовки почвы для их будущего присоединения к Франкскому королевству. Пользуясь ослаблением Одона Великого, втянутого в борьбу с арабами на юге, Карл Мартелл неумолимо нависал над ним с севера. Герцогу Аквитании, буквально зажатому между молотом франкской опасности и наковальней арабского натиска не оставалось ничего иного, как лавировать и искать союзников, стремясь примкнуть к победителю. Когда первая ставка на Муннусу не сработала, Одону не оставалось ничего иного, как искать помощи у Карла Мартелла.

Согласно традиционной датировке, Карл Мартелл нанес сокрушительное поражение Абд-ар-Рахману 25 октября 732 г. Однако многочисленность последовательных событий не позволяет считать, что они происходили столь стремительно. Так, новый вали аль-Андалусии, которого по совокупности полномочий можно назвать в привычном нам понимании генерал-губернатором, пришел к власти в 730–731 гг. После этого он должен был расправиться с непокорным Муннусой на севере, замирить мятежную Сердань, а также собрать и организовать крупное войско для вторжения в Галлию. Крайне сомнительно, что он успел проделать все это в течение одного лишь 731 г. Более того, перейдя Пиренеи, арабам довелось столкнуться с сопротивлением войск герцога Аквитании, о чем свидетельствует «Мосарабская хроника 754 года», упоминающая, что Одон Великий сражался с войском вторжения Абд-ар-Рахмана, однако был разбит: «Затем Абд – ар-Рахман, видя многочисленность своих войск, заполонивших всю землю, двинул их через горы басков по извилистым тропам, чтобы, перейдя равнины и орудуя мечом, вторгнуться в земли франков. Он прорвался далеко на территорию франков и, перейдя реку Гаронну или Дордону, вступил в битву с поджидавшим его там Одоном, и войско последнего было разбито. Только Богу известно, сколько народу погибло или спасалось бегством».

Несомненно, это были масштабные боевые действия, и победившая, но, безусловно, потрепанная в сражении армия вторжения арабов вряд ли могла сразу с поля боя двинуться маршем вглубь галльской территории. Это было бы и безрассудно, и малоосуществимо сугубо технически. О том, что между битвой Абд-ар-Рахмана с Одоном и произошедшим позднее сражением с войском Карла Мартелла прошло некоторое, относительно продолжительное время, свидетельствует тот факт, что герцог Аквитании, по свидетельству все той же «Мосарабской хроники 754 года», успел обратиться за помощью к Карлу Мартеллу, и, даже если это и могло произойти в течение считанных дней, то вряд ли франкский майордом был в состоянии столь же стремительно откликнуться на призыв. Сбор франкского войска и подготовка его к дальнему походу против мощного и опасного врага должны были потребовать недель, а то и месяцев.

Итак, ни арабы, ни франки не успевали организовать свои войска и привести их к месту сражения в течение 732 г. Исходя из этих соображений, решающую битву мусульманского и христианского воинств, возможно, следует датировать 733 г. или даже 734 г. Следует, впрочем, упомянуть еще об одном свидетельстве, которое возвращает нас к традиционной датировке битвы при Пуатье 732-м годом. Это «История королей Аль-Андалуса и Магриба» авторства Ибн эль-Адхари (Ибн Идари), который определяет время начала наместничества Абд-ар-Рахмана в аль-Андалусии, а также сообщают о продолжительности его правления и времени смерти: «Он [Абд-ар-Рахман] со многими воинами встретил мученическую смерть в месте, называемом Улицей или Дорогой мученика», но еще и вот этот «Правление Абд-ар-Рахмана. Этот военачальник вторично стал наместником в месяце сафар 112 г. и оставался им два года и семь или восемь месяцев. Он нашел мученическую гибель во вражеской стране в месяц рамадан 114 г.». Месяц рамадан 114 г. Хиджры соответствует 25 октября 712 г. от Рождества Христова. Этот день пришелся в 732 г. на субботу, что хорошо соотносится со свидетельствами анналов Сент-Амана о том, что битва произошла «в октябре месяце» (in mense octobri) и свода так называемых анналов Мюрбаха о том, что она состоялась «в день Субботний» (die Sabato). Но следует также учесть, что Ибн эль-Адхари жил существенно позднее описанных им событий, во второй половине XIII в. – начале XIV вв. и в своих выкладках, возможно, в большей степени опирался на сложившуюся и устоявшуюся в исламском мире традицию, нежели на достоверные материалы первоисточников.

В этом отношении гораздо большего доверия заслуживает «Мосарабская хроника 754 года», составленная ближе во времени к событиям, можно даже по меркам того времени сказать – написанная по свежим следам. «В 769-ю эру[17], в двенадцатый с половиной год правления императора Льва[18], сто тринадцатый год по арабскому летосчислению (731 г. – прим. автора) и девятый год правления Хишама, Абд-ар-Рахман, воинственный человек, пришел ко власти и возвысился над другими на три года», – сообщает автор «Мосарабской хроники», далее свидетельствующий также, что следующий наместник Испании, сменивший Абд-ар-Рахмана на его посту, прибыл в страну в 734 г.: «В 772-ю эру (734 г.), в четырнадцатый год правления императора Льва, сто шестнадцатый год по арабскому летосчислению и двенадцатый год правления Хишама, Абд аль-Малик, отпрыск благородного рода, по указу правителя был послан в Испанию». Таким образом, датировка сражения 732 г. вновь оказывается под вопросом, и его, соотнося с разными хронологическими системами, можно отнести как к 733 г., так и к 734 г., но никак не у 732 г. Наиболее вероятной на сегодняшний день представляется убедительно доказанная французским историком Марселем Бодо (1902–1992) дата 17 октября 733 г. Однако сможет ли его мнение перебороть устоявшуюся и, похоже, неискоренимую традицию?

Подвергнуть сомнению можно и место сражения, хотя все христианские источники согласно свидетельствуют о том, что оно произошло неподалеку от Пуатье. Однако сохранившая наиболее детальное описание битвы франков с арабами «Мосарабская хроника 754 года» называет местом столкновения двух войск Тур, к которому поспешил Абд-ар-Рахман, возможно, в надежде заполучить несметные сокровища, веками копившиеся в пригородной базилике Св. Мартина. До этого мусульманский военачальник уже успел разграбить церковь Св. Илария при Пуатье и двинуть свои полчища далее на север. «Преследуя спасавшегося бегством Одона, Абд-ар-Рахман решил разорить Тур, разрушив его дворцы и сжигая церкви, – сообщает автор «Мосарабской хроники». – Здесь он столкнулся с консулом Австразии, внутренней Франции, Карлом, мужем, воинственно настроенным с юного возраста и искусным в военном деле, пришедшим по зову Одона. После того, как каждая из сторон в течение почти семи дней изнуряла противника cтычками, они наконец выстроили боевые порядки и завязалось жестокое сражение. Северяне встали недвижимой стеной, так что их плотные ряды, казалось, обледенели, и в мгновение ока они разметали арабов мечами. Воины Австразии, многочисленные и облаченные в железо, найдя царя Абд-ар-Рахмана, убили его ударом в грудь. Ночью они вложили мечи в ножны, отложив схватку на следующий день, а на заре увидели лагерь бесчисленной арабской армии и стали готовиться к битве. Вынув мечи из ножен, европейцы видели ровные ряды палаток и навесов арабов такими же, как днем ранее. Не ведая, что палатки пусты, и думая, что там находятся готовые к бою фаланги сарацин, они послали разведчиков и только тут обнаружили, что все отряды Исмаилитов ушли: они тесными рядами тихо бежали посреди ночи в свою страну. Опасаясь, что сарацины могут попытаться устроить засаду, европейцы действовали медленно и тщательно обыскивали все вокруг, но ничего не нашли. Решив не преследовать сарацин, они честно поделили трофеи между собой и, похоронив своих убитых, отправились на родину».

Впрочем, если необходимость пересмотра датировки битвы представляется достаточно убедительной, то ее локализация – между Туром и Пуатье – зависит скорее от воображаемой географической точки зрения автора источника, чем от реальной географии. Армия Абд-ар-Рахмана шла на север к Туру, для нее Пуатье был пройденным этапом, и потому для автора «Мосарабской хроники» именно Тур, как главная цель похода, представлялся более значимым. Войско же Карла Мартелла, напротив, выдвигалось с севера на юг и, уже миновав Тур, направлялось освобождать Пуатье. Следовательно, цель похода франков была иной, и именно она занимала не только мысли Карла и его военачальников, но впоследствии также и христианских хронистов, описавших поход.

Продолжатель «Хроники» Фредегара свидетельствует: «И они (мусульмане – прим. автора) выступили со своим королем по имени Абд-ар-Рахман, перешли Гаронну, прибыли в Бордо. Они сожгли церкви, перебили жителей и подошли к Пуатье. После того как базилика Святого Хилария была сожжена в огне, что печально говорить, они направились к обители Святого Мартина, чтобы разорить ее. Против них отважно выстроил боевой порядок принцепс Карл, и воитель напал на них. С помощью Христовой он уничтожил их шатры, поспешил сразиться с ними, чтобы уничтожить их в бойне. После того, как был убит их король Абд-ар-Рахман, он разбил и рассеял их войско, он сразился и победил их и, как победитель врагов, отпраздновал триумф». Таким образом, представляется обоснованным сохранить традиционную локализацию битвы при Пуатье, однако поставить под сомнение ее датировку, добавив к 732 г. также 733 и, возможно, даже 734 г., снабдив все эти цифры также вопросительным знаком. Кто знает, позволит ли будущее глубокое и вдумчивое исследование первоисточников новыми поколениями историков убрать этот знак вопроса, один из бесчисленных знаков, нестройными рядами которых пестрят поля отрывочных исторических хроник и анналов Раннего средневековья?

Как бы там ни было, несомненным остается одно – победа в битве с армией Абд-ар-Рахмана осталась за Карлом Мартеллом. И даже если согласиться с историками, считающими, что она отнюдь не была спасительной для всей европейской христианской цивилизации, поскольку к тому времени мощная поначалу волна арабских завоеваний уже была на последнем излете. Она, несомненно, имела выдающиеся для Франкского королевства последствия. О том, насколько значимой оказалась победа Карла Мартелла при Пуатье, свидетельствует написанная во второй половине VIII в. анонимным христианским автором из Кордовы латиноязычная поэма, в которой прославляется выдающаяся победа «европенцев» (europenses) и «консула Австразии во внутренней Франсии», а также высказана мысль о том, что мусульманская опасность взбудоражила и подняла всю Европу на оказание решительного отпора сарацинам. В любом случае, именно по ее итогам было окончательно подорвано былое могущество герцога Одона Великого, а Аквитания вошла со временем в состав единой отныне страны. Для этого, правда, понадобилось еще множество сражений с арабами и непокорной бургундской и аквитанской знатью, и даже пришлось дождаться смерти герцога Аквитании, последовавшей в 735 г. Однако сам процесс был уже неостановим. Получив известие о смерти Одона, сообщает один из продолжателей «Хроники» Фредегара, Карл Мартелл «посоветовавшись со своими магнатами, снова перешел реку Луару и проследовал до Гаронны, до Бордо и до крепости Блай. Он разграбил эту область, занял ее и покорил со всеми городами и укрепленными детинцами. Победителем он с миром вернулся с помощью Христа, Царя царей и Властителя властителей. Аминь».

О возросшем к концу 730-х гг. и неоспоримом отныне во всем западнохристианском мире значении Карла Мартелла как майордома единого Франкского королевства свидетельствует отправленное к нему в 739 г. послание от имени Папы Римского Григория III (731–741), содержавшее призыв оказать помощь в борьбе против лангобардов, которые бесчинствовали в Италии и угрожали «Святой Божьей церкви и достоянию Святого апостола Петра». Папа называл Карла Мартелла «достойнейшим из своих сыновей» и «возлюбленным сыном благословенного Петра», видел в нем своего защитника и заверял в «признательности апостолов Петра теперь и в будущем». Обращение Григория III было знаком будущего, предвестником грядущих судьбоносных событий: установления союза франкских государей с престолом св. Петра, королевской коронации Пипина III в 751 г. и императорской коронации Карла Великого в 800 г.

Однако в 739 г. Карл Мартелл еще не был готов осуществить то, на что решатся его сын и внук, тем более, что лангобарды, против которых Папа призывал его выступить, были его союзниками, оказавшими накануне помощь в подавлении восстания в Провансе. Возможно, со временем франкский майордом и смог бы оказать реальную помощь Риму (о том свидетельствует отправка в ответ на повторное папское обращение специального посольства), однако жизнь не отмерила ему на это времени. 22 сентября 741 г. Карл Мартелл скончался и был погребен в аббатстве Сен-Дени, что было определенным актом посмертной легитимации его власти, ведь именно в Сен-Дени со времен Дагоберта I, покоился прах многих меровингских королей.

Своим преемникам Карл Мартелл оставил единое Франкское королевство и перспективы установления союзнических отношений с Папским престолом – наследие, во многом сопоставимое с тем, которое осталось после смерти основателя государства франков Хлодвига в 511 г. И поступил он перед смертью подобно своему великому предшественнику: разделил державу по количеству своих сыновей на части, сходные с «долевыми королевствами», которые теперь правильнее будет назвать «долевыми майордомствами». Старший сын Карломан получил основу могущества рода Пипинидов-Арнульфингов, на которую они опирались на своем объединительном пути – Австразию, а также германские земли за Рейном: Аламаннию и Тюрингию. Младшему же достались Нейстрия, Бургундия, Аквитания и Прованс. Еще одному сыну по имени Грифон (Гриппон), бывшему незаконнорожденным, Карл Мартелл оставил разрозненные владения во всех частях страны.

Не желая видеть его у власти и считая источником возможных смут, законные сыновья бросили бастарда Карла Мартелла в темницу. Неизвестно, было ли у него до этого желание бунтовать, однако теперь оно, несомненно, появилось. Сбежав из заключения, Грифон стал знаменем борьбы за независимость для восставшей против владычества двух братьев знати Баварии, Аламаннии и Тюрингии. Первые годы правления Карломана и Пипина прошли в непрестанной борьбе за власть с мятежниками, причем для легитимации собственной власти им пришлось вернуть на пустовавший с 737 г. престол Франкского королевства одного из монархов династии Меровингов. Им стал Хильдерик III (743–751), коронованный в 743 г. и продержавшийся в качестве марионетки майордомов достаточно долго. Опираясь на его символическую власть, братья достаточно быстро, хотя и кровавой ценой, восстановили свою власть в государстве.

Закрепившись во власти, Пипин и Карломан довершили церковную реформу, начатую их отцом Карлом Мартеллом. Преобразования были крайне необходимы вследствие произошедшего объединения страны, требовавшего определенной унификации разнящихся практик организации церковной жизни в разношерстных регионах. Единение Церкви должно было стать одним из важных инструментов централизации страны. Требовала укрепления и церковная дисциплина, чрезвычайно расшатанные за предыдущие десятилетия войн и смут. Священники вели образ жизни, характерный для светских феодалов, открыто заводили семьи, жили с наложницами, нарушали порядок богослужений, были малообразованными, а то и вовсе не умели читать, что, несомненно, подрывало авторитет Церкви в целом в глазах верующих. С этим следовало что-то делать, и братья, в особенности Карломан, погрузились в гущу церковных дел.

Уже в 743 г. в Астразии состоялось собрание священнослужителей, названное «Германским собором», выработавшее решения, обязательные для всего королевства. Они были оформлены в виде капитулярия Карломана, начинавшегося такой преамбулой: «Именем Господа нашего Иисуса Христа я, Карломан, герцог и князь франков, по совету служителей Бога и моих оптиматов, собрал епископов и священников, находящихся в моем королевстве… чтобы получить от них совет о средствах восстановления законов Бога и Церкви, извращенных предшествующими князьями, и дать возможность христианскому народу спасти свою душу и не быть втянутыми в погибель лжепастырями». В течение нескольких лет во Франкском государстве была установлена строгая иерархия церковных должностей во главе с архиепископом, епископами и митрополитами, отлажено проведение церковных соборов, выработаны жесткие правила поведения клириков и монахов.

Так, священникам запрещалось носить светскую одежду, использовать оружие, принимать участие в военных действиях, охотиться, а аббаты и монахи должны были неукоснительно блюсти строгий бенедектинский устав. Был предусмотрен ежегодный созыв церковных соборов для дальнейшей организации церковной жизни. Изменения претворялись в жизнь все тем же фанатичным Бонифацием, возведенным отныне в сан архиепископа и ставшим легатом святого Петра, который насаждал христианство среди язычников за Рейном. И хотя многие представители местного духовенства яро противились реформе, в целом изменения приживались и шли на пользу Церкви как организации, социальному и государственному институту.

Еще более важным стало второе направление церковной политики сыновей Карла Мартелла, связанное с дальнейшим развитием бенефициальной реформы их отца. Проводившаяся Карлом секуляризация земельных владений Церкви вызвала заметное недовольство влиятельных священнослужителей, игнорировать которое в христианской стране было опасным. Священники должны были быть опорой власти, а не ставить ее права на владычество над подданными под сомнение. Видимо, именно этими соображениями был обусловлен найденный компромисс между светской властью и интересами священнослужителей. Он, по всей видимости, постепенно нащупывался уже Карлом Мартеллом, но был окончательно воплощен в жизнь его сыновьями и заключался в простом и вместе с тем эффективном шаге: все розданные в качестве бенефициев церковные земли признавались владениями Церкви, однако оставались в держании бенефициариев, обязанных нести государственную военную службу. Вместе с тем эти, фактически отторгнутые владения, начинали рассматриваться в качестве пожалованного прекария, за который держатель бенефиция должен был выплачивать Церкви двойную десятину. Создававшееся положение удовлетворяло всех: бенефициариев-прекаристов, получавших земельные наделы с посаженными на них зависимыми работниками, государство, обеспеченное достаточно многочисленным боеспособным конным войском, и Церковь, не упускавшую из своих рук прибыль от секуляризированных земель. Страдали, пожалуй, лишь крестьяне-земледельцы, которым приходилось содержать трудом своих рук одновременно и посаженного на их плечи и спины бенефициария, и платить епископам и аббатам. Впрочем, с их недовольством никто не считался. Ведь освященный Церковью порядок вещей считался угодным самому Господу, а навязанный государством строй подкреплялся вооруженной силой. «Если кто-нибудь имеет наш бенефиций, то пусть на нем хорошо трудится и заботится о нем; а кто не хочет этого делать, теряет бенефиций и сохраняет собственное имущество», – предписывал Аквитанский капитулярий Пипина ΙΙΙ от 768 г.

Активное вмешательство в дела церковные, видимо, оказало столь сильное влияние на Карломана, что в 747 г. он отрекся от власти и постригся в монахи, чтобы впоследствии окончить жизнь в одном из италийских монастырей. «Карломан, сжигаемый страстным стремлением к самопожертвованию, – свидетельствует продолжатель Фредегара, – уступил вместе со своим сыном Дрогоном свое королевство своему брату Пипину и отправился к гробнице святых апостолов Петра и Павла в Рим жить в монашеском чине. При помощи этого наследства Пипин утвердился на троне». «Там, – по словам Эйнгарда, – приняв монашеский сан, построил он на горе Соракте у церкви блаженного Сильвестра монастырь, в котором несколько лет пользовался желанным покоем». Позже, страдая от частых посещений паломниками из Франции, мешавших его уединению, «Карломан, покинув гору, удалился в провинцию Самний, в монастырь святого Бенедикта, расположенный близ селения Кассино, и там провел остаток дней своих, ведя благочестивый образ жизни».

Итак, после 747 г. Пипин III стал единовластным правителем, майордомом и принцепсом всего Франкского королевства при лишь номинально правившем короле из династии Меровингов. Впрочем, вскоре и эта формальная преграда на пути к абсолютной полноте власти была устранена. Постепенно вынашивая в течение нескольких лет идею низложить правившего короля и самому короноваться, Пипин III наконец решился сделать это в 751 г., заручившись предварительно поддержкой Папы Римского Захария (741–752). Для этого в Рим «по решению и с согласия всех франков» было отправлено посольство во главе с епископом Бурхардом Вюрцбургским и аббатом Сен-Дени Фульрадом, главной задачей которого было получить от Папы ответ на вопрос «о королях, которые в то время были у франков, но не обладали королевской властью: хорошо ли это?».

Ответ римского понтифика был следующим: «Лучше, чтобы назывался королем тот, кто имеет власть, чем тот, кто пребывает без королевской власти». Получив ожидаемый благоприятный ответ, в ноябре того же 751 г. на созванном общем собрании франкской знати в Суассоне «выдающийся Пипин был по выбору всех франков вместе с супругой Бертрадой возведен на царство, освящен епископами и признан всеми властями». Процедуру коронации провел по поручению Папы архиепископ Майнца Бонифаций. Важнейшим аспектом коронации Пипина стал ритуал «помазания на царство», символизировавший богоизбранность правителя, который должен был отныне править своими подданными при содействии Церкви от имени самого Господа. В ценном документе «Клаузула (окончание) о помазании Пипина» (Clausula de unctione Pippini), составленном около 767 г., упоминается о повторном помазании Пипина III в 754 г.: «…сам счастливейший и благочестивый король Пипин был тремя годами ранее возведен на престол королевства властью и повелением блаженной памяти господина Папы Захарии и через помазание, совершенное руками святых первосвященников Галлии, а также через избрание всеми франками. Затем руками… понтифика Стефана (Папа Римский в 752–757 гг. – прим. автора), в один день, в церкви упомянутых святых Дионисия, Рустика и Элевтерия (Сен-Дени), где архипресвитером и аббатом, как известно, состоит достопочтенный муж Фульрад, Пипин вместе с упомянутыми сыновьями, Карлом и Карломаном, во имя святой Троицы был помазан и благословлен на то, чтобы стать королем и патрицием». Важно обратить внимание на новую титулатуру Пипина, названного также «патрицием». Этот древний римский термин свидетельствовал о владычестве франкского короля не только над своим народом, но давал ему возможность на то, чтобы быть покровителем Рима, «заступником святой Церкви». Так было заложено еще одно основание для будущей коронации Карла Великого императорской короной.

Итак, Пипин III стал первым франкским королем из династии Каролингов, низложенный же последний король из династии Меровингов по имени Хильдерик III вместе с сыном безропотно удалились в монастырь. Давая свой знаменитый ответ посольству Пипина III, Папа римский, безусловно, рассчитывал на благодарность франкского правителя, большую, чем богатые дары и земельные пожалования Церкви. Гораздо более важной была поддержка нового короля в борьбе с врагами Папского престола в Италии. Верховный понтифик не прогадал – союз франков с Католической церковью, восходящий еще к Хлодвигу, в который раз принес свои зримые плоды. Вполне возможно, что повторное помазание Пипина, помимо укрепления авторитета монастыря Сен-Дени, где оно было произведено, преследовало также текущие политические цели престола святого Петра, которому срочно требовалась помощь короля франков в борьбе против лангобардов, опасность со стороны которых вновь нависла над Римом.

В отличие от своего отца Карла Мартелла, Пипин III не проигнорировал призыв Папы. Вначале франкский король попытался решить проблему мирным путем переговоров с лангобардским королем Айстульфом (749–756). Когда же это не удалось, франкское войско перевалило через Альпы и осадила правителя лангобардов в его столице Павии. Айстульф вынужден был капитулировать, выдал заложников и обязался уплатить дань, а также передал Пипину III 22 захваченных им у Византийской империи города в пределах Римской области и Равеннского экзархата. Франкский король передал ключи от этих городов Папе Римскому Стефану II (752–757), заложив таким образом основу территории «патримония святого Петра» – светского государства Пап Римских, которое просуществует вплоть до 1870 г. В него вошли область города Рима (так называемый Римский дукат) и некогда входивший в состав Византии Равеннский экзархат, соединенные между собой узким земельным коридором.

Впрочем, после ухода франкских войск из Италии Айстульф попробовал было отказаться от навязанных им условий и вновь отобрать у Папы утраченные ими города. «Он, – по свидетельству продолжателя фредегаровой «Хроники», – снова подступил со своим войском к Риму, разграбил римскую область, пришел в церковь Святого Петра и предал огню все дома, кои нашел там». Потребовался еще один поход Пипина III в Италию, чтобы окончательно принудить лангобардов признать власть Папы над Римским дукатом и Равеннским экзархатом. Побежденный и в этот раз король лангобардов «Айстульф, по требованию франков и священников отдал сокровища, которые у него были в Павии, то есть третью часть всех богатств, названному королю, а также послал Пипину другие, более многочисленные дары, чем давал до этого. Он снова дал клятвы и заложников, что никогда более не будет непокорным королю Пипину и франкским магнатам, что никогда не будет восставать против них. И лангобарды должны были выплачивать ту дань, которую они с давних пор ежегодно давали через своих послов». Главным же достижением стал окончательный переход отторгнутых у лангобардов земель во владение Папы Римского, скрепленная формальным актом символической передачи, когда аббат Сен-Дени вступил во владение двадцати двумя италийскими городами, а затем возложил ключи и грамоту об их даровании на алтарь святого Петра. С целью обоснования прав Папы Римского на эти владения в это время был изготовлен подложный документ, получивший название «Константинов дар». Согласно ему император Константин, которого крестил Папа Сильвестр, якобы даровал этому священнослужителю взамен императорские инсигнии – золотую диадему и пурпурную хламиду, а также «город Рим, страны и города Италии и всего Запада». Впоследствии «Константинов дар» стал важным аргументом обоснования претензий Римских Пап на верховную власть надо всеми светскими монархами Запада.

Приведя в покорность лангобардскую Италию, король франков тем временем продолжил окончательное присоединение и умиротворение юга. В этих походах, продлившихся с 759 по 768 г., до самой смерти Пипина, ему удалось отвоевать у арабов Нарбон, бывший главным опорным пунктом мусульман в регионе, занять Септиманию, и наконец-то окончательно присоединить все время отпадавшую Аквитанию, устранив там практически всю сепаратистски настроенную местную знать. Вновь объединив страну, перед смертью он поступил, подобно своему отцу Карлу Мартеллу, по давней меровингской традиции – выделил своим сыновьям Карлу и Карломану собственные «долевые королевства» в составе единой франкской державы.

Старший сын двадцатиоднолетний Карл получил северо-западные части Regnum Francorum — Австразию, север Нейстрии и большую часть Аквитании. Младшему сыну Карломану достался юго-восток – Бургундия, Прованс, Эльзас и Аламанния, Тюрингия, Гессен, а также юг Нейстрии. Совместное владение частями Нейстрии, а также Австразии и Аквитании свидетельствовало, подобно тому, как это было в меровингское время, о стремлении не размежевать королевство франков, но сохранить его единство, целостность. Об этом же свидетельствовало и избрание братьями в качестве столиц расположенных неподалеку друг от друга городов. Королевской резиденцией Карла стал Нуайон, а Карломана – Суассон.

Однако единства между царственными братьями не было, и размолвки грозили обернуться длительным и опасным для государства противостоянием, а то и вовсе губительной усобицей и в буквальном смысле братоубийственной войной. Тревожным знаком стало уже то, что Карломан отказался помочь своему брату в опасный для Карла момент, когда против него вспыхнуло восстание в Аквитании, лишь недавно приведенной в покорность Пипином III. Карломан под тем предлогом, что мятеж не коснулся его земель, отказался помочь войсками, и Карлу пришлось справляться своими силами. Эйнгард называет действия Карла по подавлению аквитанского восстания первой («аквитанской») войной, которую довелось вести молодому королю, причем он окончил задуманный поход не раньше, «чем упорством и твердостью добился всего, чего желал». Действительно, Карлу удалось изгнать мятежника Гунольда в Гасконь, где тот попытался найти укрытие у здешнего герцога Лупа. Преследуя беглеца, король франков перешел Гаронну и потребовал выдачи беглеца, на что герцог Луп, «следуя здравым советам, не только выдал Гунольда, но и сам вместе со своей страной признал власть Карла».

Еще более опасным оказалось стремление Карломана установить союзнические отношения с королем лангобардов Дезидерием, тогда как сам Карл поддерживал Папу Римского. Помирить братьев, пожалуй, старалась лишь их мать, вдова Пипина III Бертрада. Именно она, желая установить всеобщий мир и усилить собственную власть, настояла на женитьбе Карла на дочери лангобардского короля Дезидерия (756–774) Дезидерате. Свадьба состоялась в Майнце на Рождество 770 г., причем Карлу пришлось ради этого даже отослать прочь свою законную супругу Гимильтруду, уже успевшую родить ему сына, названного родовым именем Пипин. Однако всеобщее замирение и умиротворение никак не наступало. Лангобардский король Дезидерий, обнадеженный удачным браком своей дочери, делавшим Карла его союзником, с удвоенной силой продолжил натиск на Папу Римского Стефана III (768–772), и все призывы понтифика о помощи к обоим франкским королям оставались без ответа. Франки стояли перед угрозой лишиться жизненно важного для их государства союза с Католической церковью, лишь недавно освятившей королевскую власть династии Каролингов. И действительно, Папе Стефану III, оставшемуся один на один с Дезидерием, не оставалось иного выхода, как покориться этому напористому и воинственному королю лангобардов и признать за ним статус властителя Рима, а также покровителя и заступника папства. Это могло дать лангобардскому монарху такой козырь в установлении своей гегемонии над остальными властителями Запада, который до этого имели лишь Каролинги благодаря удачной политике Пипина III Короткого.

Осознав опасность открывавшейся перспективы, Карл перешел к решительным действиям и начал с того, что отослал восвояси к отцу свою навязанную матерью супругу Дезидерату. Это означало разрыв и скрытое объявление войны. Теперь Карлу ничто не связывало руки, и он мог наконец вступиться за Папу Римского, выступив против Дезидерия. Не до конца ясной оставалась лишь позиция Карломана, при дворе которого, с одной стороны, была сильна лангобардская партия, однако, с другой стороны, он попытался завязать контакты с Папой Стефаном III. Все вскрылось после преждевременной смерти младшего брата Карла 4 декабря 771 г. Его вдова с детьми поспешила ко двору лангобардского короля, что могло означать лишь одно: с самого начала Карломан вел хитроумную игру на стороне Дезидерия. «Последующий ход событий, – свидетельствует Эйнгард в «Жизни Карла Великого», – устранил опасность и вскрыл истину: после смерти Карломана вдова его с сыновьями и наиболее знатными из придворных пренебрегла радушием деверя и бежала в Италию искать покровительства Дезидерия, короля лангобардов». Карл же после смерти брата поспешил прибрать к рукам его земли и стать единоличным правителем всего Франкского королевства.

Сложившаяся ситуация настоятельно требовала от Карла вмешательства в дела Италии. Прежде всего, следовало восстановить прежние отношения с папством, бывшие важным элементом не только внешней, но и внутренней политики Франкского королевства. Именно они были во многом основой легитимности власти новой династии, именно опора на поддержку Церкви была важным элементом насаждения покорности и гражданского согласия в королевстве, в том числе и залогом успешного продолжения бенефициальной реформы Карла Мартелла и Пипина III Короткого, той самой реформы, которая обеспечивала военную мощь государства франков. Лишиться поддержки Папы Римского означало лишиться слишком многого, если не всего. Кроме того, опасным было пребывание под защитой лагобардского короля Дезидерия малолетних сыновей Карломана, которые вполне могли при поддержке покровителя заявить о своих претензиях на свое «долевое королевство» в составе франкской державы и найти немало сторонников в рядах враждебно настроенной по отношению к Карлу знати. Обе проблемы требовали незамедлительного решения, и после не принесших позитивного результата переговоров таким решением оставалась лишь война.

Военная кампания против лангобардской Италии открыла непрерывную череду войн эпохи правления Карла Великого. И опорой в этом ему стали как несомненные достижения бенефициальной реформы Карла Мартелла и Пипина III Короткого, так и собственные преобразования и несомненные достижения, главным из которых стало упорядочивание и детальная формализация правил призыва на службу пехотинцев.

Уделяя внимание коннице и ее значению на поле боя, он не оставил без внимания основную традиционную боевую силу франкского войска. Однако теперь она была поставлена на службу уже не в качестве племенного ополчения, а в качестве регулярно рекрутируемых на основании несения обязательной воинской повинности согласно призыву, проводившемуся перед началом очередной военной кампании. Процесс трансформации племенного ополчения в регулярную пехоту привлекал внимание исследователей в гораздо меньшей степени, чем появление на полях сражений тяжеловооруженного рыцарства. Это не удивительно, ведь в эпоху высокого Средневековья пехотинцы не играли решающей роли на полях сражений, не представляли сообщество, из которого формировалась новая служилая знать и на основе отношений в среде которого вызрели классические формы сеньориально-вассальных отношений, не создали столь яркой культуры, как рыцари. Однако во времена Карла Великого именно пехоте довелось нести основные тяготы длительных и далеких военных кампаний, исходив собственными ногами практически всю Западную Европу. Именно пехота обеспечивала всю логистическую поддержку военных операций, неся обозную и лагерную службу, оставалась в качестве гарнизонов в опорных пунктах франкского владычества на окраинах владений Карла Великого, стойко сражалась на поле боя, твердо выполняя боевой приказ, окоченевала в лютый холод и изнемогла от жары, но стойко выдерживала все тяготы несения службы.

Во многом пехота войска Карла Великого была, безусловно, порождением всей предыдущей истории франков меровингского и раннекаролингского времени. Однако между разношерстным племенным ополчением Хлодвига на рубеже V–VI вв. и централизованно рекрутировавшимися воинами отрядов Карла Великого на рубеже VIII–IX вв. лежала такая же эволюционная и организационная пропасть, как между хаотичными повстанческими конными отрядами батьки Нестора Махно и слаженными бронетанковыми дивизиями Гейнца Вильгельма Гудериана. Причем главное отличие было в данном случае отнюдь не в технической составляющей, а именно в организационном аспекте. Племенное франкское ополчение V–VI вв., да и более позднего времени, отличалось не только во многом разномастным оружием, существенно отличавшимся по состоянию и качеству, но и в целом низким уровнем организованности, управляемости как в бою, так и (тем более!) в лагере и на марше, невысоким уровнем боевого слаживания. Это было именно племенное ополчение со всеми его генетическими достоинствами и недостатками, причем первые становились с течением времени все менее существенными, вторые же, наоборот, усиливались и выходили на первый план. Там, где процесс разложения свободной общины, имущественной и социальной дифференциации шел медленнее, достоинства племенного войска свободных воинов-общинников сохранялись дольше. Там же, где эти процессы происходили в силу большей интенсивности влияния римского наследия и других факторов существенно быстрее, общинное войско теряло свою управляемость и боеспособность практически на глазах одного поколения. Собственно говоря, выдающиеся победы майордомов Австразии из рода Пипинидов-Арнульфингов в последние десятилетия VII – первые десятилетия VIII вв. были обусловлены именно тем, что австразийское войско отставало в своем развитии от нейстрийского, бургундского и аквитанского. Основу ополчения, рекрутировавшегося в северо-восточных областях франкского мира все еще составляли многочисленные крепкие свободные общинники, заинтересованные в сезонном ведении боевых действий. Причем это не угрожало их крепким хозяйствам упадком, вызванным сравнительно длительным отсутствием в них мужских рук.

О том, насколько дезорганизованным могло быть франкское войско уже под конец VI в., свидетельствует Григорий Турский. По его словам, король Гунтрамн (561–592), раздосадованный поражением франков в Септимании во время кампании против вестготов в 586 г., обратился к предводителю таких войск со словами: «Как мы теперь можем одержать победу, если мы не соблюдаем того, чему следовали наши отцы? Ведь они одерживали победы, строя церкви, возлагая всю надежду на Бога, почитая мучеников, уважая священников, и, вооруженные щитом и мечом, часто покоряли с божьей помощью враждебные им народы. Мы же не только не страшимся бога, но даже разоряем святыни его, убиваем служителей господних и даже самые мощи святых с глумлением разбрасываем и истребляем. Ведь нельзя одержать победу, когда творятся такие дела. Вот почему наши руки слабы, меч притупился и щит не сохраняет нас, как бывало раньше, и не защищает. Посему если в этом есть и моя вина, пусть падет она по воле Бога на мою голову. Но если вы пренебрегаете королевской волей и отказываетесь выполнять то, что я приказываю, то тут уж пусть падет топор на вашу голову (не намек ли на поступок Хлодвига по отношению к строптивому воину, разрубившему чашу под Суассоном? – прим. автора). Ибо если будет казнен один из воевод – это послужит уроком всему войску. Однако мы уже должны решить, что следует нам делать. Если кто намерен поступать по справедливости, пусть уж придерживается ее; а если кто думает пренебрегать ею, то пусть на его голову падет законная кара. Ибо пусть лучше погибнут немногие непокорные, чем гнев Божий будет угрожать всей, ни в чем не повинной, стране». Ответ франкских военачальников королю был так же велеречив вначале, но, по сути, сводился к следующим словам: «…при том, что все, что ты говоришь, славный король, мы считаем правильным и справедливым, что мы можем поделать, когда весь народ погряз в пороках и каждому доставляет удовольствие совершать неправедные дела? Никто не боится короля, никто не почитает ни герцога, ни графа. И если, может, кому-либо из нас это и не по душе и он пытается исправлять это ради твоего долголетия, тотчас возникает народное волнение, тотчас – бунт. И каждый против старшего в диком исступлении доходит до того, что если старший не в состоянии долее молчать, то навряд ли ему удастся избежать смерти».

Подобное неповиновение, разброд и шатание во франкских войсках было смерти подобно не только на поле боя, где отказ выполнять приказы командира неумолимо грозил катастрофическим поражением, но и во время военных сборов, жизни в лагере, подготовки к походу, марша к местам будущих сражений. Армия не приемлет анархии. То, что было достоинством во время стремительных грабительских набегов немногочисленных отрядов германских племенных дружин на излете Античности, было абсолютно губительным, ведущим к поражению, когда речь шла о ведении регулярных системных длительных боевых действий крупными силами против мощного противника. В особенности тогда, когда осуществлялось это не с целью захвата трофеев и быстрого отступления, а для установления планомерного контроля над захваченной территорией.

О том, что дисциплина была слабым местом франкского войска, свидетельствует также приписываемая авторству византийского императора Льва VI Мудрого (886–912) так называемая «Тактика Льва»: «Франки и лангобарды ставят свободу превыше всего, но лангобарды в настоящее время в значительной степени утратили это достоинство…Проявляют непослушание своим архонтам (здесь имеется в виду военачальникам, командирам – прим. автора), особенно франки, например, действуют независимо и своевольно, когда выступают в поход на установленный срок под предводительством определенных архонтов. И если этот срок заканчивается, а им приходится задержаться, они тяжело переносят затяжку времени: разрывают соглашение об экспедиции и возвращаются к себе домой». Конечно, этот памятник, составленный в начале X в., может отображать совершенно иную ситуацию – своеволие вельможной знати в условиях уже разобщенной Франкской империи, о чем особенно выразительно свидетельствует заключенная часть процитированного отрывка, в котором сказано о разрыве договора о начале военной кампании. Однако нечто подобное, несомненно, можно было наблюдать во франкском войске и ранее, когда в нем своевольничали не только и даже не столько представители знати со своими отдельными отрядами, сколько свободные общинники-пехотинцы, недовольные долгими походами, отрывавшими их от приходивших вследствие этого в упадок хозяйств и не приносили взамен достаточно богатой добычи.

С происходившим падением воинской дисциплины и, следовательно, ослаблением традиционной франкской пехоты следовало что-то делать, и ставка лишь на создание кавалерии не была достаточно эффективной. Это, видимо, начали чувствовать уже майордомы второй половины VII в., осознавал Пипин ΙΙ Геристальский и пытались исправить Карл Мартелл и Пипин III Короткий. Капитулярии Карла Великого по этому поводу явно появились не на пустом месте. Так, уже к рубежу VII–VIII вв. существовал ряд штрафов за уклонение от призыва в войско. Это, с одной стороны, свидетельствует о массовости такого явления, столь распространенного, что борьбу с ним нужно было оформлять на законодательном уровне. С другой же показывает средства борьбы с уклонистами, к которым прибегала государственная власть. Так, свободный франк, не явившийся во время призыва по требованию графа, ответственного за созыв народного ополчения, к месту сбора, должен был уплатить сумму в 60 солидов, что составляло цену шести лошадей. Римлянин за ту же провинность платил вдвое меньше – 30 солидов. Все более продуманно и детально оформлялись требования к вооружению пехотинцев, амуниции и снаряжению, количеству, составу и качеству запасов продовольствия и одежды, с которыми они должны были прибывать во временный лагерь. Предшественники Карла сделали немало на этом пути, однако лишь он сам смог сложить все стихийно складывавшиеся ранее требования и разрозненные предписания в четкую завершенную систему. Эта комплексная система обеспечения всех военных нужд государства и стала одним из важнейших условий побед Карла Великого.

Следует, впрочем, отметить, что ко времени правления Карла Великого вес народного ополчения в общей структуре его войск существенно снизился. Основой армии были состоявшие из профессиональных воинов личные дружины-скары короля и крупных землевладельцев королевства таких, как графы и герцоги. Именно они составляли основные боевые единицы, силами которых Карл вел и выигрывал войны. Однако их успехи были бы невозможны без использования сил местного народного ополчения, созывавшегося в том или ином регионе королевства, расположенном на стратегическом направлении будущих военных действий. Карл Великий отказался от созыва всеобщего народного ополчения в пределах всего Франкского государства одновременно, ограничиваясь призывом жителей местностей, прилегающих к регионам, где планировалось вести боевые действия. Такие ополченцы не должны были преодолевать слишком значительные расстояния для приближения к театру боевых действий, были кровно заинтересованы в скорейшей победе, ведь их собственные хозяйства в случае поражения королевской армии, могли достаться на поток и разграбление врагу.

Призыву подлежал каждый мужчина, который не имел физических недостатков, делавших его совершенно непригодным к военной службе. Призывной возраст начинался с 12 лет и не имел четко установленной верхней возрастной планки, определять которую в каждом конкретном случае должен был граф, непосредственно проводивший призыв. В целом можно предположить, что основную боевую силу франкского войска составляли молодые мужчины от 20 до 30–35 лет, к которым, с одной стороны, примыкали мальчики, подростки и юноши, лишь постигавшие основы военного дела и совершенствовавшие навыки, а с другой – умудренные опытом и закаленные в сражениях предыдущих кампаний ветераны. Возраст этих закаленных матерых и не слишком многочисленных воинов мог колебаться в пределах 35–50 лет, редко когда они могли быть старше, если не принадлежали к знати и были важны на поле боя не столько как рядовые опытные старшие бойцы, сколько как военачальники.

Местные ополченцы должны были обеспечивать постой войск, снабжение королевских дружин продовольствием и фуражом, транспортную поддержку. Таким образом, их задачами были, прежде всего, поддержка и обеспечение потребностей профессионального войска, они были силами прикрытия и снабжения, инженерными и транспортными частями, охраняли обозы с продовольствием и снаряжением, сопровождали и охраняли осадные боевые машины и их профессиональную обслугу. Можно сказать, что если решающие сражения в основном выигрывали регулярные королевские дружины и отряды могущественной землевладельческой знати, то успех боевых действий в целом зависел, прежде всего, от усилий локального ополчения, обеспечивался тыловыми, снабженческими и инженерными частями, ремонтно-ремесленной обслугой и ответственными интендантами. И качественная работа этих служб была не менее, а то и более важной составляющей победы, чем грамотные тактические решения полководцев, подготовленность и решительность воинов на поле битвы. Войны выигрываются не только копьями и мечами солдат, но и молотами кузнецов, топорами плотников, вожжами извозчиков, заступами землекопов и учетными ведомостями ответственных снабженцев. Карл, как можно видеть из свидетельств источников, прекрасно понимал это, уделяя пристальное внимание всем составляющим будущей победы.

Еще одним важным аспектом был имущественный ценз призывавшихся на военную службу, к которой при Карле Великом привлекались лишь наиболее богатые из свободных франков, а остальные должны были кооперироваться для совместного финансирования и экипировки одного ополченца из числа двух и более мелких хозяйств. О том, как комплектовалось такого рода ополчение, хорошо свидетельствует Ахенский капитулярий Карла Великого от 807 г., который гласил: «…в кампании должен участвовать каждый свободный мужчина, владеющий пятью мансами[19]; а также тот, кто владеет четырьмя; и тот, кто владеет тремя. Там, где найдется два свободных человека, имеющих по два манса, один из них поможет другому в экипировке… Там, где один человек владеет двумя мансами, а другой одним, они также объединяются… Те, у кого имеется только половина манса, объединяются вшестером, и пятеро помогают шестому приобрести необходимое снаряжение. А если некоторые так бедны, что у них нет ни рабов, ни других ценностей… они совместно собирают пять су, чтобы экипировать шестого человека». Уклониться от призыва было невозможно, и даже за несвоевременную явку грозил высокий штраф. А чтобы получить освобождение следовало не только иметь крайне веские основания, но также выплатить так называемый heriban — специальный денежный сбор с тех, кто не явился на сбор воинский.

Нужно учитывать, что и профессиональное войско не было по своему составу преимущественно конным. Количество кавалеристов, безусловно, существенно возросло, однако именно тяжеловооруженная каролингская пехота была основой регулярных дружин и выигрывала для Карла его сражения. При этом важной составляющей ее тактических преимуществ перед противником была высокая мобильность Лошади и повозки активно использовались для быстрой переброски пехотинцев и необходимого снаряжения на большие расстояния, позволяя не только стремительно переместиться в пространстве, но и сберечь силы и потенциал, чтобы иметь возможность практически сразу, с марша, выстроиться в боевые порядки и ринуться в гущу сражения.

По сути, пехота эпохи Карла Великого может быть названа кавалерийской пехотой по аналогии с мотопехотой новейшего времени. Она не должна была собственными ногами преодолевать значительные расстояния до полей сражений и, тем более, нести на себе все необходимое оружие, доспехи, снаряжение, продовольствие. Все это с соответственным сопутствующим боевым охранением можно было доставлять вплоть до ближайших пределов вражеской страны и лишь потом, в условиях ведения непосредственных боевых действий, пехотинец должен был самостоятельно перемещать все необходимое ему в бою вооружение и защитный доспех, от которых непосредственно зависели его жизнь, боеготовность и исход сражений. Таким образом, можно сказать, что именно во время правления и благодаря деятельности Карла Великого иррегулярная пехота народного ополчения стала регулярной (конечно же, с поправкой не реалии эпохи) пехотой Франкского государства. И именно эта пехота, наряду с созданной со времен Карла Мартелла и Пипина III Короткого мощной боевой конницей из состава бенефициариев, обеспечила многочисленные победы Карла Великого на полях сражений по всей Западной Европе.

Важной составляющей успеха было также использование в качестве вспомогательных формирований из покоренных франками народов – алеманнов, лангобардов, фризов и других. Привлечение их к военной службе давало многообразные выгоды, поскольку отныне они становились как бы младшими союзниками франкской армии, заинтересованными в военной добыче, а значит, и в победе каролингского войска. При этом все потребности по организации и обеспечению таких вспомогательных контингентов были целиком и полностью переложены на их же плечи. Они должны были сами организовывать и обеспечивать себя во время сбора, пребывания в лагере и похода, и лишь на поле боя, во время выполнения непосредственной боевой задачи они попадали в поле зрения франкских военачальников. Таким образом, варвары – воины вспомогательных войск должны были явиться под начало Карла в полной боеготовности, а уж как там они будут ее обеспечивать, не посягая при этом на интересы франкского правителя, его не заботило. Проблемы побежденных народов, низведенных до уровня полузависимых периферийных условных союзников, не волновали победителя. Единственное, что было для него важным, – это учет особенностей традиционной военной тактики тех или иных племен в общем стратегическом раскладе кампании в целом и генерального сражения в частности. Так, например, лангобардов следовало использовать в качестве конницы, а алеманнов – в качестве вооруженных тяжелыми луками лучников.

Вооружение и экипировка франкских воинов были простыми и, вместе с тем, эффективными. Полный их комплект, стоимость которого была эквивалентна стоимости 18–20 коров, был доступен лишь самым обеспеченным воинам, остальные довольствовались теми элементами, на которые у них хватало средств и которые они могли захватить у врага в сражении или подобрать в бою из рук павшего товарища. В комплект входили меч, копье, тяжелый длинный однолезвийный боевой нож «сакс», боевая секира, щит, шлем, поножи и панцирь из кожи или (реже, поскольку это было дороже) металла. Последний был чешуйчатым или пластинчатым. Бедные воины могли обходиться без панциря, довольствуясь шлемом и щитом, и без полноценного меча-каролинга, вместо которого использовали более дешевые в изготовлении топор, «сакс» или короткий меч «скрамасакс». Наиболее же дешевым и доступным, а потому массовым оружием было тяжелое копье. Щит обычно был деревянным, обтянутым кожей, с железной вставкой-основой в центре, к которой крепились остальные элементы, в частности кожаные ремни, позволявшие удерживать всю конструкцию левой рукой от кисти до локтя, и на которую старались принимать удар рубящего оружия. Шлем нередко также не был цельнометаллическим, представляя собой лишь каркас из железных полос с кожаной тульей. Столь слабый защитный доспех, отсутствие массового использования панцирей вели к тому, что потери среди рядовых воинов по ранению или смерти были крайне высоки, в то время как полностью экипированная элитная часть войска страдала от потерь и ранений в гораздо меньшей степени. Поэтому, рассматривая общие цифры потерь франкских войск во время боевых кампаний, следует учитывать, что гибли и выбывали из рядов войска в первую очередь призванные для этого конкретного похода непрофессионалы из местного ополчения, ядро же королевской дружины оставалось боеспособным в течение всех боевых действий и принимало участие во многих сражениях.

Представление о вооружении и экипировке франкских воинов, необходимом в походе инструменте, амуниции и продовольствии позволяет составить датируемое 806 г. послание Карла Великого епископу Фульраду: «И должен ты прибыть на 15 день июльских календ (16 июня) вместе с твоими людьми, хорошо вооруженными и в полном обмундировании, готовыми отправиться в поход в том направлении, кое я укажу; и должны люди твои взять с собой оружие, снаряжение и все, что потребно для ведения войны, в том числе съестные припасы и одежду. Каждый всадник (caballarius) обязан иметь щит, копье, меч, лук, колчан со стрелами. На телегах же повезут всевозможные инструменты, секиры, топоры, буравы, колуны, кирки, железные лопаты и прочий инструмент, необходимый в походе. Также на телегах повезут провиант, коего должно хватить на три месяца, начиная со дня выступления в поход, а еще оружие и одежду, хватить которых должно на шесть месяцев». По сути, издавая это и подобные ему предписания, Карл Великий делал то же самое, что и Хлодвиг три столетия назад – осматривал оружие. Однако делал он это не лично во время сбора и смотра на «мартовских полях», раскраивая голову непокорному воину за проявленное им неповиновение под предлогом плохого состояния оружия. Карл, через принимавшиеся им законодательные акты, четко регламентировал и унифицировал все то, что ранее лишь подразумевалось и существенно разнилось по составу и качеству от региона к региону королевства.

Каждый призванный воин должен был присоединиться к отряду, во главе которого стоял либо представитель королевской власти в регионе – граф, либо какой-либо местный крупный магнат-землевладелец, либо даже аббат или епископ – священнослужители и сам институт Церкви также были поставлены на службу военному делу. Это также не было абсолютным новшеством, однако столь значительных масштабов достигло именно в годы правления Карла Великого.

Крайне интересным, хотя и отдаленным во времени и потому несколько условным визуальным источником о вооружении франкского пехотинца являются также шахматные фигурки из слоновой кости, известные под условным названием «Шахматы Карла Великого» (Jeu d’échec de Charlemagne, Schachspiel Karls des Großen). Ныне сохранившиеся 16 фигур из общего набора шахмат, в том числе и пешка в виде воина-пехотинца, хранятся в Кабинете медалей, монет и памятников древности Национальной библиотеки Франции. Долгое время считалось, что эти шахматы были подарены Карлу Великому халифом Харуном ар-Рашидом, однако позже было установлено, что их изготовили в последние десятилетия ХІ в. в Италии вблизи Салерно. Пешка-пехотинец имеет 8 см в высоту. Воин изображен стоящим в боевой позе, прикрывшись щитом, с опорой на левую ногу и оставленной назад правой ногой. В правой руке воин держит длинный прямой меч каролингского типа со слабо выраженным, практически отсутствующим перекрестьем (гардой) для защиты руки. Можно предположить, что пехотинец готовится осуществить выпад или замах для нанесения колющего или, скорее, рубящего удара, однако держащая меч рука вытянута вертикально вдоль тела, и меч также поднят практически строго вертикально вверх. Возможно, такое расположение обусловлено техническими особенностями работы с материалом заготовки, не позволяющими изобразить длинный тонкий фрагмент отдельно от основной массы фигурки без угрозы отлома. Рукоять меча находится на уровне пояса воина, а острие достигает верхней грани третьей четверти высоты его головы, что позволяет предположить приблизительную длину меча в реальном соотношении – около 85–90 см.

Воин защищен пластинчатым или чешуйчатым панцирем, пластинки которого в реальности, должно быть, изготавливались из металла (менее вероятно рога) и закреплялись на кожаной или тканевой основе таким образом, чтобы нижние пластинки частично перекрывались верхними наподобие рыбьей чешуи. Ниже панциря от линии пояса опускается бывшая, по всей видимости, кожаной боевая юбка или рубаха, доходящая до уровня чуть ниже колен. Поножи отсутствуют и сам характер изобразительной проработки ног таков, что обувь обозначена лишь схематично. Щит миндалевидной формы, полностью прикрывающий грудь в верхней части, начинает сужение чуть ниже линии пояса. Поставленный на поверхность земли нижним концом, щит прикрывает все тело воина и нижнюю часть лица вплоть до линии выше рта. На голове пехотинца шлем типа «шпангельхельм» с прямым наносником.

Именно конструкция щита и шлема нормандского типа, сходные с изображенными на знаменитом гобелене из Байе (около 1070-х гг.), позволили датировать шахматы 1080–1090 гг. и связать их с эпохой нормандского завоевания Италии. Тем не менее, восходящее в своей основе к эпохе Карла Великого вооружение нормандского типа позволяет, с соответствующими оговорками, видеть в рассмотренной шахматной фигурке базовые черты, характерные для вооружения и экипировки франкского пехотинца рубежа VIII–IX вв. Важным исключением является, пожалуй, лишь миндалевидный вытянутый щит, форма которого появилась лишь к концу Х ст. Франкские пехотинцы имели круглые выпуклые щиты с центральным полусферическим или острым конусовидным умбоном – металлической накладкой в центре щита, за которым находилась ручка для его удерживания. По крайней мере именно такие круглые щиты изображены на миниатюрах манускриптов эпохи Каролингского возрождения, в частности в знаменитой «Золотой псалтири» (Psalterium Aureum) из монастыря Санкт-Галлен в Швейцарии или «Штутгартской псалтири», созданной в начале IX в. в монастыре Сен-Жермен-де-Пре.

О том, что предпринимавшиеся Карлом меры по созданию мощного боеспособного войска, имевшего качественное эффективное оружие и функциональную, удобную экипировку, свидетельствуют не только сами победы франкского правителя, но и то впечатление, какое производила его армия на современников. Так, Ноткер Заика (840–912) в «Деяниях Карла Великого» так описывает впечатление, которое производило на врагов закованное в блистающие на солнце доспехи войско франков: «…когда стал приближаться император, от блеска оружия засиял осажденным день, который для них был чернее ночи. Тогда-то стал виден и сам Карл в железном с гребнем шлеме, с железными запястьями на руках и железном панцире, покрывавшем железную грудь, и его платоновские плечи; в левой руке он держал высоко поднятое копье, потому что правая всегда была протянута к победоносному мечу. Наружная сторона бедер, которая у других обычно остается незащищенной, чтобы легче было сесть на коня, у него была покрыта железной чешуей. Что говорить о железных поножах? Они всегда были принадлежностью всех воинов. На его щите не было видно ничего, кроме железа. Да и конь его блистал, как железо, своей мощью и мастью. Такие доспехи были у всех, кто шел впереди него, с обеих сторон, и у всех, кто шел следом; да и вообще все его воины имели подобное снаряжение, насколько было возможно. Железо заполняло поля и площади; на железных остриях отражались лучи солнца. Перед холодным железом преклонился похолодевший от страха народ. Перед ослепительно сверкающим железом побледнел ужас подземелий. „О, железо, ах железо!”– раздавался беспорядочный вопль горожан. Перед ослепительно сверкающим железом содрогнулась твердость стен и юношей, мудрость старцев уничтожилась железом».

Уже упоминавшаяся «Тактика Льва» сохранила подробное описание способов ведения войны, практиковавшихся франками около ІХ в. Хотя, конечно, данные сведения во многом восходят также и к византийской полемологии, в частности, к «Сратегикону Маврикия» конца VI – начала VII вв. «Франки смелы и неустрашимы в войнах, отважны и стремительны, считают позором проявление страха и даже малейшее отступление, как если бы это приравнивалось к бегству, и охотно предпочитают этому смерть, – сообщает византийский император Лев VI Мудрый. – Решительно вступают в рукопашную схватку, сражаясь и в конном, и в пешем строю. Если же, как это случается, они оказываются в затруднительном положении в конных схватках, то по определенному условному знаку они сходят со своих лошадей, встают в пеший строй и не уклоняются от сражения, не страшась вступить в бой даже будучи в меньшинстве против большего числа кавалеристов. Вооружены они щитами, копьями и короткими мечами, которые носят за спиной при помощи ремней. Иногда же некоторые и перепоясываются ими. Больше предпочитают сражения в пешем строю и стремительные нападения. В сражениях как пеших, так и конных, они выстраиваются не в каком-то определенном количестве и порядке…, а по племенам, по признакам родства и пристрастия друг к другу, а зачастую и по тайным связям. И если в неблагоприятных условиях их близкие погибают, они часто сами подвергают себя опасности в сражении, чтобы за них отомстить. В сражениях фронт своего боевого порядка они выравнивают и уплотняют. Атаки как конные, так и пешие, они производят стремительно и неудержимо, как будто бы они единственные из всех не ведают страха…

Безразлично относятся ко всяким военным хитростям, мерам безопасности и полезным военным знаниям. По этим причинам игнорируют боевой порядок, в особенности кавалерийский. Будучи корыстолюбивыми, они легко поддаются подкупу, о чем мы знаем из собственного опыта… Им губительны лишения и невзгоды. Насколько смелы и отважны их души, настолько же чувствительны и изнежены их тела, не способные легко переносить страдание. Кроме того, им в тягость и жара, и холод, и дождь, и нехватка съестных припасов, в особенности вина, а сверх того – затягивание войны. Во время конного сражения им невыгодны места труднопреодолимые и лесистые, поскольку они обучены стремительным фронтальным атакам с использованием копий. Легко осуществимы удары из укрытий по флангам и тылу их боевого порядка: они не слишком заботятся о виглах (караульных, дозорных и сторожевых постах – прим. автора) или других мерах безопасности. Они будут легко разбиты, если некоторые, рассеявшись, изобразят притворное бегство, а затем внезапно повернут против них. Часто им приносят вред ночные нападения силами токсотов (лучников – прим. автора), поскольку они располагаются лагерем неупорядоченно.

Если кто-то задумает когда-нибудь воевать с ними, используя эти их привычки и обыкновения, то ему не следует прибегать к генеральному сражению против них, особенно на начальных этапах, но лучше будет, соблюдая строгий порядок, нападать на них с использованием засад, хитростей и установок других стратегиконов, затягивать время путем задержки сражения, притворно вступать с ними в мирные соглашения, чтобы их отвага и рвения ослабли либо из-за нехватки съестных припасов, либо из-за неудобств, вызванных жарой и холодом. Замедления и все остальное неблагоприятное для них может произойти тогда, когда их боевые силы будут располагаться в местах труднодоступных и труднопреодолимых, где в соответствии с характером местности они, вооруженные копьями, не смогут действовать успешно».

Таким в самых общих чертах и наиболее генеральном приближении было войско, которое Карл Великий водил в походы, и первой на его победоносном пути стала лангобардская Италия. Формальным поводом к ней стало обращение к Карлу Великому за поддержкой Папы Римского Адриана I (772–795). «Карл, уступая настоятельным просьбам римского епископа Адриана, предпринял войну против лангобардов», – напишет впоследствии Эйнгард. Впрочем, даже если бы таких просьб не было, война франков с лангобардами все равно была неизбежна. Карлу требовалось восстановить пошатнувшийся международный престиж Франкского королевства, возобновить союз с папами римскими, привести к покорности опасного и сильного врага в лице Лангобардского королевства и, что не менее важно, в корне ликвидировать зародыш посягательств на территориальную целостность государства франков со стороны отпрысков Карломана, которых Дезидерий требовал помазать на царство как законных наследников своего отца. Лангобардский король захватил тем временем Феррару, Фаэнцу, Комаккьо, осадил Равенну, а его военачальники действовали против Пентаполя и Римского дуката. Карл Великий попробовал договориться с Дезидерием миром, однако тот проигнорировал эту инициативу и, поскольку руки короля франков были теперь окончательно развязаны, он двинул свои войска по направлению к Италии. В сентябре 773 г. он сконцентрировал свои отряд в районе Женевы и предъявил Дезидерию ультиматум, содержавший требования вернуть Папе Римскому захваченные ранее города. Дезидерий вновь проигнорировал обращение Карла, что не оставляло франкскому королю выбора и он двинулся через Альпы. Лангобарды попытались блокировать альпийские горные перевалы, однако дядя Карла Великого Беренгарий смог обойти врагов опасными окольными тропами и зайти с тыла. Оказавшись перед угрозой окружения, лангобарды отступили, пропустив основные силы Карла через горные проходы. Рассчитывая укрыться за неприступными стенами Павии, Дезидерий допустил стратегическую ошибку, практически без боя, за исключением незначительных стычек, отдав всю свою страну врагу. Это позволило Карлу занять остальные опорные пункты Северной Италии, в том числе в феврале 774 г. также Верону, где он заполучил в свои руки наследников Карломана. Их дальнейшая судьба покрыта мраком. По всей видимости, они были тайно сосланы в какой-то из отдаленных монастырей, а возможно, и вовсе умерщвлены.

Следующим шагом стало торжественное вступление в Страстную субботу 2 апреля 774 г. в Вечный город. Папа Адриан I устроил Карлу пышную встречу, во время которой его приветствовали дети с пальмовыми ветвями в руках и городские ремесленники с хоругвями своих цехов. Проследовав пешком к храму св. Петра, Карл принял благословение Папы, отпраздновал в Риме Пасху и даровал понтифику грамоту, согласно которой «патримоний св. Петра» значительно увеличивал свою территорию по сравнению с «дарением Пипина». Согласно ее положениям, Папа должен был присоединить к своим владениям все города к Южной Италии от линии Луны, Берчето, Пармы, Падуи и Венеции.

Тем временем запертые в Павии лангобарды изнемогали от лишений осады. В июне Дезидерий был вынужден капитулировать и сдаться на милость победителя. Вошедший в Павию Карл захватил королевскую казну, которая была роздана франкским воинам, и взял в плен лангобардского короля вместе с его семьей. Дезидерий был низложен, доставлен во Францию, пострижен в монахи и пожизненно заточен в монастыре.

Главным же достижением Карла Великого стала коронация короной лангобардского короля. Отныне он был королем франков и лангобардов (rex Francorum et Langobardorum), а также, подобно своему отцу Пипину III Короткому, римским патрицием, что означало особый статус покровителя-заступника Вечного города и престола св. Петра. Победа в итальянской кампании была, таким образом, бесспорной и убедительной – Карл добился всего, чего хотел: международный статус Франкского королевства был восстановлен, союз с Папой Римским подтвержден, Лангобардское королевство взято под контроль франков, а опасность со стороны потомков Карломана ликвидирована. Победу омрачал лишь тот факт, что из рук Карла ускользнул сын Дезидерия Атальгиз, нашедший временное убежище в Константинополе. Беглец действительно смог доставить Карлу немало неприятностей. Стоило королю франков, покинуть Италию, как его титул «король лангобардов» оказался под угрозой.

В 775 г. при активном подстрекательства Атальгиза, против франкского владычества взбунтовались герцоги Сполето и Фриуля, рассчитывавшие занять Рим при поддержке византийского десанта с моря. Папа Адриан I вновь направил Карлу Великому послание с просьбой о помощи. Воевавший в Саксонии франкский король смог направить свои воска в Италию лишь в 776 г. Вторжение франкского войска через Альпы было стремительным и планы заговорщиков потерпели полный крах. Атальгиз вновь был вынужден бежать, герцог Фриуля Гродгауз поплатился жизнью, утраченные города возвращены под франкское владычество.

Понимая шаткость своих позиций в Италии, которая восставала, стоило лишь войску франков покинуть ее пределы, Карл Великий искал способ прочно завладеть этой богатейшей южной страной. Для этого он решил короновать лангобардской железной короной своего четырехлетнего сына Пипина и распространить на Италию стандартную систему управления, характерную для Франкского королевства. 17 апреля 781 г. Пипин был крещен Папой Римским и коронован. Конечно же, от имени малолетнего короля Италией правили верные Карлу чиновники и советники, активно насаждавшие в стране стандартные франкские порядки. При том, что франки пытались привлекать к управлению страной представителей местной знати, сохранили лангобардские законы, с уважением относились к местным традициям, на них все равно смотрели как на завоевателей. Вскоре, к середине 780-х гг. была создана коалиция во главе с герцогом Беневенто Арихизом, женатым на дочери короля Дезидерия Атальберте, и Атальгиза, поддержанная Византийской империей. Зять низложенного короля сам претендовал на королевскую корону, и поскольку малолетний Пипин не мог сам справиться с брошенным ему вызовом, его отец Карл поспешил ему на помощь. В 787 г. франкский король двинул свои войска на юг Италии к Беневенту, и непокорный герцог, не имея сил противостоять превосходящему противнику, запросил о пощаде. Арихиз направил в Рим посольство во главе со своим сыном Ромуальдом, которое заверило Карла Великого в покорности и поднесло ему богатые дары. Взамен Беневентский герцог просил лишь об одном – не вторгаться в его владения и не предавать мечу и огню цветущие южноиталийские земли. Карл принял подношения, однако решил продемонстрировать силу и повел свое войску в Капую. Арихиз отступил в Салерно, откуда вновь отправил посольство к королю франков. На этот раз он предлагал в качестве заложников-гарантов 12 знатных лангобардов во главе со своим вторым сыном по имени Гримоальд, умоляя не требовать личной явки, не грабить территорию, соглашаясь принести присягу верности и платить ежегодную дань в 7 тысяч солидов. Король франков принял предложение и клятву и отбыл в Рим, где отпраздновал Пасху.

Казалось, теперь-то Италия наконец окончательно покорилась, однако клятвы Арихиза оказались лживыми. Стоило Карлу покинуть пределы страны, как Беневентский герцог заключил договор с византийцами, которые пожаловали ему в правление Неаполь. Арихиз обязывался отправить своего старшего сына Ромуальда заложником в Константинополь, а сам подчиниться византийским законам, обычаям и традициям, вплоть до того, что носить греческую одежду. Лишь благосклонная к королю франков судьба, убравшая с его пути Карломана, избавила Карла Великого от необходимости вновь переходить Альпы и усмирять мятежную южную страну.

Вначале июля 787 г. скоропостижно скончался Ромуальд, а месяц спустя умер и его отец Арихиз. Получалось, что новый герцог Беневентский, молодой Гримоальд, был у Карла в руках, ведь франкский король увез его с собой в качестве заложника. Взяв с Гримоальдастрогие клятвы верности и заставив сбрить бороду по франкскому обычаю в знак покорности, Карл отпустил его в родовые владения. Дальнейшие события показали, что расчет правителя франков был верным. Когда в следующем 788 г. Адальгиз при поддержке византийцев высадился в Калабрии, Гримоальд выступил на стороне Карла и совместными силами они нанесли империи и союзным ей лангобардам сокрушительное поражение. Ромеи потеряли в сражении 4 тыс. убитыми, еще около тысячи солдаты были захвачены в плен. После этого покорение Италии было наконец завершено. Карл, лишь условно считаясь со светской властью Папы Римского над городами Папской области, окончательно овладел страной. Титул «патриция Рима», унаследованный им от отца Пипина III, приобрел, таким образом, реальное значение. Ведь Рим был отныне в фактическом владении Карла. В целом Италия стала подобием «долевого королевства» в составе общей франкской державы, у которой был своей король – сын Карла Пипин, свои особые традиции, элементы лангобардского законодательства. Однако при всех элементах местного самоуправления верховная власть над Италией, несомненно, принадлежала Карлу единолично, и ни Папа Римский, ни тем более Пипин не смели, да и не могли перечить воле единовластного короля франков и лангобардов, патриция римлян.

Противостояние с Баварским герцогством, пришедшееся на те же годы, далось Карлу Великому гораздо легче, нежели несколько длительных и кровопролитных кампаний в Италии. Герцогство Бавария уже с VI в. считалось одной из окраинных территорий Франкского королевства, однако степень реальной власти франкских королей в этом племенном образовании баваров (маркоманнов) была невысока, и местные герцоги признавали себя вассалами правителей франков исключительно из опасения прямого вооруженного столкновения с сильным и опасным соседом.

Степень зависимости Баварии возрастала во время правления сильных королей, таких как Дагоберт I (629–639), но стоило во Франкском королевстве начаться смутам, как баварская знать использовала малейшую возможность для восстановления полной независимости. В поисках союзников против франков баварцы обращались в разное время ко всем своим соседям: западным славянам, аварам, лангобардам. В правление Пипина III Короткого в течение 748–757 гг. Бавария была превращена в обычный франкский протекторат и малолетний Баварский герцог Тассилон принес вассальную присягу, хотя некоторые особенности местной жизни, традиций и обычаев были сохранены. Так, здесь существовали независимые собрания местной знати, собственный генеральные сеймы и церковные синоды. Местное своеобразие позволило повзрослевшему герцогу Тассилону пойти на прямой конфликт с Пипином III в 736 г., в тот момент, когда король франков был занят длительными войнами в Аквитании на юго-западе, а значит – в противоположном от Баварского герцогства конце своих владений. Тассилон осмелел настолько, что начал датировать официальные документы своей канцелярии годами своего правления, а значит правил страной как независимый государь. Последние годы правления Пипина III и первые годы Карла Великого, прошедшие в холодном противостоянии с Карломаном, лишь укрепляли положение блестящего правителя Баварии, правившего своей страной из столице в Регенсбурге. Веса амбициям Тассилона придавал удачный брачный союз. Онбыл женат на Лиутберге, дочери лангобардского короля Дезидерия, что существенно повышало статус Баварского герцога до уровня чуть ли не королевского. По крайней мере, сын Тассилона и Лиутберги по имени Теодон был отправлен в Рим и под давлением Дезидерия крещен там с почестями, подобающими отпрыску королевского рода.

Все перечисленное делало Баварию опасным противником, но лишь в том случае, если бы она действовала не самостоятельно, а в составе коалиции с лангобардами. Однако удачные удары Карла по королевству Дезидерия в 773–774 гг. позволили королю франков овладеть стратегической инициативой, и в дальнейшем герцог Тассилон неизменно опаздывал со своевременной реакцией на события в Италии. В момент, когда нужно было решительно выступить на севере в поддержку Дезидерия, или Атальгиза, либо Арихиза, баварский правитель выжидал, на чьей стороне будет перевес. И поскольку военная удача неизменно сопутствовала Карлу, то на открытый бунт Тассилон так и не решился. Напротив, при посредничестве Папы Римского он попытался в 787 г. формально возобновить вассальную присягу по отношению к франкскому королю. Однако коварные планы и интриги оставлены им не были, причем особую лепту вносила его мстительная супруга, дочь Дезидерия Лиутберга, желавшая отомстить за отца. И это при всем том, что реальное положение баварского правителя после поражения Дезидерия и продолжателей его дела в Италии было крайне шатким, по-настоящему сильных или хотя бы преданных союзников у него не оставалось.

Сложившейся ситуацией сполна воспользовался Карл Великий, практически без военных действий заставивший Тассилона капитулировать. Вначале в июле 787 г. он потребовал от герцога Баварии незамедлительно явиться на генеральный сейм в Вормсе, видимо, заранее зная о том, что мятежный правитель попытается уклониться от выполнения повеления. Действительно, Баварский герцог не откликнулся на призыв короля, и Карл получил формальный повод для объявления его изменником и организации военного похода против бунтовщика. С началом полноценных боевых действий франкский король не спешил, ограничившись организацией военной блокады Баварии, со всех сторон окружив страну неверного подданного франкскими войсками. Понимая безвыходность сложившегося положения, Тассилон сдался на милость короля и явился к нему с повинной головой и богатыми дарами. Однако задобрить Карла так просто было уже невозможно, поскольку король франков наглядно убедился в неверности своего строптивого вассала.

В июне 788 г. Тассилон был вызван на специально созванный королевский сейм в Ингельхайме, специально посвященный суду над непокорным герцогом. В ходе непростых разбирательств, длительного выяснения всех обстоятельств, свидетельских показаний вассалов Баварского герцога и допросов лично Тассилона было установлено, что герцог действительно вынашивал планы против Карла, вел переговоры с его врагами, не собирался придерживаться вассальных клятв и даже замышлял перебить всех сторонников франкского короля в своем герцогстве. Карой за столь тяжкие преступления могла быть лишь смерть. Однако Карл Великий проявил милосердие и заменил казнь пострижением в монахи и пожизненным заточением в монастыре. Та же доля постигла жену Тассилона Лиутбергу и его детей.

Отныне Бавария становилась обычной провинцией Франкского королевства, где насаждалось стандартное административное управление во главе с верными Карлу графами. Вместе с ней были присоединены также южнославянские области Каринтия (Хорутания) и Крайна, которые ранее покорил Тассилон. Отсюда были высланы все выявленные сторонники Тассилона. Но насаждение типичного франкского управления проходило в Баварии не без сложностей. Видимо, именно ими была обусловлена проведенная в июне 794 г. акция публичного покаяния Тассилона и повторного отказа от любых претензий на власть с его стороны. Для этого бывшего герцога доставили на генеральный сейм во Франкфурте, где и было устроено показательное представление с отречением. Судя по всему, необходимость проведенного символического акта была обусловлена недовольством части баварцев новыми франкскими порядками и ностальгией по старым временам, поэтому им следовало еще раз убедительно продемонстрировать, что наказание Тассилона было заслуженным, он сам признает свою вину и не претендует на реванш.

Связное, хотя и существенно упрощенное, описание покорения независимой Баварии оставил Эйнгард в «Жизни Карла Великого», назвав произошедшее баварской войной, хотя каких-либо масштабных боевых действий, за исключением перемещения крупных военных отрядов и организации блокады, не происходило. В основном все было решено за счет военно-дипломатического давления и при посредничестве Папы Римского, который, в частности, дал Карлу разрешение на войну против непокорного вассала. «Внезапно начавшаяся затем баварская война, – сообщает Эйнгард, – имела скорый конец. Причиной войны было высокомерие и безрассудство герцога Тассилона. По подстрекательству жены своей, дочери короля Дезидерия, желавшей с помощью мужа отомстить за изгнание отца, Тассилон попытался, заключив союз с гуннами (имеются в виду авары – прим. автора), восточными соседями баваров, не только оказать неповиновение, но спровоцировать короля на войну. Возмущенный король, не желая переносить подобной дерзости, собрав отовсюду войско, направил его к Баварии, сам же с большой армией подошел к Леху – реке, отделявшей баваров от аламаннов. Расположившись лагерем на ее берегу, Карл решил прежде чем вторгаться в страну, узнать через своих послов о намерениях герцога. Но тот, не считая полезным ни для себя, ни для своего народа дальнейшее сопротивление, смиренно изъявил покорность и дал требуемых заложников, в числе их и сына своего, Теодона, клятвенно обещая, что никакие уговоры не заставят его, герцога, восстать против Карла. Тассилон, однако, вскоре вновь призванный к королю, был им удержан; провинция же герцога была вручена для управления графам».

Замирение и фактически окончательное присоединение Баварии, превращение ее в обычную провинцию франкского государства привело к тому, что франки впервые непосредственно столкнулись на своих восточных границах с относительно новым для себя противником – аварами. Столкновения с ними уже случались и прежде, поскольку аварскую конницу приглашали в качестве союзных вспомогательных войск и другие враги франков – лангобарды и саксы. Однако лишь теперь Франкское королевство стало непосредственно граничить с землями Аварского каганата.

Авары были типичным тюркским кочевым народом, находившимся на стадии перехода к оседлости, с одной стороны, на уровне формирования раннеклассового общества – с другой, и на этапе образования протогосударственных структур – с третьей. Тот момент социально-политического развития, на котором пребывали авары к концу VIII в., а также особенности их хозяйственного уклада обусловили их непрерывную тягу к экспансии и грабительским военным набегам, от которых страдали ближайшие соседи. В первую очередь те, кто не был способен себя должным образом защитить. Основную опасность авары представляли для южных славян – хорутан (словенцев) и хорватов, поскольку обосновались авары в излучине Дуная до Тисы в пределах бывшей древнеримской провинции Паннонния на территории Паннонской равнины (Среднедунайской или Тисо-Дунайской низменности), бывшей последним, самым западным отдельным островком Великой Евразийской Степи. Именно здесь была возможность вести характерное для кочевников хозяйство, именно отсюда было удобно летучими набегами на низкорослых коренастых лошадках беспокоить соседей, атакуя врага стремительным рассыпным строем, и столь же молниеносно обращаясь в бегство, отступая и возвращаясь в родные степи, где их не мог настигнуть ни один из преследователей. Чуть ли не единственным стационарным поселением аваров был так называемый Ринг или Хринг – укрепленный лагерь из девяти концентрически расположенных каменно-деревянно-земляных насыпей-стен или, скорее, валов, близких по форме к неправильному, кривобокому кругу или овалу. Между этими кольцеобразными укреплениями находились сады и строения, жилища аварской знати, в том числе и наполненная несметными сокровищами, награбленными за более чем два столетия у соседей ставка хана или кагана. Не удивительно, что франкским хронистам авары напомнили позднеантичных гуннов, тех самых конников «Бича Божьего» Аттилы, некогда побежденных объединенной коалицией римско-варварских союзных войск, в составе которой были и франкские отряды, в знаменитой «Битве народов» на Каталаунских полях в 451 г.

«Самой значительной из всех проведенных Карлом войн, если не считать саксонской, была та, которая последовала за походом в страну вильцев, а именно война против аваров, или гуннов, – сообщает биограф Карла Великого Эйнгард. – Она была особенно жестокой и потребовала очень больших издержек. Сам король возглавил, правда, всего лишь одну экспедицию в Паннонию (так называлась земля, которую населял тогда этот народ), руководство же остальными доверил сыну своему Пипину, правителям областей, а также графам и особым уполномоченным. И хотя война эта проводилась ими весьма деятельно, окончилась она только на восьмом году от начала. Сколько здесь было дано сражений, сколько пролито крови, можно судить по тому, что в Паннонии не осталось в живых ни одного ее обитателя, а место, в котором находилась резиденция кагана, не сохранило и следов человеческой деятельности. Вся знать гуннов в этой войне была перебита, вся их слава – предана забвению. Все деньги их и накопленные за долгое время сокровища были захвачены. Нельзя указать другой войны, объявленной франками, во время которой они смогли бы столько приобрести и так обогатиться. Ведь до сих пор франки считались почти бедными, а теперь они захватили в аварской столице столько золота и серебра и в битвах овладели такой драгоценной добычей, что поистине можно считать – франки законно исторгли у гуннов то, что прежде гунны исторгали у других народов».

Для франкских войск, привыкших сражаться с типологически однотипными им отрядами, состоявшими из сравнительно немногочисленной тяжеловооруженной конницы и пешего ополчения свободных общинников со сходным вооружением и близкой тактикой боя, авары были совершенно новым, необычным противником. Аварская сила была в многочисленности, мобильности и просторах их страны. По сути, вся Паннонская равнина была их крепостью, из которой отряды летучей конницы совершали стремительные рейды во все представлявшие интерес стороны света и столь же молниеносно откатывались назад, встречая сопротивление и увозя с собой награбленное. Против них не помогали построенные вдоль границ отдельные укрепленные пункты, ведь их можно было легко обойти. Аварам были не страшны разрозненные военные отряды противника: малочисленные они могли разгромить, а от многочисленных спастись отступлением. Против них не годились традиционные тактические приемы, им сложно было навязать генеральное сражение, от которого они не могли бы легко уклониться, едва почувствовав, что победа ускользает от них к врагу. Поэтому война с аварами требовала новых подходов и решений, и выработка их затянулась на долгое и многотрудное ратное десятилетие.

Начало аварской войне было положено уже в 788 г., когда авары, согласно договору с герцогом Тассилоном, вторглись в пределы Баварии. Они не знали об уже состоявшемся осуждении баварского правителя, а потому не нашли союзнической поддержки и были отброшены. С этого момента и началась затяжная война франков с аварами, продлившаяся вплоть до 799 г. Во многом ее можно сравнить со знаменитым походом персидского царя Дария I Гистаспа (522–486 гг. до н. э.) против скифов в степи современной Украины, состоявшимся около 513 г. до н. э. Однако, в отличие от своего древнего предшественника, Карл Великий смог добиться поставленной цели. Помогли ему в этом настойчивость, системность согласованных действий, комбинирование действий нескольких армий из тяжеловооруженных конницы и пехоты, установление опорных пунктов для контроля отдельных участков территории и сочетание их с походами мобильных отрядов, постоянно преследовавших врага, а также ограниченность аварской территории пусть и крупным, но все же изолированным эксклавом-островком Паннонской равнины и наличие у врага стационарной ставки квази-столицы Хринга. Немалый вклад в общую победу внесли также союзники Карла: славный князь хорутан[20] по имени Войномир. Всего этого не было у персидского царя Дария, древнего предшественника франкского короля Карла Великого. Персы в 513 г. до н. э. втянулись в войну со скифами на не имевших достижимого предела бескрайних степных просторах, без организации системного контроля над пройденными участками территории в тылу, куда легко мог переместиться ведший партизанскую войну мобильный враг, без столицы скифов, которую можно было бы захватить, и, главное, без готовности воевать до победного конца не просто многие месяцы, а долгие годы. Отступление и, по сути, поражение Дария, так и не сумевшего навязать скифам генеральное сражение, было предопределено. Так же, как была предопределена и выстраданная в кровавых годах сражений окончательная победа Карла Великого, применившего против авар ту же в своей основе тактику, которую многие столетия спустя успешно реализуют в украинских степях командиры Красной армии, победившие мобильные повстанческие отряды Нестора Махно. Чтобы прийти к пониманию того, как числом и умением бить аваров, Карлу понадобились долгие годы.

Первый масштабный поход против авар был предпринят Карлом в 791 г., когда выдвинувшиеся из баварской столицы Регенсбурга франкские войска тремя отдельными мобильными корпусами преследовали отступавших перед превосходящими силами противника авар чуть ли не до самых восточных пределов их степных владений, дойдя до Венского леса и места впадения в Дунай его правого притока реки Раба, протекающей по территории современных Австрии и Венгрии. Контролируя практически всю территорию врага франки были близки к окончательной победе. Однако начавшийся массовый падеж лошадей вынудил их отступить. Следующие несколько лет прошли в локальных стычках и непрестанной дипломатической борьбе. Карл искал союзников и пытался внести разброд и шатания, а то и открытый раскол в ряды врага. И то, и другое королю франков удалось. Он смог заручиться поддержкой со стороны князя хорутан Войномира, что практически удваивало силы франков, которые они могли бросить на восточное направление. Одновременно удалось подкупить многих представителей аварской знати, что позволяло ослабить противника. В таких условиях состоялся решающий поход 795 г., когда один из лучших франкских полководцев Эрих Фриульский и хорутанский князь Войномир огнем и мечом прошли всю аварскую территорию, штурмом взяли Хринг, захватив те несметные сокровища, по поводу которых столь восторженно высказался впоследствии Эйнгард. В кампании этого года силы Аварского каганата были окончательно подорваны. И франкскому королю оставалось лишь довершить начатое. На примере предыдущих кампаний в Италии Карл хорошо усвоил, что победить врага можно лишь решительно добив его в собственном логове и не давая времени и возможности восстановить силы. Нанести этот окончательно добивавший поверженного противника coup de grâce было поручено сыну Карла Великого италийскому королю лангобардов Пипину. Во второй половине 796 г. с многочисленным войском он вновь вторгся в пределы разоренного Аварского каганата.

Поверженные в ужас новым вторжением, сопротивляться которому у них не было уже никаких сил, авары убили собственного кагана и запросили через парламентеров пощады и мира, обещая собственноручно истребить всех своих вождей, выдать все оставшиеся сокровища и передать во владения франков все свои земли. В обмен на такую неслыханную покорность они просили лишь сохранить им их жизни. Выполнявший волю отца Пипин остался неумолим и непреклонен. Он повторно захватил и разрушил до основания Хринг, предварительно исторгнув из него все оставшиеся там после прошлогоднего разграбления сокровища. Новые трофеи были столь значительны, что везти их пришлось на пятнадцати больших тяжелогруженых подводах. Сам же аварский народ был предан безжалостному геноциду, продолжавшемуся затем в течение трех лет, вплоть до 799 г. Последнее сопротивление жалких обломков великого некогда народа было, несомненно, отчаянным. В эти годы сложили головы герои аварских походов, одни из лучших полководцев Эрих Фриульский и зять Карла Великого Герольд, однако это были уже лишь предсмертные конвульсии великого некогда племени, которое, подобно гуннам, наводило ужас на соседние народы Европы уже одним только упоминанием своего имени. Отныне это имя стало вызывать в памяти не образ страха смерти от рук его носителя, а мертвящий ужас погибели столь жестокой и забвения столь полного и всеобъемлющего, что это породило известную поговорку: «Погибоша, аки обре (авары)», то есть единовременно и без какого-либо следа.

Когда, идя вслед за военными отрядами, в земли бывшего Аварского каганата прибыли христианские миссионеры, чтобы крестом довершить умиротворение покоренного населения, то оказалось, что крестить некого, ибо «в Паннонии, – по словам современника, – не осталось в живых ни одного ее обитателя, а место, в котором находилась резиденция кагана, не сохранило следов человеческой деятельности…». Лишь глубокие, доверху заваленные мертвецами могилы да выбеленные ветрами разбросанные в степи человеческие и лошадиные кости остались скорбными напоминаниями о некогда могучем и ужасном аварском племени. Впрочем, степной останец Паннонии оказался столь удобен для кочевников, что столетие спустя его облюбовали и заняли новые выходцы из бескрайних просторов Евразии – венгры, важнейшим отличием которых от гуннов и авар было то, что они были не тюркоязычными, а говорили на языке, принадлежащем к финно-угорской группе уральской языковой семьи. В плане же военной угрозы соседним оседлым народам они оказались более чем достойными преемниками дела своих предшественников – великих кочевых народов древности и Раннего средневековья.

Не менее опасными, чем авары не востоке, были для Франкского государства арабы на юго-западе, владения которых начинались сразу за Пиренейскими горами, к югу от Аквитании и Гаскони. Продвижение мусульман было в свое время остановлено Карлом Мартеллом в битве при Пуатье и последующих сражениях этого могущественного франкского майордома и его сына короля франков Пипина III Короткого, однако угроза не исчезла бесследно, и южная граница всегда была опасным рубежом Франкского королевства. Важной предпосылкой начала военных кампаний на этом направлении стали масштабные политические смуты, потрясшие в середине VIII в. весь раскинувшийся от Индии на востоке до Испании на западе громадный арабо-мусульманский мир. В 750 г. в Багдаде династия Омейядов была свергнута Аббасидами, и лишь на далекой западной окраине Халифата – в аль-Андалусе – один из уцелевших наследников дела и рода Омейядов по имени Абд-аль-Рахмана I (756–788) смог основать в 755 г. независимый Кордовский эмират. Политика Абд-аль-Рахмана I, жесткой рукой строившего в стране централизованное государство, пришлась не по вкусу многим мелким арабским эмирам-князьям Испании, давно привыкшим к самостоятельному, мало зависимому от далекого центра правлению. Не удивительно, что они стремились найти союзников для борьбы с Абд-аль-Рахманом с целью отстоять свои местные интересы, причем готовы были заключать союзы, невзирая на религиозную принадлежность и руководствуясь сугубо политическими соображениями. Собственно говоря, скрепленный брачными узами союз правителя Сердани Муннусы и аквитанского герцога Одона Великого, заключенный около 730 г. против наместника аль-Андалусии Абд-ар-Рахмана ибн Абдаллаха, был первой ласточкой на этом пути и образцом для подражания.

В поисках поддержки против усиливавшейся центральной власти, локальные арабские правители вновь устремили свои взоры на север, где год от года под эффективным управлением Карла Великого усиливало свои позиции Франкское королевство. Правитель франков дальновидно решил не пренебрегать открывавшимися возможностями и использовать их для собственной выгоды. Поэтому, когда в 777 г. эмир Сарагосы обратился к Карлу Великому с просьбой помочь в борьбе против омейядского эмира Кордовы, король франков с радостью ухватился за представившийся повод для организации похода в Испанию. Умелое использование внутренних противоречий среди мусульманских правителей Пиренейского полуострова давало Карлу Великому возможность не только предотвратить будущие вторжения арабов в Гасконь, Аквитанию, Септиманию и Прованс, но также позволяла расширить собственные владения, присоединив к ним земли за Пиренеями и организовав там военизированные форпосты для отпора возможной будущей вооруженной агрессии со стороны соседей на этом направлении.

В 778 г. Карл Великий перешел во главе крупного войска через Пиренеи, рассчитывая на поддержку эмира Сарагосы и планируя, по всей видимости, продолжить совместное движение, если не на далекую южную Кордову, то во всяком случае, вторгнуться в прилегающие к Сарагосскому эмирату области Пиренейского полуострова. Наиболее вероятным представляется продвижение франкских войск на восток к средиземноморскому побережью и далее вдоль берега Балеарского моря на юг. Однако с самого начала испанскую кампанию Карла постигла неудача, поскольку его вероятный союзник успел за минувшие месяцы поменять политическую ориентацию, а вместе с ней и планы на взаимодействие с франками. Явно не рассчитывавший на такой неприятный поворот событий Карл попытался было привести изменчивого эмира к покорности силой, разорив окрестности Сарагосы и захватив сам город, однако под хорошо укрепленными стенами этой столицы Арагона короля франков постигла неудача. Не имея возможности ни продолжать поход далее на юг, оставляя в тылу опасного противника, ни даже закрепиться в захваченных пределах, франкский король был вынужден отступить назад через Пиренеи, где часть его войск попала в засаду горного народа басков и была беспощадно перебита.

«Перейдя горный хребет Пиренеев и приняв капитуляцию всех городов и крепостей, которые лежали на его пути, он возвратился благополучно и без потерь, – повествует об этом Эйнгард. – Только в самих Пиренеях на обратной дороге пришлось ему несколько испытать вероломство басков. Когда войско двигалось растянутым строем, как к тому вынуждали горные теснины, баски, устроив засаду на вершинах скал (место же это вследствие густоты покрывавших его лесов весьма благоприятствовало их замыслу), напали сверху на отряд, прикрывавший их обоз, оттеснили его в долину и, завязав бой, перебили всех до единого, после чего, разграбив обоз, под покровом наступившей ночи быстро рассеялись в разные стороны. В этом деле баскам помогли и легкость их вооружения, и местность, в которой происходил бой. В сражении наряду со многими другими погибли королевский стольник Эггихард, пфальцграф Ансельм и Хруотланд, префект бретонского рубежа». События этого сражения, прежде всего героическая гибель графа Хруотланда (Hruotland) легли со временем в основу знаменитой французской эпической поэмы «Песнь о Роланде» (La Chanson de Roland), в несравненных строках описывающей героизм и гибель главного героя и его соратников:

Так сокрушительное поражение попавшего в засаду арьергарда франкских войск, отступавших после столь же неудачного похода Карла Великого в Испанию, послужило основой для создания сюжета одного из величайших героических эпосов эпохи Средневековья. Показательно, что главными врагами в поэме названы сарацины, тогда как Эйнгард ясно назвал их басками. Так произошло потому, что не годилось, чтобы врагами, от рук которых погиб Роланд, были единоверными ему и Карлу христианами. Эта роль была отведена мусульманам-арабам, названным в эпосе также сарацинами или маврами.

Как бы то ни было, первый поход Карла Великого в Испанию потерпел неудачу. Воодушевленные этим арабы начали в следующие годы беспокоить южные пределы Франкского королевства все более частыми и опасными набегами. На это следовало адекватно реагировать, и Карл Великий пошел по пути насаждения в регионе твердой военизированной власти франков, опиравшейся на многочисленные боеспособные дружины местных представителей королевской власти. Как сообщает хронист, король начал назначать в Аквитанию «графов, аббатов и многих других, кого называют обычно вассалами, избранных из франкской расы, и им доверил заботы… об охране границ и управлении королевскими городами».

В 781 г. Карл развил и закрепил успехи такой политики, создав в Аквитании, Гаскони и Септимании «долевое королевство» для своего сына Людовика, которому на тот момент едва исполнилось три года. Людовик был коронован Папой Адрианом I в Риме 15 апреля 781 г., одновременно с братом Пипином. После коронации малолетний король был отправлен в Тулузу, где отныне должен был находиться его двор, и где под присмотром верных Карлу Великому советников был организован местный региональный центр власти. Не приходится сомневаться, что и здесь, подобному тому, как это было в Италии, реальная верховная власть принадлежала Карлу, однако создание и дальнейшее существование еще одного «регионального королевства» было важным элементом внутренней политики, существенно облегчавшим решение сугубо региональных задач, не требовавших внимания и личного вмешательства со стороны верховного короля, а вскоре и императора франков. Такой способ делегирования власти на места был одновременно эффективным и безопасным, позволяя Карлу сосредоточиться на других, более насущных для жизни всего королевства делах, и на других направлениях внешней политики.

Эффективность местной аквитанской администрации, главную роль в которой играл военный префект Аквитании граф Гильом Тулузский, доказали успешные переговоры с арабскими эмирами севера Испании. Сопровождавшиеся убедительной демонстрацией военной мощи франков дипломатические договоренности позволили занять находившиеся на христиано-мусульманском пограничье города Херона (Жирона), Вик (Барселона) и Урхель на территории современной Каталонии. Впрочем, предел достигнутым успехам был вскоре положен сменой власти в Кордовском эмирате, где после смерти престарелого эмира Абд-ар-Рахмана I (756–788) к власти пришел его сын, молодой и горячий Хишам I (788–796), требовавший вернуться к славным временам великих арабских завоеваний и продолжить марш неостановимой арабской конницы под зеленым знаменем ислама. Три года неустанной агитации и государственной подготовки принесли Хишаму I желаемый результат. Он получил готовое к возобновлению газавата – «джихада меча» – войско, которое могло быть направлено только на север, против Франкского королевства. Ведь Кордовский эмират попросту не имел сухопутных границ с другими немусульманскими государствами.

В 791 г. в мечетях Кордовского эмирата все «правоверные» были призваны «возродить славу ислама мечом защитников веры». И новое вторжение испанских мусульман на север продолжило традицию походов, заложенную еще первыми конными отрядами арабов в 719–720 гг. На сей раз удар арабского войска пришелся по Септимании, где были сожжены, разорены и разграблены Нарбон и Каркассон, а собранное префектом Гильомом Тулузским войско потерпело сокрушительное поражение в битве на реке Орбье – правом притоке реки Од, протекающей преимущественно в пределах Окситании с юга на север и затем на восток. Эта проигранная битва, тем не менее, смогла остановить дальнейшее продвижение измотанных сражением и отягощенных добычей арабов. Мусульманскому миру она принесла не только славу победителей, но и богато отделанную большую мечеть в Кордове, выстроенную лишь за часть захваченной арабами в этом походе добычи. Христианский же мир получил очередной образец стойкого мужества на поле боя, который еще раз подтверждал и закреплял в сознании европейцев стойкую максиму о том, что не позорно потерпеть поражение, позорными являются лишь трусость и бегство с поля боя. Поражение же, даже катастрофическое, может быть почетным и заслуживать уважения, поэтому следует стойко и мужественно сражаться, даже если никакой надежды на победу нет. И даже более того – именно в этом случае и следует сражаться особенно упорно и погибнуть, покрыв себя непреходящей славой. «Нельзя быть ни в чем уверенным в этой битве. Вот почему мы должны в ней участвовать». Именно об этом и «Песнь о Роланде», и соперничающий с не по популярности знаменитый цикл песен о бесстрашном графе Гильоме Оранжском, который включал такие жесты (песни о деяниях): «Отрочество Гильома», «Коронование Людовика», «Нимская телега», «Взятие Оранжа», «Песнь о Гильоме», «Монашество Гильома». Вот как характеризуется Гильом Оранжский и его славные победы над мусульманами в «Песне о Гильоме»:

А таким он предстает на поле своей решающей битвы – окруженным врагами, тяжело раненным, но не сломленным и продолжающим мужественно сражаться невзирая на то, что враги во много раз превосходят его числом:

Более того, согласно поэме, Гильому Оранжскому удается не только поразить многих «неверных», но собственной рукой повергнуть наземь сарацинского «короля»:

Впрочем, при всем героизме Гильома, опасность со стороны испанских мусульман, грозивших Франкскому королевству с юга, пошла на спад лишь после смерти воинственного эмира Хишама I (788–796), на смену которому пришел его сын аль-Хакам I (796–822), в гораздо меньшей степени подверженный религиозному фанатизму и потому не особо предрасположенный к активному газавату. Как раз к этому времени, ко второй половине 790-х гг., Карл смог высвободить и перебросить к испанским рубежам существенные военные силы, задействованные ранее в борьбе против Аварского каганата. Приблизительно в то же время, когда Пипин добивал остатки аварского племени на востоке, его брат Людовик, по приказу Карла, перешел в решительное наступление на юге. В результате нескольких успешных походов за Пиренеи к югу от гор была заложена пограничная военизированная область, получившая название Испанской марки. Она включала города Херону, Урхель и Вик и должна была прикрывать Франкское королевство от нападения с юга. В значительной степени это можно было делать силами местного населения, так как в пограничную марку массово потянулись переселенцы-христиане из Кордовского эмирата, недовольные владычеством мусульман.

В 801 г. у арабов была отбита Барселона, ставшая с того времени главным военно-административным центром Испанской марки. В 806 г. франки овладели Памплоной – столицей области Наварра на северо-западе Испании. В 812 г. император франков подписал с эмиром Кордовы договор, зафиксировавший положение вещей. В итоге к 814 г., когда умер Карл, созданная им Испанская марка простиралась от Пиренейских гор на севере вплоть до протекающей с северо-запада на юго-восток чуть ли не через весь полуостров реки Эбро на юге. Это не только надежно защитило Франкское королевство на его южных границах, но и стало предзнаменованием Реконкисты – исторического процесса отвоевания Пиренейского полуострова у арабов, растянувшегося вплоть до конца XV в. Последний его аккорд – падение Гранадского эмирата – пришелся на тот же 1492 г., когда две каравеллы и флагманская каракка Христофора Колумба пересекли Атлантический океан, и был открыт Новый свет.

Относительно стабилизировав к началу 780-х гг. дела на юге (в Италии и Аквитании), создав там «долевые королевства» для своих сыновей Пипина и Людовика, Карл Великий стремился высвободить силы и время для северо-восточного направления своей политики: покорения саксов, войны с которыми растянулись более чем на 30 лет и стали наиболее жестокими из всех кампаний, которые вел Карл Великий за время своего правления. В «Жизни Карла Великого» Эйнгард описывает войну с саксами как самую длительную, тяжелую и кровопролитную из всех войн правления Карла Великого: «Она была самой продолжительной и жестокой и стоила франкскому народу наибольших потерь; ибо саксы, подобно почти всем народам, населяющим Германию, свирепые от природы, преданные культу демонов, нашей же религии противники, не считали бесчестным нарушить и осквернить как божеские, так и человеческие законы… Не сосчитать, сколько раз они, побежденные, моля о пощаде, покорялись королю, обещали исполнить предписанное, без промедления давали заложников, принимали отправляемых к ним послов; сколько раз они были до такой степени укрощены и смягчены, что даже обещали больше не поклоняться демонам и принять христианскую веру. Но сколь часто они на это соглашались, столь же часто и нарушали свое слово; со времени объявления войны не проходило и года без того, чтобы саксы не обнаружили своего непостоянства».

Саксы оказались наиболее грозными и непримиримыми противниками франков во многом благодаря тому, что были родственными им по происхождению германскими племенами, лишь отстававшими на несколько веков в своем социально-экономическом развитии. Условно их можно сравнить с франками времен Хлодвига до принятия христианства, только практически не подвергнувшимися какому-либо остаточному влиянию античной цивилизации, поскольку все их земли находились за пределами бывшей Римской империи.

Саксы населяли громадные просторы, раскинувшиеся между нижним течением Рейна, Везером и Эльбой, не покоренные в свое время римлянами, а потому крайне плохо освоенные с точки зрения коммуникационных возможностей. Бескрайние леса, частые болота, многочисленные реки делали этот регион крайне труднодоступным для организации передвижения регулярной армии. А общественно-политическое устройство саксов и достигнутый ими уровень экономического развития делали их крайне опасным и упорным врагом, победить которого было необычайно трудно. Дело в том, что саксы еще не успели создать государственных структур и жили аморфными племенными союзами во главе с вождями из знати. Общественный строй военной демократии, когда каждый свободный мужчина был одновременно воином и участником народного ополчения делал их войско многочисленным, а культ воинской славы и стремление к добыче способствовали тому, что их и без того суровый от природы северный нрав дополнялся воинственностью и кровожадностью. Свирепость саксов стала общим местом в их характеристике у раннесредневековых авторов. Перечисленное вело к тому, что основой военных сил саксов было общеплеменное высокомотивированное ополчение, движимое жаждой войны ради славы и добычи.

Жили саксы отдельными племенами, отличались прочными родовыми и внутриплеменными связями. В обществе саксов выделялись три группы: родовая знать или эделинги (благородные), имевшие большие стада скота и использовавшие в своих хозяйствах труд рабов; составлявшие основную массу племени свободные общинники или фрилинги (вольные); немногочисленные литы или рабы (ласси). Последние были представителями полузависимого неполноправного населения на условиях так называемого патриархального рабства, когда невольник считался как бы младшим членом семьи, лишенным права собственного голоса и мнения и вынужденным подчиняться полноправным сородичам. Подавляющая масса свободного населения фрилингов была основой многочисленного высокомотивированного народного ополчения, опасного своей родовой сплоченностью, цепкостью за родную землю, воинскими традициями. Чтобы представить их общественно-политический строй, не лишним будет перечитать трактат Публия Корнелия Тацита о Германии.

Племена саксов не были однородны, и разобщенность, межплеменная рознь, нередкая между ними, были на руку завоевателям. Если смотреть с запада на восток, то ближе всего к владениям франков, от нижнего течения Рейна до устья Везера, проживали вестфалы. За ними, далее на восток, в бассейне Везера и в районе нагорья Гарца, расположились племена анграриев или энгернов. Еще восточнее вплоть до Эльбы находились земли племен остфалов или восточных саксов, которые граничили по Эльбе з западными славянами. Наконец, на территории к северу от Эльбы до Эйдера на месте современной земли Шлезвиг-Гольштейн Федеративной Республики Германия жили нордальбинги («живущие к северу от Эльбы»). Саксы практически не приняли участия в Великом переселении народов, за исключением колонизации Англии с середины V в., где переселившаяся их часть создала государства Уэссекс, Сассекс и Эссекс, остальные же ограничились миграциями в рамках начальной территории расселения германоязычного племенного массива и частыми набегами на юго-западных соседей, как сухопутными, так и морскими.

Саксы были настолько опасны как пираты, что отдельные районы побережья Британии и Галлии имели название «Саксонского берега». Как сухопутные разбойники их пешие дружины в VII–VIII вв. часто беспокоили своими вторжениями северо-восточные пределы Франкского королевства. Источники сообщают о масштабных карательных походах против саксов, предпринимавшихся Карлом Мартеллом в 718 и 734 гг., а также Пипином III Коротким в 744, 753 и 758 гг. Однако дальше такого рода рейдов возмездия за предыдущие набеги дело не шло. Франкские правители были все еще неспособны силой навязать саксам свою власть. Ситуация напоминала ту, которая складывалась в эпоху поздней античности вокруг расшатанного позднеримского лимеса с той, однако, важной разницей, что государство франков, в отличие от Римской империи, не старело, дряхлело и приходило в упадок, а, наоборот, усиливалось, крепло и расцветало. И в этом плане оно скорее походило на Позднюю Римскую республику времен покорения Галлии и Галльской войны Гая Юлия Цезаря в 58–50 гг. до н. э. Подобно своему великому античному предшественнику Карл Великий собирался прийти на земли саксов, увидеть своего врага в лицо и уверенно победить его, чтобы присоединить заселенные саксами территории к своему государству, а самих их сделать верными подданными Франкской державы.

Немаловажной задачей походов было также завоевание новых земель и рабочих рук, закрепощение свободного населения саксонских племен. Франкской знати, в особенности средним и мелким землевладельцам, не хватало владений и работников во Франции, получить которые можно было лишь путем внешней экспансии.

Имели саксонские войны франкского правителя и политико-географическое, можно даже сказать геополитическое значение. После присоединения к королевству франков Фрисландии (Фризии), Алеманнии, Тюрингии и, наконец, сданной поверженным герцогом Тассилоном Баварии заселенные саксами территории тяжелым и опасным клином нависали над землями расширившихся франкских владений. Наконец, не последнюю роль играло стремление выйти к побережью Балтийского моря, и, прорубив окно на Балтику, надежно там закрепиться. Ведь именно в последние десятилетия VIII – начале IX вв. существенно выросло значение этого региона, где скрещивались скандинавский, славянский и арабский торговые пути и куда через Восточную Европу по Волжскому торговому пути и далее на север текло серебро из Арабского халифата. Со всем этим следовало срочно что-то делать. И Карл Великий принялся действовать мечом и крестом, чтобы, покорив саксов силой оружия, окультурить и умиротворить их светом истинной христианской веры. Последнее, кстати, придавало войнам Карла против саксов статус крестового похода против язычников. И в этом франкский король также предвосхищал будущее, подобно тому, как его войны на юге с арабами были предвестием грядущей Реконкисты. Саксы же, напротив, упорно защищали веру своих предков, почитание лесных деревьев, рощ и лесов, источников и рек. Сражаясь за них, они одновременно стояли на страже своей свободы, традиционного уклада жизни, привычной им общественной организации. Все перечисленное совокупно и делало саксонские войны столь жестокими и длительными, когда остро отточенный меч рвения франков нашел на непоколебимый вековой замшелый камень упорства саксов.

Если посмотреть на франко-саксонские войны с точки зрения развития военного искусства и эволюции, стоящей за войском социально-политической организации, можно увидеть, что в них, с одной стороны, сражалась хорошо организованная государством средневековая регулярная армия с качественным вооружением и большим опытом, накопленным в течение предыдущих столетий. Эта армия была относительно мобильной, имела тяжеловооруженную конницу и пехоту, отлаженные службы снабжения. Главной, что могла франкская армия противопоставить саксам, была планомерная организация ведения войны, которая заключалась не только в собственно боевых столкновениях, но в подготовке и планировании операций, налаживании коммуникаций и снабжения, строительстве крепостей и размещении в них стационарных гарнизонов для контроля над узловыми участками территории, планомерное истребление и депортация населения для ликвидации самой основы сопротивления. Практически ничто из этого не практиковалось саксами.

С другой стороны, в этих войнах сражалось разноплеменное, плохо вооруженное и хуже организованное практически полностью пешее войско с традиционными для варваров приемами ведения войны, главными преимуществами которого были, прежде всего, многочисленность, высокая мотивация и неблагоприятные для завоевателей природно-географические условия страны. Саксы могли отвечать на все планомерные мероприятия войск Карла грабительскими набегами, уничтожением крепостей и резней гарнизонов, уничтожением коммуникационных узлов. Армия франков была проактивным актером, навязывавшим войску саксов условия ведения войны, в которых саксы вынуждены были действовать реактивно. В таких условиях, с такими собственными силами и с таким противником пришлось сражаться королю франков. Они делали поражение саксов неизбежным и зависящим лишь от планомерных усилий и времени, однако победа потребовала неимоверно значительного количества и того, и другого.

Первый поход Карла Великого в земли саксов приходится на 772 г. По всей видимости, он был лишь традиционным ответом на совершенный накануне грабительский набег вестфалов с целью мести, демонстрации силы и приведения беспокойных соседей к покорности. Было поднято и знамя веры. Рейд обставлен, в том числе и как религиозная миссия с целью уничтожения идолов и насаждения христианства среди язычников. Действительно, во время похода 772 г. была захвачена крепость саксов Эресбург (в районе современной немецкой деревни Обермарсберг неподалеку от Марсберга в земле Северный Рейн-Вестфалия), бывшая, по всей видимости, местом межплеменного святилища. Здесь низвергли и поглумились над идолом Ирминсуль – священным стволом дерева, на котором по представлениям саксов, держался небесный свод. Идол был посвящен богу войны Ирмину, сходному с более известным скандинавским Тором.

По сути, этот поход не отличался от предыдущих карательных экспедиций времен Карла Мартелла и Пипина Короткого. Франкское войско не углубилось в территорию саксов далее приграничных областей, не стало оставлять гарнизонов и, взяв пленных и заложников, вскоре ушло восвояси. Ответ саксов был не менее традиционным. В следующем 773 г. в отместку они безуспешно попытались сжечь церковь во Фрицларе (ныне город в Германии в земле Гессен), в 774 г. ворвались в сам Гессен, ограбив здешний монастырь, а также разграбили Девентерскую церковь в землях фризов.

Переломным на саксонском направлении стал лишь 775 г., положивший начало новым стратегии и тактике франкских войск. Во-первых, поход был гораздо более продолжительным и далеким, войска Карла дошли вплоть до реки Оккер. Во-вторых, король оставил сильные гарнизоны в захваченных и заново отстроенных и укрепленных крепостях-фортах Эресбург и Сигебург, рассчитывая сделать их опорными пунктами франков в саксонских землях. Действия франкского правителя напоминают обычную логику попытки установления точечного контроля над территориями, не изменившуюся со времен укрепленных римских лагерей до фортов англичан и французов в североамериканских лесах в XVIII в. и даже современных американских военных баз в пределах вражеского окружения где-нибудь на Ближнем Востоке. Менялись средства сообщения, развивалось оружие, неизменным оставалось значение логистики. Попутно Карл нанес поражения вестфалам при Брунсберге и анграриям у Везера. Однако в ответ саксы уничтожили большой отряд франков в Хидбеке (будущий Любек). Война начинала приобретать новый, неизвестный ранее характер.

В 776 г., после того, как саксы осадили Эресбург и Сигебург, захватив первый из них и вырезав там франкский гарнизон, Карл начинает сооружение так называемого «Саксонского рубежа»: укрепленной линии вдоль саксонского пограничья с опорой на отстроенный Эресбург, устоявший Сигебург и вновь сооруженную и названную в честь Карла крепость Карлсбург (или Карльштадт). Франкский король явно планирует всерьез и навсегда закрепиться на этой территории, поскольку оставляет в этой приграничной зоне священника, главной задачей которого является обращение в христианство всех местных язычников. О том, что новшества были весьма ощутимы, свидетельствует также реакция на них саксов. Едва ли не впервые они решили пойти на добровольное крещение, почувствовав, видимо, что Карл планирует нечто гораздо более значительное, чем простую карательную экспедицию. «Из всех мест страны, – сообщает франкский хронист, – собирались саксы, за исключением Видукинда и небольшого числа других мятежников» для того, чтобы креститься в лагере Карла под Падерборном.

В 777 г. здесь состоялось общее собрание идущей на уступки и покорившейся саксонской знати, представители которой принесли королю франков клятву вассальной верности, получив взамен от него отдельные графства в Саксонии наряду с другими, собственно франкскими вассалами. Так саксонская знать первой осознала как бесперспективность борьбы с превосходящими силами противника, так и возможность получить выгоду от неизбежного признания власти завоевателей. Карл же, со своей стороны, применил традиционную тактику подкупа и задабривания вождей, переманивания их на свою сторону подачками и уступками для того, чтобы покорить основную массу враждебно настроенного населения. Из опасных врагов, умелых организаторов народного сопротивления франкский король создавал своих сторонников, умения и навыки которых будут отныне направлены не на подрыв, а на укрепление владычества франков. Это было стратегическое поражение саксов, за которым последует и окончательное покорение их страны.

Впрочем, в 777 г. до этого было еще далеко, клявшаяся в верности и крестившаяся саксонская знать была готова переметнуться на сторону фрилингов и вернуться к традиционным верованиям предков. Уже в следующем 778 г. году саксы под предводительством выдающегося вестфальского вождя Видукинда подняли восстание, перешли границу у Рейна и, пройдя огнем и секирой вдоль правого берега реки вплоть до Кобленца, захватили богатую добычу. Отправившийся преследовать налетчиков франкский сторожевой отряд едва успел потрепать арьергард поспешно отступавших саксонских отрядов. Произошедшее, судя по всему, послужило глубоким разочарованием для Карла, который до этого, видимо, рассчитывал на мягкий вариант приведения Саксонии к покорности и полагался на Падерборнскую присягу 777 г. С этого момента король франков начинает действовать все более решительно, жестко и даже неимоверно жестоко. Уже в 779–780 гг. он прошел всю Саксонию насквозь вплоть до ее крайних восточных рубежей на Эльбе, куда франки никогда прежде не доходили. При этом в обозе своего мощного войска он вез многочисленную рать священников, которые должны были крестить не только желающих из приграничных областей, но обратить в истинную веру всех саксов независимо от их желания. Ответом на такую политику стало вспыхнувшее в 782 г. масштабное языческое восстание, во время которого саксы во главе с их вождем Видукиндом жгли церкви, беспощадно расправлялись со священниками, убивали не только представителей франкской знати, но и тех саксов-коллаборантов, которые перешли на сторону оккупанта. В довершение ко всему в жестокой битве у горы Зюнтель на реке Везер, где размещался лагерь Видукинда, была наголову разгромлена, по сути, полностью уничтожена франкская армия, отправленная для отражения вторжения в Саксонию лужицких сербов. Войско франков под командованием камерария Адельгиза, коннетабля Гейлона и пфальцграфа Ворада непредусмотрительно и неорганизованно атаковали превосходящие силы противника, закрепившиеся в лагере, и жестоко за это поплатились. В сражении сложили головы Гейлон и Адальгиз, четыре графа, двадцать знатных франков и почти все рядовые воины. Реакция Карла оказалась не менее кровавой и жестокой. Организовав карательную экспедицию, франкский король повел ее с беспримерной даже для тех суровых времен жестокостью. Так, став лагерем у Вердена, неподалеку от слияния рек Аллер и Везер, он потребовал выдачи всех зачинщиков и участников мятежа, когда же ему были выданы 4500 заложников, Карл приказал всех их обезглавить.

Именно в это время, в дополнение к столь суровым мерам и, судя по всему, около 782 г., Карл издает «Капитулярий по делам Саксонии» (Capitulatio de partibus Saxoniae), часто называемый также «Первый саксонский капитулярий», который гласил:

«1. Решено всеми, чтобы церкви Христовы, которые строятся теперь в Саксонии во имя истинного Бога, пользовались большим, отнюдь не меньшим почетом, чем каким пользовались идольские капища…

2. Кто ворвется в церковь или возьмет оттуда что-либо силой… или сожжет церковь, да будет казнен…

5. Подобным образом подлежит смертной казни всякий убивший епископа, пресвитера или диакона…

8. Кто из племени саксонского будет впредь уклоняться от крещения, не явится для свершения над ним этого таинства, желая оставаться в языческой вере, будет казнен смертью…

11. Подлежит смерти всякий, кто нарушит верность королю…

17. Именем Господа Бога предписываем также, чтобы все отдавали церквям и священникам десятую часть своего имущества и доходов. Это в одинаковой мере относится к знатным, свободным и литам. Все христиане должны жертвовать Богу часть того, что он дал каждому из них.

21. Подвергается наказанию каждый, кто в молитвах будет обращаться к источникам, деревьям и рощам, кто будет приносить жертвы по обычаям предков или совершит что-либо во славу демонов. Знатный [за это преступление] уплатит штраф в 60 солидов, свободный 30 солидов, а лит (здесь – зависимый от кого-либо человек – прим. автора) – 15 солидов. Тот, у кого не окажется средств для уплаты штрафа, будет отдан в услужение церкви до тех пор, пока не отработает причитающиеся с него солиды.

34. Запрещаем всем саксам собираться на всеобщее народное собрание, если только оно не будет созвано от нашего имени посланцем. Каждый граф в своем округе должен следить за порядком и проводить судебные заседания. Священники обязаны проследить за тем, чтобы все это неукоснительно выполнялось».

Вся территория Саксонии должны была быть разделена на административные округа по франкскому типу, во главе которых ставились графы из франков и представителей саксонской знати, доказавших верность королю. В пользу Церкви была произведена конфискация части земель местного населения (по два манса), а с каждых 100 человек бралось по одному рабу и рабыне.

Следующие три года – 783–785 гг. – Карл провел в Саксонии, непрерывно ведя кампании и не выводя из региона войска. Многочисленные армии франков строили крепости, несли гарнизонную службу, контролировали коммуникационные линии, прочесывали болота и леса, рубили и жгли языческих идолов и поклонявшихся им саксов. В 783 г. саксы потерпели поражение при Детмольде и реке Хаазе неподалеку от современного Оснабрюка. В 784 г. сын Карда Великого Карл Юный разбил саксов у реки Липпе, правом притоке Рейна, вытекающей из достопамятного Тевтобургского леса. Карл даже остался зимовать в 784–785 гг. в Везере, чтобы не отлучаться надолго от региона боевых действий. В «Анналах королевства франков» сказано: «Тем временем король вновь собрал свою армию и отправился в Саксонию; там, расположившись лагерем на реке Эмсе возле саксонской крепости Скидробург, он встретил Рождество, а затем двинулся к Ринну, расположенному на слиянии рек Везера и Верры, по дороге уничтожая все на своем пути. Начавшиеся холода и наводнения помешали его продвижению, и он решил провести зиму в крепости Эресбург. Так как зима предстояла долгая, он приказал привезти к нему жену и детей».

Предпринятая беспрецедентная по продолжительности и ожесточенности кампания принесла желаемые плоды. В июне 785 г. состоялось повторное собрание саксонской знати в Падерборне, на котором все собравшиеся присягнули Карлу в верности и согласились принять христианство. Одновременно франкские отряды вели неумолимую беспощадную борьбу против тех повстанцев, которые не пожелали засвидетельствовать покорность. Видимо, летом 785 г. осознал бесполезность дальнейшего сопротивления и Видукинд. Вытребовав себе королевские гарантии и заложников, он явился к Карлу Великому, находившемуся в то время в местечке под названием Аттиньи (современная Шампань), где принес присягу верности и принял крещение. Изъявление покорности и принятие христианской религии со стороны Видукинда, бывшего главным врагом Карла Великого в Саксонии, были настолько значимыми событиями, что сам Карл лично был его крестным отцом и поднес крестнику богатые подарки, а Папа Римский объявил трехдневный праздник по этому поводу. Не остался внакладе и мятежный герцог, получив назад все свои прежние владения в виде лена от своего нового сюзерена.

Казалось, наконец в северной стране саксов наступил долгожданный мир. Однако спокойствие было столь же обманчивым, как и после первой присяги в Падерборне в 777 г. Всего восемь лет спустя, в 793 г. в Саксонии вспыхнуло очередное восстание, отличавшееся еще большей жестокостью и каким-то обреченным звериным упорством. Повстанцы методично уничтожали все следы пребывания франков и их пособников в стране: убивали священников и жгли церкви, разрушали крепости и вырезали франкские гарнизоны, казнили представителей местной знати, сотрудничавших с франками. Карл откликнулся незамедлительно и, прервав подготовку похода против авар, организовал не просто карательную экспедицию, а методичную кампанию по усмирению непокорной страны, которая велась в следующее пятилетие (794–799) как им самим, так и его сыновьями Людовиком Аквитанским и Карлом Юным. В этот раз Карл вел методичную систематическую войну на истребление, граничившую с геноцидом. По сути, он делал в Саксонии то же самое, что Пипин довершал на пепелище Аварского каганата. На звериное упорство саксов он ответил столь же звериной жестокостью с тем лишь отличием, что тотальному истреблению здесь он предпочитает масштабные депортации. Согласно подсчетам историков, в течение 794–799 гг. из страны была насильно выселена треть всех саксов. В любом случае, по меркам ХХI в. он явно был бы осужден за военные преступления против мирного населения, однако жил и действовал он не в ХХI, а на рубеже VIII–IX вв.

Подобно тому, как разгром Аварского каганата стал возможен благодаря помощи хорутан князя Войномира, здесь Карл также прибегает к поддержке со стороны внешнего союзника, которым в данном случае стали западнославянские племена ободритов. Враждебно настроенные по отношению к саксам ободриты охотно содействовали Карлу во время его военных действий. В 797–798 гг. Карл вновь остался зимовать в незамиренной до конца стране, обосновавшись для этого на берегу Везера в месте, получившем название «Герштель» (от немецкого Heerstelle — «стоянка войска») благодаря тому, что здесь вырос по сути из воздуха, словно по мановению рук волшебника, полноценный город с укреплениями, церквями, жилыми и хозяйственными постройками, чтобы король мог провести зиму в безопасности и комфорте вместе со своим двором и армией.

В следующие 788–789 гг. было окончательно сломлено сопротивление самого отдаленного племени саксов – нордальбингов, в чем франкам существенно помогли ободриты во главе с князем Дражком. Последним аккордом стала принудительная депортация сих исторической родины 10 тысяч семей нордальбингов, которых переместили и рассеяли во внутренних областях империи франков. Освободившиеся земли были переданы ободритам, быстро начавшим их освоение. Так закончилась самая длительная и жестокая из всех войн Карла Великого. Саксония была покорена и разделена на графства по франкскому образцу. В стране было насильственно насаждено христианство, а около половины местных жителей были частично истреблены, частично принудительно выселены во франкские области на левом берегу Рейна, тогда как бывшие земли саксов активно осваивали франкские колонисты и отчасти западные славяне – ободриты.

«Однако величие души короля и его непреклонность, равные и в несчастье, и в удаче, не могли быть ни побеждены, ни ослаблены… вероломством саксов. Не допуская, чтобы какая-либо из их проделок оставалась безнаказанной, Карл, предводительствуя лично или посылая войско под начальством своих графов, мстил за измену и налагал достойное наказание, пока, наконец, сокрушив и подчинив своей власти всех, кто сопротивлялся, не переселил десять тысяч человек, живших по обе стороны Альбии (Эльбы – прим. автора), вместе с их женами и детьми в разные области Галлии и Германии. После этого война, тянувшаяся столько лет, была, как известно, закончена, а саксы, отказавшись от культа злых духов и бросив отряды отцов, приняли христианскую веру с ее таинствами и, соединившись с франками, составили вместе с ними единый народ», – подытоживает описание саксонской войны биограф Карла Эйнгард.

Война с саксами и присоединение Саксонии стали наивысшим достижением военного гения Карла Великого наряду с покорением лангобардской Италии, уничтожением Аварского каганата на востоке и купированием опасности со стороны мусульманской Испании на юге. К этим четырем великим свершениям осталось добавить лишь несколько завершающих и уточняющих штрихов, относящихся к крайнему западу и крайнему востоку владений Карла Великого.

На западе в конце VIII в. он попытался установить свою власть над кельтской Бретанью, располагавшейся на выдающемся далеко в Атлантический океан полуострове, омываемом водами Ла-Манша с севера и Бискайского залива с юга. Сама природа позаботилась о том, чтобы сделать эту самую западную материковую территорию современной европейской Франции укрепленным и труднодоступным для врага убежищем. Армориканская возвышенность, занимающая полуострова Бретань и Котантен, на востоке словно отсечена от суши чертой непроходимых болот, что способствовало исторической обособленности региона. Этническое же своеобразие этой исторической области придали кельтские беженцы из Британии, перебравшиеся сюда в V в., спасаясь от вторжений англов, саксов и ютов. Прочно закрепившись в удобном для обороны регионе, кельты упорно и успешно сопротивлялись попыткам франкских королей и майордомов установить контроль над их землями. Единственным, чего удавалось добиваться наиболее успешным из правителей франков, было установление формальной вассальной зависимости и выплата условной дани, от которых бретонцы стремились избавиться сразу же, как только чувствовали слабость расшатанной смутами франкской власти к востоку от своих владений. В целом же Бретань, население которой сохраняло родоплеменной строй и управлялось князьями-дуксами, сохраняла независимость, уничтожить которую не смог ни Карл Великий, ни его многочисленные преемники – короли Франции. Под власть французской короны ее удалось поставить лишь в далеком 1532 г. В конце же VIII в. Карлу пришлось ограничиться усилением созданной еще Пипином ΙΙΙ Коротким пограничной Бретонской марки в Ванне.

В 786 и 799 гг. его военачальники сенешал Адульф и префект марки Гюи дважды совершили военные экспедиции на полуостров, но этим дело и ограничилось. Ведь сражаться на этом направлении приходилось не только и даже не столько с упорством бретонцев, сколько с самой природой, преодолеть которую при технических возможностях Раннего средневековья было крайне непростой задачей. Несомненно, что бросив против Бретани те же силы и действуя с таким же упорством, как против Аварского каганата или Саксонии, Карл Великий добился бы успеха, однако стоила ли овчинка выделки? Судя по всему, нет. Те же естественно-географические условия, которые мешали покорить Бретань, одновременно помогали надежно изолировать ее жителей в районе их проживания и, при наличии мощной пограничной Бретонской марки, довершающей сделанное природой, бретонцы не могли представлять существенной угрозы Франкскому королевству. Получить же с них что-либо существенное также не представлялось возможным. Ни их имущество, ни их земли, ни сами они как рабочая сила не представляли той ценности, ради которой стоило бы затевать войну, подобную аварской или саксонской. Едва ли не самыми ценными трофеями, захваченными префектом Бретонской марки Адульфом во время похода 799 г., оказались щиты бретонских вождей с вырезанными на них именами, и сами кельтские дуксы, «каждый из которых отдался королю со своей землей и своим народом, в результате чего вся страна бриттов подчинилась франкам». Формального умиротворения, достигнутого походами конца VIII в. было вполне достаточно. И Карл Великий счел разумным на этом остановиться. Поэтому вполне объективной представляется характеристика ситуации, сложившейся во времена правления короля и императора франков на бретонском направлении: «Покорил Карл и бриттов в отдаленнейшей части Галлии на берегу океана и не желавших ему повиноваться: войско, отправленное королем, принудило бриттов дать заложников и выполнить все, что было приказано».

На востоке в процессе покорения Саксонии и разгрома Аварского каганата Карл Великий вошел в соприкосновение с западными и южными славянами, причем как воюя с ними, так и заключая союзнические соглашения с целью совместных действий против общих врагов. Князь хорутан Войномир помог разгромить авар, а князь ободритов Дражко принес в 798 г. Карлу окончательную победу над нордальбингами, разгромив их в битве у Свентаны, в которой полегло около 4000 саксов. За это, после массовой депортации саксов, ободриты, которых франки называли «наши славяне» (sclavi nostri), даже получили в свое владение бывшие нордальбингские земли по Эльбе.

Совершенно иным было отношение Карла к другому западнославянскому племенному союзу, который назывался вильцами («волками») или лютичами (от слова «лютый» – «злой», «свирепый»), которые упорно враждовали как с франками и саксами, так и со своими ближайшими славянскими соседями. В 789 г. франкский король предпринял совместную с ободритами, лужицкими сербами, а также отчасти фризами и верными саксами крупную военную экспедицию против вильцев-лютичей. Эйнгард объясняет ее любовью Карла к ободритам, которым вконец опостылели их беспокойные соседи: «Едва лишь покончили с этими беспокойствами (усмирением герцога Баварии Тассилона – прим. автора), как началась война со славянами, которые по-нашему называются вильцы, а на своем языке – велатабы. В походе наряду с прочими народами в качестве вспомогательных войск участвовали саксы, хотя покорность их была притворной и малонадежной. Причина войны заключалась в том, что вильцы беспрестанно тревожили набегами ободритов, давних союзников франков, и не могли быть удержаны одними приказами». Переправившись во время этого похода чрез Эльбу по двум специально построенным для этого мостам (как не вспомнить знаменитую переправу Гая Юлия Цезаря через Рейн), франки совместно с союзниками в нескольких жестоких сражениях наголову разгромили вильцев, заставив их отступить вплоть до реки Пены, левого притока Одера. Побежденный князь лютичей Драговит был вынужден покориться власти франков и выдать заложников. По результатам похода был также создан укрепленный Сорбский рубеж, выстроенный по аналогичной схеме с заложенным ранее Саксонским рубежом и являющийся его продолжением. «Одним лишь походом, в котором предводительствовал Карл, он укротил их (вильцев-лютичей – прим автора) и смирил настолько, что в дальнейшем они не считали возможным более уклоняться от повиновения», – подводит итог этой экспедиции Эйнгард.

Такими были масштабные войны Карла Великого, которые привели к громадному приращению территорий Франкского королевства и существенному росту международного авторитета завоевателя, слава которого могла бы соперничать со славой знаменитых полководцев древности. «… франкам было объявлено столько войн в различных частях земли, и все они оказались так удачно оконченными благодаря Карлу, что не знаешь, чему более удивляться: терпению ли, с которым переносил он невзгоды, или его счастью. И правда, превосходя умом и характером всех современных ему властителей, он никогда не отступал перед трудностями, но умел выжидать, не падал духом в несчастье, а среди удач не возносился ложным самообольщением», – напишет о всех войнах своего покровителя Эйнгард.

Королем франков был покорен, по сути, весь христианский Запад Европы, за исключением разве что стоявшей особняком островной Британии, полузависимой полуостровной Бретани да части Италии. Возросший международный вес и владычество над огромной территорией, заселенной разноплеменным населением вели к тому, что старый титул франкского короля, даже расширенный довесками в виде титулов короля лангобардов и патриция Рима, оказывался слишком мал для Карла, который давно вырос из этих символических одежд. Владычествуя надо всем христианским Западом, он сравнялся по совокупной мощи с владыкой христианского Востока – византийским императором. Это могло означать лишь одно: пришло время дать истинное наименование свершившемуся и назвать королевство франков империей, а Карла Великого – императором.

Аой!

Многоплеменное, разноязыкое, поликультурное, с множеством разнообразных хозяйственных укладов и пестрое по социальному составу государство Карла Великого простиралась от пределов Ютландии на севере до Средней Италии на юге и от Венского леса, Эльбы и Дуная на востоке до Ла-Манша, Атлантического океана и Каталонии на западе. В своем территориальном охвате оно было дерзким и внушающим уважение вызовом Восточной Римской империи – Византии, которая, к тому же, лишь начинала в это время медленно выходить из тяжелого затяжного кризиса, вызванного арабскими завоеваниями, лишившими Империю ромеев ее владений в Месопотамии, Сирии, Египте и Северной Африке. Созданное удачливым завоевателем оно, однако, опиралось далеко не только на военную силу. Крепким клеем, цементирующим все его здание, были, прежде всего, две слившиеся воедино составляющие: римское наследие и Христианская Церковь. Именно используя этот скрепляющий раствор, пронизавший все общество объединенных под его скипетром стран либо активно насаждавшийся самим франкским правителем там, где прежде не было ни Рима, ни христианства, Карл уверенно зиждил свою державу.

Однако было еще и третье составляющее – народ франков как носитель и избранный строитель нового государства. Именно франки не только выступали в представлении Карла реальными созидателями единой общехристианской страны, но также претендовали и на особый статус избранных Господом настоящих ревнителей истинной христианской веры. Более того, они реально выступали и действовали как богоизбранный народ, посредством которого и чьими руками сам Бог вершил праведные земные дела. Следствием такого особого мироощущения было также своеобразное отношение к римскому наследию. Франки были не только преемниками и восприемниками римлян (хотя и это, безусловно, в том числе), но, прежде всего, их соперниками, которые превзошли древних предшественников. Те, конечно же, добились и достигли многого, но не имели главного, что было у франков – истинной веры Христовой, а потому неизбежно проигрывали в этом сравнении. Новый избранный народ превзошел своих учителей, создав государство, бывшее надежным оплотом христианства и воплощавшее самим своим существованием стремление к идеальному миропорядку, который предусматривал сосредоточение в нем, и исключительно в нем, всего необходимого для жизни праведной на этой земле и будущего спасения для жизни вечной после смерти телесной.

Таким образом, франки как бы сменяли римлян, присваивали их многообразное наследие и даже относились к ним с определенным неподдельным уважением, но все же считали их заслуженно исторически проигравшими и сошедшими с арены мировой истории для того, чтобы уступить место новым истинным исполнителям Господнего замысла. Такое отношение к Риму порождало также совершенно особое восприятие Христианской Церкви как института и, особенно, Папы Римского как земного наместника престола апостола святого Петра. Церковь и Папа выступали как бы помощниками франков и их правителей в деле созидания идеального государства, были подспорьем королю, однако не более того.

Клирики всех уровней: от служек и диаконов до архиепископов, митрополитов и даже самого Папы – мыслились, если допустимо такое сравнение, скорее как «технический персонал» для обслуживания сугубо культовых, ритуальных потребностей христианского народа, ведомого самим Господом, действующим через своего правителя. Церковники во главе с самим римским первосвященником не нужны были королю франков для того, чтобы осуществлять связь с Богом, поскольку правитель христиан сам имел эту связь напрямую, и потому не нуждался в каких-либо посредниках. Тонко уловив эту особенность мировоззрения Карла Великого, известный медиевист Анатолий Левандовский (1920–2008) писал: «Сосредоточив максимум усилий на строительстве новой Церкви, Карл вместе с тем стремился обеспечить безусловную власть над нею. Проявляя всяческое уважение к Риму и Папе, он никогда бы не допустил, чтобы власть апостольского наместника была выше его собственной. Роль архиепископов, епископов, аббатов и священников свелась им к чисто служебным обязанностям. От них он требовал постоянных отчетов, наставлял их и смещал, если они не отвечали его требованиям. Церковную иерархию он строил таким образом, чтобы все нити сходились не к Папе, а лично к нему. Он созывал церковные соборы и диктовал их решения. Он, безусловно, считал себя крупнейшим специалистом в области веры, разбирающимся во всех ее тонкостях и, будучи ее строгим ревнителем, видел себя достойным поучать всех остальных, включая и первосвященника Рима».

Это скорее прочувствованное, нежели осознанное, отношение франкского монарха к античной Римской империи и возглавляемой Папой Римским западной латинской христианской церкви как нельзя лучше проявилось в контексте подспудного идеологического противостояния между наместником престола святого Петра и королем франков (впоследствии также и королем лангобардов, и патрицием Рима). Началось оно в середине VIII в., в то самое время, когда Пипин III Короткий был коронован королевской короной и был помазан на правление вначале с одобрения и санкции римского первосвященника в 751 г., а затем и лично Папой Стефаном II в 754 г. Именно приблизительно к этому времени исследователи относят нижнюю хронологическую грань составления Constitutum Constantini – подложного дарственного акта, согласно которому Папа Римский Сильвестр I (314–335) якобы получил в дар от императора Константина I Великого (306–337) за крещение и чудодейственное исцеление от проказы светскую власть над городом Римом и всеми странами Запада. Эту власть, конечно же, должны были наследовать и все будущие епископы Рима. Практическое применение этого «Константинова дара» (Donatio Constantini) на момент его возникновения – между 752 и 771 гг. – было не слишком велико, и казалось, что он призван лишь обосновать светскую власть Папы над собственно городом Римом и Папской областью, обеспечить суверенитет римского архиепископа над подаренной ему Пипином Коротким территорией, отторгнутой у лангобардов и Византии. Главная сиюминутная его задача состояла в том, чтобы обезопасить патримониум святого Петра от притязаний единственного монарха Европы, который на тот момент имел реальную военно-политическую возможность подчинить себе Рим – от короля франков. Благодаря этому складывается впечатление, что создание и утверждение «Константинова дара» было частью негласной сделки между Пипином III Коротким и папами римскими (Захарием (741–752), Стефаном II (752–757), Павлом I (757–767)), продолжившей действовать также при их преемниках – Карле Великом (768–814), с одной стороны, и папами Стефаном III (768–772), Адрианом I (772–795) и Львом ΙΙΙ (795–816) – с другой. Однако реальное значение «Константинова дара» простиралось гораздо дальше сиюминутной сделки и власти римских понтификов лишь над одним городом Римом и прилегающей к нему областью. Документ был для папского престола важным заделом на будущее, причем с первыми ласточками будущих претензий римских пап на господство над всеми светскими государями западного христианского мира пришлось столкнуться уже Карлу Великому.

В 778 г. в вошедшем со временем в Codex Carolinus послании к франкскому королю Папа Римский Адриан I настойчиво напоминал о «Константиновом даре» и призывал к возвышению Церкви, что, несомненно, было важным намеком на установление и укрепление реальной власти папского Рима над странами Запада: «И подобно тому, как во времена благословенного римского понтифика Сильвестра Божья святая католическая и апостольская римская церковь была воскрешена и возвышена посредством щедрости самого благочестивого Константина – великого императора, который соблаговолил даровать ей власть в этих западных регионах. Так что в эти самые счастливые времена, в которые вы и мы живем, пусть пышно расцветает и торжествует святая Божья церковь – церковь апостола святого Петра и продолжает еще больше возвышаться». О том, что Лев III был ревностным сторонником заложенной в Constitutum Constantini имперской идеи, свидетельствовала мозаика в апсиде называемого «Триклиния Льва III» – главного зала приемов Латеранского дворца. Она была создана по приказу этого весьма последовательного и настойчивого в утверждении идеи светской власти пап первосвященника около 799 г. и закончена, по всей видимости, чуть ли не накануне императорской коронации Карла Великого. В центре мозаики изображен Иисус Христос, однако для понимания главной идеи композиции гораздо более важны сцены, размещенные с двух сторон от его лика. Хотя мозаика была переложена в XVIII в. и оригинальные, несомненно, важные художественные детали изображения конца VIII в. были при этом частично утрачены, главный смысл композиции не пострадал. Слева от центрального лика изображен Христос, вручающий ключи как символ духовной власти Папе Сильвестру I и стяг как символ власти земной императору Константину I Великому. Правая часть изображения симметрична левой. На ней изображен святой Петр, дающий Папе Льву III паллий (pallium) – длинную узкую ленту с вышитыми на ней крестами, являющуюся частью литургического облачения Папы Римского, а Карлу Великому передающий стяг. Смысл изображения, которое король франков, несомненно, видел во время своего пребывания в Риме, был предельно очевиден. Папа Лев III был показан как наместник престола святого Петра и преемник Папы Сильвестра I, тогда как Карл был представлен как новый император Константин Великий. Вся мозаика в целом наглядно выражала концепцию «Константинова дара» и показывала то идеальное место, на котором Папа Лев III хотел бы видеть себя и короля франков в возрождаемой империи. Первосвященник должен был руководить возрождением империи по праву власти над Римом и странами Запада, а Карл Великий выступать послушным орудием в руках Господа, волю которого воспринимал бы вначале Папа Римский, сообщая затем императору.

Карл Великий, впрочем, мог позволять себе не вдаваться в тонкости намеков Папы, в какой бы форме они ни выражались: хоть в письменном тексте, хоть в художественном изображении. Реальная власть короля франков в земном мире опиралась на его народ, его страну и его войско, и он вполне мог поинтересоваться, сколько дивизий может выставить римский первосвященник в случае прямого конфликта между Франкским королевством и патримонием святого Петра. Папе, который не мог опереться на грубую военную силу, достаточную даже для локального конфликта с франкским королем, приходилось в связи с этим действовать тоньше, корректнее и, в итоге, дальновиднее. Того, кому невозможно было навязать власть силой, следовало подчинить идеологически. В этом направлении и развернулась папская политика по отношению к Франкскому королевству.

Во встречном письме к Папе Римскому Карл Великий ограничивал притязания первосвященника культовыми обязанностями и так очертил пределы своей и папской власти и обязанностей в этом мире: «Нам надлежит, выполняя волю Божью, охранять и оберегать благочестивых, праведных, добропорядочных христиан от любых нападений и набегов извне со стороны армий язычников и неверных, сеющих смерть и разрешения, а также укреплять и оберегать изнутри общую веру, добросовестность и благочестие». Папа же должен был, по мнению франкского правителя, «просить Господа нашего и Моисея даровать нам успех в военных делах, славные победы над врагами и богатую добычу, славить Господа нашего Иисуса Христа и благодарить его, что не оставляет он и оберегает словом и делом христианский народ наш и сирот».

Карл Великий строил собственное государство на несколько иных основаниях, нежели того желали бы римские папы. Ему не нужен был посредник между ним и Господом в лице Папы. Король франков, лангобардов и патриций Рима видел духовную власть не господствующей над светской, а лишь сопутствующей ей, обслуживающей сугубо культовые и даже чисто ритуальные стороны жизни страны. Более того, Папа Римский не должен был даже выступать посредником между монархом и Богом, связь которых представлялась прямой и не опосредованной никем более. Римский первосвященник в представлении Карла должен был выступать лишь спутником и отчасти помощником монарха в построении идеального справедливого земного царства, последнего в мировой истории перед вторым пришествием Иисуса Христа. Если же Верховный понтифик Рима начинал претендовать на что-либо большее: посредническую роль между Господом и правителем, освящение власти монарха, данной ему Христом духовной властью над Церковью, и уже тем более на прямую реализацию светской власти, якобы подаренной императором Константином Великим – то это вызывало категоричное неприятие и резкое противодействие со стороны Карла. Если максимально, заострить и огрубить ситуацию, то в представлении правителя франков в случае крайней необходимости он вполне мог обойтись и без Папы как наместница святого Петра вообще, достаточно было бы рядовых служителей культа для отправления богослужения. Собственно говоря, приведенное объяснение, безусловно, в самом упрощенном, предельно наглядном виде будет определять действия ряда других, более поздних монархов Средневековья и Раннего нового времени, которые будут строить уже национальные государства Европы. Пока же в отношениях с Папой Римским Карл Великий неосознанно, интуитивно шел к той модели, которая существовала в отношениях императора Византийской империи и Константинопольского патриарха.

Это, конечно же, не был цезаропапизм в чистом виде, тем более, что он не был не то что соответствующим образом оформлен, но даже к его осознанию Карл Великий, судя по всему, лишь приближался. То, что представляется нам простым и понятным в стройно начерченной, адаптированной для легкого восприятия и можно даже сказать примитивной схеме было в представлении деятелей того времени комплексом сложных, взаимопротиворечащих и трудноуловимых понятий, погруженных к тому же во множество глобальных долговременных и локальных сиюминутных контекстов, которые трудно уловить уже нам с вами. Мы рассматриваем происходящее с более чем тысячелетней перспективы, зная всю последующую историю как правления Карла Великого, так и его преемников и следующих средневековых монархов, тогда как реально жившие в плотной ткани своего времени исторические деятели той далекой эпохи знали только доступные им для понимания прошлое и настоящее, и лишь предполагали будущее. Причем предполагали его совершенно не так и не таким, каким оно стало на самом деле.

К примеру, согласно общему распространенному представлению скорым ожидалось второе пришествие Христа, а значит, земной мир должен быть максимально упорядочен и подготовлен отнюдь не для дальнейшей длительной истории, а для этого ключевого для христиан события. Если сказать уж совсем просто, мир готовился не к вечно несовершенной в своей реальности жизни на грешной земле, но к праведной идеальной жизни вечной в Царствии Небесном Иисуса Христа после Страшного Суда.

Не случайно любимым чтением Карла, если верить свидетельству Эйнгарда, был трактат блаженного Аврелия Августина (354–430) «О Граде Божьем»: «Его (Карла – прим. автора) занимали подвиги древних, а также сочинения святого Августина, в особенности то, которое называлось «О Граде Божьем»». На рубеже VIII–IX вв. в своей повседневной деятельности Карл, несомненно, руководствовался идеями, заложенными в знаменитом творении Августина. Король и император видел своей сверхзадачей построение идеального «Града Божия» на земле вполне в соответствии со взглядами великого богослова. Земной правитель должен был в его представлении ревностно исполнять волю Господа, быть послушным орудием в Его руках, причем руки Христа, конечно же, никак не могли быть руками Папы, которому отводилась лишь роль покорного и даже несколько отстраненного служителя ‒ отправителя ритуалов и хранителя чистоты веры. В своих официальных документах Карл Великий непрестанно подчеркивал, что он был «венчан Господом», получил власть «по Божьему милосердию», то есть отнюдь не от Папы Римского. В этом же духе высказывался в направленных прежде всего слуху франкского правителя текстах знаменитый ученый его «Придворной Академии» англосакс по происхождению Алкуин (ок. 735–804): «По воле Всевышнего Карл царствует и управляет градом вечного мира, построенным драгоценной кровью Христовой… Божественная власть вооружила Карла двумя мечами как удивительным и особым даром Божьим, ибо он с пламенным рвением старается защитить церкви Христовы от опустошений язычников и очистить от учений неверных».

Несомненно, привлекала Карла и высказанная Аврелием Августином идея о том, что все подданные должны беспрекословно подчиняться своему законному правителю, поступая в строгом соответствии с принципом, высказанным Иисусом Христом: «отдайте кесарю кесарево, а Богу – Божье» (От Матфея 22:21). Никакой особой папской власти при этом не предусматривалось, правитель и Господь были единственными действующими силами, организовывавшими идеальный праведный порядок «града земного».

Под описанным углом зрения стоит пристальнее взглянуть и в представленном контексте следует глубже оценить во многом ключевое событие всего правления Карла Великого, а именно на коронацию франкского короля императорской короной в Риме на Рождество 800 г. Это произошло во время четвертого и последнего посещения Карлом Вечного города, которое было наиболее длительным по сравнению с предыдущими, продолжавшееся с 24 ноября 800 г. до 25 апреля 801 г. Вот как описывает произошедшее биограф Карла Эйнгард: «…не одно лишь благочестие заставило его (Карла Великого – прим. автора) предпринять свой последний поход в Вечный город.

Дело в том, что римляне нанесли тяжкие оскорбления первосвященнику Льву, лишили его зрения и вырвали язык. Вот почему, прибыв в Рим для восстановления попранного порядка, король провел там целую зиму. Тогда-то он и принял (accepit) титулы (наименования или звания – nomen — прим. автора) императора и августа [25 декабря 800 г.]. Этим на первых порах Карл был столь недоволен, что утверждал даже, что, знай он заранее о намерениях (замысле – consilium – прим. автора) Папы, он бы в тот день не пошел бы в церковь, невзирая на торжественность праздника (Quod tempore imperatoris et augusti nomen accepit. Quod primo in tantum aversatus est, ut adfirmaret se eo die, quamvis praecipua festivitas esset, ecclesiam non intraturum, si pontificis consilium praescire potuisset)».

Что же расстроило новоиспеченного императора, что именно вызвало его недовольство? Сложно поверить, что коронация была для него полной неожиданностью, как можно предположить из краткого сообщения Эйнгарда. Столь значимый шаг Папа не мог бы совершить лишь по своей инициативе, не согласовав его предварительно с франкским королем. И действительно, как общий контекст, так и прямые свидетельства источников убедительно доказывают, что Карл Великий знал о предстоящей коронации и дал на нее свое согласие, готовился к ней и прибыл в Рим, прежде всего, с этой целью. Для того чтобы наглядно продемонстрировать это, следует вернуться к событиям предшествующего года и их более широкому контексту.

Претендовавший на власть над всеми христианскими странами Запада Папа Римский не был способен реально властвовать даже в собственном городе Риме. Обычным делом было давление на Папу со стороны представителей местной римской знати, частые конфликты и свары, в которых первосвященник мог добиться реального перевеса в силе лишь благодаря помощи со стороны франкских монархов. В ином случае силу могли применить и против него самого, как и произошло 25 апреля 799 г., когда бывший и до того открытым конфликт наместника престола святого Петра с римской аристократией вылился в прямое вооруженное столкновение. На Папу Льва III напали на улице Рима. Он был избит и искалечен, ему то ли выкололи, то ли существенно повредили глаза и отрезали язык, после чего униженный первосвященник был брошен в заточение в монастырь св. Стефана и Сильвестра. Сумев бежать оттуда, Папа нашел поддержку и укрытие у двух королевских посланцев Карла Великого, находившихся неподалеку в инспекционной поездке. Не желая долее оставаться во все более враждебной ему Италии, римский первосвященник поспешил под надежное покровительство Карла, прибыв к его двору в конце лета или начале осени 799 г.

Двор Карла Великого пребывал на тот момент в Падерборне, где 14 лет назад королю франков удалось вырвать у саксонской знати повторное изъявление покорности и новую присягу верности. Это было место торжества франкского правителя, огнем и мечом насаждавшего среди саксов истинную веру Христову, и принимать здесь Папу было особенно символично. Вслед за Папой к Карлу последовали многочисленные письма врагов Льва III, в которых римского епископа обвиняли в различных прегрешениях и многочисленных преступлениях: лжесвидетельстве, симонии (продаже церковных должностей) и неподобающем сексуальном поведении. Очевидно, что во время пребывания Папы в Падерборне король франков не удерживался от общения с первосвященником, и скорее всего именно здесь осенью ‒ зимой 799–800 гг. окончательно вызрела и была согласована идея императорской коронации Карла. Об этом свидетельствует не только общий контекст событий, но также письменные обращения к королю франков со стороны его ближайшего сподвижника Карла Алкуина, составленные в 799 и 800 г. В частности, Алкуин утверждал, что великая власть короля франков поставлена ныне Богом выше не только сана Папы Римского, но также и выше власти константинопольского императора греков, поскольку там она пала столь низко, что ее захватила некая местная женщина (имелась в виду императрица Ирина (780–790 / 797–802 гг.)).

Все это делало возможным обращение Алкуина к Карлу Великому как к некоронованному императору и утверждением, что его нынешнее положение сделало его «единственным вождем христианского народа, превосходящим два названых сана (Папы Римского и византийского императора – прим. автора) своей мощью, более известным своей мудростью, более высоко стоящим по значению своего королевства. «Вот почему, – обращается к Карлу Великому, которого именует Давидом, Алкуин, – на тебя полностью ложиться задача спасения христианских церквей, на тебя, мстителя для преступников, пастыря для заблудших, утешителя для страждущих, вдохновителя для добрых…». Прозвучало в посланиях Алкуина к Карлу и слово «империя», и показательно, что в сочетании с прилагательным «христианская», а не «римская»: «чтобы через ваше процветание охранялась христианская империя, защищалась католическая вера, всем стал ведом закон правосудия».

Пребывая в Падерборне, Лев III чудесным образом «исцелился» от нанесенных ему увечий (что заставляет предполагать их не слишком существенный характер) и был вполне в состоянии вести переговоры. Об общении Папы Римского и франкского короля во время пребывания в Падерборне рассказано в так называемом «Падерборнском эпосе» – панегирическом стихотворном сочинении «Карл Великий и Папа Лев» (Karolus Magnuset Leopapa), созданном около 799 г. или сразу после этого. В этом памятнике, в равной мере прославляющем Папу и короля, они оба представлены как равнозначные главы всего христианского мира. В сочинении недвузначно говорится о создании империи, хотя автор и не употребляет еще титула «император» по отношению к Карлу, однако заменяет его синонимичным и равным по значению титулом «август» (augustus). Зато во всем остальном текст предельно откровенен, заявляя о творении второго, «грядущего Рима», под которым имелся в виду Аахен, что было прямым вызовом по отношению к столице византийских императоров на Босфоре, ведь ранее на название «второго Рима» отваживался претендовать лишь Константинополь.

Одновременно эпос был скрыто направлен и против Папы, поскольку заявлял о собственной «аахенской» или «франкской» имперской идее. Как Рим должен был уступить место Аахену, так и римляне во главе с Папой должны были уступить место франкам во главе с королем (а после императорской коронации – императором) франков. При этом коронация, была, по всей видимости, согласована лишь в самых общих чертах, и каждая из высоких договаривавшихся сторон по-своему видела ее детали и собиралась использовать и истолковать их в благоприятном для себя свете и выгодным образом. Карл, скорее всего, проявил в тот момент некоторую недальновидность, полностью чувствуя себя хозяином положения. Ведь Папа прибег к его помощи и находился в полной от него зависимости. Однако имея возможность физически контролировать Льва III, франкский король был неспособен проникнуть в его мысли и замыслы. А они, как показали дальнейшие события, были весьма хитроумными и далекоидущими. Главное свое достижение Папа намеревался воплотить в отдельных деталях будущей церемонии коронации и помазания Карла Великого на царство, и оказался в своих расчетах тоньше и дальновиднее простодушного правителя франков.

В деталях, как известно, скрывается дьявол, и он притаился там и на этот раз. Внешняя канва событий развивалась следующим образом. Уверенный в своих переговорных позициях Карл отослал Папу Льва III назад в Рим в сопровождении многочисленного и пышного эскорта из духовных лиц, и, главное, с немалым отрядом прикрытия, воинов которого было более чем достаточно для того, чтобы обеспечить защиту первосвященника от каких-либо посягательств на его здоровье и жизнь со стороны своевольной знати Вечного города. В Риме понтифик должен был смиренно дожидаться, когда Карл соизволит лично явиться и вынести справедливое решение по сложившейся в городе конфликтной ситуации. Франкский монарх при этом не особо спешил с вояжем и «прибыл в Рим для восстановления порядка дел в Церкви, который пребывал в большом расстройстве (Idcirco Romam veniens propter reparandumm qui nimis conturbatur erat, ecclesiae statum)» лишь в ноябре 800 г. Здесь его встречали совершенно особым, выдающимся образом. Звание римского патриция давало Карлу право на торжественную встречу схолами – гвардейскими подразделениями гарнизона Рима – за милю от черты города. Однако в знак особого почета ему навстречу выехал сам Папа с пышной свитой клириков, военных и представителей знати. И встретил короля не в миле, а в двенадцати (!) милях от города в городке Ментана. Это были императорские почести и так могли встречать лишь императора, никак не патриция. Уже одно лишь это было не просто важным знаком уважения, но может рассматриваться как начало приготовлений к будущей церемонии императорской коронации, а значит, опровергает точку зрения о том, что Карл не был в курсе готовящейся акции. Король франков явно знал, для чего прибыл в этот раз в Рим, решающим свидетельством в пользу чего является сообщение «Лоршских анналов» (Annales Laureshamenses) о том, что 23 декабря 800 г. римский синод, рассматривавший обвинения, выдвинутые против Папы Римского Льва III, обратился к Карлу Великому с просьбой принять титул императора. Это было необходимо в связи с тем, что согласно каноническому праву председательствовать в суде над первосвященником мог лишь император.

Как сказано в «Лоршских анналах», «король Карл не пожелал отказать в такой просьбе, но со всем смиренномудрием Богу, и священнослужителям, и всему христианскому народу и на Рождество Господа нашего Иисуса Христа принял титул императора вместе с помазанием (рукоположением, посвящением?) от господина Папы Льва» (Quorum petitionem ipse rex Karolus denegare nolit, sed cum omni humilitate subiectus Deo et petitioni sacerdotum et universi christiani populi in ipsa nativitate Domini nostri ipsum nomen imperatoris cum consecratione domini Leonis papae suscepit). Таким образом, у нас есть убедительное свидетельство того, что Карл Великий знал о предстоящей церемонии за два дня до ее проведения.

Кроме того, в тот же день, когда состоялось собрание синода, Карл провел встречу со своими послами, прибывшими из Иерусалима. Послы были отправлены на Восток зимой 799–800 гг., что позволяет связать миссию, в том числе и с весьма вероятными и близкими по времени переговорами Папы Льва ΙΙΙ и Карла Великого по поводу возможной императорской коронации. Из Иерусалима они привезли разного рода ценные христианские реликвии, а также благословение Иерусалимского патриарха и ключи от Святого города всех христиан. Это был крайне важный символический акт, по своей силе ничуть не меньший, нежели владение ключами от Вечного города – Рима и от усыпальницы св. Петра. И направлен этот акт явно был в пику Папе Римскому, которому король франков ясно давал понять, что он не единственный, кто может иметь ключи от Царствия Небесного и выступать верховным первосвященником, что есть в мире города не менее святые, нежели Рим, и иерархи не менее высокие, чем Папа. Скорее всего, именно это было одной из важнейших, если не самой главной целью посланцев в Аббасидский халифат, на территории которого находился в то время Иерусалим. По своему значению в христианском мире этот город ничем не уступал, а то и превосходил и Рим, и Константинополь, равно как патриарх Иерусалима ничуть не уступал в благодати Папе Римскому или Константинопольскому патриарху. Следовательно, Карлу удавалось достигнуть двойной цели одним шагом: получив благословение Иерусалимского патриарха, он подчеркивал как свою независимость от папского Рима, так и свою равную значимость по отношению к императору Византийской империи. Тем более, что в самой Византии как раз в тот момент законного императора не было и престол занимала императрица Василиса Ирина. К последнему моменту еще вернемся, пока же ограничимся констатацией того, что Карл Великий явно готовился к предстоящей церемонии императорской коронации и желал для этого заручиться благословением Иерусалимского патриарха.

Именно таким образом были расставлены накануне 25 декабря 800 г. символические фигуры условной шахматной партии, в которую активно играли два игрока: Папа Римский Лев III и король франков, король лангобардов и римский патриций Карл Великий, в которую volens nolens были втянуты, сами на тот момент еще не подозревавшие об этом, византийцы и у которой было множество действовавших по чужой указке марионеток и еще больше пассивных наблюдателей. Далее же произошла коронация, которая, как нам уже известно, вызвала недовольство Карла.

Что же такое случилось на церемонии, что могло огорчить короля франков? Для ответа на этот вопрос следует рассмотреть более подробные свидетельства о коронации, чем краткое проходное упоминание о ней и недовольстве ею Карла Великого в сочинении Эйнгарда.

Так, «Анналы королевства франков» сообщают: «Когда же он (Карл Великий – прим. автора) в святейший день Рождества Господня вошел в базилику блаженного апостола Петра для служения праздничной мессы и стоял перед алтарем, где склонился для молитвы, Папа Лев возложил на его голову корону при возглашении всего народа римлян: «Карлу августу, Богом коронованному великому и примиряющему императору римлян, жизнь и победа!». После этих восхвалений он был почтен тем самым понтификом по обычаю древних государей, а потом, отбросив имя патриция, был провозглашен императором и августом». О собственноручном возложении Папой короны на голову Карла сообщают также «Книга пап» (Liber pontificalis): «Настал день Рождества Господа Нашего Иисуса Христа, и все вновь собрались в вышеозначенном соборе блаженного апостола Петра. И тогда почтенный и августейший понтифик своими собственными руками возложил ему (Карлу Великому – прим. автора) на голову драгоценную корону. И тогда все собравшиеся там благочестивые римляне, видя сколь ревностно он всегда защищал и любил святую римскую церковь и викария ее, единодушно, повинуясь воле Господа и блаженного св. Петра, хранящего ключи Царства Небесного, воскликнули: «Да живет и побеждает Карл благочестивый, август, венчанный Богом, великий и миротворящий император! И так, перед алтарем блаженного апостола Петра, они воскликнули трижды, призывая в свидетели многих святых. И так, всеми собравшимися Карл был провозглашен римским императором»». Это же подтверждают также жизнеописание Льва III, «Малые Лоршские анналы», «Ксантенские анналы», «Краткая история франков» Петра Библиотекаря и ряд других источников.

«Лоршские анналы», помимо этого, сообщают также о том, что Карл принял императорский титул «вместе с» или даже «через», «посредством» «посвящения-рукоположения» (именно так можно понимать существительное consecratio, в тексте – в abl. sing. consecratione). Видимо, под этим «посвящением» имеется в виду помазание миром на царство. По крайней мере, византийский хронист Феофан (Theophanis Chronographia) с явным сарказмом описывает церемонию коронации Карла следующим образом: «В том же году и в Риме родственники Папы Адриана, возмутивши войско, восстали против Папы Леона, и, схвативши, ослепили его: но они не могли отнять у него совершенно свет очей, потому что ослеплявшие были человеколюбивы и пощадили его. Он прибегнул к франкскому королю Карлу, который горько отмстил врагам его и снова посадил его на своем престоле, и с того времени Рим находился под властью французов. Папа из благодарности к Карлу венчал его в римские цари в храме святого апостола Петра, помазал его елеем от головы до ног (hrisas elaio apo kefales eos podon kai peribalon basiliken estheta kai stefos) декабря 25, индиктиона 9».

Из приведенных свидетельств можно понять, что Папа Лев III возложил венец на голову Карлу Великому неожиданного для него самого, в тот момент, когда король, по свидетельству «Анналов королевства франков», «стоял перед алтарем, где склонился для молитвы», после чего был также собственноручно первосвященником помазан елеем на царствование. Судя по всему, франкский монарх представлял себе церемонию коронации и возведения себя в сан или же присвоения себе титула императора и августа несколько иначе. Скорее всего, он планировал сам, собственноручно возложить императорский венец себе на голову, после чего Папе было бы позволено совершить иные, второстепенные по отношению к этому главнейшему действию, обряды и ритуалы. Однако неожиданный поступок Льва III напрочь сломал всю эту стройную схему, вызвав недовольство Карла. «Анналы королевства франков» сообщают также, что собравшийся в храме «весь римский народ» единогласно произнес в этот момент пышную аккламацию – восклицание-славословие: «Карлу, августу, Богом венчанному великому миротворцу и Римскому императору» (… et a cuncto Romanorum populo adclamatum est: Carolo augusto, a Deo coronato magno et pacifico imperatori Romanorum, vita et victoria!), после чего Карл, «отложив титул патриция», ранее свидетельствовавший об особом покровительстве, заступничестве короля франков и лангобардов по отношению к Риму, «стал именоваться императором и августом» (ablato patricii nomine imperator at augustus ast appellatus). И в этой второй части свидетельства также можно видеть некоторые, безусловно, второстепенные, но все же весомые дополнительные причины для недовольства Карла Великого. Они состояли в том, что он провозглашался именно «императором римлян» и славословил ему в этот момент именно «весь римский народ» (a cuncto Romanorum populo). В глазах Карла это, судя по всему, было умалением реального значения избранности народа франков, королем которых он был, и потому он воспринял римские славословия как определенное посягательство римлян на особый статус его франкского народа, а значит, и его самого. По меткому замечанию известного французского историка-медиевиста, археолога и философа Рене Мюссо-Гулара (1932–2011), новая империя не могла и не желала «слиться с романским миром. Место прежних властителей Запада занял народ франков. У него была собственная божественная миссия. Император был христианином и франком, и о последнем он забывать не собирался».

Итак, Карл желал быть императором, но не хотел быть только императором римским. Поскольку Рим античный, в его представлении, был значимым, но отжившим свое предшественником, который уже был превзойден государством фраков благодаря принятому им христианству, а Рим папский также имел определенный вес, но не имел права претендовать на особый статус и, тем более, какую-либо светскую власть. Карл был согласен стать императором, но не давал своего согласия на то, чтобы его короновал Папа. Король франков не возражал против того, чтобы его власть признали, в том числе и римляне в Риме и Италии, но не они должны были первыми славословить его коронацию, это право принадлежало франкам. Если объединить и подытожить все ранее сказанное, получим такую, безусловно, упрощенную и осознаваемую Карлом лишь постепенно в течение многих лет его правления как до, так и после императорской коронации в Риме формулу. Франкский король желал, чтобы ему сообщил императорское достоинства сам Господь. При этом короноваться он должен был собственноручно под славословия франков, и уже вслед за ними славящие аккламации должны были подхватить все покоренные ими народы во всех концах земли. Если Папа хотел править миром через коронованного им императора, то Карл желал быть орудием исключительно в руках Божиих, а не в руках Папы.

То, какой Карл хотел бы видеть собственную императорскую коронацию, можно понять по коронации императорской короной его сына Людовика, короля Аквитанского, получившего прозвище Благочестивый. 11 сентября 813 г. в Аахене Карл Великий самолично провел церемонию коронации без какого-либо участия Папы Римского, после чего прозвучали славословия в честь коронованного правителя от собравшегося франкского народа. Обращает на себя внимание важная деталь: после отеческих наставлений императора Карла Великого и увещеваний править справедливо, согласно заповедям и воле Божьей, Людовик лично, собственными руками, короновал сам себя. По крайней мере, в «Жизнеописании императора Людовика» авторства Тегана (790-е – после 848) сказано: «Тогда отец (Карл Великий после напутствий – прим. автора) повелел ему (Людовику – прим. автора), чтобы он собственными руками взял корону, которая стояла на алтаре, и возложил на свою голову, вспоминая все данные ему отцом повеления. Он же исполнил отцовское приказание. После этого они выслушали торжественную мессу и отправились во дворец».

О том, что изложенная концепция не только имеет право на существование, но, судя по всему, приблизительно так и представлялась Карлу Великому, хорошо свидетельствуют также формулировки титулатуры монарха, представленные в документах, изданных его канцелярией в ближайшее время после императорской коронации. Так, в марте 801 г. была издана грамота, в которой Карл титулован как «король франкский, римский и лангобардский» (rex Francorum et Romanorum atque Langobardorum), что свидетельствует не только о том, что титул франкского короля был для Карла значимее титула римского императора, но также о том, что королевская власть в его представлении нисколько не была ниже императорской. Более того, из приведенной титулатуры, где статус римского императора низведен до статуса римского короля, можно видеть, что «римский» компонент в понимании Карла не мог претендовать на некую всеобщность, символически охватывая всю территорию его владений и характеризуя верховную власть над живущими там народами. Наоборот, он был подчеркнуто локальным, относился лишь к Италии, и даже менее того – лишь собственно к городу Риму и Римской области, ведь титул короля лангобардского предполагал власть над той частью Апеннинского полуострова, которую занимало Лангобардское королевство.

Получается, что Карл мог быть недоволен во время коронации тем, что церемония, которая задумывалась им как провозглашение верховной власти франкского императора надо всеми подвластными ему христианскими народами Запада, в итоге превратилась в его понимании лишь в коронацию правителем-императором всего одного лишь, пусть даже и великого, Вечного города Рима? Выходит, что так. Видимо, такое объяснение также может претендовать на существование, тем более, что в мурбахском формуляре власть над Римом упомянута в общем ряду равных по значению титулов правителя и даже расположена по хронологическому принципу в самом конце: Viro gloriosissimo illo gratia Dei regi Francorum et Langobardorum Romanorunque («Мужу славнейшему, Божьей благодатью королю франкскому, лангобардскому и римскому»).

Более того, той же весной 801 г. Карлом был издан капитулярий, сохранивший замечательную формулировку, демонстрирующую реальное отношение франкского монарха к принятому им в Риме на Рождество 800 г. титулу: Romanum regens imperium serenissimus augustus («Управляющий Римской империей, сиятельнейший август»). Римская империя в такой формулировке явно мыслилась не как нечто всеобъемлющее по отношению ко всем остальным титулам короля франков, но была в его представлении чем-то соподчиненным, неким владением, включенным в его «управление» на определенных особых, но ничуть не более высоких правах, чем, например, королевство франков или королевство лангобардов.

Примечательно, что в том же капитулярии первый год после императорской коронации назван «первым годом нашего консулата», причем, как и в мурбахском формуляре, римская составляющая расположена на последнем месте: Anno… regni in Francia XXXIII, in Italia XXVII, consulalatus autem nostril primo («Год… правления во Франкии 33-й, в Италии 27-й, консулата нашего первый»). Такая формулировка, позволяющая избежать титулования себя «римским императором», закрепится в документах Карла Великого вплоть до 813 г. Она была связана, по всей видимости, со стремлением избежать символической зависимости как от Рима античного, так и Рима папского. Оба они, каждый по своему, оказались неприемлемыми для Карла Великого, слишком тесными для его иного по самой своей природе христианского универсализма. Мир в его понимании словно бы перевернулся, франки заняли место и превзошли древних римлян, став носителями истинной христианской религии, и потому королю франков казались слишком малы собственно древнеримские одежды. Папская же концепция Римской империи, предполагавшая господство римского первосвященника над светскими правителями стран Запада, дополнительно отталкивала Карла от титулования себя римским императором, поскольку он небезосновательно опасался, что это будет ставить его (согласно концепции «Константинова дара») в зависимую от наместника престола святого Петра позицию, что было, конечно же, абсолютно неприемлемо. Источник легитимации его власти был для Карла не римским, но христианским и (отчасти) франкским. И в этом особый универсализм его империи, как представляется, отнюдь не был недоразумением и идеологической фикцией, как полагают некоторые исследователи, в частности известный медиевист, историк-германист и глубокий специалист по раннему средневековью Александр Назаренко, статья которого во многом послужила одной из главнейших основ излагаемых здесь взглядов. Если бы у Карла и интеллектуалов его Придворной Академии было больше времени и возможностей, они, несомненно, нашли бы те формулировки, которые бы позволили обосновать связь межу regnum и imperium — Франкским королевством и Империей. Империей христианской, но не папской. Порожденной от римской основы, но не оставшейся Римской, а ставшей Франкской и даже (по крайней мере, в идеальной перспективе) – сверх-Франкской, «Градом Божьим» на земле.

В этом контексте обращает на себя внимание то обоснование, которое приведено в «Лоршских анналах» отчасти в оправдание возможности, отчасти в объяснение необходимости принятия Карлом Великим императорского титула в 800 г.: «Так как в стране греков прекратилась династия императоров и власть над ними была в руках женщины, апостолическому Льву и всем святым отцам, присутствовавшим на том соборе, а также и остальным христианам, стало ясно, что Карл, король франков, который владеет самим Римом, где всегда пребывали императоры, а также обладает и другими владениями в Италии, Галлии и Германии, должен именоваться императором; так как всемогущий Бог отдал под власть его все эти владения, представлялось справедливым, чтобы он с помощью Божьей и по просьбе всего народа христианского принял бы и самый титул». «Лоршские анналы», таким образом, обосновывают акт коронации Карла Великого тем, что в Византийской империи на тот момент правила женщина – императрица Ирина, а значит, государство осталось как бы без законного правителя мужского пола, без императора. Это обстоятельство словно бы позволяло появиться императору на Западе христианского мира, поскольку законный император мог быть лишь один. Однако это был скорее предлог, нежели причина. Причина принятия императорского титула была изложена вслед за изложением предлога – Карл должен стать императором, поскольку «владеет самим Римом, где всегда пребывали императоры, а также обладает и другими владениями в Италии, Галлии и Германии». При этом все перечисленные владения отдал ему в управление не кто иной, как сам всемогущий Господь. Если следовать букве изложенного в «Лоршских анналах», то логика принятия императорского титула такова. Карл Божьей волей получил в свое владение практически весь христианский Запад Европы, в том числе и Рим. Поскольку ранее этими территориями владели римские императоры, а также благодаря владычеству над Вечным городом франкский король получал право именоваться римским императором. Имперский статус оказывается, таким образом, вторичным, производным от могущественной власти Карла, позволившей ему подчинить себе значительную часть территорий бывшей Западной Римской империи и даже выйти за ее пределы, покорив Саксонию. Однако и это могущество не возникло само по себе, за ним стоит воля Господа. Следовательно, Карл Великий должен стать императором по воле Божьей и «по просьбе всего народа христианского». Собственно, именно божественное происхождение императорской власти был призван подчеркнуть полный титул Карла Великого, который с весны 801 г. звучал следующим образом: «Светлейший Август, коронованный Богом великий император и миротворец, правящий Римской империей, и по милости Божией король франков и лангобардов» (Serenissimus Augusrut a Deo coronatus magnus et pacificus imperator Romanum gubernans imperium qui et per misericordiam Dei reb Francorum et Langobardorum).

В этом контексте нельзя не согласиться с мнением Анатолия Левандовского, одного из лучших знатоков эпохи Карла Великого: «Принятие императорского титула закрепляло положение Карла как уполномоченного Бога на земле. Отныне все должны были уяснить, что его стремление установить строгий порядок, при котором каждый бы занял подобающее ему место и, соблюдая мир, на условиях справедливости и милосердия вносил свой вклад в строительство «Града Божия», действительно ниспослано свыше». О том, что современники Карла именно так воспринимали его стремления и деятельность, свидетельствует современник франкского императора Нитхард (790-е – 844/845), написавший исторический труд под названием «История в четырех книгах». Этот историк характеризовал Карла Великого и оставленное им имперское наследие с особым вниманием к принуждению подданных «умеренным страхом» к общему согласию и благу: «Когда Карл, славной памяти император, заслуженно названный всеми народами Великим, скончался в преклонном возрасте [около трех часов дня], всю Европу он оставил после себя наполненную всяческими благами (omnem Europam omni bonitate repletam reliquit); без сомнения, он был мужем, который мудростью и добродетелью во всех отношениях настолько превосходил людей своего времени, что представал перед всеми жителями земли достойным страха, любви и одновременно восхищения, и также правил он во всех отношениях достойно и бескорыстно, как было ясно каждому. Но больше всего мое восхищение вызывает то, что он укротил умеренным страхом (solus moderato terrore) дикие и железные сердца (ferocia ac ferrea corda) франков и варваров, обуздать которые не сумело римское могущество, да так, что не осмеливались ничего открыто предпринимать в империи, если это не совпадало с общим благом».

Что обращает на себя внимание в словах Нитхарда? Прежде всего, отождествление Империи Карла Великого и Европы. Обширное государство франков и является в представлении младшего современника великого франкского императора Европой как таковой. Вторым моментом является сугубо позитивная характеристика правления Карла, который оставляет после своей смерти империю, а значит и Европу процветающей и преисполненной разнообразными благами, достигнутыми, естественно, благодаря его мудрому правлению. В-третьих, показательно противопоставление франков и варваров, или, скорее, исключение первых из числа вторых. Франки уже не воспринимают себя как варвары, они возвысились благодаря культуре, насажденной в империи Карла, и хотя их сердца все еще суровы и грубы, однако они уже приобщились к цивилизации, являются ее частью, и, судя по всему, несут ее в варварское окружение. Наконец, весьма показательным представляется упоминание о том, что Карлу удалось превзойти древнеримское могущество и достичь того, что некогда не удалось даже великим римлянам – усмирить «умеренным страхом» всех противников империи, а значит и «общего блага». Все перечисленное, несомненно, выстраивается в последовательную и весьма логичную картину мира, в которой государство Карла Великого является империей единой Европы, наследующей Древний Рим, но превзошедшему Рим в своей исключительности и избранности, поскольку ей удалось усмирить и цивилизовать, окультурить даже тех, кто оказался непокорным римскому владычеству и остался невосприимчивым к античному влиянию. И помог в этом Карлу некий исходивший от него «умеренный страх» (moderato terrore), позволивший «укротить» (repressit) их суровые сердца и нравы. Под этим «управляемым насилием», «репрессирующим» своеволие и анархию, по всей видимости, имеется в виду установленный императором франков упорядоченный государственный строй, порядок которого держался на разумных законах и применении насилия против тех, кто осмеливался их нарушать. По отношению к нему вполне допустимо устойчивое высказывание «строгий, но справедливый», или даже скорее «справедливый, но строгий». Не на этом ли стоит неизменная в своей еще римской основе идея единой Европы, в равной мере справедливой ко всем своим гражданам, но строго карающей за нарушение общих для всех законов, призванных служить всеобщему благу? «Нельзя отрицать, – точно подметил Рене Мюссо-Гулар, – что в обновленной им империи Карл Великий сделал попытку возродить понятие общественного блага. Он сам оберегал его, но каждый на своем месте был обязан помогать ему в этом. Единодушие всех в деле поддержания мира означает также ответственность за сохранение мира каждым в отдельности». И в этом, как представляется, можно увидеть отдаленный прообраз европейского гражданского общества, которое, несомненно, насаждалось императором Карлом в его понимании и с его возможностями, обусловленными общим контекстом эпохи.

О том, что Карл стремился сурово насаждать идеалы «Града Божьего» на земле, свидетельствует вся его многосторонняя государственная деятельность. Благодаря широкой программе этого священного правительства и сам монарх, и каждый, даже самый последний его подданный чувствовали атмосферу собственной сопричастности великому единому делу. Можно привести удачное высказывание замечательного медиевиста Натальи Басовской (1941–2019) о том, как имперская идея наполняет смыслом жизнь каждого ее носителя, сколь ни малозначимым он бы ни был: «Сам по себе факт создания государства, а тем более империи, чрезвычайно важен. Империя бросает отблеск величия на каждого человека. Человек словно приобщается к чему-то значительному, чувствует себя важнее и счастливее, если даже он несчастный, голодный, ободранный налогами, как у того же Карла Великого в его государстве… И все-таки отблеск величия падает и на человека». С этими словами нельзя не согласиться, с тем лишь существенным уточнением, что Карл Великий строил не просто империю как мощное государство. Он и его интеллектуалы возрождали идею великого христианского царства Господа, и именно в этом, а не в простом восстановлении Римской империи, состояла его главная цель и заслуга. «Пусть все живут по справедливости, ибо так заповедовал Господь», – гласил один из капитуляриев Карла.

Широкая программа построения «Града Божьего» на земле была начертана Карлом Великим в знаменитом капитулярии 802 г.: «Пусть все живут по справедливости, следуя закону Божьему… пусть священнослужители строго блюдут каноны веры, не ища несправедливого обогащения; пусть монахи выполняют правила общежития под внимательным взглядом наставников; пусть миряне и священники пользуются по справедливости и без вероломства законами, пусть все строят отношения между собой на основе милосердия и полного мира… Пусть каждый в меру своего разумения и своих сил стремится полностью посвятить себя служению Богу на основе закона Божьего и в соответствии со своими торжественными обязательствами, потому что правящий император не в состоянии охватить своим надзором всех и каждого… Никто да не дерзнет обижать церкви Божии, вдов, сирот или чужестранцев и отнимать у них их достояние силой или обманом, ибо сам государь император после Господа Бога и святых Его поставлен их защитником и покровителем».

Отдельно отметим, что капитулярий, целиком в духе позиции Карла Великого, настаивает на прямой связи между императором и Богом без какого-либо посредничества Папы Римского. Следует обратить главное внимание на более широкое и глубокое позиционирование императорской власти. Она была призвана упорядочить не только мирскую, земную жизнь подданных, но и их духовный мир, поскольку ее главной, первостепенно задачей было вести своих подданных ко спасению для жизни вечной в Царстве Христа. При этом император был, по сути, главой не только светского аппарата государственных чиновников, как сосредоточенных при дворе, так представителей региональной власти и рассылаемых по графствам с целью контроля за местными управленцами специальных королевских посланцев missi dominici («посланцы (посланные) [от] господина (государя)»). Монарх правил в равной мере также и через Церковь и ее служителей-священников, мало считаясь с номинальной духовной властью Папы в пределах своего государства. «Император, – писал замечательный медиевист, наследие которого стало общепризнанной классикой, Дмитрий Петрушевский (1863–1942), – считает себя призванным направлять не только ход государственной жизни, но и внутренний мир каждого из своих подданных, и требует поэтому от своих подданных не только исполнения того, чего требует от них земной, государственный закон, но и считает себя уполномоченным свыше требовать от них выполнения велений их внутреннего, религиозного сознания. Своей присягой его подданный обязуется перед государственной властью не только не совершать правонарушений, но и не грешить. Грех в такой же мере подлежит, в представлении императора, воздействию государственной власти, как и преступление… высшей целью своей политики как главы христианской империи Карл признавал вечное, небесное спасение и блаженство государя и подданных, за которых он отвечает перед Богом, вверившим их его попечению». Ему вторит и Анатолий Левандовский: «…памятники законодательства Карла Великого весьма сильно походят на проповеди и увещевания, вдохновленные трудами отцов церкви. Его указы и капитулярии обычно приправлены обильными выдержками из Священного Писания, преступления смешиваются с грехами, обязанности подданных совпадают с обязанностями христиан, а государь как бы становится воспитателем, назидающим народ в истинной вере. Он следит за исправлением богослужебных книг и не менее зорко за тем, чтобы жители империи были добрыми христианами… многие законы Карла имеют ярко выраженный моральный характер, защищая определенные нормы представлений и поведения граждан. Законы воспрещают питать ненависть, угнетать ближнего или причинять ему зло, повелевают жить сообразно указаниям государя, беспрекословно выполнять обязанности верующего. Различные духовные и светские кары устанавливаются за клятвопреступление, лжесвидетельство, распутство, пьянство».

В какой-то мере можно сказать, что, действуя таким образом, Карл Великий стоял у истоков не только католической, но и протестантской, и даже светской Европы, предвосхищая на доступном ему уровне, в том числе и ценности Европейского союза, зафиксированные в статье второй «Договора о Европейском союзе»1992 г.: «Ценностями, на которых основан Союз, являются уважение человеческого достоинства, свободы, демократии, равенства, верховенства закона и уважения прав человека, включая права лиц, принадлежащих к меньшинствам. Эти ценности являются общими для совокупности государств-членов, которая характеризуется плюрализмом, недискриминацией, терпимостью, справедливостью, солидарностью и равенством между женщинами и мужчинами».

Итак, Карл Великий привел западный мир от разобщенных племен и стран к Империи. Он мыслился общим главой всего христианского, по меньшей мере, западнохристианского мира. После императорской коронации были отчеканены монеты, изображавшие Карла Великого в образе римских императоров. Его бюст был отчеканен в профиль, голова повернута вправо, голову украшал лавровый венок, с плеч спадал палудамент – тяжелый парадный пурпурный плащ римских полководцев. Легенда монеты гласила: «Божьей милостью властвующий великий император Карл, повелитель франков и лангобардов».

Однако была ли Империя Карла Великого Европой? В представлении современников это было скорее Царство Божие в ожидании Апокалипсиса. Однако это Царство Божие было и Европой, в том числе. Ведь не случайно Нитхард говорит «всю Европу» Карл «оставил после себя наполненную всяческими благами». Историки по сей день задаются вопросом, насколько можно считать созданную Карлом империю франков прообразом единой Европы, давая подчас противоположные ответы. Так, одна из книг Анатолия Левандовского названа (безусловно, чтобы привлечь внимание читателей) «Франкская империя Карла Великого. «Евросоюз» Средневековья». Тогда как другой знаменитый историк, на сей раз представитель прославленной Школы «Анналов» француз Жак Ле Гофф (1924–2014) в открывающей серию «Становление Европы» книге «Родилась ли Европа в Средневековье?» назвал раздел, посвященный эпохе Каролингов VIII–X вв., «Неудавшаяся Европа». В рассчитанной же на самых молодых читателей «Истории Европы, рассказанной детям», в разделе «Карл Великий – первый европеец?» этот классик французской историографии писал: «Франкская династия Каролингов с VIII по IX век владела большей частью христианского мира. В состав империи входили Галлия, Италия и Германия. Империя Каролингов развалилась, но объединенные в течение века страны стали как бы символом, сердцем Европы». Сейчас, когда Европейский Союз потерял Великобританию на Западе и в нем все отчетливее слышны нарекания о неоправданности осуществленного в начале 2000-х гг. расширения на Восток, весомость средневекового каролингского фундамента под зданием единой Западной Европы представляется особенно значимой. Кто знает, не ограничится ли в итоге единство Европы, столкнувшееся с разрушительными вызовами современности, лишь сердцевинными землями давней империи Каролингов? Однако дадим вновь слово Жаку Ле Гоффу: «Карл Великий завещал Европе свой проект всеобщей цивилизации. Это был первый европейский «ренессанс», соединивший христианство с великой античной римской культурой». Несомненно, что Каролингская Европа навсегда останется в памяти потомков символом государственного и, в итоге, цивилизационного единения в культурном многообразии, скрепленном не только военной силой и государственными институтами, но и общими ценностями, идеалами, стремлениями.

На одной из сторон подвесной печати (буллы) Карла Великого, матрицы для оттиска которой были вырезаны и стали применяться после коронации его императорской короной в 800 году, были изображены врата Рима и вырезана надпись renovatio Romanorum imperii — «обновление Римской империи». Важно обратить внимание на термин renovatio, обозначающий именно «обновление», «изменение», а значит – приобретение каких-либо новых, не характерных для него ранее свойств. Это показательное словоупотребление. Ведь Карл мог прибегнуть к словам recuperatio — «востановление», то есть возрождение Римской империи либо percipio — «усвоение», то есть (вос)приятие имперской традиции Древнего Рима. Мог, но не прибег. Ведь франкский монарх не возрождал Римскую империю, воспринимая и принимая ее наследие в прежнем виде, он именно обновлял, переиначивал ее идею, вливая молодое, новое христианское вино в старые ветхие имперские мехи. Эта обновленная империя должна была быть, прежде всего, христианской, земным царством Христа, правившего через верного ему императора. Возможно, в том числе и поэтому империю Карла Великого ожидало скорое разложение и гибель. Ведь произошло это вполне в соответствии со знаменитыми словами Иисуса Христа, приведенном в «Евангелии от Марка» (22:21–22:22): «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани: иначе вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые». Новыми мехами после разделения империи Карла стали прообразы будущих национальных государств: Франции, Германии и отчасти Италии, которые и станут триединым средокрестьем Европы.

Наследие Карла Великого, таким образом, действительно послужило питательной основой для рождения будущих европейский стран, которые буквально проросли сквозь ее стремительно дряхлевшее тело. Нельзя не согласиться с Александром Назаренко, утверждающим, что «Империя Карла была обречена на гибель, ибо политическое развитие Запада двигалось от варварских племенных королевств в сторону ранненациональных монархий, и в рамках этой эволюции для империи просто не было места». Однако в то же время нельзя отказать в притягательности образу и значимости наследию единой Каролингской Европы, ставшей в будущем важным символом европейского политического и культурного единства. К образу государства Карла Великого и его величественной личности обращались в будущем такие, несомненно, великие исторические деятели как Фридрих Барбаросса и Наполеон, сделавшие свой значимый вклад в общую европейскую историю.

Символична судьба одного из великих начинаний Карла – канала, который должен был соединить Рейн и Дунай. Его строительство было начато по приказу франкского короля в 793 г., причем этот Каролингский канал должен был соединить реку Альтмюль, левый приток Дуная и реку Редниц, образующую после слияния с Пегницем Регниц – левый приток Майна. Замысел Карла был реализован уже в объединенной Европе, когда 25 сентября 1992 г. был открыт достроенный канал Рейн – Майн – Дунай. Незадолго до этого, 7 февраля 1992 г. в нидерландском Маастрихте был подписан «Договор о Европейском союзе» вступивший в силу 1 ноября 1993 г. Согласитесь, что завершение начинания Карла Великого, стоявшего у истоков единения Европы, в Европе, уже ставшей единой, достаточное основание для того, чтобы назвать франкского императора прапрапрадедом Европейского Союза.

Под этим углом зрения вполне закономерно с 1950 г. в Аахене ежегодно происходит вручение Международной премии за вклад в созидание европейского единства, названной именем Карла Великого. Ее лауреатами стали: Жан Монне за создание первого европейского наднационального института – «Европейского объединения угля и стали» (ECSC, 1953) и Конрад Аденауэр за содействие делу единения Европы (1954), Уинстон Черчилль (1954) и Робер Шуман (1958), Джордж Маршалл (1959) и Жозеф Беш (1960), Франсуа Миттеран и Гельмут Коль за французско-немецкую дружбу и вклад в будущее Европы (оба в 1988 г.), чешский писатель и общественный деятель Вацлав Гавел как символ европейского взаимопонимания (1991) и венгерский писатель Дьердь Конрад как сторонник примирения в Европе за большой вклад в развитие внутриевропейского общения (2001), а также многие другие видные политики Европы и мира. В 2004 г. чрезвычайная премия имени Карла Великого была присуждена Папе Римскому Иоанну Павлу II в знак признания его заслуг в деле единства Европы, сохранения ее ценностей и проповеди мира. Карл Великий остается могучим и достойным внимания и уважения символом европейского единения во всем его культурном и языковом многообразии. Равно как и Европа, подобно тому, как это было на рубеже VIII–IX вв., остается «Градом Божьим» в ожидании Апокалипсиса.

Фундамент международного значения и внешнеполитического престижа Франкского королевства был мощно заложен уже в конце V в. благодаря политике короля Хлодвига (481/482–511), принявшего крещение в ортодоксальной кафолической Церкви. Это позволило ему и его преемникам удачно и успешно позиционировать себя на общеевропейской арене, охватывавшей, при всей разнонаправленности исторического пути и нараставших отличиях между Византией и западными варварскими королевствами, все христианское пространство некогда единой Римской империи. Показательно в этом плане письмо знаменитого Папы Римского Григория Ι Великого (590–604) к франкскому королю Хильдеберту II (575–596), содержащее следующие строки: «Насколько царское достоинство превосходит статус других людей, настолько величие Вашего царства превышает славу царств прочих народов. Ибо неудивительно быть королем, подобным другим королям, но пребывать истинным католиком, чего немногие достигают, – великое дело». Обоснованные военной силой и удачными политическими комбинациями претензии на доминирование в Западной Европе и особые, равноправные отношения с Восточной Римской империи, наиболее активно и эффективно проявляли такие короли династии Меровингов, как Теудеберт I (534–548) и Дагоберт I (629–639). Однако настоящий прорыв на внешнеполитическом направлении для Франкского королевства начался лишь с утверждением у власти правителей династии Каролингов. Уже бывший всего лишь майордомом, а не королем Карл Мартелл (714–741), заслуживший благодаря победе при Пуатье славу защитника истинной веры христианской против неверных сарацин, имел возможность установить совершенно особые, уникальные отношения с Папой Римским. Об этом свидетельствуют два письма Папы Григория III (731–741) к майордому франков с просьбой о помощи против лангобардов, наступавших в Италии на интересы папства. «Причина оскорблений и притеснений лангобардов состоит в том, что после Бога мы видим своего защитника в вас. Вот почему Церковь св. Петра разорена и являет картину запустения», – сообщает Папа в первом из этих писем. И продолжает, как задавая программу будущих действий преемников Карла Мартелла, так и предопределяя их высокое место в христианском мире средневековой Европы: «И ты, сын мой, можешь быть уверен в признательности князя апостолов Петра теперь и в будущем, когда все предстанут перед нашим всемогущим Господом; так что посвяти себя защите его Церкви и нашей персоны, приложи все усердие к тому, чтобы вступить в бой, дабы все народы узнали о твоей вере, твоем превосходстве и любви к князю апостолов, блаженному Петру, к нашей персоне и к его народу, видя твою ревность и образ действия при их защите; именно так ты сможешь стяжать славу земную и жизнь вечную».

Обращение Папы Римского к могущественному майордому Франкского королевства было беспрецедентным, необычным, однако и закономерным одновременно. Оно было вызвано давлением на Папу со стороны лангобардов, которые не могли стать полноценными патронами престола св. Петра из-за сильных традиций еретического арианства в их среде, а потому расценивались Церковью как опасные отступники. Кроме того, Папа явно не был заинтересован в установлении над собой сильной светской власти, центр которой находился бы в непосредственной близости от папских владений. Обоснование неприятия лангобардской власти лишь приверженностью лангобардов арианской ереси было явно недостаточно. Ведь многие их короли прилагали немало усилий для перехода в ортодоксальную кафолическую веру. Лангобардские владения непосредственно граничили с Римским дукатом и Равеннским экзархатом, номинальными владениями Византийской империи на Апеннинском полуострове, которые давно уже постепенно обосабливались от реального византийского контроля, превращаясь в самостоятельную самоуправляемую область-анклав. В пределах этого территориального образования наиболее авторитетным и признаваемым как на внутриполитическом, так и на международном уровне оказывался Папа Римский как наместник престола св. Петра. Столкнувшись с лангобардской опасностью и не имя собственных сил и средств, в первую очередь военных, достаточных для того, чтобы организовать сопротивление, Папа вынужден был искать союзников. Казалось бы, наиболее логичным было обратиться к номинальному суверену Римского герцогства – императору Византийской империи. Однако к середине VIII в. это было для Папы Римского невозможно вследствие ряда причин и соображений.

К этому времени уже сложились достаточно зримые и осознававшиеся современниками отличия между западной латинской и восточной греческой византийской ветвями все еще номинально единой ортодоксальной Церкви. Причем место Папы Римского было в создавшемся раскладе уникальным. В отличие от Константинопольского патриарха он оказался в гораздо меньшей зависимости от светской власти Византии, от императора. Сказывалась географическая удаленность Италии от византийской столицы, оказавшейся неспособной обеспечить здесь устойчивую власть и осуществлять реальный контроль. Особым было положение римского первосвященника, претендовавшего на уникальность и первенство во всем христианском мире благодаря авторитету апостола Петра, краеугольного камня-зиждителя Христианской Церкви. Обратиться в такой ситуации за поддержкой к Византии было политически неоправданно, невыгодно как с символической, так и с практической точки зрения. С одной стороны, самим фактом своего обращения Папа признавал бы над собой светскую власть византийского императора, что могло быть чревато лишением особого относительно самостоятельного статуса, появившегося у наместника престола св. Петра в силу сложившихся обстоятельств. С другой стороны, крайне сомнительным было получение от Византии реальной военной помощи: восточная империя вела кровопролитные войны с арабами и болгарами в Малой Азии и на Балканах, боролась с внутренними смутами и не могла оперативно отреагировать на происходящее на ее далеких западных окраинах. Таким образом, практическая польза от обращения Папы к византийскому императору была крайне сомнительной, тогда как символические потери могли быть весьма существенными и болезненными. Более того, у власти в Византии на тот момент находился василевс Лев III Исавр (Сириец) (717–741), стоявший у истоков и оказавший мощную государственную поддержку иконоборческой ереси, против которой выступил Папа Римский. Обращение к византийской императору-еретику иконоборцу в поисках поддержки в борьбе против лангобардских королей еретиков-ариан выглядело более чем сомнительным предприятием.

Под описанным углом зрения обращение к правителю Франкского королевства выглядит более чем обоснованным и практически единственно возможным. Карл Мартелл выглядел в глазах Папы Римского законным преемником власти франкских правителей, начиная с обратившегося в истинное христианство Хлодвига, не был замечен в поддержке какой-либо ереси. Более того, он активно помогал насаждать христианство среди германских языческих племен и утверждать авторитет истинной Церкви в собственной стране. Единственным пятном на безупречной мантии этого властителя была разве что секуляризация церковных владений, проводившаяся в рамках бенефициальной реформы, однако такой мелочью можно было и пренебречь, тем более, что она затрагивала, прежде всего, интересы франкского духовенства и в гораздо меньшей степени ощущалась самим Папой. Однако был ли готов к предлагавшейся ему Папой Григорием III миссии и роли сам Карл Мартелл?

Вежливая, но сдержанная, если не сказать прохладная реакция на обращение верховного понтифика, который прислал вместе с письмом ценные подарки, в том числе «ключи от усыпальницы св. Петра», бывшего, как известно, привратником Рая, свидетельствует о неготовности франкского правителя взять на себя предлагавшуюся миссию и, вместе с тем, воспользоваться открывавшимися при этом возможностями для реализации внешнеполитических амбиций. Приняв папское посольство, майордом франков ответил вежливо, но сдержанно, пообещал через своих посланцев содействие, но без каких-либо гарантированных обязательств помощи.

Второе письмо Папы Григория III к Карлу Мартеллу исполнено читающейся между строк смеси осуждения, увещеваний и надежды на то, что помощь от франков все же придет: «Наше сердце охвачено печалью, и наши глаза днем и ночью полны слез, когда повсюду мы видим Церковь Божию, оставленную своими чадами, на которых она возлагала надежды на отмщение. Мы пребываем в трауре и сетованиях, видя, что, то немногое, что оставалось в предыдущем году на полях Равенны для утешения Христовых бедняков и содержания в порядке освещения церквей, сегодня полностью уничтожено огнем и мечом по вине Лиутпранда и Хильдебранда, королей лангобардов. Такие же несчастья они причинили и причиняют нам каждый день на римских землях. Они послали сюда множество армий, уничтожили все деревни святого Петра и завладели скотом, который там оставался. Хотя мы и обращались к вам, превосходнейший сын, мы до настоящего времени не получили никакого утешения. Но мы прекрасно видим, что между тем как вы позволяете этим королям отправлять к вам свои послания, их ложные обвинения встречают у вас лучший прием, чем истина, исходящая от нас. Мы опасаемся, как бы на вас не легло обвинение в грехе… О, какое горе пронзает наше сердце при этих упреках, при виде столь могущественных чад, которые не прилагают никаких усилий, чтобы защитить свою духовную мать, Святую Церковь, и народ Божий! Возлюбленный сын мой, князь апостолов вполне мог бы властью, данной ему Богом, защитить свой дом и свой народ и отомстить врагам, но он испытывает сердца своих верных чад… Мы заклинаем твое милосердие, о, христианнейший сын, перед лицом Господа, его Страшным судом и спасением твоей души, окажи помощь Церкви св. Петра и его народу, чтобы как можно скорее оттеснить этих королей (лангобардов – прим. автора) подальше от нас и заставить их к себе вернуться. Не отвергни нашей просьбы, не откажись выслушать наших молений. И пусть блаженный Петр тоже не закроет перед собой врата в Царствие Небесное. Мы заклинаем вас Богом живым и истинным и святыми ключами гробницы блаженного Петра, которые мы направили вам в знак покорности, не предпочесть дружбу лангобардских королей дружбе князя апостолов. Пусть же все народы будут прославлять и благословлять вашу веру и ваше славное имя и мы сами удостоимся сказать вместе с пророком: «Пусть Господь услышит моление твое в день судный, пусть имя Бога Иакова будет тебе защитой»».

Карл Мартелл, не откликнувшийся должным образом на предыдущее обращение Папы вследствие сосредоточенности на иных делах королевства, а также из-за того, что лангобарды были его союзниками, которые помогли подавить восстание в Провансе, не отреагировал и в этот раз. Его земная жизнь уже клонилась к закату, и он был озабочен в большей степени вопросами собственного погребения в аббатстве Сен-Дени и разделением территории королевства между своими наследниками – законными сыновьями Карломаном и Пипином, а также внебрачным Грифоном. Открывавшая богатые, многообразные и многообещающие перспективы миссия франкского майордома по спасению Папы Римского не состоялась, однако сама идея союза франков с престолом святого Петра не исчезла бесследно. Ее зерна были брошены в благодатную почву, чтобы прорости королевской коронацией его сына Пипина ΙΙΙ Короткого в 751 г. и императорской коронацией его внука Карла Великого в 800 г.

В 741 г. произошла практически одновременная смена трех ключевых лиц, определявших внешнюю политику христианской Европы того времени – императора Византийской империи, Папы Римского и правителя Франкского королевства. Новыми властителями мира стали василевс Византии Константин V Копроним (741–775), наместник престола св. Петра Захария (741–752) и майордом франков Пипин III Короткий (741–751 / 751–768), поначалу деливший власть с братом Карломаном, но уже вскоре, после 747 г. ставший единовластным правителем франкского государства. Вела ли замена персоналий к изменению политики? Если да, то не везде и уж точно не сразу.

Византийский император Константин V фанатично продолжил иконоборческую политику своего отца. Папа Захарий поддержал позицию ортодоксов о сохранении иконопочитания, а франкский правитель занялся укреплением собственной власти и направленными на это церковными преобразованиями. Оставшийся при власти лангобардский король Лиутпранд (712–744) продолжал политику давления на Папу Римского. Кажется, что ничего принципиально не изменилось. Однако определенные подвижки все же происходили. Вынужденный лавировать в отсутствие поддержки со стороны франков Папа склонялся в силу политических требований момента то к лангобардам, то на сторону Византии, выступал посредником в переговорах между ними, и не находил в этом всем многосложном запутанном процессе оптимального, устраивавшего престол св. Петра решения. Пипин же в государстве франков исподволь готовил почву для смещения последнего из королей династии Меровингов и окончательного утверждения собственного единовластия. В поисках убедительной самолегитимации, он, несомненно, после длительных консультаций с высокими иерархами Церкви Франкского королевства, склонился к необходимости освящения своих притязаний высоким авторитетом Папы Римского. Так была окончательно осознана не только потребность наместника престола св. Петра в защите франкскими правителями, но и необходимость правителя королевства франков получить покровительство римского первосвященника для окончательного оформления того, что и так уже давно фактически произошло: низложение меровингской династии и провозглашение королем бывшего майордома Франкского королевства Пипина III Короткого.

Знаменитый вопрос о том, кому, по мнению Папы, должно именоваться королем франков: безвластному носителю короны либо тому, кто реально властвовал – привезенный в Рим высокопоставленными церковными иерархами страны франков епископом Вюрцбурга Берхардом и аббатом Сен-Дени Фульрадом, явно не был для Папы абсолютно неожиданным. Столь же ожидаемым был и его заранее подготовленный ответ, воспользовавшись которым Пипин III был в 751 г. с благоволения и благословения Папы Римского коронован как король франков и помазан на царство. Важно обратить внимание на последовавшее потом повторное помазание на царство в 754 г. Зачем оно было нужно? Что заставило уже коронованного короля франков повторить три года спустя уже совершенную ранее процедуру?

По этому поводу было высказано немало авторитетных мнений и сделано ценных наблюдений, и все они отчасти верны, хотя ни одно из них не может быть принято в качестве единственного и абсолютно верного в ущерб иным соображениям. Действительно, Пипину III все еще требовалось дополнительно усилить свои позиции путем повторного помазания на правление от имени Святой Церкви и лично руками Папы Римского Стефана II (752–757). Конечно же, церемония помазания лично Папой подчеркивала примат римского первосвященника как наместника Христа, от которого, согласно «Константинову дару», должны зависеть все правители Запада. В самом деле, было не лишним помазать вместе с отцом на правление его сыновей Карла и Карломана, что должно было, если не гарантировать им получение королевской власти после смерти отца, то уж точно давало в руки мощный козырь во время возможной борьбы за власть. Естественно, помазание в аббатстве Сен-Дени служило укреплению авторитета этого святого места в качестве локации, где должны были отныне происходить коронации всех франкских королей. Однако не менее важной, решающей, особенно в рассматриваемом контексте внешнеполитических отношений, была окончательная переориентация наместника св. Петра с Востока на Запад христианского мира. Пожалуй, в деле расхождения будущих Православной и Католической Церквей произошедшее в 754 году сыграло не менее значимую, хотя и гораздо менее заметную на первый взгляд роль, чем печально знаменитый раскол 1054 г.

Тремя годами ранее, в 751 г., Папа Римский, признав за франкским майордомом право на королевскую власть и санкционировав коронацию и помазание Пипина, не участвовал в церемонии лично, препоручив ее проведение специально уполномоченному легату Бонифацию – тому самому, который боролся с язычеством и насаждал христианство, основывая аббатства и монастыри в германских землях, и помогал Карломану и Пипину III в проведении церковных преобразований. И отсутствие Папы, помимо ряда прочих причин, было обусловлено также инерцией традиционной ориентации престола св. Петра на имперскую традицию, а значит, на единственную существовавшую в то время в христианском мире империю – Византийскую с центром в Константинополе.

Пусть император Константин V и поддерживал иконоборство, пусть даже он сам был еретиком – все это не меняло главного, а именно особого статуса носителя императорского сана и исполняющего роль императора в глазах Церкви. Еретики и гонители истинной веры при Божьем попустительстве и в наказание христианам за грехи замещали имперский престол и ранее. С ними у высоких церковных иерархов могли быть не просто натянутые, но самые что ни на есть враждебные отношения. Однако, это никогда не было причиной окончательного символического разрыва с империей как таковой. Тем значимее оказывается произошедшее в 754 г., когда Папа Римский Стефан ІІ, идя, безусловно, по стопам своих предшественников пап Григория III и Захария, отважился сделать последний решающий шаг – пойти на решительный разрыв с Константинополем в пользу установления прочного союза с Франкским королевством. Произошло это после того, как Стефан ІІ безуспешно пытался достучаться до императора Константина V с просьбой спасти Рим от наседавших его лангобардов. В 751 г. лангобардский Айстульф (749–756) король захватил Равенну, в 752 г. его войска стояли уже под стенами Вечного города, однако василевс-иконоборец ограничился отправкой посольства для проведения переговоров, по результатам которых Айстульф отказался идти на какие-либо уступки. После этого сам Папа Стефан ІІ лично прибыл в Павию, где молил лангобардского короля отказаться от захвата Рима. И лишь когда это не помогло, необходимость толкнула Папу на решающий разрыв со старой традицией и поиск верховного покровителя в лице не императора Византийской империи, а короля Франкского королевства. Папе нужен был покровитель достаточно сильный для того, чтобы разгромить лангобардов, однако одновременно достаточно далекий и занятый собственными проблемами, чтобы не вмешиваться в дела Рима. Византия соответствовала лишь второй части этого уравнения, тогда как королевство франков удовлетворяло обе.

Последующие события показали, что Стефан ІІ нисколько не ошибся в своих расчетах. Два похода Пипина III Короткого в Италию в 754 и 756 гг. помогли не только остановить агрессию Лангобардского королевства, но и создали условия для окончательного разрыва Рима с Константинополем, позволившие Папе решиться на создание светского государства римских пап, так называемого «патримония святого Петра» или Папской области. Византия утратила эти земли, равно как и остатки символического контроля над Папой римским навсегда, Запад европейского христианского мира решительно отделился от Востока. Пипин же получил взамен не только установление относительно прочного мира на юго-востоке своих владений и возможность сосредоточиться на юго-западном направлении, направившись покорять Аквитанию. Главным было изменение международного статуса франкского короля, который один из многих варварских государей того времени возвысился до короля, связанного особыми отношениями с Папой Римским, покровителя Рима и заступника Святой Церкви, светского защитника всех христиан Запада.

Успел ли он сам, его окружение, далекие и близкие соседи осознать этот новый высокий статус, открывающий многообразные и далеко идущие перспективы? Не похоже на то. Ведь после экспедиции в Италию в 756 г. Пипин III больше не оказывал военной поддержки наместнику св. Петра, несмотря на то, что лангобарды во главе с их очередным королем Дезидерием (756–774) продолжали свое давление на Рим, а сменивший Стефана II Папа Римский Павел I (757–767) неоднократно обращался к королю франков за поддержкой. Показательны формы обращения, к которым прибегал при этом наместник престола св. Петра, и к которым остался глух его адресат: «Да хранит и благословит Господь Ваше царствование, Вас, могучего, храброго и мужественного государя, ибо на Вас и потомков Ваших смотрим мы с надеждой и упованием, и это дает нам уверенность как сегодня, так и завтра». При этом Пипина III Папа Павел I характеризует в следующих выражениях: «Муж праведный, поступающий по заповедям непреложно и непорочно, хранимый Господом государь и защитник христиан Пипин из благочестивого царствующего семейства Пипинов, ведомый перстом Божьим и апостолами его, тотчас откликающийся на глас вопиющих к нему о помощи и защите». По крайней мере, в последних словах этой характеристики римский первосвященник ошибся – франкский правитель остался глух к его мольбам.

Последнее десятилетие своего правления первый король династии Каролингов провел в покорении Аквитании, уделяя мало внимания вопросам международной политики, хотя и завязав после 757 г. некоторые сношения с византийским императором Константином V. С 757 по 767 гг. франки и византийцы обменялись рядом делегаций и даже обсуждалась возможность женитьбы сына василевса Византии по имени Лев (будущий императора Лев IV Хазар (775–780)) на дочери франкского короля Гизеле. Однако далее переговоров дело не продвинулось. Поднимались в дипломатическом общении с Византийской империей и богословские вопросы, в частности, остро стоявшая в восточной империи проблема борьбы с почитанием икон. В 767 г. был даже проведен собор франкских епископов для обсуждения этого вопроса, на который прибыли византийские богословы. Однако его решения нам неизвестны. Можно лишь предположить, что западные священники заняли более взвешенную и традиционную позицию, отличную от господствовавшего на тот момент в Византии огульного иконоборства. Это, безусловно, свидетельствует о возросшем авторитете франкского короля, но вряд ли является признаком его особого, исключительного статуса в западнохристианском мире. Исключительным явлением может быть признано, пожалуй, только прибытие зимой 767/768 гг. в Мец послов Багдадского халифа Аль-Мансура (754–775) из династии Аббасидов, старший брат которого Абуль-Аббас ас-Саффах (750–754) сверг династию Омейядов в Дамаске. Продолжатель фредегаровой «Хроники» сообщает: «…королю было возвещено, что его посол, которого он ранее отправил к королю сарацин Амормуну[22], вернулся спустя три года в Марсель и привел с собой посольство упомянутого короля сарацин Амормуна с многочисленными дарами. Когда об этом стало известно королю, он отправил навстречу своих послов, которые их с почтением встретили и препроводили в город Мец перезимовать… он отправился к своей супруге в Шамтосо, повелел сарацинскому посольству, которому указал зимовать в Меце, явиться к себе в крепость Шамтосо. И сарацины подарили там те дары, которые передал Амормун. Король в ответ одарил подарками вестников, присланных к нему, и приказал их проводить с великими почестями до Марселя. Сарацины морским путем вернулись в отчизну». Можно лишь догадываться о том, какую цель преследовало это посольство из далекой восточной страны. Скорее всего, правитель Багдада хотел заручиться поддержкой франкского короля в борьбе против последнего представителя Омейядов Абд-аль-Рахмана I (756–788), создавшего в Кордове независимый эмират. Однако это лишь весьма правдоподобная, но все же догадка. Неоспорим же сам факт того, что Франкское королевство именно с правления Пипина III Короткого окончательно стало видимо и слышимо во всех концах средиземноморской ойкумены.

Карлу Великому досталось от отца мощное дипломатическое наследие и прочная международная позиция, которую молодой король и впоследствии император франков усилил и надежно укрепил не только в своих многочисленных войнах, но и благодаря умелой и разносторонней внешней политике. Восторженную характеристику дипломатических успехов короля и императора Карла приводит в своем труде Эйнхард, сообщающий, что франкский монарх весьма любил чужеземцев, и при его дворе постоянно обреталось немалое их число, настолько значительное, что их достойное содержание даже несколько обременительно не только для дворцового хозяйства, но для государства в целом. Особое внимание биограф Карла уделяет двум направления: отношениям с арабским Багдатским халифатом Аббасидов и контактам с Византийской империей. Им обоим посвящены достаточно пространные абзацы в биографии Карла, а Византия к тому же упоминается в нескольких местах сочинения. Однако наибольшее внимание Эйнгарда заслужил, безусловно, халиф Харун ар-Рашид (786–809), названный в «Жизни Карла Великого» «Аароном, королем персов» и известный современному читателю благодаря выдающемуся памятнику средневековой арабской и персидской литературы – сборнику сказок «Книга тысячи и одной ночи». В значительной степени это обусловлено для биографа Карла двумя моментами. Во-первых, под владычеством Аббасидского халифата находились христианские святыни, прежде всего Иерусалим с Гробом Господним, знаковые для паломников. Карл Великий, который неустанно пекся о Церкви в своей державе, не мог не уделить внимание также христианам за пределами франкского государства. «Заботясь о помощи бедным, – сообщает Эйгард, – он (Карл – прим. автора) посылал доброхотную милостыню многим нуждающимся христианам, будь то в пределах его королевства, будь то даже в странах заморских: Сирии, Египте, Африке, Иерусалиме, Александрии или Карфагене. Именно ради этого он стремился к дружбе с иноземными государями».

Второй причиной интереса Карла к мусульманскому Ближнему Востоку была, согласно тексту Эйнгарда, любовь правителя франков к разным восточным диковинкам. Третьей причиной, которая должна была способствовать налаживанию контактов между багдадским халифом и франкским монархом, было наличие общих врагов: Византийской империи на Востоке и Кордовского эмирата Омейядов на Западе.

Однако Эйнгард не уделяет этой важной теме межгосударственных отношений никакого внимания, целиком сосредоточившись на желании Карла оказывать покровительство христианам в Святой Земле и просьбе о диковинном животном, невиданном в Западной Европе чуть ли не со времен Пунических войн и знаменитого похода карфагенского полководца Ганнибала (247–183 до н. э.) через Пиренейский полуостров и Альпийские горы в Италию в 218 г. до н. э. Вот как изложено это в «Жизни Карла Великого»: «Аарон, король персов, который владел, за исключением Индии, почти всем Востоком, был столь дружески расположен к Карлу, что его любовь предпочитал приязни всех королей и князей земли и его одного считал достойным уважения и щедрости. Поэтому, когда послы Карла, отправленные с дарами на место погребения и воскресения светлейшего Господа нашего и Спасителя, пришли к Аарону и изложили ему волю своего государя, он не только разрешил то, о чем его просили, но даже уступил под власть Карла самую святыню эту. И, присоединив к возвращавшимся послам своих, вручил им для передачи нашему королю громадные дары из богатств Востока, в числе которых находились различные одежды и благовония, не говоря уже о том, что ранее отослал слона, о котором Карл его просил, хотя сам Аарон имел в то время только одного».

Наиболее подробный рассказ о прибытии слона ко двору Карла сохранили «Анналы королевства франков» (Annales regni Francorum): «В месяце июле того самого года (20 июля) пришел еврей Исаак <…> со слоном и прочими дарами, которые были посланы королем персов. И он все доставил императору в Аахен. Имя слона было Абу-ль-Аббас». Другие многочисленные источники не столь осведомлены о контексте, однако появление диковинного для Европы животного привлекло и их внимание. В «Малых Лоршских анналах» (Annales Laurissenses minores) сказано, что «Амормул, король сарацин, прислал одного слона вместе с прочими драгоценными дарами (cum alia munera praetiosa)». Согласно «Хронике Муассака» (Chronicon Moissiacense) посольство вообще было отправлено «за море в Персию (trans mare in Persida)» «за зверем слоном (propter elephantum bestiam)». Наконец, «Лоршские анналы» (Annales Laureshamenses) кратко сообщают лишь о прибывшем во Франкию слоне, не упоминая при этом ни о послах Карла, ни о послах халифа: «И в этом году во Франкию прибыл слон (Et eo anno pervenit elefans in Francia)».

Источники позволяют поставить это, безусловно, диковинное событие в более широкий и не менее интересный, чем слон при дворе Карла Великого, международный контекст. Согласно их свидетельствам, король франков отправил посольство во главе со своими доверенными людьми франками Лантифридом и Зигимундом, а также переводчиком-толмачом евреем Исааком еще в 797 г.[23] Одной из его задач было привезти Карлу слона. О том, что франкский монарх просил об этом «короля персов», прямо сказано у Эйнгарда. Согласно неподтвержденной источниками, но распространенной в литературе легенде диковинный слоновий бивень якобы некогда поразил короля франков своими размерами: из него одного был вырезан большой богато изукрашенный резьбой охотничий рог, трубный глас которого был необыкновенно мощным. Однако, если поставить отправку посольства в контекст ближайших политических планов франкского монарха (не приходится сомневаться, что уже тогда он всерьез задумывался об императорской коронации), посольство приобретает гораздо более важное, хотя и менее романтичное, чем дипломатическая охота за диковинным зверем, значение. Понять, а точнее догадываться о нем позволяют лишь скупо разбросанные по страницам анналов и хроник упоминания. И в этом свете доставка слона оказывается далеко не главной, лишь сопутствующей, дополнительной целью посольства, чуть ли не операцией прикрытия, дымовой завесой, за которой недоброжелатели не должны были разглядеть истинных намерений Карла.

«Чудеса св. Генесия» позволяют точно установить, что маршрут послов Карла Великого в Багдад пролегал обычным путем чрез Северную Африку в Иерусалим, что, несомненно, является ценным свидетельством, поскольку делают весьма вероятным их прямой контакт с Иерусалимским патриархом. Далее из свидетельства «Анналов королевства франков» известно, что зимой 799–800 гг. (скорее всего, в самом конце 799 г.), Карл Великий принимал в Аахене некоего монаха из Иерусалима, который привез из Иерусалима святые христианские реликвии и благословение от Иерусалимского патриарха «благословение и святые мощи от Гроба Господня по поручению патриарха» (Eodem anno monachus quidam de Hierosolimis veniens, benedictionem et reliquias de sepulchro Domini, quas patriarcha Herusolimitanus domno regi miserat, detulit). Происходило это после переговоров с Папой Римским Львом III в Падерборне, во время которых было согласовано решение о будущей императорской коронации короля франков. Видимо, монах мог, в том числе, сообщить и о судьбе не столь давнего посольства 797 г., на несколько лет исчезнувшего со страниц истории. А возможно (и даже весьма вероятно), что прибытие иерусалимского монаха и было первым ответом на это посольство. Несомненно, монах поведал и о ситуации в Аббасидском халифате. Но наиболее ценным в контексте предстоявшей коронации оказалось свидетельство о благосклонном отношении патриарха Иерусалима к королю франков. Явно решив этим воспользоваться как в интересах политического момента, так и в плане долговременной стратегии проработки идеологических оснований своей будущей императорской власти, Карл отправил в Иерусалим своего дворцового священника Захария. Посланец был снабжен крупными денежными средствами для раздачи милостыни, а главное – для пожертвований патриарху, заручиться поддержкой которого было для короля крайне важно. Исходящая от Иерусалимского патриарха поддержка должна была стать уравновешивающим фактором притязаний папства на контроль за светской властью будущего императора.

О том, что задача была выполнена и отправленный в Иерусалим посол успел вернуться в срок, свидетельствуют «Анналы королевства франков»: «В тот самый день (23 декабря 800 г., за два дня до коронации на Рождество Христово – прим. автора) пресвитер Захарий, которого король послал в Иерусалим, пришел в Рим с двумя монахами, которых патриарх послал с ним к королю. Они ради благословения принесли ключи от гроба Господня также вместе со знаменем лобного места. Радушно приняв, король продержал их при себе несколько дней и, вознаградив, отпустил желающих вернуться». Таким образом, Карл вовремя получил желаемое, причем в нем, кроме ключей от города Иерусалима было также знамя, которое вполне могло трактоваться как символ светской власти. Символизм мозаики «Триклиния Льва III» из Латеранского дворца получал мощный удар, ведь оказывалось, что стяг земной власти можно получить не только от апостола святого Петра из рук римского первосвященника, но посредством обращения к другому, ничуть не менее авторитетному источнику – патриарху Иерусалима. Причем это было гораздо безопаснее, ведь Иерусалимская Церковь никоим образом не могла даже попытаться навязать Карлу свою волю. Наоборот, пребывая в пределах мусульманского государства, правитель которого не питал особого пиетета к христианам, она сама нуждалась во всяческой поддержке извне и была готова за это оказать Карлу любые посильные и допускавшиеся каноническим правом услуги. Посланцы Иерусалимского патриарха присутствовали на церемонии императорской коронации Карла Великого и лишь в апреле 801 г., богато одаренные новокоронованным императором, отбыли назад в Святую Землю.

О значимости в глазах современников прибытия посланцев Иерусалимского патриарха на императорскую коронацию в Рим, хорошо свидетельствуют следующие слова Алкуина, написанные им в письме к сестре Карла аббатисе Гизле: «Письмо, которое ты мне послала, я с благодарностью получил, вознося Богу благодарение за возвеличение господина моего Давида (имеется в виду коронация Карла, которого Алкуин называет Давидом – прим. автора), за благоденствие апостольского мужа (Папы Римского Льва III – прим. автора) и за почтенное посольство из Святого Города, где Спаситель наш удостоил искупить мир своею кровью и увенчаться и возвеличиться славою Воскресения и Вознесения». Алкуин, таким образом, приравнивает по своей значимости императорскую коронацию Карла, благоденствие Папы Римского и посольство Иерусалимского патриарха. Весьма показательное сравнение, не так ли?

Не приходится сомневаться, что отправка Иерусалимским патриархом столь значимых символов, как ключи от Святого Города, была возможна лишь при попустительстве или даже с прямой санкции багдадского халифа Харуна ар-Рашида. В чем мог заключаться интерес мусульманского правителя в этом жесте? Ему, несомненно, не было никакого дела до далекого варварского правителя, каким ему, по всей видимости, мог представляться Карл. Однако Харуну ар-Рашиду было хорошо известно о противостоянии короля франков как Византийской империи, так и Кордовскому эмирату Омейядов, а враг моего врага мне если и не друг, то, как минимум, значимый ситуативный союзник. Видимо, именно этими соображениями и руководствовался багдадский халиф и тогда, когда позволял Иерусалимскому патриарху отправлять Карлу Великому ключи от города Иерусалима, и когда сам подарил франкскому императору своего единственного (?)[24] слона Абу-ль-Аббаса.

Слон безнадежно опоздал к императорской коронации. Сообщение о прибытии диковинного зверя настигло Карла в тот момент, когда он, после пребывания в Риме осенью – весной 800–801 гг., направлялся назад в Аахен. В начале июня император прибыл в Павию, где ему сообщили о прибытии в гавань Пизы послов с Востока от Харуна ар-Рашида. Отправив своих уполномоченных людей встретить посольство, Карл продолжил свой путь по направлению к Верчелли, где и встретился с послами. Лишь один из них был действительно отправлен Харуном ар-Рашидом («перс с востока, посол выше названного государя»), второй же представлял независимого североафриканского правителя Ибрахим-ибн-ал-Аглаба из Фоссата. Они и сообщили Карлу о том, что посланный им за слоном еврей Исаак вернулся с желаемым животным и другими ценными подарками, однако остался в Северной Африке, поскольку у местных правителей не нашлось достаточно вместительного корабля, чтобы переправить крупного зверя через море. Другие же официальные послы, Лантифрид и Зигимуд, умерли во время путешествия. Делать было нечего, следовало организовывать транспортировку, и для этого Карл направил своего нотария (канцлера) Эрканбальда в Лигурию, чтобы тот снарядил там необходимые корабли для доставки слона и остальных прибывших от Харуна ар-Рашида богатых даров.

Карл продолжил свой путь в Аахен на север, а подготовленные корабли отплыли через Средиземное море на юг в Северную Африку, вероятно, в Тунис. В октябре 801 г. слон прибыл в городок Портовенере (Portus Veneris-Portovenere) в италийской Лигурии. Отсюда он уже сухим путем должен был следовать далее в столицу Карла Великого. Однако приближалась зима, и еврей Исаак не решился повторять подвиг Ганнибала, да еще и в противоположном направлении – с юга на север. Да и слон у него был всего один, и позволить себе потерять его во время тяжелых горных переходов он никак не мог. «Анналы королевства франков» сообщают: «В том же году в октябре месяце еврей Исаак из Африки со слоном возвратился, в порт Венеры прибыл; и [поскольку] по причине снега пересечь Альпы не мог, то перезимовал в Верчелли» (Ipsius anni mense Octobrio Isaac Judaeus de Africa cum elefanto regressus, portum Veneris intravit; et quia propter nives Alpes transire non potuit, Vercellis hiemavit). Поздней весной Исаак со слоном продолжили свое дальнее путешествие и 20 июля 802 г. заморский зверь прибыл в Аахен и предстал перед императором. Карл Великий мог воочию лицезреть диковинное животное, которое некогда так его заинтересовало, слон же Абу-ль-Аббас мог наконец увидеть того, чье желание много лет посредством специально отправленного посольства и переговоров с багдадским халифом заставило его совершить такой далекий и трудный путь через пустыни, реки, море и горы.

О том, что с отправкой посла дипломатические сношения не прервались, свидетельствуют «Анналы королевства франков», сообщающие под 807 г. следующее: «А посол короля персов, по имени Абделла с монахами из Иерусалима, которые исполняли посольство патриарха Фомы (имена их были Георгий и Феликс, – тот Георгий, который также зовется собственным именем Эгильбальд, аббат на горе Оливет, а родина ему – Германия), пришли к императору. Они доставили подарки, которые послал императору выше упомянутый король, то есть шатер и палатки атрия, изготовленные разного цвета, удивительной величины и красоты. Были, кроме того, среди даров названного царя многочисленные и драгоценные сирийские ткани и благовония, а также мази и бальзам. А также [были] и часы, сделанные из аурихалька[25] с удивительным механическим искусством, в которых ход двенадцати часов вращался на клепсидре с таким же количеством медных шариков. Они выпадали по истечении каждого часа и своим падением заставляли звенеть расположенный под ними цимбал. В них были вставлены всадники в том же количестве, которые по истечении часов выходили через двенадцать окон и толчком своего выхода закрывали столько же окон, которые пред этим были открыты. А также и много другого было в этих часах, теперь же это долго перечислять. Между прочим, среди выше упомянутых подарков были два подсвечника из аурихалька чудесной величины и ценности. Все они были доставлены к императору в аахенский дворец. Император, продержав посла и монахов при себе в течение некоторого времени, направил [их] в Италию, а также приказал, чтобы они ожидали там времени отплытия». К сожалению, подробности дипломатических поручений как франкских, так и арабских послов интересовали хронистов или были им известны гораздо меньше, чем диковинные восточные дары. Можно лишь догадываться, что обмен дипломатическими миссиями был по меркам эпохи Раннего средневековья достаточно интенсивным, и в них, по всей видимости, согласовывались вопросы, прежде всего, связанные с борьбой против общих врагов: Кордовского эмирата и Византийской империи. По крайне мере, прибытие этого посольства относится ко времени, когда арабы в который раз возобновили активные военные действия против Византии, а значит, поддержка со стороны западных союзников была для них не лишней.

Важным для Карла Великого было также оказание покровительства паломникам в Святую Землю и помощь патриарху в заботе о христианских святынях Иерусалима. Харун ар-Рашид и его преемник Мухаммад ибн Харун аль-Амин (809–813), враждовавшие с Византией, должны были быть заинтересованы в лояльности подвластных им христиан, для чего установление дружественных контактов с далеким западным правителем было весьма кстати. Поэтому нет оснований подвергать сомнению сообщение Эйнгарда о том, что «Аарон, король персов» не возражал против передачи иерусалимских святынь под покровительство Карла Великого. Франкский император, со своей стороны, активно пользовался открывшейся возможностью послужить своей вере, своим единоверцам и вписать свое имя в историю не только Европы, но и Святой Земли.

Карл оказывал большую материальную поддержку Иерусалимскому патриарху, на его средства строились и содержались храмы (в частности, церковь Марии Латинской) и предназначавшиеся для приема паломников странноприимные дома. Более того, источники позволяют говорить о том, что император франков даже вмешивался в теологические дискуссии, разворачивавшиеся в Иерусалиме, пытаясь отстаивать западнохристианскую точку зрения на поднимавшиеся вопросы (в частности, вопрос о схождении Духа Святого и от Сына Божия (filioque)). Видимо, всей своей деятельностью он пытался максимально привязать Иерусалим к собственному государству, одновременно минимизировав влияние здесь Византии. Впрочем, сын Харуна ар-Рашида аль-Амин оказался далеко не таким благосклонным или, по меньшей мере, лояльным к инициативам Карла в Святой Земле, как его отец. Внутренняя политическая борьба, начавшаяся после смерти халифа из сказок «Книга тысячи и одной ночи» затронула и Палестину, многие святыни и проекты Карла Великого были разрушены, контакты прерваны. Начавшийся же вскоре после смерти Карла Великого процесс дезинтеграции его империи довершил наметившийся разрыв. Если от времени правления Людовика Благочестивого (814–840) еще сохранились некоторые свидетельства о контактах императора франков с восточными «сарацинами»[26], то после него эти отношения окончательно прерываются.

Страница реальной истории отношений Карла Великого с Иерусалимским патриархом со временем обросла сказаниями и легендами, в которых император франков, словно предвосхищая эпоху Крестовых походов, лично отправлялся на Восток, овладевал Палестиной и Сирией, покорял Константинополь и Трапезунд. Недаром путь, по которому последовали в будущем крестоносцы Готфрида Бульонского и Фридриха Барбароссы, был назван «дорогой Карла Великого», а народная молва перед началом Первого крестового похода (1096–1099) разносила весть о том, что великий франкский император восстал из гроба, чтобы лично вести христиан к святому Гробу Господню. И здесь императору франков удалось на несколько столетий опередить будущие события и заложить один из первых камней в идеологическое обоснование Священных войн Средневековья.

Слон же, произведший неимоверный фурор во Франкской империи в год своего прибытия, продолжал пользоваться большой популярностью и в последующие годы. Карл поместил его в свой личный зверинец, где он привлекал толпы любопытных, в том числе и ученых того времени. К примеру, ирландский монах и географ Дикуил использовал наблюдения за слоном Карла для того, чтобы опровергнуть распространенное мнение о том, что слоны никогда не ложатся. «Слон, – писал он в своей книге «Об измерении земного круга» (825), – напротив, лежит на боку, подобно быку, что все люди Франкского государства наблюдали на слоне императора Карла…». А анонимный саксонский поэт, известный как Poeta Saxo в «Анналах и деяниях императора Карла Великого», написанных между 888 и 891 гг., писал: «В этом году из далеких земель слон / Привезен был впервые, дивное зрелище для королевства / Франков» (Hoc de longinquis elephas regionibus anno / Primitus adductus, mira spectecula regno / Francorum). Привязавшийся к слону Карл, который любил брать с собой в поездки и походы двор, жен и детей, стал часто брать с собой и это диковинное животное. Во время одного из таких путешествий слон околел, то ли не выдержав сурового для него северного климата, то ли от тяжести переходов, но, скорее, от старости и масштабной эпизоотии, которая в тот год, по свидетельству франкских хроник, массово косила скот. «Анналы королевства франков» сообщают, что слон умер в 810 г. в Липпенгейме на Рейне, где Карл собирал войска для похода против короля Дании Готфрида: «Пока он оставался там на протяжении нескольких дней, тот слон, которого прежде ему прислал сарацинский король Аарон, умер скоропостижной смертью». В «Ксантенских анналах» (Annales Xantenses) известие о смерти слона и вовсе поставлено в один ряд с сообщением о смерти сына Карла Великого короля лангобардов Пипина: «… и король Пипин, сын императора, переселился [на небеса]; и тот слон, которого Аарон отправил к императору, внезапно умер; и в том же году был большой падеж крупного рогатого скота и других животных; и зима была крайне суровой». Более того, один из источников того времени ставит смерть слона выше смерти италийского короля и сына Карла Великого Пипина, содержа следующую формулировку: «В том же году, когда умер слон, [также и] король Италии Пипин 8 июля из тела переселился [на тот свет]» (Eodem anno quando elephas periit, Pipinus rex Italiae VIII.idus Julii de corpore migravit).

История о слоне Карла Великого надолго пережила свою эпоху, породив ряд интереснейших художественных произведений на историческую тематику как в мусульманском, так и в христианском мирах. Так, уже 1888 г. в Каире было напечатано основанное на глубоком знании арабских исторических источников сочинение уроженца Бейрута Джемиля Нахле Мудувара «Мусульманская культура в Багдаде», в котором о посольстве халифа к императору франков для заключения союза, направленного против Кордовского эмирата Омейядов. Среди подарков багдадского правителя упоминается, в частности, «большой белый слон, бывший еще у халифа ал-Махди, которому его прислал один из индийских царей». Современному русскоязычному читателю доступны замечательный очерк-рассказ «Белый слон Карла Великого» авторства известного историка медиевиста Анатолия Левандовского и исторический роман «Слон для Карла Великого» современного немецкого археолога, журналиста и писателя Дирка Гузмана. О том же, сколь многотрудным было для слона и сопровождавших его людей далекое путешествие (еврей Исаак, конечно же, был не один; он лишь руководил процессом доставки слона), наглядно свидетельствует напольная мозаика из древнеримского города Вейи, изображающая погрузку слона на корабль и превосходно описанная выдающимся византинистом Александром Васильевым (1867–1953): «На корабле, куда грузят слона, находится пять человек; один, который сидит позади кормы, по-видимому, патрон; четверо других стоят в передней части корабля. Между кораблем и берегом устроен помост на подпорках, куда слон уже вступил. При помощи веревок четыре человека на корабле тянут его к себе; другие четверо, стоя на берегу, его сдерживают и направляют. Мозаика дает очень тонкие подробности этой деликатной операции. Передние ноги у слона связаны, чтобы не дать ему убежать. Правая передняя нога обвязана веревкой, которую тянут люди на корабле и которая, по-видимому, обернута вокруг мачты. Левая передняя нога также обмотана веревкой, один конец которой находится в руках одного из людей, стоящих на корабле, а другой конец в руках одного из людей, стоящих на берегу. Наконец, третья веревка окружает левую заднюю ногу животного, которую тянут три другие человека, стоящие на берегу. Таким образом, свободной у слона остается лишь его четвертая правая задняя нога для сохранения необходимого равновесия. Весь этот сложный маневр должен был заставить слона по помосту взойти на корабль». Хотя мозаика датируется временем II–IV вв., то есть значительно ранее доставки слона Карлу Великому, за половину тысячелетия в деле транспортировки слонов явно мало что изменилось.

История дипломатических отношений Франкского государства Карла Великого с другим крупным игроком на международной арене его времени – Византийской империей – является не менее интригующей, хотя и менее известной и диковинной. Впрочем, в ней также есть сюжеты, достойные пера не только хрониста и историка, но и романиста. Взять хотя бы историю императрицы Ирины (780–790 / 797–802), которая свергла с престола и ослепила собственного сына Константина VI (790–797) и к которой пытался свататься сам император франков. Кто знает, как повернулась бы мировая история, удайся тогда этот династический брак. И даже если скупых исторических свидетельств у нас мало, то какое пространство открывается для яркого исторического фэнтези при условии, что автор будет хорошо, глубоко знать реальную историческую эпоху, о которой будет писать, мировоззрение и быт людей того времени. Впрочем, наиболее подробное связное свидетельство о франко-византийских отношениях рубежа VIII–IX вв., оставленное все тем же Эйнгардом, умещается всего лишь в один абзац, и в нем нет ни слова о брачных намерениях Карла: «Очень часто также отправляли к Карлу послов и императоры константинопольские, Никифор, Михаил и Лев, добровольно искавшие с ним дружбы. Когда же принятие Карлом императорского титула возбудило в них сильное подозрение, будто бы наш государь хочет отнять у них империю, Карл, дабы ликвидировать всякий повод к скандалу, вступил с ними в теснейший союз. Вообще же римляне и греки всегда недоверчиво относились к могуществу франков. Отсюда и произошла греческая поговорка: «имей франка другом, но не имей соседом»». В другом месте своего сочинения биограф Карла Великого замечает: «Ненависть константинопольских императоров, тотчас возникшую (после императорской коронации – прим. автора), Карл перенес с великим терпением, а упорство их победил своим великодушием, в котором, несомненно, намного их превосходил. Он часто отправляли к ним посольства, и в письмах называл их своими братьями».

За этими скупыми и весьма сглаженными свидетельствами Эйнгарда кроется на самом деле почти полувековая история крайне непростых отношений Карла Великого с византийскими императорами, наполненная войнами, интригами и подкупом, тайными разведывательными поездками и официальными дипломатическими миссиями. Столкновение интересов стремительно набиравшего силу Франкского государства и существенно пострадавшей от войн с арабами, но все еще мощной Византийской империи происходило в трех сферах, значимость каждой из которых то усиливалась, то несколько отходила на второй план, однако никогда не исчезала окончательно. Первая сфера была сугубо военно-политической; вторая касалась вопросов религии и установления единственно верного устоявшегося взгляда на сложные богословские вопросы; третья же крылась в постепенно вызревавшей по мере усиления Франкского королевства претензии Карла Великого на возрождение и обновление Римской империи на Западе.

Нашему современнику наиболее понятна первая, самая простая и наглядная из них: территориальные претензии и военно-дипломатическое противостояние на этой почве за земли Италии. Первым из важнейших великих завоеваний Карла Великого стало покорение Лангобардского королевства. Окончательно подчиняя себе италийские земли, воюя с сыном разгромленного короля Дезидерия Атальгизом и герцогом Беневенто Арихизом в 775–776 гг. и затем в 787–788 гг., франкский король неизбежно вступал в противоборство также и с византийцами, оказывавшими всяческое возможное содействие его италийским врагам. Заключалось оно как в идеологической, финансовой и дипломатической поддержке, так и в предоставлении военных специалистов и ограниченных контингентов войск. Византия воевала в это время на италийском театре преимущественно от чужого имени и чужими руками. Однако всем было очевидно, что за выступлениями местной мятежной знати стоит мощная фигура могучей Империи ромеев. Византийское присутствие в Италии ослаблялось лишь внутренними проблемами в самом ромейском государстве. Так, на 775–776 гг. пришелся переход власти от отца к сыну: Константина V Копронима (741–775) на престоле сменил Лев IV Хазар (775–780). А военные действия в Италии в 787–788 гг. совпали с первым периодом правления императрицы Ирины (780–790), подготовкой и проведением VII Вселенского собора в Никее и внутриполитической борьбой за власть.

На период между этими двумя столкновениями франков и византийцев в Италии пришелся момент краткого потепления в отношениях двух государств, когда императрица Ирина, правившая в качестве регентши от имени своего десятилетнего сына Константина, приняла в 781–782 гг. дальновидное решение о заключении династического брака между ним и дочерью Карла Великого Ротрудой. Византийский хронист Феофан Исповедник писал по этому поводу: «В сем году отправила Ирина Константина сакеллария и Мамала старшего по церкви к Карлу королю франков с прошением выдать дочь его Эрифру замуж за царя Константина, сына ее. Когда последовало согласие и подтверждено взаимною клятвою с той и с другой стороны, то оставили они евнуха и нотариуса Елисея научить ее греческим письменам и языку и наставить ее в обычаях Ромейского царства». «Лоршские анналы» сообщают, что церемония обручения состоялась в Риме в 781 г., вероятно, ошибаясь в дате на один год: «И там же Хротруда, дочь короля, была обручена с императором Константином». Женитьба византийского императора на варварской принцессе не была чем-то из ряда вон выходящим. К примеру, свекровь императрицы Ирины, жена Константина V Копронима и мать Льва IV Хазара, также Ирина по имени, была крещеной дочерью хазарского кагана. Заключение подобного брачного союза в интересах установления дружественных, добрососедских отношений свидетельствовало, с одной стороны, о важности этого направления для византийской внешней политики, с другой же – признавало военно-политическую мощь государя, с которым шли на такого рода переговоры. Карл Великий, фактически владевший Римом и утвердивший свою власть над значительной частью бывшей Западной Римской империи, был, несомненно, достоин стать тестем императора Византии. Точнее, империя могла себе позволить оказать ему такую честь.

Открывавшиеся перспективы подобного брачного союза действительно были весьма значительными, о чем свидетельствует реакция на него современников. Павел Диакон писал по этому поводу: «Я радуюсь тому, что Ваша прекрасная дочь, государь, отправляется через моря и получает скипетр, для того, чтобы силы государства через дочь были направлены в Азию». Безусловно, это не могло бы привести к объединению двух государств, или, скорее, присоединению Франкского королевства к Византийской империи, однако явно способствовало бы их сближению и нахождению точек соприкосновения, сближавших между собой две равновеликие половины общего христианского мира – Запад и Восток.

Но намечавшемуся союзу не суждено было осуществиться. В 787 г. Ирина в одностороннем порядке расторгла помолвку и резко активизировала антифранкскую политику в Италии, оказав поддержку мятежному беневентскому герцогу Арихизу и сыну Дезидерия Атальгизу. «Царица, разорвавши сделку с Франкией, – сообщает по этому поводу византийский хронист, – послала Феофана, первого оруженосца, и взяла невесту из армянок по имени Марию из дома Амния, и соединила ее браком с царем Константином, сыном своим, хотя он очень печалился, и не желал сего по привычке своей к дочери Карла, короля франкского, с которою был обручен, и совершили брак его в ноябре месяце индиктиона». Причины, толкнувшие Ирину на этот шаг, довольно ясны. Восстановивший почитание икон после длительного периода иконоборческих гонений VII Вселенский собор существенно повысил ее авторитет и влияние в государстве, а непомерно возраставшее могущество короля франков внушало уже скорее не надежду на сотрудничество, а серьезные опасения: как бы ему не пришло в голову то, о чем лишь задумывался, по словам Агафия Миренейского меровингский король Теудеберт I (534–548) – пойти войной на Константинополь и самому воцариться в столице Империи ромеев.

Здесь самое время вспомнить также о второй составляющей противостояния Византийской империи и Франкского королевства, не менее, а то и более значимой для современников, чем взаимные политические претензии и борьба за территории. Речь о богословских расхождениях, все более отдалявших и отделявших византийскую (греческую) православную христианскую Церковь Востока от франкской (латинской) католической христианской Церкви Запада. На этом процессе уже давно сказывались постепенно нараставшие расхождения в обрядовой практике и стремление римского первосвященника к особому, первостепенному позиционированию во всем христианском мире, подкрепленное фактической независимостью Рима и Римского дуката от лишь формально контролировавшей эти области Византийской империи. В 754 же году произошел окончательный разрыв, к которому, помимо политических интересов папства, настойчиво подталкивали сами византийские императоры, настойчиво и упорно насаждавшие в своем государстве иконоборческую ересь. В том же 754 г. в Иерии состоялся масштабный иконоборческий собор, который подверг полному и окончательному запрету поклонение мощам и иконам и объявил еретиками всех «древо– и костепоклонников». Это вместе с разворотом Папы Римского в сторону Франкского королевства стало мощным ударом по символическому единству христианской Церкви. Запад не поддержал иконоборчество, осудив собор, и франкские епископы уже в 767 г. определенно высказались, в пику византийским иконоборцам, в пользу почитания икон.

Позже, со второй половины 780-х и особенно в 790-е гг. в полемику по этому поводу стал включаться и лично Карл, несомненно, считавший себя компетентным высказываться и, что еще важнее, уполномоченным вырабатывать окончательные решения по этому поводу. Казалось бы, VII Вселенский собор 787 г., восстановивший почитание икон в Византии, должен был встретить поддержку короля франков и франкского духовенства, однако этого не произошло. Именно во время его проведения произошел окончательный фактический разрыв в общении византийских и франкских священников, которое до этого, несмотря на все разногласия, все еще старались поддерживать. Недовольство франкских епископов вызвал тот факт, что они не были особо приглашены на собор 787 г. в Никее и от имени Церкви Запада говорили лишь уполномоченные представители Папы Римского. Такую позицию франкского духовенства явно поддерживал и поощрял Карл Великий, более того, весьма вероятно, что именно он и был ее инициатором. Заявление об особом статусе Церкви во Франкском государстве было для короля франков важным как в контексте выстраивания отношений с Папой Римским, так и в плане позиционирования себя на международной арене по отношению к Византийской империи.

Претендуя на отдельное представительство и приглашение на Вселенский собор, Карл Великий наглядно подчеркивал свою независимость и особый статус церкви в своей стране по отношению к римскому первосвященнику. Отныне Папа, по мнению короля, не имел права говорить ото всей Церкви Запада, у Франкии должен был появиться свой особый независимый голос. Что касается Византии, то заявка на особое приглашение франкских епископов на Вселенский собор была непрямым вызовом особому статусу византийского императора в христианском мире. Ведь если епископов Запада нельзя пригласить только через Папу, то кто может стать вторым, столь же значимым представителем Запада, имеющим право говорить от имени Церкви? Им мог быть только император, на фактическую роль которого, по сути, и претендовал Карл Великий, не заявляя о своих претензиях прямо и, возможно, на тот момент даже не вполне осознавая их природу, суть и далекоидущие последствия. Понимание собственного уникального квазиимперского статуса – залога будущего (воз)обновления империи на Западе – лишь постепенно, исподволь вызревало в сознании франкского монарха по мере накопления критической массы его успехов во внешней и внутренней политике и благодаря деятельности интеллектуалов со всей латинской Европы, собранных им при дворе. Именно об этом писал в одном из своих писем к Карлу Великому глубокий ученый и тонкий богослов Алкуин: «В мире существовали доселе три высочайших существа: Апостольская верховная власть, представляемая викарием блаженного Петра, князя апостолов. Затем следует императорское достоинство, то есть гражданская власть второго Рима (Константинополя – прим. автора)… Наконец, следует королевская власть, в каковой промышлением Господа нашего Иисуса Христа вы поставлены главой христианского народа. Могуществом вы выше упомянутых властей, мудростью славней, достоинством царства превосходней. В тебе одном почиет спасение христианской Церкви, ты мстишь злодеям, ты исправляешь заблудших, поощряешь добрых».

Таким образом, не получив приглашения к участию и, соответственно, не приняв участия в VII Вселенском соборе, Карл Великий и франкские епископы не признали вселенский статус этого церковного собрания. Более того, масла в огонь подлил неудачный перевод постановлений никейского собора с греческого на латинский язык, в котором были отождествлены и смешаны два качественно различных понятия: «обожение» (adoratio) и «почитание» (servitium). Это дало Карлу Великому сполна высказать свои богословские взгляды по поводу почитания икон, а заодно и утвердить свои позиции праведного и, по сути, единственного защитника истинного христианского вероучения и истинной Церкви, обвинив византийских императоров и «греческих» священников в том, что они продолжают упорствовать в своей ереси. И неважно, что его критика основывалась на неправильном переводе и недостаточном понимании богословских тонкостей принятых на VII Вселенском соборе решений, ведь со своей точки зрения он был непогрешимо прав и изрекал непреложную истину.

В так называемом «Опусе короля Карла против Синода» (Opus Caroli regis contra synodum) или «Каролингских книгах» (Libri Carolini), составленном между 789–791 гг., франкский монарх уверенно и мощно, словно библейский пророк, разил своих погрязших во грехе и заблудших во лжеучениях противников глаголом: «Неизмеримое честолюбие и ненасытная жажда славы овладели на Востоке не только Царями, но и епископами. В пренебрежении святого и спасительного Учения Апостольского, преступая заповеди отцов, они посредством своих позорных и нелепейших Соборов[27] пытались ввести новые верования, каких не знал ни Спаситель, ни апостолы. И дабы слова их распространились до отдаленного потомства, они не задумывались разорвать узы единства Церкви. Несколько лет назад в Вифинии происходил Собор, который имел дерзость объявить отмену икон. Слова Спасителя в приложении к языческим идолам этот Собор применил ко всем изображениям, не принимая в соображение, что образ есть род, а идол – вид, и что нельзя делать заключение от вида к роду, и наоборот. В этой же местности был составлен второй Собор, на котором председательствовали преемники прежних Царей, и где присутствовали, между прочим, члены, бывшие на предыдущем Соборе. И этот собор [так же] впал в ошибку, как и первый. Первый Собор запретил даже смотреть на иконы, второй повелел их обожать и молиться им (adorare). Эти два Собора осквернили Невесту Христову (Церковь – прим. автора) и отвергли учение отцов, которые не повелевают воздавать божественное поклонение иконам, но употреблять их лишь для украшения церквей».

Как видим, Карл Великий и его богословы высказывали чуть ли не протестантский взгляд на иконы, утверждая, что они не более чем «украшение церквей», призванные пробуждать чувства любви и преклонения верующих перед Господом. Еще большее значение для будущего раскола Церкви в середине XI в. имело сделанное в каролингских документах прибавление Никео-Константинопольскому Символу Веры утверждения о том, что Дух Святой исходит не только от Отца, но и от Сына – так называемая поправка filioque (от Сына). Карлу Великому удалось предвосхитить будущее и в этом.

Сильные по своей сути антивизантийские инвективы Карла были дополнены не менее значимой формой их принятия и распространения. В 794 г. во Франкфурте был проведен собор, ставший ответом на VII Вселенский собор 787 г. На нем были представлены не только франкские епископы, но вся Церковь Запада во главе с самим Папой Римским, причем Карл, по примеру Константина Великого и других византийских императоров, лично возглавил его работу. Если отложить в сторону богословские тонкости и обратить внимание исключительно на политическую подоплеку события, станет очевидным, что главным требованием Карла, к которому он настойчиво вел собор, было объявление анафемы VII Вселенскому собору и, следовательно, всем тем, кто принимал в нем участие и его организовывал. По сути, это была анафема самим византийским императорам, чего, судя по всему, и добивался Карл. Папа Римский Адриан I (772–795 гг.), понимая, что VII Вселенский собор не был еретическим, пытался уклониться от требований франкского короля. Однако поняв, что это невозможно, пошел на уловку, заявив, что будет осуждать занимавшего на тот момент престол императора Константина VI (780–797) не за собор, а сугубо исходя из территориальных претензий Византийской империи на земли «патримония св. Петра». «Я буду увещевать Императора, чтобы он возвратил св. Петру все его земли, которые он отнял; если он откажется, я объявлю его еретиком», – заявил Папа Адриан Ι. Карла Великого, судя по всему, вполне удовлетворила такая позиция. И это лишний раз наглядно свидетельствует о том, что главной политической целью Франкфуртского собора было для короля франков именно официальное церковное осуждение ромейского императора.

Последующие события позволяют понять, зачем это было нужно Карлу и к чему именно он так настойчиво готовился. Правда, в них вмешались непредвиденные обстоятельства, однако Карл уверенной рукой использовал их для своего замысла, корректируя его в зависимости от складывавшейся политической ситуации. И они как нельзя лучше укладывались в мозаику задуманной политической комбинации, лишь дополнительно украшая ее хитроумный узор. Первым таким незапланированным обстоятельством стал устроенный летом 797 г. государственный переворот в Византийской империи, во время которого был ослеплен и свергнут ее василевс Константин VI, и Ирина вновь стала полновластной императрицей. Смена одного константинопольского правителя-еретика другим, тем более женщиной, ничуть не усложняла, а лишь упрощала Карлу его задачу. Теперь можно было не беспокоиться об активной пропаганде и агитации против византийских императоров. Во-первых, самим фактом свержения законного правителя они подтверждали свой статус изменников и нечестивцев в глазах Карла, а значит, по его мнению, и всего истинного христианского мира, и уж точно, как минимум, Запада. Во-вторых, власть в Империи ромеев… захватила женщина! Все это вместе, по мнению Карла, составляло козырь, который следовало разыграть в полную силу, причем теперь даже не нужно было особо упорствовать в анафемствовании константинопольской властительницы: византийцы все сделали сами. О том, насколько значимым он представлялся современникам, свидетельствуют следующие слова из письма Алкуина Карлу: «Императорское достоинство, мирская власть второго Рима (претерпели урон). Глава этой империи был низложен путем бесчестным и нечестивым, ибо низложили его и не чужеземные захватчики, а его же собственная семья и его же сограждане. Когда весть об этом стала известна, молва разнесла ее повсюду». Об этом же не двузначно говорят и «Лоршские анналы», заявляющие, что императорский титул удалился из «страны греков», поскольку престол там узурпировала женщина. Мысль проста и сильна в своей наивной простоте: захватчик-узурпатор, а тем более, если это женщина, не может быть законным императором. Первая часть задачи – устранить с пути византийских императоров – решилась сама собой.

Вторым непредвиденным обстоятельством стал римский мятеж весной 799 г. против Папы Льва III, после которого униженный и покалеченный первосвященник вынужден был искать защиты при дворе Карла. Это решало вторую задачу – поставить наместника святого Петра в полностью зависимое, подконтрольное Карлу положение. Причем все происходило настолько удачно, что королю франков оставалось лишь собирать спелые плоды, сами падавшие ему в руки. К этому следует добавить отправленное в 797 г. – году свержения Константина VI и воцарения Ирины – восточное посольство, формальной задачей которого было привезти королю франков слона. Однако только ли о слоне должна была идти речь при дворе Харуна ар-Рашида, не говоря уже о важном, в пику как Константинополю, так и Риму, установлении прямых контактов с Иерусалимским патриархом?

Карл Великий строил планы и воплощал их в жизнь неспешно, в темпе времени, в котором ему довелось жить, но в стратегическом таланте системной игры на многих шахматных досках для достижения желаемого результата ему не откажешь. И 25 декабря 800 г. усердно ткавшаяся политическая паутина принесла желаемое – Карл Великий был коронован как император. То, что это произошло не совсем так, как он планировал, то, что не все посольства вернулись вовремя, было лишь незначительным напоминанием Карлу со стороны провидения, щедро помогавшего ему перед этим, что он всего лишь человек в руце Господней. И новокоронованный император, видимо, отнесся к этому, как и подобало великому властителю, с христианским смирением и философским пониманием, усердно продолжив и далее выкладывать мозаику своих планов.

Мы уже знаем, что 20 июля 802 г. во Франкию, точнее, в Аахен прибыл слон. И в том же 802 г., по свидетельству хрониста Феофана, «Карл, король франкский… намереваясь отправиться с флотом против Сицилии, раздумал, и лучше хотел соединиться браком с Ириною, и для того отправил послов». Несущественное совпадение забавной диковины и значимого международного события. Но это лишь на первый взгляд, ведь впереди слона шел официальный посол Харуна ар-Рашида, тот самый «перс с востока», с которым Карл встретился летом 801 г. в Верчелли. Нам, к сожалению, ничего не известно о том, какие сведения мог привезти этот, безусловно, высокопоставленный дипломат, что именно сообщал Харун ар-Рашид Карлу в ответ на его давнее уже посольство 797 г. Привезенные ответы могли уже устареть и быть бесполезными, но это лишь в том случае, если правитель франков задавал халифу сиюминутные, малозначительные вопросы. Нам же известно, что он не любил поспешности и строил планы основательно, на годы и десятилетия вперед. Мог ли Карл интересоваться отношением Харуна ар-Рашида к тому, чтобы их владения стали смежными, а сами они должны были установить добрососедские отношения? Не разменивали ли Харун ар-Рашид и Карл Великий между собой Кордовский эмират и Византийскую империю? На эти вопросы нет ответа, но они не кажутся неуместными или совершенно фантастическими. Ясно одно – восточный посол что-то сообщил Карлу, нечто важное, существенное, такое, что, либо поддерживало, либо противоречило планам франкского императора. И именно после этого Карл Великий заслал сватов к императрице Ирине, намереваясь одним брачным союзом разрубить Гордиев узел противоречий между Западом и Востоком, причем сделать это мирным путем без каких-либо военных действий и ненужного кровопролития.

К сожалению, столь интригующему и многообещающему брачному союзу не суждено было воплотиться в жизнь, хотя к предложению и послам Карла Великого в Константинополе поначалу отнеслись благосклонно. Во время пребывания франкского посольства в столице Византии 31 октября 802 г. там произошел очередной давно зревший переворот – логофет Никифор сверг императрицу Ирину и сослал ее вначале на остров Принкипо, а затем на Лесбос, став новым императором Никифором I Геником (802–811). Послам Карла Великого пришлось вернуться в Аахен ни с чем. Блистательная комбинация, которая была способна изменить ход мировой истории, провалилась. Императору франков вновь пришлось вернуться к скучной рутинной политике – искусству возможного. Поддерживая дипломатические отношения как с багдадским халифом, так и с византийскими императорами, Карлу в итоге удалось добиться от последних признания своего императорского титула, хотя и без упоминания о его римском происхождении. Видимо, франкского монарха это вполне устраивало, ведь он мыслил свою империю не римской, но христианско-вселенской, и временно, под давлением необоримых обстоятельств, был готов смириться с тем, что рядом с его праведным царством будет еще какое-то время существовать искаженная греками-еретиками копия – Византийская империя.

Признание императорского титула Карла Великого василевсом Византии Михаилом I (811–823) произошло в 811 г., и слон Абу-ль-Аббас не дожил до этого момента совсем немного. Он, подобно шахматной фигуре, сыграл свою заметную роль в тонкой партии, разыгрывавшейся франкским монархом, по меньшей мере, в течение пятнадцати долгих лет. Напоминанием о его роли служит замечательная шахматная фигурка слона из так называемых «Шахмат Карла Великого», хранящихся в Кабинете медалей, монет и памятников древности Национальной библиотеки Франции. И хотя современная наука давно опровергла традиционное представление о том, что эти шахматы принадлежали Карлу Великому и были подарены ему Харун ар-Рашидом, и датирует их создание 1080–1090 гг., маленькая фигурка из слоновой кости все равно вызывает в памяти просвещенного европейца образ белого слона Абу-ль-Аббаса и его выдающегося хозяина Карла Великого, который, несомненно, смог бы по достоинству оценить такой царский подарок и стал бы замечательным шахматистом, если бы эта восточная стратегическая настольная игра попала в Европу уже во время его правления. По крайней мере, ходить слоном он умел мастерски.

На время правления Карла Великого пришлись глубочайшие трансформации во всех сферах жизни франков и других народов, вошедших в обширное Франкское государство, бывшее империй по своей сути уже с 780-х гг. и ставшее империей по названию в 800 г. Изменилось территориально-государственное устройство, структура общества, система государственного управления, были проведены земельная и военная реформы, менялось положение Церкви в государстве и многое другое. Однако особое место в системе реформ великого франкского правителя заняли культурные преобразования в его государстве, получившие название Каролингского Возрождения. Это определение прочно закрепилось в исторической науке за периодом интеллектуального и культурного подъема в Западной Европе последней трети VIII – середины IX в. – эпохой правления королей и императоров франков Карла Великого (768–814), Людовика Благочестивого (814–840) и Карла II Лысого (843–877). В этот период происходит подъем интереса к античной культуре, предпринимаются попытки ее, насколько это возможно, «возродить», и, тем самым, «обновить» современную Каролингам культуру.

Культурный подъем конца VIII – середины IX в. был связан с двумя задачами, первая из которых более понятна человеку эпохи Средневековья, вторая же очевидна людям Нового времени. Впрочем, обе они были тесно связаны между собой и направлены, по сути, на одно и то же, и несколько отличается лишь объяснение происходившего в сознании Карла Великого и его современников и представлении человека ХХ – XXI веков. Современному человеку очевидно, что значительно усилившееся и переросшее в империю франкское королевство остро нуждалось в образованных кадрах, которые стали бы прочной опорой в проводимой Карлом Великим политике. Грамотные, подготовленные управленцы, способные распределить и собрать, а после сосчитать собранные налоги, расписать и проконтролировать выполнение повинностей, обеспечить призыв в войско и справедливое судопроизводство, равно как и всецелое исполнение многочисленных капитуляриев Карла Великого, были крайне необходимы для управления обширной страной. Если при дворе вокруг короля и в меровингское время можно было найти нескольких (много если больше десяти) образованных и подготовленных интеллектуалов, то в регионах государства ситуация была поистине катастрофической. Достаточно развитая система античного городского светского образования, остатки которой все еще кое-где теплились в Галлии в VI в., пришла в окончательный упадок в течение VII – середины VIII вв. Единственным очагом, обеспечивавшим подобие преемственности с античной культурой и позволявшим поддерживать определенный уровень образования, оставалась Церковь. Впрочем, и там школьная наука едва теплилась и неминуемо угасла бы, если бы не Карл Великий, твердой рукой взявшийся за ее возрождение. Полуграмотные священники едва умели разобрать текст Священного Писания, а то и вовсе не умели ни читать, ни писать, заучивали литургию наизусть и допускали в службе чудовищные ошибки. По свидетельству источников, некий баварский священник, вконец запутавшись в окончаниях латинских падежей, благословлял свою паству не «во имя Отца и Сына» (in nomine Patris et Filii), а «во имя родины и дочери» (in nomine patriae et filiae). Лишь наиболее образованные, попросту грамотные из них могли без грубых ошибок составить связный текст. Давно ушли в прошлое те времена позднеантичной-раннесредневековой позднеримской и франкской Галлии V–VI вв., когда многие епископы, выходцы из знатных аристократических фамилий, могли похвастаться глубоким знанием античной культуры и умело, уверенно руководили целыми городскими общинами, выходя победителями из конфликтов даже с королевской властью. Их более поздние преемники едва управлялись с основами церковных служб и ведением собственных хозяйств, все более приходивших в упадок вслед за уровнем образования.

Именно с такой ситуацией пришлось столкнуться Карлу Великому в начале его правления, когда он начал постепенно осознавать свою главную задачу – построение священного града Божьего на земле, обустройство справедливого христианского общества согласно святым заповедям Господа Иисуса Христа. Именно так осознавал главную цель своей деятельности франкский правитель, преломляя ее понимание сквозь характерное его эпохе религиозное сознание. Вверенное ему Богом царство следовало должным образом переобустроить и подготовить к уже близкому в его представлении и представлении его современников Страшному Суду и наступлению жизни вечной в Царстве Небесном. Для этого нужно было твердо наставить подданных в христианской вере, утвердить нормы морали, а, следовательно, предварительно поднять и общий интеллектуальный уровень. Именно для этого франкский правитель издавал капитулярии, нередко более похожие на проповеди и наставления святых Отцов церкви, поскольку королю приходилось брать на себя то, с чем современная ему франкская Церковь была явно не в состоянии справиться сама. С теми священнослужителями, которые массово достались Карлу Великому от предыдущей эпохи, построение царства Господа было невозможно. И потому король франков истово взялся, прежде всего, за их обучение и наставление, чтобы потом уже через них, их службы и проповеди наставить в вере Христовой и всех мирян – подданных своей обширной державы.

Таким образом, распространенное представление о том, что Карл обратился к Церкви за грамотными образованными кадрами для организации стройного государственного управления оказывается глубоко ошибочным, по меньшей мере, по двум причинам. Во-первых, не сугубо светское управление, столь понятное современному нам человеку, было главной целью франкского правителя. В его представлении вся его государственническая деятельность была лишь приготовлением к скорому наступлению Царства Божия. Следовательно, построение хорошо управляемой, организованной и процветающей империи, распространение ее власти на другие народы далеко не самоцель. Это лишь средство для создания необходимых условий, которым должно удовлетворять христианское общество накануне Страшного Суда, залог его будущего Спасения. А значит, не светское владычество в бренном мире было целью реформ Карла Великого. Он обращался к Церкви не за грамотными светскими управленцами, а совершенно за иным: за христианским наставлением, за руководством паствой на пути к истинной вере. В его представлении главным законом государства было Священное Писание и его заповеди, все остальные законодательные предписания имели лишь уточняющий, детализирующий, вспомогательный, а потому второстепенный, преходящий, временный и, можно даже сказать, сугубо технический характер.

Второе заблуждение состоит в том, что франкская Церковь середины VIII в. была способна предоставить Карлу Великому столь необходимых ему грамотных священников, пусть, как мы выяснили, в первую очередь не для организации светского управления, но для наставления верующих. На самом деле все обстояло совершенно противоположным образом. Король франков не обратился к Церкви за грамотными клириками. Наоборот, он обратил свой взор на безграмотных клириков и решительно взялся за их образование для того, чтобы привести в порядок основательно деградировавшую во франкском государстве Церковь, которая, подчеркнем еще раз, также была для него далеко не самоцелью, а лишь средством, используя которое, можно было выполнить свое главное предназначение по возведению справедливого общества во имя общего высшего блага, понимавшегося прежде всего как Спасение. Именно поэтому Карл Великий пошел в Церковь.

Она была для него не источником грамотности, а заржавевшим, с натугой и сбоями работавшим механизмом, который нужно было исправить и наладить, щедро смазав его шестерни маслом грамотности и образования, чтобы он смог в полную силу выполнить возложенную на него великую задачу. О том, что дело обстояло именно так, хорошо свидетельствуют многочисленные официальные документы, который активно выходили из королевской канцелярии, уже начиная с первых лет правления Карла Великого. Так, приблизительно 770 г. датируется капитулярий, в котором сказано: «Священники, которые не знают, как правильно исполнять свое служение, и не пекутся о том, чтобы усердно учиться, согласно предписанию своих епископов… должны быть отстранены от своей должности до тех пор, пока они полностью не исправятся. И если кто-либо будет пренебрегать тем, чтобы учиться, несмотря на частые увещевания своего епископа овладевать знанием, пусть окончательно будет отстранен от своей должности и покинет церковь, которую он держит, поскольку те, кто не знает Закона Божьего, не могут проповедовать и возвещать другим».

Тема нашла свое развитие в знаменитом «Капитулярии о занятиях науками» или послании «О насаждении учености» (De litteris colendis), которое вначале предназначалось для аббата монастыря Фульда, но затем было разослано всем аббатам и епископам королевства франков. Датируемое временем между 780–800 гг.: «… совместно с верными нашими признали мы полезным, чтобы в епископствах и монастырях, христовым попечением нам вверенным для управления, помимо соблюдения уставов монашеской жизни…, прилежали и в обучении наукам каждого, кто по мере своих способностей, с Божьей помощью, сможет учиться. Ибо поскольку соблюдение монастырских уставов хранит чистоту нравов, постольку обучение и учение устраивает и украшает слова речи. Поэтому те, кои стремятся угодить Богу праведной жизнью, пусть не пренебрегают угождать ему также и правильной речью… Поэтому каждому следует знать, что хочет он делать, дабы чем более хвалениям всемогущему Богу, воздаваемым без опасности впасть в ошибки, споспешествовал бы язык, тем плодотворнее сознавала бы душа то, что должна делать. Ибо, если все люди обязаны избегать ложного, то, тем более, следует, по мере возможности, делать это тем, кои для того только и избраны, чтобы исключительно служит истине. <…>

Посему увещеваем вас: не только не пренебрегайте обучением наукам, но смиренно и с угодным Богу тщанием ревностно им обучайтесь, дабы вы могли легче и правильнее постигать тайны священного писания. Так как на страницах книг священных встречаются образы, тропы и тому подобное, то, без сомнения, тем скорее каждый читающий уразумеет это духовно, чем лучше будет он предварительно наставлен в науках. Но избирать для этого дела следует таких мужей, кои, имея желание и возможность учиться, имеют вместе с тем желание и с другими делиться познаниями. И все это должно совершаться со столь же благочестивым намерением, с коим и мы это предписываем. Ибо желаем, чтобы вы, как прилично то воинам церкви, были внутренне благочестивы и внешне учены, чисты доброю жизнью и искушены в доброй речи…».

Составленное около 787 г. «Письмо об усердном насаждении грамотности» (Epistola de litteris colendis) поднимало тему общей грамотности священников, нарекая на ее крайне низкий уровень: «В последние годы к нам неоднократно доставлялись письма из разных монастырей, и в этих письмах говорилось, что братия, в тех монастырях пребывающая, поминает нас в своих святых и благочестивых молитвах. В большинстве упомянутых писем мы нашли смысл верный, но речь неправильную; так как речь их необработанная вследствие небрежного учения, не в состоянии была выразить безошибочно то, что правильно диктовало ей внутреннее благочестивое чувство. Откуда появилось в нас опасение, что, может быть (для тех, кто обнаруживает так мало навыка в письме), понимание смысла Священного Писания еще менее доступно (чем письмо). А всем нам хорошо известно, что, как бы ни были опасны ошибки словесные, еще опаснее ошибки в понимании смысла слов». Карл Великий выказывал обоснованную обеспокоенность сложившейся ситуацией, считая, что безграмотные священники неспособны должным образом наставлять паству, а значит, и вести ее к Спасению, выполняя тем самым главную задачу государственного строительства франкской державы.

Наконец в так называемом «Общем увещевании» (или «Всеобщем предостережении» – Admonitio generalis), датированном 789 г., Карл Великий не только призывает клириков к повышению их собственной грамотности, «чтобы таким образом ваш свет заблистал на лицах людей», но и излагает программу, согласно которой образование должно было распространяться в пределах всей страны, причем не ограничиваясь лишь будущими клириками: «Пусть существуют школы, чтобы учить мальчиков читать, пусть в каждом монастыре, в каждой епархии обучают псалмам, нотам, пению, счету, грамматике. Пусть святые книги пройдут тщательное исправление, ибо часто бывает, что некоторые, желая молиться Богу, плохо молятся по неисправным книгам. И не дозволяйте мальчикам вашим портить их при чтении и письме. Если же будет надобность переписать евангелие, псалтирь или молитвенник, пусть переписывают их со всяким тщанием люди зрелого возраста…».

В изданном год спустя документе франкский король особо упоминает об ответственности Церкви за руководство повседневной жизнью мирян и особом значении образованности священников в связи с этим: «Нам кажется полезным, чтобы епископства и монастыри, руководство которыми нам доверено по милости Христа, занимаясь упорядочиванием текущей жизни и поведения, отвечающего святой религии, посвящали бы также свое время изучению Священного Писания и служению тем, кто с Божьей помощью готов отдать себя этим занятиям».

Как хорошо видно из приведенной цитаты, Карл выстраивал систему реформ следующим образом. Он как монарх руководит Церковью, наполненной высокообразованными священниками, Церковь же через своих подготовленных и компетентных служителей наставляет мирян в истинной вере Христовой, обустраивает жизнь общества согласно заповедям Господним и, тем самым, обеспечивает его приготовление к Спасению после Страшного Суда. Упорядоченное управление государством и всеобщее земное благоденствие были при этом важными, но лишь сопутствующими факторами, неким внешним проявлением того, что правитель и Церковь успешно справляются с возложенной на них высокой миссией. Впрочем, в том же документе он высказывается об этом еще более откровенно: «Я говорю… что наш долг состоит в том, чтобы всегда и во всем следовать примеру святых, потому что мы должны собрать всех, кого только можем, чтобы повести их к праведной жизни в честь и славу Господа нашего Иисуса Христа».

Стремление распространить образование не только на священников и монахов проявилось затем и в ряде других документов, в частности, в капитулярии 802 г. предписывалось, «чтобы каждый свободный человек отправлял детей своих в школу, которую дети должны старательно посещать, пока они должным образом не обучатся». Сложно судить, насколько глубоким и распространенным по всем социальным слоям каролингского общества и регионам обширного государства Карла могло быть такое образование. Скорее всего, оно ограничивалось самыми элементарными знаниями: азами латинской грамматики, навыками чтения и письма, начальными основам простейшей арифметики в пределах сложения и вычитания, знанию псалмов и церковных песнопений. Каждый прихожанин должен был выучить наизусть молитвы «Верую» и «Отче наш», а также знать на память и уметь правильно петь Трисвятое (Sanctus Deus, Sanctus fortis, Sanctus immortalis, miserere nobis – «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас») и Малое славословие Пресвятой Троицы (Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto, sicut erat in principio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum. Amen – «Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, как было в начале, и ныне (сейчас), и присно (всегда), и во веки веков. Аминь»). В 794 г. Карл вменил в обязанность всем священникам учить народ основным истинам веры в святую Троицу, объяснять молитву и символ веры. Подобное требование повторяется не раз и в капитуляриях последующего времени: «Все миряне, под страхом наказаний, обязываются знать символ веры и молитву Господню. Те, которые не научатся этому, должны подвергаться наказаниям и посту до тех пор, пока не усвоят того и другого. Королевские посланцы (missi) и графы должны были зорко следить за приведением в исполнение этих распоряжений». Этим, собственно, базовое элементарное образование и ограничивалось, ведь его было вполне достаточно для нехитрой повседневной будничной деятельности, что самое главное для служения и прославления Господа в приуготовлении к жизни вечной. В остальном праведному мирянину для Церкви и верному подданному для правителя следовало неукоснительно соблюдать заповеди, чтить священнослужителей и уважать государственных чиновников, выполняя требования как тех, так и других.

Показательно, что для более эффективного действия этих постановлений Карл признал за национальным языком право на употребление его в церкви. Это было закреплено постановлениями Майнцского, Реймского и Турского соборов 813 г.: «Пусть священники постоянно убеждают христианский народ изучать Символ веры и Отче наш. Тех, которые пренебрегают этим, повелевает карать постом или иными наказаниями. Родители так же должны посылать своих детей в школу или монастыри, или вне их к пресвитерам, дабы они надлежащим образом изучали католический символ веры и Отче наш, так чтобы в состоянии были дома учить тому других; кто иначе не может, пусть учиться этому на родном языке». Конечно же, это не означало перевода на национальные языки латиноязычного богослужения или Священного Писания. По мнению участников Турского собора 813 г., народная речь должна была использоваться исключительно для разъяснения учения о вере, воскресении и будущем суде и тому подробном. Однако важным был уже сам факт признания возможности его применения. Своевременность этих мер всего три десятилетия спустя подтвердят знаменитые Страсбургские клятвы 14 февраля 842., произнесенные западнофранкским (французским) королем Карлом II Лысым (843–877) и его братом восточнофранкским (немецким) королем Людовиком II Немецким (843–886) на национальных языках подвластных им народов.

В социальном плане даже такое простейшее школьное образование было доступно лишь незначительной части подданных Карла Великого: отпрыскам знати, крупных и средних землевладельцев, немногочисленных купцов и зажиточных торговцев, горожан-ремесленников – практически все из которых были так или иначе завязаны на обслуживание повседневных нужд двора монарха, государственных структур, Церкви и социальной верхушки общества либо принимали то или иное (но не в качестве просто грубой рабочей силы) участие в крупных проектах Карла Великого. Только эта незначительная часть общества могла себе позволить не только изъять рабочие руки из хозяйства семьи, оставив в ней дополнительный голодный рот, но и, тем более, платить за обучение. Многочисленные же крестьяне, составлявшие подавляющее большинство общества того времени, были напрочь лишены доступа даже к таким простейшим по современным меркам азам школьной науки. Нельзя в этом плане не согласиться с утверждением известного харьковского историка-медиевиста Сергея Сорочана о том, что «Каролингское Возрождение было ограниченным и эта его ограниченность была предопределена тем, что оно отвечало неглубоким пока потребностям узкой социальной группы. Оно должно было обеспечить элементарной культурой прежде всего высших служащих».

При этом роль образования как важного средства улучшения своего социального и материального положения прекрасно осознавалась выходцами из социальных низов. Последний, наиболее поздний крупный представитель Каролингского Возрождения, библиотекарь Санкт-Галленского аббатства и учитель монастырской школы Ноткер Заика (840–912) в «Деяниях Карла Великого» приводит занимательный рассказ, свидетельствующий о том, что государственная образовательная программа является важным «социальным лифтом», позволявшим достигнуть высокого положения в обществе. Понимая это, мальчики из небогатых и незнатных семей прилежно учились, тогда как дети знати нередко пренебрегали образованием и не проявляли должного усердия, и без того имея возможность унаследовать должный социальный статус вместе с имуществом от своих родителей. «Вернувшись после долгого отсутствия в Галлию, – пишет Ноткер, – непобедимый Карл приказал, дабы явились к нему мальчики, которых он поручил Клименту, и представили ему свои письма и стихи. Дети среднего и низшего сословия, сверх ожидания, принесли работы, услащенные всеми приправами мудрости, знатные же представили убогие и нелепые. Тогда мудрейший Карл, подражая справедливости вечного судии, отделил хорошо трудившихся и, поставив их по правую руку от себя, обратился к ним с такими словами: «Я очень признателен вам, дети мои, за то, что вы постарались по мере сил своих выполнить мое приказание для вашей же пользы. Старайтесь же теперь достигнуть совершенства, и я дам вам великолепные епископства и монастыри, и вы всегда будете в моих глазах людьми, достойными уважения». Обратив затем свое лицо с видом величайшего порицания к стоящим слева и встревожив их совесть огненным взглядом, он бросил им, скорее прогремев, чем промолвив, такие вот грозные и насмешливые слова: «Вы, высокородные, вы, сынки знатных, вы, избалованные красавчики! Полагаясь на свое происхождение и состояние, вы пренебрегли моим повелением и своей доброй славой и с равнодушием отнеслись к образованию, предаваясь утехам, играм, лености и всяческим пустякам». После этого вступления он, вознеся к небу державную свою голову и непобедимую десницу, поразил их своей обычной клятвой: «Клянусь Царем Небесным, я ни во что не ставлю ваше знатное происхождение и смазливые лица – пусть восторгаются вами другие, но знайте одно: если вы немедленно не искупите прежней вашей беспечности неутомимым прилежанием, никогда никакой милости не дождаться вам от Карла!». Думается, при всей своей анекдотичности, этот рассказ Ноткера не лишен вполне реальной жизненной основы. Ведь дети знати действительно могли относиться к занятиям с гораздо меньшим прилежанием, поскольку, с одной стороны, имели гораздо больше средств, а значит, и возможностей для разного рода развлечений, с другой же стороны, не видели в образовании особой ценности, не без оснований считая, что высокое происхождение и без того гарантирует им достойное место в обществе. В будущем именно в таком отношении к науке и образованию будет крыться как причина массовой, практически тотальной безграмотности и грубости европейского средневекового рыцарства, так и причина упадка культуры и угасание, собственно, и самого света Каролингского Возрождения. Когда не стало государей, подобно Карлу Великом, заинтересованных в продвижении по карьерной и общественной лестнице способных и образованных людей, то исчезла государственная поддержка и организация образовательных программ, а вместе с ними сошел на нет и общий культурный уровень общества.

Помимо социальных, не менее существенными оказались и географические ограничения распространения образования во Франкской державе. Оно носило точечный характер, концентрируясь в крупнейших монастырях и епископских кафедрах центральных, наиболее развитых в социально-экономическом отношении и близких к центральной власти регионах: церковных провинциях Реймса, Лиона, Санса, Безансона, Трира и Кельна. Можно назвать всего полтора‒два десятка центров, пределами которых, собственно, и ограничивалось все Каролингское Возрождение, оставляя остальные просторы франкской державы прозябать в невежестве и бескультурье. Видимо, это было все, что могло себе позволить в период Раннего Средневековья как в интеллектуальном, так и в сугубо материальном плане даже такое крупнейшее и мощное государство Западной Европы, как Франкская империя. Заметными, подчас яркими в своих достижениях и незаменимыми для страны очагами образования и культуры стали такие крупнейшие монастыри Франкской державы, как знаменитый Сен-Дени, Сен-Рикье, Сен-Вандрий, Корби, Сен-Мартен-де-Тур, Сент-Аманд, Ферьер, Оксерр, Лорш, Фульда, Райхенау, Санкт-Галлен, италийский Боббио. Славились епископские школы Лиона, Орлеана, Меца, Реймса, Льежа, Утрехта. Всего в IX в. в Каролингской империи насчитывают до 70 активно действовавших школ.

Назначавшиеся в эти центры аббаты и епископы стали в своей деятельности настоящей культурной элитой государства, достойными преемниками своих высокообразованных предшественников из галло-римской знати, занимавших епископские кафедры в V–VI вв. А сам сан назначенного королем епископа считался на рубеже VIII–IX вв. столь высоким, что при открывавшейся вакансии представителями разных церковных клик при дворе Карла Великого разворачивалась весьма интенсивная и достаточно жесткая борьба, в которой могла принимать участие даже сама королева. Ноткер Заика приводит показательную историю о молодом клирике из бедняков, которого король взял в свою капеллу и которому пообещал епископский сан после смерти некоего неназванного предшественника. «И король сказал ему: «Стань за занавесь, которая висит за моей спиной, и слушай, сколь многие станут оспаривать у тебя эту почетную должность». И действительно, едва только услыхали о смерти епископа придворные, всегда выжидающие падения или, по крайней мере, смерти других, как стали добиваться каждый для себя места покойного через императорских приближенных. Но Карл, пребывая непоколебимым в своем решении, отказывал всем, заявляя, что не намерен нарушить своего слова, данного им тому юноше. Наконец и сама королева сначала послала знатнейших людей империи, а затем и собственной особою явилась к королю просить это епископство для своего капеллана». Однако и царственная супруга не смогла переубедить Карла изменить решение.

Приведенный рассказ, несомненно, является сборным и обобщенным, однако он показывает накал страстей, бурливших при дворе при назначении епископов. В плане развития науки и образования Каролингского Возрождения показательны истории двух из этих священнослужителей: епископа Орлеана Теодульфа и епископа Лиона Лейдрада. Первый из них, Теодульф, создал во вверенном ему епископстве целую сеть школ не только при кафедральном храме, но и при монастырях Эниан, Сент-Лифар и Флери, и даже церковно-приходские школы в окрестных деревнях. Второй, Лейдрад, писал в 801 г. в письме Карлу о своих успехах после трехлетнего пребывания на кафедре, где перед тем «церковь… была лишена многого необходимого для ее внутренней и внешней деятельности, для ее служб и зданий, для исполнения других церковных функций». Архиепископу Лиона удалось создать не просто школу грамоты, но особую школу певчих, способных не только участвовать в богослужении, но и, в свою очередь, обучать новых певчих, а также особую школу чтецов, способных «упражняться на уроках богослужения и умело интерпретировать прочитанные священные книги».

Последнее было особенно важно. Ведь весьма типичной для того была ситуация, когда даже специально обученные и умелые в своем ремесле чтецы не совсем понимали, а порой и совсем не понимали смысл читаемых ими фрагментов Священного Писания. Все тот же Ноткер Заика приводит в «Деяния Карла Великого» еще одно забавное свидетельство того, как натасканные чтецы императора налету реагировали на знаки своего правителя, с какого места следует начать чтение и где нужно остановиться, совершенно не понимая при этом значения зачитывавшихся ими отрывков: «В церкви ученейшего Карла никто не знал заранее, что именно ему придется читать, никто не мог отметить конец отрывка воском или хотя бы сделать какую-нибудь отметину ногтем, но каждый старался выучить все, что надлежало читать, так что, когда бы его неожиданно ни заставили читать, он исполнял это безукоризненно. Король сам указывал того, кто должен читать, пальцем или протянутым жезлом или же посылая кого-нибудь из сидящих подле него к сидящим поодаль; а конец чтения отмечал покашливанием. К нему все так внимательно прислушивались, что, подавал ли он знак в конце предложения, или в середине отрывка или даже фразы, никто из следующих чтецов не осмеливался начать выше или ниже, какими бы бессмысленными ни казались ему конец или начало. И так получилось, что при его дворе все были отменными чтецами, даже если они и не понимали того, что читали. Никакой посторонний и никакой даже известный ему человек, не умей он читать и петь, не осмеливался вступить в его хор».

Помимо названых монастырей и епископств важнейшими центрами культуры во франкском государстве была Павия (бывшая лангобардская столица, а с 781 г. столица короля Италии Пипина), а также, несомненно, папский Рим. Однако подлинной жемчужиной Каролингского Возрождения, его эпицентром, от которого, словно волны от брошенного в воду камня, расходились во все стороны лучи культурного влияния, была придворная Академия (Academia Palatina) Карла Великого. Придворная школа для детей короля и высших вельмож, будущих государственных сановников, существовала у франков и раньше, но при предшественниках Карла, Меровингах, она служила, главным образом, для воспитания воинских доблестей. При Карле Великом она стала служить обучению латинскому языку, классикам, Библии и семи благородным наукам. Здесь, на стыке двора и школы, среди ученых, учащихся, любителей и покровителей учености и сложилось то своеобразное общество, за которым в науке закрепилось название «академии Карла Великого». По удачному замечанию замечательного специалиста, литературоведа и филолога-классика Михаила Гаспарова (1935–2005), Академия Карла была чем-то средним между научным обществом, академией наук, дружеским кружком интеллектуалов и государственным министерством просвещения. Прославлявший Карла Великого в своих посланиях, Алкуин сравнивал созданный франкским правителем центр науки и просвещения с афинской Академией Платона, утверждая, что новые Афины намного превзошли античные, поскольку были наполнены верой христовой: «… многие подражают вашему славному стремлению и намерению создать во Франкии новые Афины, вернее, более замечательные, чем древние, ибо они, благодаря распространившемуся учению Господа [нашего] Христа, превосходят всю премудрость и опытность Академии. Древние Афины прославились, просвещенные лишь платоновским учением, воспитанные семью благородными искусствам; новые же Афины, вдобавок еще обогащенные седьмиобразной полнотой Святого Духа, побеждают все великолепие светской премудрости».

В предисловии к Эйнгардовой «Жизни Карла Великого» аббат монастыря Райхенау Валафрид Страбон (808–849) писал: «Карл, из всех королей наиболее желавший мудрости, старательно разыскивал и выращивал ученых, чтобы те, увлеченно занимались философией… Карл посредством нового и доселе почти неведомого этим варварам образования, превратил темный и, так сказать, слепой к какой-либо науке простор вверенного ему Богом королевства в светлый и зрячий». Действительно, Карл приложил немало усилий для того, чтобы собрать при своем дворе десятки интеллектуалов из разрозненных, удаленных друг от друга на многие сотни километров центров, где еще продолжали тлеть остатки античной традиции. Он нашел их в Италии, Испании, Ирландии и Англии, и, собранные воедино в одном месте при королевском дворе франкского государя и обогащенные взаимным влиянием, эти выдающиеся ученые своего времени зажгли факел науки, яркой, пусть и краткосрочной вспышкой осветивший мрак почти полностью погруженной в невежество средневековой Европы. Первой страной, покоренной Карлом Великим, стала Италия – эпицентр древнеримской античной культуры, которая хотя и пребывала в глубоком упадке после варварского лангобардского господства, однако имела громадный потенциал для возрождения. В здешних монастырях хранились бесценные латинские рукописи, здесь работали разрозненные интеллектуалы, способные не только их прочитать, но также понять и глубоко истолковать. Карл, рано оценивший значение образования и культуры, о чем свидетельствуют уже его ранние распоряжения на этот счет, так же быстро понял и значение Италии в своем государстве. Италийские рукописи были вывезены на север, а ученые-италийцы привлечены королем франков ко двору, где в 80-е гг. VIII в. именно их трудами был заложен фундамент того, что впоследствии получит название Каролингского Возрождения.

Среди ученых италийцев, стоявших у истоков придворной Академии Карла Великого, своим талантом и значением выделяются трое: грамматик диакон Петр Пизанский, талантливый теолог патриарх Павлин Аквилейский и Варнефрид, более известный под именем Павла Диакона. Петр Пизанский (744–799) первым возродил научные занятия в придворной школе и составил учебник грамматики, по которому учились первые «академики», посвятив его самом Карлу Великому. Несмотря на столь льстивое посвящение, сам правитель франков за всю жизнь писать так и не научился, хотя прилагал к этому немалые усилия. «Грамматику, – сообщает Эйнгард, – Карл слушал у Петра Пизанского – диакона, человека преклонных лет… Пытался он также и писать, и с этой целью постоянно держал под подушкой дощечки для письма, дабы в свободное время приучать руку выводить буквы; но труд его, слишком поздно начатый, не имел успеха». Однако при этом король франков свободно читал и говорил на латыни и легко понимал на слух греческий язык. С помощью секретарей вел обширную переписку, составлял капитулярии и другие документы, владел ораторским искусством и даже пел. Тот же Эйнгард, восхваляя своего патрона, сообщает: «Был он красноречив и с такой легкостью выражал свои мысли, что мог бы сойти за ритора. Не ограничиваясь отечественной речью, Карл много трудился над иностранною и, между прочим, овладел латынью настолько, что мог изъясняться на ней, как на родном языке; но по-гречески более понимал, нежели говорил. Прилежно занимаясь различными науками, он высоко ценил ученых, выказывая им большое уважение».

Вторым италийцем был Павлин Аквилейский (ок. 730–802), глубокий знаток как богословия, так и античной литературы. Взгляды Карла Великого на многие вопросы христианского вероучения и место Церкви в создававшемся им Граде Божьем на земле во многом сформировались под влиянием этого крупного теолога своего времени. Третьим стал Павел Диакон (720–799), прибывший к франкскому двору с целью вызволить из плена своего брата, принявшего участие в бунте лангобардской аристократии против франкского владычества. Павел Диакон был бывшим придворным учителем лангобардского короля, агиографом и талантливым поэтом, позже прославившимся своей «Историей лангобардов». Его вклад в Каролингское Возрождение стал особенно значимым. Именно он обучал греческому языку и византийским обычаям дочь Карла Великого Ротруду, обрученную с ромейским императором Константином VI. Его перу принадлежит труд «Деяния Мецких епископов», излагающий историю далеких предков Карла в комплиментарном для Каролингской династии свете. Уже в этом сочинении Павел Диакон проявил себя талантливым историком, умеющим находить и объединять разрозненные факты, и, что самое главное, выстраивать их в выгодном идеологическом свете. «Деяния Мецких епископов» стали важным вкладом в становлении официальной идеологии династии Каролингов, что было важно для продолжения легитимации династии. Позже, словно отдавая последнюю дань уважения своим лангобардским покровителям, история которых клонилась к закату под железной пятой франков, Павел Диакон написал замечательную «Историю лангобардов». Во многом именно благодаря этому сочинению предания и легенды, славные битвы и могучие властители этого германского племени известны современным историкам. Помимо названых трех интеллектуалов Папа Римский Адриан I предоставил Карлу Великому еще двух преподавателей церковного пения, которые впоследствии организовали свои школы в Меце и Суассоне.

Следующий период в истории придворной Академии Карла Великого – 790-е гг. – может быть назван англосаксонским. Он всецело связан с деятельностью выдающегося ученого Раннего средневековья англосакса Алхвина или Алкуина Йорского (730–804). Получивший блестящее образование в кафедральном училище Йорка у архиепископа Эгберта (умер в 766 г.), который, в свою очередь, был учеником самого Беды Достопочтенного (умер в 735 г.) – крупнейшего раннесредневекового ученого, признанного и неоспоримого авторитета того времени. Алкуин стал достойным и даже превзошел своего великого предшественника. Вот такую восторженную характеристику его деятельности оставил Ноткер Заика: «Альбин, родом из англов, прослышав, с какою охотой благочестивый король Карл принимает мудрых людей, сел на корабль и прибыл к нему; а он знал Священное Писание от начала до конца, как никто другой из современных ученых, и был учеником ученейшего Беды, наиболее сведущего толкователя Священного Писания после святого Григория (Папы Римского Григория I Великого) ((540–604) – прим. автора). Карл держал его при себе постоянно до конца своей жизни, за исключением времени, когда он отправлялся на войну; он хотел, чтобы его считали учеником Альбина, а Альбина – его учителем. Но он дал ему аббатство Святого Мартина в Туре, чтобы, когда он сам отсутствует, мог бы Альбин там отдыхать и обучать стекавшихся к нему учеников. Его обучение принесло столь богатые плоды, что нынешние галлы, или франки, могут сравниваться с древними римлянами и афинянами».

Опираясь на наследие латинского писателя первой половины V в. Марциана Капеллы, в частности на его трактат «Брак Филологии и Меркурия», Алкуин возродил учебный план изучения, так называемых «свободных искусств» – artes liberales – впервые разработанный и внедренный в обучение Флавием Кассиодором (ок. 490 – ок. 585) в его знаменитом монастыре под названием Виварий. Главной задачей всего обучения считалось всецелое и всестороннее постижение Библии, а путь к нему проходил через семь дисциплин, разделенных на две части: тривиум (первые три – грамматика, риторика и диалектика) и квадривиум (арифметика, геометрия, музыка, астрономия). После Алкуина план изучения «свободных искусств» стал классическим и надолго закрепился в образовательном пространстве эпохи Средневековья. Столь же длительная популярность ждала и его многочисленные учебники по разным дисциплинам, надолго ставшие классикой. Будучи талантливым педагогом, Алкуин разработал особый «вопросно-ответный метод» (Interrogatio – Responsio), когда ученик вопрошает о чем либо своего учителя, а тот отвечает ему, а затем они меняются ролями, и уже учитель спрашивает ученика, а тот должен давать правильные ответы. Эта диалогичная форма была и методическим приемом, и литературной условностью, вызывая в памяти перипатетические прогулочные беседы античных философов. До наших дней сохранился текст подобного «словопрения», происходившего между Алкуином и сыном Карла Великого принцем Пипином «Словопрение высокороднейшего юноши Пипина с Альбином Схоластиком». Вот его фрагмент:

«Пипин: Что такое человек? – Алкуин: Раб смерти, мимоидущий путник, гость в своем доме.

Пипин: На что похож человек? – Алкуин: На плод.

Пипин: Как помещен человек? – Алкуин: Как лампада на ветру. <…>

Пипин: Что такое свет? – Алкуин: Лик всех вещей.

Пипин: Что такое день? – Алкуин: Возбуждение к труду.

Пипин: Что такое солнце? – Алкуин: Светоч мира, краса небес, счастие природы, честь дня, распределитель часов.

Пипин: Что такое луна? – Алкуин: Око ночи, подательница росы, вещунья непогоды. <…>

Пипин: Что такое земля? – Алкуин: Мать рождающихся, кормилица живущих, келья жизни, пожирательница всего.

Пипин: Что такое вода? – Алкуин: Подпора жизни, омовение нечистот.»

Далее ученик и учитель меняются ролями. И теперь уже хитро составленные вопросы задает наставник, побуждая обучаемого искать разгадки. Предлагаемые Алуином загадки не лишены занимательности и для современного читателя:

«Алкуин: Послущай еще: я видел, как мертвое родило живое, и дыхание живого истребило мертвое. – Пипин: От трения дерева рождается огонь, пожирающий дерево. – Алкуин: Так. <…>

Алкуин: Видел я, как женщина летела с железным носом, деревянным телом и пернатым хвостом, неся за собою смерть. – Пипин: Это спутница воина (стрела – прим. автора). <…>

Алкуин: Какой вестник бывает нем? – Пипин: Тот, которого я держу в руке. – Алкуин: Что же ты держишь в руке? – Пипин: Твое письмо. – Алкуин: Читай же его благополучно, сын мой».

Социальные и политические взгляды Алкуина хорошо прослеживаются на основании изучения его трактата «Риторика» (Disputatio de Rhetorica et de virtutibus). В нем ученый объединяет науку о красноречии с рассмотрением вопроса о добродетелях, логично связывая развитие школьного образования с насаждением высоким идеалов христианской морали и нравственности. Вполне в духе идеалов построения Божьего Царства на земле Алкуин проводил мысль о том, что насаждение учености, осуществляемое Карлом, является на самом деле делом распространения и утверждения Истины и образцов правильного поведения в обществе, соответствовавших пропагандируемым идеалам. Даже война, в особенности война против язычников, на самом деле служит миру, поскольку Карл подносит побежденным наивысший дар – просвещение верой Христовой на пути к Спасению.

Авторитет Алкуина был незыблем и непогрешим. В памяти потомков он остался одной из центральных фигур всего культурного подъема, царившего при дворе Карла Великого. «Он говорил, жил и писал в полную меру своего достоинства, а достоинством он превосходил всех, кроме разве что могущественнейших королей», – писал об англосаксонском ученом Ноткер Заика. А биограф Карла Эйнгард свидетельствовал, что всем прочим предметам, кроме грамматики, франкский император учился именно у Алкуина: «…в прочих же предметах (Карл – прим. автора) имел наставником Альбина (прозванного Алкуином), тоже диакона, сакса, родом из Британии, мужа, умудренного во многих науках. У него Карл обучался риторике, диалектике и в особенности астрономии, благодаря чему мог искусно вычислять церковные праздники и наблюдать за движением звезд».

Третьим истоком интеллектуалов Каролингского Возрождения стала Ирландия, подарившая Академии Карла Великого таких выдающих ученых, знатоков теологии, астрономии, географии, греческого языка, как Дунгал (ум. ок. 828 г.), Дикуил (ум. после 825 г.) и Климент. Изолированные от материка, ирландцы сохранили традиции раннего христианства, их богословие было близко византийскому, а познания коренились глубоко в античной традиции. С их появлением при дворе Карла Великого связана замечательная легенда об ученых, не имеющих за душой ничего, кроме бесценных знаний, и о том, сколь они нуждаются в простейшей, элементарной поддержке, чтобы обеспечить подлинный расцвет науки и образования. В какой-то мере она является квинтэссенцией всего Каролингского Возрождения, залогом которого стало покровительство интеллектуалам того времени со стороны Карла Великого и их поистине невеликие запросы, в которые они оценили свои знания. Легенда в который раз подтверждает, что истые ученые готовы работать не на страх, а на совесть, но остро нуждаются хотя бы в минимальной поддержке, высвобождающей им время и силы и позволяющей всецело посвятить себя не добыче хлеба насущного, но снисканию пищи духовной. Ноткер Заика пересказывает эту красивую легенду следующим образом: «Когда Карл стал единовластным правителем в западных странах мира, а занятия науками почти повсюду были забыты, и потому люди охладели к почитанию истинного божества, случилось так, что к берегам Галлии прибыли из Ирландии вместе с британскими купцами два скотта – люди несравненной осведомленности в светских науках и Священных Писаниях. И хоть они и не выставляли напоказ никакого продажного товара, все же имели обыкновение зазывать толпу, стекавшуюся для покупок: «Кто жаждет мудрости, подходи к нам и получай ее – у нас ее можно купить». Но, говорили они, продают ее только потому, что видят, насколько охотнее народ приобретает то, что продается, нежели то, что предлагается даром. Таким способом они намеревались или вызвать людей на покупку мудрости, как и всякого товара, или, как подтвердилось в дальнейшем, поразить и изумить их подобным объявлением. Словом, они кричали так до тех пор, пока удивленные или принявшие их за безумцев люди не довели о них до слуха короля Карла, который всегда любил мудрость и стремился к ней. Он тотчас потребовал их к себе и спросил, верно ли молва донесла до него, будто они возят с собой мудрость? «Да, – отвечали они, – мы владеем ею и готовы поделиться с теми, кто именем Бога будет достойно просить об этом». Когда же он стал выведывать у них, что они за нее просят, они сказали: «Только удобное помещение, восприимчивые души и то, без чего нельзя обойтись в странствии (имеется в виду земная жизнь – прим. автора), – пищу и одежду». Услыхав это, он очень обрадовался и тут же задержал обоих ненадолго у себя. А затем, когда ему пришлось отправляться в военный поход, одному из них, по имени Климент, он приказал остаться в Галлии и поручил ему довольно много мальчиков знатного, среднего и низкого происхождения, распорядившись предоставить им необходимое продовольствие и подходящие для занятий жилища. Другого же, по имени [Дунгал], он направил в Италию и вверил ему монастырь Святого Августина близ города Тицены, чтобы там могли собираться у него для обучения все, кто пожелает».

Климент, видимо сменил Алкуина на посту руководителя и организатора Академии, став автором грамматики, пришедшей на смену устаревшей грамматике Петра Пизанского. Именно он был наставником прилежных бедных и нерадивых знатных юношей из поучительного рассказа о преподавании в придворной Академии, приведенного Ноткером Заикой. Дунгал, подписывавший свои стихотворные послания к Карлу «ирландский изгнанник» был одним из первостепенных консультантов франкского императора по теологическим вопросам, глубоко аргументируя свою позицию благодаря знанию не только Священного Писания и трудов Отцов Церкви, но и произведений знаменитых христианских поэтов. Наконец Дикуил (это он писал о том, что слон не всегда стоит, но может ложиться на бок подобно быку) стал автором важного географического трактата «Об измерении земного круга» (De mensura Orbis terrae, 825), в котором почерпнутые из античной традиции знания о бывших провинциях Римской империи дополнил информацией об Ирландии, Фарерских островах и Исландии, где летние ночи, по его словам, были такими светлыми, что можно было легко собирать с рубахи вшей. Это бесхитростное упоминание – лишнее простодушное свидетельство того, в каких санитарных условиях жили люди в эпоху Раннего Средневековья.

Наконец, еще одним, уже четвертым по счету внешним первоисточником Каролингского Возрождения стала Вестготская Испания, точнее, ее наследие, сохранившееся после арабского завоевания Пиренейского полуострова. Выходцами из Испании были епископ Тура Клавдий, ярый противник поклонения иконам, и архиепископ Лиона Агобарда, также осуждавший иконопоклонство наряду со знахарством и ведовством и желавший возродить идеалы раннего христианства. К ним также принадлежит и талантливый поэт ‒ епископ Орлеана Теодульф (ок. 750/ 760–821), стихотворные произведения которого позволяют заглянуть глубоко за кулисы придворной жизни Карла, о которой Теодульф был весьма хорошо осведомлен. Чего стоит хотя бы его пространное стихотворное «Послание к королю», изобилующее многочисленными личными и даже пикантными, интимными подробностями и намеками. Вот как, например, испанский поэт описывает придворных дам – многочисленных дочерей Карла Великого (перевод Б. И. Ярхо):

А такой предстает в строках Теодульфа давняя неприязнь к некоему обретающемуся при дворе Карла ирландцу, в котором можно попытаться угадать Климента или Дунгала:

Теодульф является также автором большого аллегорического стихотворения, изображающего свободные искусства, насаждавшиеся в придворной Академии со времен Алкуина. В нем представлено древо познания, у корней которого восседает Грамматика – мать всех наук, поскольку лишь овладев на должном уровне латынью, можно продолжать дальнейшее обучение. Латынь – язык Священного Писания и богослужения, античной науки и юриспруденции, государственного управления и судопроизводства мыслился как незыблемая основа всякого образования и науки. Собственно, осознание того, что для науки могут быть пригодны и другие языки, кроме латинского, придет уже в Новое время, и то далеко не сразу и не повсеместно. Уметь читать и писать в Средние века действительно означало уметь читать и писать на языке древних римлян. Вслед за Грамматикой идут еще две дисциплины Тривиума – Риторика и Диалектика, рядом с которыми следуют Логика и Этика. С другой стороны дерева симметрично расположились науки квадривиума – Арифметика, держащая в руках циркуль Геометрия, увенчанная небесной диадемой Астрономия и играющая на лире Музыка. Вся эта мастерски проработанная аллегория является еще одним ярким символом Каролингского Возрождения с его ревностным отношением к насаждению классического образования.

К началу IX в. привлечение иноземных учителей в Академию Карла принесло желаемые, и притом весьма богатые плоды. У иностранных наставников выросли местные талантливые ученики и последователи. Приблизительно с 800–801 гг. «италийский» и «англосаксонский» периоды истории Academia Palatina сменяются «франкским». Из наиболее выдающихся ученых и писателей этого времени следует в первую очередь назвать Эйнгарда (ок. 770–840), автора жизнеописания Карла Великого, написанного по всем канонам античных биографий римских императоров, вышедших из-под пера Гая Светония Транквилла (ок. 70 – после 122 г. н. э.). Взяв за образец «Жизнь двенадцати цезарей», франкский последователь изобразил живую, наполненную разнообразными привлекающими внимание подробностями картину правления франкского монарха, в которой есть информация и о войнах, и о мирных свершениях Карла, и о его нраве, семье и любви к наукам, и многом и многом другом. Не будь Эйнгард знаком с трудом своего великого римского предшественника, он вряд ли вообще обратил бы внимание на многие стороны жизни короля франков.

Великие деяния Карла Великого, но уже не в прозе, а в стихах воспел также прозванный в Академии Гомером Ангильберт (ок. 740/750–814), автор поэмы «Карл Великий и Папа Лев», посвященной описанию встречи в Падерборне и мастерски описывающей в нескольких сюжетах блестящий двор короля франков, его могучее разноплеменное войско, свиту Папы Римского, встречу двух исторических деятелей, королевскую охоту и многое другое. Поэма позволяет глубоко погрузиться как в атмосферу происходившего, так и в повседневную жизни знати той эпохи. Не менее интересно еще одно его произведение, посвященное победе франков над аварами – теме, которая крайне интересовала франкское общество во второй половине 790-х гг. Не менее интересен также поэт Муадвин (или Модоин; ок. 770 – ок. 840) – талантливый ученик и друг Теодульфа, наследовавший ему в жанре пышных панегириков. Именно Муадвину принадлежат строки, ставшие основанием для появления в современной науке термина «Каролингское Возрождение»:

Выдающимися богословами показали себя два ученика Алкуина: Амаларих Трирский, первый из латинских теологов аллегорически толковавший литургийные обряды, и Фридигус – автор сочинения «О субстанции небытия и мрака», в котором выходил далеко за пределы сугубо традиционных патристических вопросов. Центральной же фигурой был «просветитель Германии» Рабан (Храбан) Мавр (ок. 780–856), аббат Фульдский (822–842) и архиепископ Майнцский (847–856), который прославился как составитель одной из первых средневековых энциклопедий «О природе вещей» (De rerum naturis).

Названые имена – далеко не полный перечень даже самых выдающихся деятелей науки, культуры и просвещения эпохи Каролингского Возрождения, который может быть легко дополнен десятками известных своими литературными сочинениями исторических деятелей. Важнее подчеркнуть иное, то, над чем подчас не задумывается читатель краткой справки в учебнике или энциклопедии. За этими десятками титанов стояли сотни и даже тысячи их читателей и почитателей, высокообразованных интеллектуалов IX в. Этим эрудитам предназначались писавшиеся тексты, они были способны услышать и прочитать, а главное – оценить красоту слога, богатство редкой латинской лексики, понять оригинальность и глубину мысли автора. Эти эрудиты и сами писали, обмениваясь друг с другом стихотворными литературными посланиями. При этом высокое образование не было исключительно мужской прерогативой. Можно найти десятки имен женщин, умевших читать и писать, владевших книгами. Одна из них – графиня Дуода, жена Бернарда Септиманского, написала «Поучение своему сыну», продемонстрировавшее глубокую начитанность и высокую одаренность писательницы. Несомненно, такие эрудиты составляли круг высочайшей культурной элиты того времени, сама принадлежность к которому ценилась не меньше, чем знатное происхождение, богатство или приближенность к королевскому двору. А за ними стояли тысячи и десятки, возможно, даже сотни тысяч просто грамотных людей, уровень грамотности которых мог весьма разниться (от образованных клириков, переписывавших книги, до полуграмотных горожан, которые «учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь») и которым было «немудрено блеснуть» умением прочитать или написать простейшую фразу на латинском языке. Латынь явно не вышла из моды в обществе Каролингской империи, оставаясь языком живого разговорного и письменного общения. Конечно же, эти десятки, много если одна сотня тысяч человек, были каплей в море погрязшего в невежестве сельского населения, не имевшего ни малейшей возможности получить образование. Но уже самим своим существованием и деятельностью и высоколобые эрудиты-интеллектуалы, и их грамотное окружения бросали отблеск своей учености на все каролингское общество, вели его по пути просвещения, показывая ценность и величие образования и науки.

Потребности каролингской интеллектуальной элиты, высшего и относительно массового школьного образования породили острую потребность в книгах, вследствие чего Каролингское Возрождение стало временем настоящего бума работы десятков крупных скрипториев – мастерских для изготовления книг – при монастырях, епископских кафедрах, королевских резиденциях. Исследователи подсчитали, что от меровингской эпохи (до 750 г.) до наших дней сохранилось всего около 500 рукописей, тогда как от периода с 750 по 900 гг. – около семи тысяч! И это лишь то, что сохранилось. По самым скромным оценками, лишь в течение IX в. в каролингских скрипториях были переписаны более 50 тыс. манускриптов. Над каждой книгой работал целый коллектив писцов, что значительно ускоряло копирование текста. Книга расшивалась на пронумерованные тетради и раздавалась для списывания, после чего сводилась воедино и вычитывалась редактором. Поскольку опытный переписчик мог скопировать 25–30 страниц в день, то обычную, ординарную рукопись мастерская могла легко изготовить за неделю. Обычно же таких манускриптов могло быть в работе сразу несколько. Причем переписывались далеко не только Священное Писание и прочие богослужебные и богословские тексты. Десятки произведений латиноязычных античных авторов дошли до нашего времени именно благодаря работе каролингских скрипториев.

Тщательная работа с книгами привела к возникновению высокой культуры редакторского дела, сверки текстов, выявления в них ошибок и искажений. Прежде всего, она была направлена на создание канонического текста Библии, очищение его от разночтений. Каролингские редакторы великолепно справились со своей задачей, попутно разработав основы современных методов сверки и корректуры текстов, используемых в науке и книжном деле по сей день. Книга Каролингского Возрождения получила также удобную привычную нам прямоугольную форму и основы структурирования текста, значительно облегчающие работу читателя, позволяя ему быстро ориентироваться в написанном, находя нужные абзацы, фразы, предложения и слова. Именно в каролингское время текст начинает максимально дробиться, не только разделяется на слова, но и на отдельные смысловые обороты, обозначенные знаками препинания. В тексте появились рубрики и титулы разделов, а также завершающий рукопись колофон – далекий предшественник современной справочной информации на последней странице книги с ее выпускными данными – сведениями об авторе, редакторе, издательстве, тираже и прочих технических параметрах.

Не менее важным достижением стало утверждение в каролингских рукописях единообразного, удобного в написании и при чтении стиля письма так называемого каролингского минускула. Его появление датируют 780-ми годами и связывают со скрипторием Аббатства святого Петра в Корби, откуда он быстро распространился по другим рукописным мастерским каролингского мира. Придя на смену сложным рукописным шрифтам с замысловатым написанием букв, каролингский минускул, по словам Стефана Лебека, «порывая с традиционными арабесками, непомерными остриями и затейливыми завитушками, противопоставил им совершенно ровные буквы, с замечательной четкостью очертаний, гармоничностью тонких и толстых линий, образующий новые высокочитабельные шрифты». Пройдя через многие столетия, каролингский минускул стал основой для создания многих известных типографских шрифтов. К нему восходит, в том числе, и популярный среди пользователей текстовых редакторов на персональных компьютерах Times New Roman. Достигнутый высокий уровень каллиграфии делал чтение удобным и приятным, способствуя становлению новой культуры работы с книгой. Немаловажно также заметить, что каролингский минускул был весьма быстрым в написании, что ускоряло процесс переписывания книг, а также достаточно убористым, позволявшим плотно сбивать текстовые блоки, что позволяло значительно экономить дорогой писчий материал того времени – пергамен, изготавливавшийся из кожи животных (коз, овец, телят, свиней).

Не менее выдающимся достижением стало создание десятков уникальных книг, не просто качественно переписанных, но богато украшенных яркими талантливыми миниатюрами. Храбан Мавр мог сколько угодно писать, что «изображение радует лишь одно мгновение, обращается лишь к одному чувству и не является достойным веры, ибо искажает истинный смысл вещей, только написанное может служить путеводной нитью» – читатели и зрители выдающихся каролингских иллюминированных манускриптов никогда не согласятся со столь категоричной оценкой. Описывать их в не проиллюстрированном изображениями тексте – напрасный и неблагодарный труд, и следует лишь назвать наиболее яркие, выдающиеся, а потому и наиболее знаменитые из них, чтобы заинтересованный читатель легко мог найти их, благо современный Интернет изобилует сайтами с качественными изображениями миниатюр каролингских иллюминированных манускриптов. Это Евангелие Годескалька (781–783), Евангелие из Лорша (ок. 810), Евангелие Ады (ок. 800), Евангелие из Сен-Медрада (начало IX в.), Венское коронационное Евангелие (ок. 800), Шантенейское Евангелие (начало IX в.), Аахенское Евангелие (ок. 820), Четвероевангелие Эббона (между 816–825), Утрехтская Псалтирь (между 816–835) и многие другие. Миниатюры этих рукописей заложили основы европейской изобразительной культуры, предвосхитив многие художественные явления, проявившиеся не только в Средневековье и Новое время, но также характерные уже для ХIХ – XXI вв.

Часть из названых каролингских кодексов писались золотом и серебром на пурпурном пергаменте, создавая у читателя и зрителя впечатление статичной пышной торжественности, основательности бытия, направленного в Вечность. Они величественны, благообразны и монументальны и позволяют прозреть жизнь вечную в Царствии Небесном после Страшного Суда. Глубокое символическое значение драгоценных пурпурных рукописей позволяют понять вдохновенные строки Годескалька, одного из создателей знаменитого Евангелия (перевод О. А. Добиаш-Рождественской):

Совершенно иным духом пронизано знаменитое Четвероевангелие Эббона, в котором евангелисты изображены чуть ли не в импрессионистской манере, создавая впечатление снисходящего на пишущих Божественного вдохновения, динамики, драматизма и экспрессии. Выдающийся искусствовед Цецилия Нессельштраус (1919–2010) так описывает портрет евангелиста Матфея из этого манускрипта, противопоставляя его строгим монументальным изображениям евангелистов из «пурпурных» рукописей: «Матфей сидит под открытым небом за пюпитром в профиль к зрителю и пишет в лежащей перед ним книге. Однако манера исполнения решительно изменилась. Прежде всего, она стала более графичной. Живописное пятно вытесняется теперь беспокойной, вибрирующей линией. Эта динамичная, дробная, дрожащая линия уже сама по себе вносит в изображение оттенок лихорадочной возбужденности. Все здесь: фигура, одежды, бегло намеченный склон холма, деревья – охвачено трепетом. Но этого мало. Для того, чтобы передать состояние охватившего евангелиста экстаза и подчеркнуть сверхъестественное значение происходящего, художник прибегает к деформации. Широко открытые глаза Матфея словно выкатываются из орбит, волосы поднимаются над головой в виде змеящихся прядей, а лежащие на книге пальцы, переносящие на страницу слова Божественного Завета, непомерно вытягиваются и причудливо изгибаются, как бы пронизанные таинственной вибрацией».

Еще более своеобразны рисунки из Утрехтской Псалтири, являющиеся не миниатюрами, а беглыми перьевыми рисунками без рамок, нанесенные теми же коричневыми чернилами – бистром – что и текст рукописи. 165 рисунков псалтири, состоящих из многих отдельных самостоятельных сцен, являются настоящим комиксом, иллюстрирующим и дополняющим написанное. Они словно прочерчены самим переписчиком под свежим впечатлением прочитанного и написанного, причем выполнены в столь же экспрессивной манере, что и миниатюры Евангелия Эббона. Художнику удалось здесь всего несколькими штрихами передавать индивидуальность и своеобразие каждого изображенного человека, животного, строения и части пейзажа. При всей условности рисунков автор проявляет глубокий интерес к элементам быта, архитектурным деталям, оружию и одежде. Рассматривать эти беглые перьевые рисунки, подмечая незаметные на первый беглый взгляд детали – истинное наслаждение. Если же дополнить это сопоставлением рисунка и текста, к которому он относится, можно попытаться проникнуть в сознание художника, понять мотивы, побудившие его сделать изображение именно таким, каким его видит зритель, осознать мысль и смысл образа, которые он желал донести до читателя Утрехтской Псалтыри, рисунки которой «пронизаны бурной динамикой. Среди намеченных беглыми штрихами холмов и долин мчатся, словно подхваченные вихрем, воины, путники, ангелы. Легкие тела их едва прикасаются к земле, одежды развеваются, головы наклонены вперед. Но при всей беглости рисунок удивительно точен и насыщен деталями. В маленьком домике или храме, затерявшемся сред холмов, художник не забывает показать портьеру на дверях, в сцене выезда на охоту умеет передать и нетерпение скачущих вокруг охотников собак, и трепетанье крыльев взлетающего сокола, и горячность резвого скакуна».

В завершение следует сказать насколько слов и о развернутой Карлом Великим масштабной строительной программе. О ней свидетельствует уже Эйнгард в «Жизни Карла Великого»: «На первое место среди подобных предприятий должны быть поставлены удивительной работы собор Богоматери в Аахене, мрамор для колонн которого специально привозился из Рима и Равенны… Начал он возводить и дворцы отличной архитектуры, один – неподалеку от Могонтиака, у поместья Ингильгейм, другой – в Новиомаге на реке Ваале, которая с южной стороны омывает остров батавов. Но особенно заботился Карл о восстановлении церквей, пришедших в упадок: он посылал соответствующие приказы священникам, а для надзора за исполнением отправлял своих посланцев».

К сожалению, до наших дней каролингские постройки почти не сохранились, и судить об их величии позволяет лишь незначительная их часть, хотя на основании изучения письменных источников и данных археологи подсчитано, что при Карле было построено 27 соборов, 232 монастыря и 65 дворцовых ассамблей.

Наиболее известным и пышным из этих сооружений стала, безусловно, Аахенская капелла, сведения о возведении которой сохранили разные источники, авторы которых прекрасно понимали уникальность строения. «Хроника Муассака» (Chronicon Moissiacense) содержит следующее упоминание об утверждении Аахена в качестве главной королевской столицы и развернувшейся там в связи с этим строительной программе: «Год 795: сделал он (Карл Великий – прим. автора) резиденцией своей город Аахен. Приказал он построить там собор дивной красоты: ворота его и кафедры были сделаны из бронзы. Он с усердием заботился о строительстве и следил, чтобы там было все, что требуется. Тут же он велел построить дворец, который назвал Латеранским, а затем приказал свезти туда сокровища из всех его королевств. Также приказал он соорудить там множество величественных построек». В «Деяниях Карла Великого» Ноткер Заика также уделил несколько строк сооружению Аахенской базилики: «Когда среди своих предприятий император Карл мог позволить себе некоторый отдых, он все же пожелал не оставаться в бездействии, но посвятил себя служению Богу, так что даже задумал построить в своем отечестве базилику по собственному плану, которая превосходила бы древние сооружения римлян, и уже радовался, что вскоре достигнет исполнения своего желания. Для этой постройки он созвал со всех стран, расположенных по эту сторону моря, художников и мастеров разного рода».

Построенная по образцу византийских центрических храмов IV–VI вв., она возводилась и богато украшалась в течение нескольких лет с 795 по 805 гг. архитектором Эйдом (Одом) из Меца. По завершению строительства капелла была освящена папой Львом III в честь Спасителя и Божьей Матери. Она представляет собой высокий центральный восьмиугольный (октагональный) зал диаметром в 15 м, окруженный более низким шестнадцатигранным деамбулаторием с галереями, диаметр которого составляет 29 м. Увенчивает капеллу куполообразный свод из восьми секций, поддерживаемых восемью мощными несущими столбами. Крайне интересным является решение второго этажа строения, имеющего двухъярусную аркаду на колоннах, что создает у зрителя впечатление трехэтажности здания. В целом Аахенская капелла стала выдающимся архитектурным памятником Раннего Средневековья, по сей день поражающим посетителей своим великолепием и мастерством инженерных решений. Выдающийся французский медиевист Жорж Дюби (1919–1996) в книге «Европа в Средние века» писал о значении соборов – наследников и продолжателей традиций Аахенской капеллы – для общества эпохи Средневековья: «Собор открыт миру. Это была публичная проповедь, безмолвная речь, обращенная ко всем верующим, но прежде всего демонстрация власти. Своими фасадами, похожими на крепостные, неприступными башнями, служившими им продолжением, собор говорил о верховной власти, о Христе-Царе. И стены его украшали скульптурные вереницы царей и епископов. Собор и в самом деле утверждал, что спасения достигают, соблюдая порядок и дисциплину, под контролем власти, или, точнее, двух сотрудничающих властей – епископа и государя. Кафедральный храм, возведенный в городе, этом источнике самого подвижного богатства, с тем, чтобы управлять им и использовать его, устанавливает соглашение между обновленными и возрожденными Церковью и монархией». Аахенская капелла действительно была наглядным выражением единения и мощи Церкви и Империи, совместными усилиями направлявшими вверенный Господом их попечению, наставлению и управлению народ Божий ко Спасению в Царствии Небесном.

Таким многообразным, внутренне противоречивым, но, несомненно, ярким было таинство культуры Каролингского Возрождения. Один из классиков знаменитой французской школы «Анналов» Жак Ле Гофф (1924–2014) замечал по поводу Каролингского Возрождения, что его культура «обычно не шла дальше почти что детских забав, столь соблазняющих варварские умы. Словопрения, загадки, ученые головоломки – все это напоминает игры и упражнения, предлагаемые современными журналами для развлечения. Королевская Академия была чем-то вроде светского увеселения, которому предавался кружок близких к государю лиц, которые именовали его ради забавы Давидом… Император, научившийся читать, но не писать, что было уже большим достижением для мирянина, как дитя забавлялся сделанными для него большими буквами, которые он по ночам угадывал ощупью под подушкой. Увлечение античностью чаще всего ограничивалось знакомством с нею по Кассиодору и Исидору Севильскому». Однако нельзя безоговорочно согласиться с этой во многом справедливой, но излишне категоричной оценкой. Благодаря поддержке франкских правителей, культура и искусство этого периода переживают расцвет, особенно заметный на резком контрасте с глубоким упадком VII – первой половины VIII вв. Каролингское Возрождение во многом послужило фундаментом для культуры последующих эпох, особенно для наследующего каролингское Оттоновского Ренессанса, а культурное развитие Европы более не прерывалось периодами культурной деградации и застоя.

Каролингское Возрождение с его обширной программой восстановления относительно массового образования и науки, с привлечением ко двору Карла малочисленных поначалу, но мощных европейских интеллектуалов, воспитавших следующие поколения учеников, развитием скрипториев и широко, основательно налаженного книжного дела с переписыванием богато украшенных миниатюрами драгоценных манускриптом, с развитием строительного дела было, безусловно, лишь в малой своей части отголоском Античности. Оно рождало новый христианский европейский мир, закладывало основы Европы эпохи Средневековья. И, снова же отчасти, оно было прообразом будущего классического европейского Возрождения, породившего, в конечном итоге, современную Европу, а вместе с ней и современный мир. Так осуществлялась неразрывная связь времен – Античность бросила свой отблеск на Империю Каролингов, из Каролингского Возрождения выросла средневековая Европа, сквозь культуру которой, отталкиваясь и в то же время щедро черпая из ее наследия, пророс Ренессанс.

Единая Франкская империя Каролингов ненадолго пережила своего создателя Карла Великого, отошедшего в мир иной в 814 г. С наследованием вопросов не возникло. На момент смерти франкского императора в живых оставался лишь его сын Людовик Аквитанский, которого Карл собственной властью короновал императорской короной еще в 813 г. Однако проблемы коренились за фасадом все еще прочной внешне, но крайней рыхлой изнутри монархии. Центральная власть, стремясь усилить свое влияние на местах, собственными действиями порождала своих будущих могильщиков: самовластных крупных землевладельцев-феодалов, не считавшихся ни с чем, кроме грубой силы. Усиливая позиции региональных управленцев-графов, уже Карл, сам того не желая, бросал в землю семя будущего регионального сепаратизма, который в условиях технологий и коммуникаций Раннего Средневековья расцветал тем пышнее, чем дальше находился местный князек-властитель от места пребывания императора. Земли и власть ускользали из рук императора уже при жизни старевшего Карла Великого, которому в 811 г. докладывали: «Твои посланцы не встречают больше повиновения, приказания твои в графствах не исполняются». «Достижения Карла Великого были одно, а его наследие – другое, – подводит неутешительные итоги правления первого императора франков один из ведущих британских специалистов по истории варварской раннесредневековой Европы Джон Майкл Уоллес-Хедрилл (1916–1985). – Его преемнику досталась пустая казна, продажная и мятежная свита, разваливающаяся империя, пораженная голодом и опустошаемая чумой, в сельских районах которой зачастую единственным законом была кровная месть. За видимостью единства и однородности стояло общество, раздираемое местническими интересами, не способное питать ни национальных, ни тем более имперских устремлений».

Впрочем, воцарившемуся после смерти отца Людовику Благочестивому (814–840) все еще удавалось поддерживать единство империи. В отличие от Карла Великого, император Людовик не стремился к далеким походам и масштабным завоеваниям, сосредоточившись на сохранении уже завоеванного и установлении в государстве всеобщего благочестивого порядка. Отныне государь мыслился не как воин, а как мудрый властитель и справедливый судья, блюститель мира и гарант всеобщего порядка, отвечавший за неукоснительное соблюдение заповедей Господа и будущее Спасение всех своих подданных. Анонимный автор пространной «Жизни императора Людовика», известный под прозвищем Астроном, свидетельствует, что этот правитель, напоминающий скорее иерея, чем воина, как нельзя лучше подходил для этой задачи. Если Карл, завоеватель и создатель государства, был схож с библейским царем Давидом, то Людовик, несомненно, был в этом сравнении мудрым Соломоном, продолжателем свершений отца, но уже преимущественно в мирном русле.

В нашей памяти этот тандем Карла и Людовика справедливо может вызвать также образы князей киевских Владимира Великого и его сына Ярослава Мудрого. И действительно, Людовик во многом продолжал программу отца, но уже на мирном поприще, причем, будучи в высшей степени религиозным человеком, с утроенным рвением сотрудничал с представителями Церкви. Епископы и аббаты крупных монастырей действительно стали важнейшей опорой его власти, развивая и отстаивая концепцию неразделимости империи и идею об особой природе королевской власти, призванной, прежде всего, служить делу укрепления истинной веры Христовой. В этом отношении именно при Людовике Благочестивом нашли свое максимально полное осознание и воплощение те принципы правления, которые путем проб и ошибок нащупывались Карлом Великим.

Итак, в деле приготовления страны ко Второму Пришествию Иисуса Христа и Страшному Суду Людовик Благочестивый преуспел не менее, если не более своего отца. Он покончил с фривольностью придворной жизни, процветавшей при Карле, заменив ее тихим смиренным благонравием. «Единство, упорядоченность – вот ключевые понятия нового императора Людовика… Как только Людовик вступил на престол, он тотчас занялся этим упорядочиванием, – пишет об этом в книге «Наследие Каролингов. IX–X вв.» знаменитый французский медиевист Лоран Тейс. – И для начала произвел чистку своего окружения, родственников, освобождаясь от вековых наслоений: многочисленные сестры императора были отправлены в монастыри для укрепления их целомудрия, а их любовники были удалены от королевского двора. Женщины с неопределенным положением, ведущие себя двусмысленно, живя на содержании у вельмож, были изгнаны. Очистив дворец от женщин и связанных с ними удовольствий, Людовик превратил его в ризницу Божественного храма, стремясь к чистоте, к которой Церковь с переменным успехом пыталась призвать мирское общество…».

При Людовике прекратила существование в качестве отдельного научно-образовательного центра, кружка интеллектуалов и клуба для проведения досуга придворная Академия. Последнее, кстати, совершенно не означает окончания Каролингского Возрождения. Просто отныне его главные центры окончательно переместились в крупные монастыри страны, которым Людовик оказывал всецелую поддержку. Дочерей Карла, собственных сестер, Людовик отправил в монастыри. Все было готово к вхождению подданных благочестивого императора в Царство Небесное. Проблема заключалась лишь в том, что ожидаемый конец света все никак не наступал, и нужно было как-то управляться не только с духовными, но и с сугубо светскими делами. Можно сказать, что противоречие между эсхатологическими ожиданиями и не вписывавшейся в них реальностью стала базовой онтологической проблемой Каролингской империи. Она могла собрать и удержать в своей власти множество народов и громадные территории лишь на некоторое, не слишком продолжительное время. Когда же современники начали осознавать, что конец времен при их жизни, а, возможно, даже при жизни их детей и внуков, не настанет, имперская машина начала сбоить из-за накопившихся в ней противоречий.

И одним из главнейших противоречий, грозивших разорвать империю, была традиционная для Франкской монархии еще со времен Меровингов необходимость выделения удельных владений для каждого из сыновей после смерти отца. С необходимостью упорядочить этот вопрос столкнулся уже Карл, в 806 г. разделивший свое государство между тремя своими сыновьями – Пипином Италийским, Людовиком Аквитанским и Карлом Юным. Этот документ о разделе владений стремился сохранить единство империи, но, вместе с тем, размывал ее фундамент. В изданных посмертно в 1888 г. лекциях харьковского профессора Михаила Назаровича Петрова (1826–1887) абсолютно справедливо сказано по этому поводу: «… так как материалом для этого величественного здания (империи Каролингов – прим. автора) служили древнегерманские учреждения, по натуре своей сильно противоположные таким идеям (восстановление империи – прим. автора), то из подобной комбинации несовместимых факторов и не могло выйти ничего прочного». О неразрешимых внутренних противоречиях, делавших сохранение невозможным, весьма наглядно свидетельствует уже сам документ 806 г. о разделении государства: «Всем вам известно, как Божья милость даровала нам трех сыновей… Итак, мы хотим, чтобы вы все были осведомлены, что мы желаем по милости Божьей оставить этих сыновей и при нашей жизни и после кончины наследниками нашего королевства и нашей империи. Мы вовсе не хотим, однако, передать им это королевство неразделенным вне всякого порядка как предмет для столкновений. Но мы делим все королевство на три части, назначая каждому ту, которой он должен править и которую будет защищать. Таким путем каждый, удовлетворенный своей долей согласно нашему распоряжению, постарается защищать границы своего королевства, соприкасающиеся с чужеземцами, сохранять мир и любовь с братом».

Таким образом, лишь смерти Пипина и Карла Юного уберегли империю от раздела уже в 814 г. и позволили Людовику единолично унаследовать все государство. Однако у этого императора также было трое своих сыновей, и он столкнулся с той же проблемой, что и его отец Карл Великий. Стремясь организовать и упорядочить будущую передачу власти после своей смерти, в 817 г. Людовик предпринял попытку того, что можно назвать выделением без раздела. Иными словами, он попытался выделить каждому из сыновей отдельные территориальные владения, сохранив при этом верховную власть надо всей империей лишь одному из них. Принятый с этой целью документ гласил: «Ни нам, ни нашим праведным советникам не представляется возможным из любви к нашим детям разрушить единство империи, которое Бог сохраняет нам во благо. Мы не хотели бы также нанести ущерб св. Церкви и подорвать ее могущество, на котором покоятся права всех королевств в целом». Императором и единственным наследником всей империи провозглашался, таким образом, старший сын Людовика по имени Лотарь, тогда как Пипину предоставлялось «долевое королевство» в виде Южной Галлии и Аквитании, а самый младший Людовик, впоследствии прозванный Немецким, получал обширную Баварию и смежные марки.

С одной стороны, в 817 г. был сделан шаг вперед по сравнению с хартией 806 г. о разделе королевств. Карл Великий не упоминал в своем документе о наследовании титула императора лишь одним из сыновей, что позволяет исследователями предположить, что его либо могли наследовать в равной степени все сыновья, либо вообще не получал никто. На момент принятия документа о разделе Карл все еще находился в сложном процессе осознания природы своего императорского статуса и вполне мог считать его уникальным и не передающимся по наследству. В хартии 806 г. император лишь подчеркивал, что сыновья должны проявлять послушание по отношению к нему самому: «И сыновья наши должны быть нам послушны, равно как и народ наш, Богом возлюбленный, обязан подчиниться нам так же, как пристало сыновьям подчиняться отцу своему, а также своему королю и императору». С другой стороны, в новом разделе 817 г. Людовик отошел от давнего меровингского принципа, согласно которому «долевые королевства» нарезались чересполосно, предупреждая тем самым поползновения к открытому сепаратизму. Теперь братья-короли получили компактные территориальные уделы, которые вполне могли существовать как отдельные государства. И уже тогда в их очертаниях начнут угадываться территории будущих европейских государств трех отдельных народов – французов, немцев и итальянцев.

Сложившаяся система с ее зыбким равновесием оказалась нарушена, когда от нового брака у Людовика родился очередной сын, названный Карлом (со временем он получил прозвище Лысый), для которого в 833 г. выкроили отдельные наследные земли – Алеманнию. При этом Лотарю, помимо его территориальных владений должен был остаться лишь пустой императорский титул без какой-либо реальной власти над областями, доставшимся братьям. Это вызвало недовольство старшего наследника, стремившегося сохранить единство империи и опиравшегося на поддержку духовенства. Опираясь на сторонников целостности государства, Лотарь силой заставил отца отречься от престола, и хотя вскоре Людовику удалось вернуть себе власть, о прежнем спокойствии оставалось лишь мечтать. В стране продолжилась борьба между кликами знати, отстаивавшими либо свои региональные, либо общеимперские интересы. Ко всему этому следует добавить господство натурального хозяйства, замкнутость отдельных областей и районов государства, даже отдельных имений, слабое развитие городов и торговли. Все это способствовало неизбежному распаду империи.

После смерти Людовика Благочестивого в 840 г. братья возобновили усобицы с удвоенной силой. На этот раз против императора Лотаря (840–855) выступили оба младших брата – Людовик Немецкий (843–876) и Карл Лысый (843–877) (Пипин Аквитанский к тому времени уже умер в 838 г.). 25 июня 841 г. младшие братья разгромили армию Лотаря в битве при Фонтене (Фонтенуа). А в следующем 842 г. 14 февраля произошло событие, иногда называющееся Днем рождения Европы – Людовик Немецкий и Карл Лысый заключили под г. Страсбургом соглашение о продолжении борьбы с Лотарем до полной победы над ним. При этом для современных европейцев важен даже не этот договор, а упоминание в истории Нитхарда о клятве, которую каждый из королей произнес на своем национальном языке – романском, основой будущего французского (Карл Лысый), и германском, основой будущего немецкого (Людовик Немецкий).

Не имея достаточных войск для сопротивления объединенным силам двух младших братьев, Лотань согласился на раздел государства, закрепленный Верденским договором 843 г. Сам он сохранил за собой формальный титул императора, но без каких-либо особых прав в отношении своих братьев, которые стали отныне абсолютно самостоятельными королями. Согласно произведенному разделу Лотарю достались Италия и земли между Рейном на востоке и Маасом, Шельдой, Сеной и Роне на западе, включая Бургундию, а также два ключевых имперских города – Рим и Аахен. Земли к востоку от Рейна получил Людовик Немецкий, земли к западу от владений Лотаря достались Карлу Лысому. Таким образом, Каролингская империя распалась на три части, положившие начало будущим Франции, Германии и Италии. При этом для самих современников этот раздел еще не имел значения окончательного распада империи. Сохранялся титул императора, признавался его особый статус. Долго еще по инерции продолжало жить представление о некоем условном единстве государства, однако центробежные силы давали о себе знать все сильнее и сильнее с каждым годом.

Власть Каролингов ослабевала с каждым десятилетием. В самом конце IX в. восстановить единство империи ненадолго удалось Карлу Толстому (880–887), однако он вскоре был низложен на собрании знати. На обломках государства Каролингов возникло семь королевств с выборной королевской властью: Франция (причем Францией в то время называлась не вся территория современной Франции, а лишь ее северная часть), Германия, Италия. Отдельно существовали также королевство Прованс, королевство Бургундское, Лотарингия и королевство Наварра за Пиренеями. Династия Каролингов во Франции, представленная все более невзрачными королями, окончательно сошла с политической арены в 987 г. Последним ее представителем стал Людовик V Ленивый (986–987), само прозвище которого вызывает в памяти судьбу последних королей династии Меровингов. Созданная Карлом Великим империя окончательно умерла, дав возможность родиться классической средневековой Европе.

Эпитафией по Каролингской империи франков может быть надпись, нанесенная, по свидетельству Эйнгарда, на золоченой арке над гробницей ее создателя.

Агафий. О царствовании Юстиниана / Вступ. ст., пер., прим. М. В. Левченко. М., 1953.

Аммиан Марцеллин. Римская история / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни; вступ. ст., научн. ред. текста Л. Ю. Лукомского. СПб., 1996.

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах / Вступ. ст. А. Гуревича. М., 1975.

Валафрид Страбон. Садик. Вандальберт Прюмский. О названиях, знаках Зодиака, культурах и климатических свойствах двенадцати месяцев. Марбод Реннский. Лапидарий / Ред. Ю. Ф. Шульц. М., 2000.

Григорий Турский. История франков / Изд. подгот. В. Д. Савукова. М., 1987.

Династия Каролингов. От королевства к империи, VIII–IX века. Источники / Состав. и общ. ред. А. И. Сидоров. СПб., 2019.

Древние германцы: Сборник документов / Сост. Б. Н. Граковым, С. П. Моравским и А. И. Неусыхиным; Вводн. ст. и ред. А. Д. Удальцова. М., 1937.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica / Лат. текст; вступ. ст., пер. и коммент. Е. Ч. Скржинской. М., 1960.

Каролингская эпоха. Из истории Западной Европы в раннее Средневековье: Сборник документов. Казань, 2002.

Историки эпохи Каролингов / Отв. ред. А. И. Сидоров. М., 1999.

История Средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых / Сост. М. Стасюлевич. Т. 1. Период первый: От Карла Великого до Крестовых походов. 768–1096 гг. 3-е изд. СПб., 1906.

История Средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых / Сост. М. Стасюлевич. Т. 2. Период второй: От падения римской империи до Карла Великого. 476–771 гг. 3-е изд. СПб., 1902.

Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии // Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. 1. Анналы. Малые произведения / Изд. подгот. А. С. Бобович, Я. М. Боровский, М. Е. Сергеенко. Л., 1970. С. 353–373.

Латинские панегирики / Пер. с лат., вступ. ст. и комм. И. Ю. Шабага. М., 2016.

Лев VI Мудрый. Тактика Льва / изд. подгот. В. В. Кучма. СПб., 2012.

Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта / В пер. с греч. В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского, с предисл. О. М. Боданского. М., 1884.

Павел Диакон. История лангобардов. М., 2008.

Памятники средневековой латинской литературы IV–VII веков / Отв. ред. С. С. Аверинцев и М. Л. Гаспаров. М., 1998.

Памятники средневековой латинской литературы IV–IX веков / Отв. ред. М. Е. Грабарь-Пассек, M. Л. Гаспаров. М., 1970.

Памятники средневековой латинской литературы. VIII–IX века / Под ред. М. Л. Гаспарова. М., 2006.

Памятники средневековой латинской литературы X–XII веков / Отв. ред. М. Е. Грабарь-Пассек, M. Л. Гаспаров. М., 1972.

Памятники средневековой латинской литературы. X–XI века / Под ред. М. Л. Гаспарова. М., 2011.

Песни о Гильоме Оранжском / Изд. подгот. Ю. Б. Корнеев, А. Д. Михайлов. М., 1985.

Песнь о Роланде. Старофранцузский героический эпос / Изд. подгот. И. Н. Голенищев-Кутузов, Ю. В. Корнеев, А. А. Смирнов, Г. А. Стратановский. М.; Л., 1964.

Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро. М., 1976.

Поліптик абата Ірмінона / Вид. О. М. Лугового. Одеса, 2019.

Прокопий из Кесарии. Война с готами / Пер. с греч. С. П. Кондратьева, вступ. ст. З. В. Удальцовой. М., 1950.

Римские историки IV века. М., 1997.

Рихер Реймский. История / Пер. с лат., коммент., статья А. В. Тарасовой. М., 1997.

Саксон Анналист. Хроника. 741–1139 / Пер. И. В. Дьякнова. М., 2012.

Салическая правда / Пер. Н. П. Грацианского. М., 1950.

Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей / Перев. с лат., предисл. и примеч. М. Л. Гаспарова и Е. М. Штаерман; Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана / Перев. С. Н. Кондратьева; Послесл. М. Л. Гаспарова; Примеч. А. И. Любжина и О. Д. Никитского. М., 1999.

Свод древнейших письменных известий о славянах / Сост. Л. А. Гиндин, С. А. Иванов, Г. Г. Литаврин. Т. 1 (I–VI вв.). М., 1994.

Свод древнейших письменных известий о славянах / Сост. С. А. Иванов, Г. Г. Литаврин, В. К. Ронин. Т. 2 (VII–IX вв.). М., 1995.

Стратегикон Маврикия / Изд. подгот. В. В. Кучма. СПб., 2004.

Теган. Деяния императора Людовика / Пер. с лат., коммент., статья А. И. Сидорова. СПб., 2003.

Храбан Мавр. О воспитании клириков / Пер. с лат. М. А. Таривердиевой // Антология педагогической мысли христианского Средневековья / Мавр Храбан. – Т. 1. – М.: Прогресс-Культура, 1994. – С. 317–341.

Хроники длинноволосых королей / Сост. Н. Горелов. М., 2006.

Хроники Фредегара / Пер. с лат., коммент., вступ. ст. Г. А. Шмидта. СПб., 2015.

Эйнхард. Жизнь Карла Великого. М., 2005.

Ададуров В. Історія Франції. Королівська держава та створення нації (від початків до кінця XVIII століття). Львів, 2002.

Адамс Дж. Европа в эпоху Средневековья. Десять столетий от падения Рима до религиозных войн. 500–1500 гг. М., 2019.

Альфан Л. Варвары. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний ХІ века. СПб., 2003.

Альфан Л. Великие империи варваров. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний XI века. М., 2006.

Антонова Е. Б. Проблемы свободы в философских дискуссиях Каролингского возрождения: Автореф. дисс… канд. философ. наук. М., 1985.

Арзаканян М. Ц., Ревякин А. В., Уваров П. Ю. История Франции. М., 2005.

Артамонов С. Д. Сорок веков мировой литературы. В 4 кн. Кн. 2. Литература средних веков. М., 1997.

Балакин В. Д. Идея империи и имперская традиция в Раннем средневековье // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 2008. № 6. С. 76–87.

Бартольд В. Карл Великий и Харун ар-Рашид // Христианский Восток. 1912. Т. 1. С. 69–94.

Басовская Н. Карл Великий и его империя // Знание-сила. 1997. № 7. С. 123–129.

Бауэр С. У. История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов. М., 2016.

Беркут Л. Карл Великий, франкская образованность и литература его времени. Варшава, 1912.

Беспалова Н. Ю. Династия Каролингов, определившая судьбу Европы // Наука и техника. 2007. № 8. С. 62–68.

Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в средние века. М., 1991.

Бродель Ф. Ідентичність Франції. Книга 1. Простір та історія. К., 2013.

Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе. М., 2010.

Буданова В. П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. М., 2000.

Буданова В. П., Горский А. А., Ермолова И. Е. Великое переселение народов: Этнополитические и социальные аспекты. СПб., 2011.

Буяров Д. В. Мировоззрение и сочинения Сидония Аполлинария в контексте позднеантичной культуры. Благовещенск, 2009.

Бьюри Дж. Б. Варвары и Рим. Крушение империи. М., 2013.

Валовая Т. Д. Искушение Европы. Исторические портреты. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2011.

Васильев А. Карл Великий и Харун ар-Рашид // Византийский временник. 1913. Т. 20. С. 63–116.

Верещагин С. Г. Роль законодательства в становлении и развитии государственности во Франкском королевстве в VI–IX вв. Капитулярии // Право и политика. 2014. № 10 (178). С. 1536–1546.

Всемирная история: в 10 томах. М., 1957. Т. 3.

Всемирная история: в 24 т. Т. 7. Раннее средневековье. Минск, 1998.

Всемирная история: в 6 томах. Т. 2. Средневековые цивилизации Запада и Востока. М., 2012.

Всеобщая история искусств. Т. 2. Искусство Средних веков. Кн. 1 / Под общ. ред. Б. В. Вейнмарна и Ю. Д. Колпинского. М, 1960.

Возлюблю слово как ближнего. Учебный текст в позднюю Античность и ранее Средневековье: исследование состава школьного канона III–XI вв. / Под ред. М. Р. Ненароковой. М., 2017.

Воскобойников О. С. Тысячелетнее царство (300–1300). Очерк христианской культуры Запада. М., 2014.

Вязигин А. С. Идеалы «Божьего царства» и монархия Карла Великого. СПб., 1912.

Гарипзанов И. Х. Рецепция античного наследия в Каролингскую эпоху: Имперский код власти и проблема «Каролингского возрождения» // Средние века. 2006. Т. 66. С. 3–22; Т. 67. С. 116–139.

Грацианский Н. О материальных взысканиях в варварских правдах // Историк-марксист. 1940. № 7. С. 54–64.

Гуревич А. Я. Проблемы средневековой культуры. М., 1981.

Данилова Г. М. Возникновение феодальных отношений у франков VI–VII вв. Петрозаводск, 1959.

Данилова Г. М. Сельское хозяйство у франков по Салической и Рипуарской «правдам» // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института имени А. И. Герцена. 1948. Т. 68. C. 115–133.

Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. М., 1984.

Данилова И. Е. От Средних веков к Возрождению. М., 1975.

Дворецкая И. А., Залюбовина Г. Т., Шервуд Е. А. Кровная месть у древних греков и германцев. М., 1995.

Девиосс Ж., Руа Ж.-А. Битва при Пуатье (октябрь 733 г.). СПб., 2003.

Джонс А. Х. М. Гибель античного мира. Ростов-на-Дону, 1997.

Джонс Т., Эрейра А. Варвары против Рима. М., 2010.

Добиаш-Рождественская О. А. Культура западноевропейского Средневековья. М., 1987.

Домановский А. Н. Загадки истории. Византия. Харьков, 2016.

Дряхлов В. Н. Борьба церкви с язычеством в королевстве Меровингов // Вопросы истории. 2010. № 1. С. 119–125.

Дряхлов В. Н. «Верная улика» в восприятии «Салической Правды» // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. 2018. Т. 23. № 6. С. 116–123.

Дряхлов В. Н. Войны германских племен с Римом в ІІІ в. и их влияние на развитие древнегерманского общества на Рейне // Вестник древней истории. 1987. № 2. С. 151–168.

Дряхлов В. Н. В священных рощах Вотана. Очерк из истории древнегерманских верований. Киров, 1999.

Дряхлов В. Н. «Салическая правда» как источник о проявлениях язычества среди франков // Мир Евразии: от древности к современности: сборник материалов Всероссийской научной конференции (г. Уфа, 16 марта 2018 г.). Уфа, 2018. С. 88–94.

Дряхлов В. Н. Христианизация Западной Европы на заре Средневековья // Преподавание истории в школе. 2005. № 9. С. 16–21.

Дряхлов В. Н. Языческие реликты в судебных обычаях франков по «Салической правде» / Труды Кировского филиала МГЮА. Киров, 1999. № 3. С. 234–239.

Дряхлов В. Н. Языческие святилища в королевстве Меровингов // Этнографическое обозрение. 2005. № 5. С. 78–84.

Дряхлов В. Н. Языческое противодействие христианизации в Западной Европе в раннее средневековье // Вопросы истории. 2007. № 1. С. 21–38.

Дюмезиль Б. Королева Брунгильда. СПб., 2012.

Дюмезиль Б. Письма об общей пользе. Определение и восхваление общественного блага в письмах эпохи Меровингов [Электронный ресурс]. Vox medii aevi. 2017. Vol. 1(1). С. 71–89.

Земляков М. В. «Варварские правды» как источник легитимации королевской власти V–IX вв.: соотношение исторического и мифологического контекстов // Исторический факт как аргумент политической полемики. М., 2011. С. 49–70.

Земляков М. В. Право раннего Средневековья в контексте эпохи: к вопросу о заимствованиях в тексте древнейшей редакции Салической правды // История. Электронный научно-образовательный журнал. 2017. Вып. 6 (60). Т. 8.

Земляков М. В. Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье: Дисс… канд. ист. наук. М., 2015.

Золотарев А. Ю. Судебная система у салических франков в VI–VII вв. // Новик. Сборник научных работ аспирантов и студентов Воронежского государственного университета. Воронеж, 2000. Вып. 3. С. 35–47.

Илларионов С. А. Германские города в раннее Средневековье // Вопросы истории. 2010. № 1. C. 164–168.

Історія європейської цивілізації. Середньовіччя. Варвари. Християни. Мусульмани / За ред. Умберто Еко. Харків, 2018.

Історія середніх віків: навч. посіб. для студ. вищ. навч. закл. спец. «Історія». Т. 2 / Ліхтей І. М., Надтока Г. М., Король В. Ю.; за заг. ред. Г. М. Надтоки. К., 2018.

История Европы с древнейших времен до наших дней. Т. 2. Средневековая Европа. М., 1992.

История зарубежной литературы. Средние века и Возрождение / M. П. Алексеев, В. M. Жирмунский, С. С. Мокульский, А. А. Смирнов; Предисл. Н. А. Жирмунский и З. И. Плавскина. 4-е изд. М., 1987.

История искусства зарубежных стран. Средние века, Возрождение / Под. ред Ц. Г. Нессельштраус. М., 1982.

История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма: в 3-х т. Т. 1. Формирование феодально-зависимого крестьянства. М., 1985.

История Франции / Под общей ред. Ж. Карпантье, Ф. Лебрена, Э. Карпантье [и др.]; предисл. Ж. Ле Гоффа. СПб., 2008.

История Франции в 3-х т. Т. 1. М., 1972.

История частной жизни. Т. 1. От Римской империи до начала второго тысячелетия / Под ред. Ф. Арьеса и Ж. Дюби. М., 2014.

Казанский М. М., Перен П. Королевские и вождеские погребения раннемеровингского времени в Галлии: состояние исследований // Краткие сообщения Института археологии. 2014. № 234. С. 262–286.

Казанский М. М., Перен П. Могила Хильдерика (481/482 г.): состояние исследований // Краткие сообщения Института археологии. 2005. № 218. С. 24–42.

Капранова Е. Ю. Роль каролингских капитуляриев в формировании феодального права собственности // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1993. № 1. С. 29–41.

Карл Великий. Реалии и мифы. М., 2001.

Каролингское Возрождение // Практикум по истории средних веков. Ч. 1. Раннее западноевропейское средневековье. Воронеж, 1999. С. 193–199.

Карсавин Л. П. Из истории духовной культуры падающей римской империи. Политические взгляды Сидония Аполлинария. СПб., 1908.

Коростелин В. А. Варвары – федераты и падение Рима (об эволюции, типологии и классификации позднего федератства в ІV–V вв. н. э.) // Вестник Московского университета. Серия «История». 2006. № 1. С. 44–69.

Кенигсбергер Г. Средневековая Европа. 400–1500 годы. М., 2001.

Колесницкий Н. Ф. Этнические и политические образования у германцев I–V вв. // Средние века. 1985. Вып. 48. С. 5–26.

Колосовская Ю. К. Рим и мир племен на Дунае. I–IV вв. н. э. М., 2000.

Кондратьев А. Н. Алкуин и Оффа, король Мерсии (по материалам писем «галльского наставника») // Ученые записки Казанского университета. Серия «Гуманитарные науки». 2009. Т. 151. Кн. 2. Ч. 1. С. 124–129.

Корецкий В. М. Лекции по истории государства и права. Военный строй Франкского государства. Харьков, 1947.

Корецкий В. М. Лекции по истории государства и права. М., 1947.

Корсунский А. Р., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). М., 1984.

Крижановська О. О., Крижановський О. П. Історія Середніх віків. Вступ до історії західноєвропейського Середньовіччя. К., 2006.

Кунчке Х. Франкские «правды» в свете проблем складывания феодальной общественной формации // Вопросы истории государства и права Германии и Швейцарии. Сборник научных трудов ВЮЗИ. М., 1985. С. 37–54.

Лависс Э. История Франции в раннее Средневековье. Блок Г. Начала. Галлия независимая и римская Галлия; Шарль Байе, Кретьен Пфистер, Артюр Кленкоз. Христианство, варвары, Меровинги и Каролинги. СПб., 2018.

Лебек С. Происхождение франков. V–IX вв. М., 1993.

Левандовский А. П. Белый слон Карла Великого // Прометей. Историко-биографический альманах. М., 1972. Т. 9. С. 309–315.

Левандовский А. П. Карл Великий. М., 1999.

Левандовский А. П. К вопросу о возникновении и распаде средневековых народностей (Франкская народность) // Вопросы истории. 1968. № 11. С. 94–103.

Левандовский А. П. Об этническом составе империи Каролингов // Вопросы истории. 1952. № 7. С. 109–129.

Левандовский А. П. Франкская империя Карла Великого. «Евросоюз» Средневековья. М., 2013.

Ле Гофф Ж. История Европы, рассказанная детям. М., 2010.

Ле Гофф Ж. Рождение Европы. СПб., 2008.

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. Екатеринбург, 2005.

Ле Жан Р. Каролингские элиты и король в середине ІХ века статус и верность // Французский ежегодник 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV. М., 2014. С. 27–42.

Лиман С. И. Империя Карла Великого в курсах лекций и исследованиях медиевистов украинских земель Российской империи (XIX – начало XX вв.) // Древности 2014–2015. Харьковский историко-археологический ежегодник. Вып. 13. Харьков, 2015. С. 320–329.

Лот Ф. Последние Каролинги. СПб., 2001.

Лыс Д. П. Воинская повинность при Каролингах // Ученые записки Московского городского педагогического института имени В. П. Потемкина. 1948. Т. 8. Кафедра истории средних веков. Вып. 1. С. 49–60.

Лыс Д. П. Роль католической церкви во Франкском государстве при Каролингах // Ученые записки Московского областного педагогического института имени Н. К. Крупской. 1971. Т. 288. Вып. 13. С. 98–120.

Лэмб Г. Карл Великий. Основатель империи Каролингов. М., 2002. (беллетризованная биография)

Любимов Л. Д. Искусство Западной Европы. Средние века. Возрождение в Италии. М., 1976.

Львова Е. П., Фомина Н. Н., Некрасова Л. М., Кабкова Е. П. Мировая художественная культура. От зарождения до XVII века (Очерки истории). СПб., 2006.

Люблинская А. Д., Прицкер Д. П., Кузьмин М. Н. Очерки истории Франции с древнейших времен до окончания первой мировой войны. Л., 1957.

Майорова Е. История Меровингов. М., 2017.

Мажуга В. И. Королевская власть и церковь во франкском государстве VI в. // Политические структуры эпохи феодализма в Западной Европе (VI–XVII вв.). Л., 1990. С. 46–70.

Малов В. Н. Меровинги // Вопросы истории. 2000. № 6. С. 150–157.

Мельгунов С. Карл Великий. М., 1890.

Мировая хедожественная культура. В 2-х тт. Т. 1 / Б. А. Эренгросс, Е. А. Ботвинник, В. П. Комаров и др.; Под ред. Б. А. Эренгросс. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005.

Михайлов А. Д. Средневековые легенды и западноевропейские литературы. М., 2006.

Михайлов А. Д. Французский героический эпос. Вопросы поэтики и стилистики. М., 1995.

Михаловская Н. С. Каролингский иммунитет // Средние века. 1946. Вып. 2. С. 37–42.

Мор Х. «Ренессанс» и Ренессанс. Рецепция древней культуры в средние века как всемирно-историческая проблема // Средние века. 1976. Т. 40. С. 182–199.

Мюссе Л. Варварские нашествия на Европу германский натиск. СПб., 2006.

Немировский В. Политическая борьба в Каролингской империи накануне ее распада // Ученые записки Коломенского педагогического института. 1947. Т. 3.

Неретина С. С. Прецедент «Салического закона» // Неретина С. С. Верующий разум. Книга бытия и Салический закон. Архангельск, 1995. С. 246–281.

Нессельштраус Ц. Г. Искусство Западной Европы в средние века. Л.; М., 1964.

Нессельштраус Ц. Г. Искусство раннего Средневековья. М., 2000.

Норман А. В. Б. Средневековый воин. Вооружение времен Карла Великого и Крестовых походов. М., 2008.

Оман Ч. Темные века европейской истории. От падения Рима до эпохи Ренессанса. М., 2020.

Орт Э. О королевской казне и земельном кадастре. Развитие налогов во Франкском государстве // Все начиналось с десятины / Пер. с нем. Общ. ред. и вступ. ст. Б. Е. Ланина. М., 1992. С. 125–141.

Остапенко П. В. История тайной войны в Средние века. Византия и Западная Европа. М., 2008.

Павлюк А. Франки ранніх Меровінгів між Pax Romana та Pax Barbarica // Вісник Прикарпатського університету. Історія. 2012. Вип. 22. С. 135–142.

Пакуль Н. Итальянская политика Карла Великого // Учені записки Харківського державного університету імені О М. Горького. 1940. № 19. Ювілейне видання. CXXXV 1805–1940. С. 105–115.

Панофски Э. Ренессанс и «ренессансы» в искусстве Запада. М., 1998.

Патцольд Ш. Епископы, социальное происхождение и организация местной власти около 500 года [Электронный ресурс]. Vox medii aevi. 2017. Vol. 1(1). С. 18–49.

Петрушевский Д. М. Очерки из истории средневекового общества и государства / Под общ. ред. М. А. Морозова, вступ. ст. Г. Е. Лебедевой, В. А. Якубского. СПб., 2003.

Пильгун А. В. Вселенная средневековья. М., 2011.

Пирен А. Империя Карла Великого и Арабский халифат. Конец античного мира. М., 2011.

Рамм Б. Я. «Каролингское Возрождение» и проблемы школьной образованности в раннем средневековье // Ученые записки Ленинградского педагогического института имени М. Н. Покровского. 1940. Т. 5. Вып. 1. С. 89–116.

Рамм Б. Я. К вопросу об источниках по истории школы в каролингскую эпоху // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института имени А. И. Герцена. 1948. Т. 68. Кафедра истории древнего мира и кафедра истории средних веков. Сборник памяти проф. А. Е. Кудрявцева. С. 135–142.

Роменский А. А. Константин Великий – Хлодвиг – Владимир Святославич: парадигмы воспринятия крещения в раннем средневековье // «Византийская мозаика»: Сборник публичных лекций Эллино-византийского лектория при Свято-Пантелеимоновском храме / Ред. проф. С. Б. Сорочан; сост. А. Н. Домановский. Вып. 2. Харьков, 2014. С. 121–136.

Ронин В. К. Воспитание молодого аристократа в каролингское время // Западноевропейская средневековая школа и педагогическая мысль. Сборник научных трудов / Под ред. К. И. Салимовой и В. Г. Безрогова. М., 1990. С. 54–69.

Ронин В. К. Франки и другие народы в каролингской литературе // Западноевропейская средневековая словесность. М., 1985. С. 162–180.

Ронин В. К. Франки, вестготы, лангобарды в VI–VШ вв.: политические аспекты самосознания // Одиссей. Исследования по социальной истории и истории культуры. М., 1989. С. 146–153.

Роулинг М. Европа в Средние века. Быт, религия, культура. М., 2005.

Садретдинов Г. К. Суд Салической правды в интерпретации Фюстеля де Куланжа // Седретдинов Г. К. Историографические этюды. Омск, 2003. С. 10–23.

Санников С. В. Крещение короля Хлодвига в свете «брачной дипломатии» эпохи Великого переселения народов // Universum: Общественные науки: электрон. научн. журн. 2017. № 8(38). URL: http://7universum.com/ru/social/archive/item/5095

Санников С. В. Представление о преступном деянии в раннесредневековой германской правовой культуре: соотношение частного и публичного начал // Древнее право. Ius antiquum. 2009. № 2.

Саркисиан Г. А. Архитектура времени Каролингов // Всеобщая история архитектуры. Т. 4: Архитектура Западной Европы. Средние века / Отв. ред. А. А. Губер. Л.; М., 1966. С. 45–65.

Селицкий А. И. К вопросу о генезисе королевской власти у древних германцев // Скандинавские чтения 1998 года. Этнографические и культурно-исторические аспекты. СПб., 1999. С. 61–69.

Семченков Я. С. Карл Великий – король-воин // Сержант. 1998. № 7.

Сергеев И. П. Римская империя в ІІІ веке нашей эры. Проблемы социально-экономической истории. Харьков, 1999.

Серовайский Я. Д. О понятии terra salica в Салической правде // Средние века. 2002. Вып. 63. С. 11–42.

Серовайский Я. Д. Развитие прав феодальной собственности на леса и пастбища на территории Франции (VI–IX вв.): Методическое пособие. Алма-Ата, 1978.

Серовайский Я. Д. Сообщения Цезаря об аграрном строе германцев в соотношении с данными новейших археологических исследований // Средние века. 1997. Вып. 60. С. 5–36.

Сидоров А. И. В ожидании Апокалипсиса. Франкское общество в эпоху Каролингов, VIII–X века. СПб., 2018.

Сидоров А. И. Каролингская аристократия глазами современников // Французский ежегодник 2001. М., 2001. С. 40–62.

Сидоров А. И. Организация власти во Франкском королевстве в VIII–IX вв. // Средние века. 2003. Вып. 64. С. 3–34.

Сидоров А. И. Отзвук настоящего. Историческая мысль в эпоху каролингского возрождения. СПб., 2006.

Сидоров А. И. Историческая книга во времена Каролингов в контексте книжной культуры франков (VIII–X вв.). СПб., 2015.

Словарь средневековой культуры / Под. ред. А. Я. Гуревича. 2-е изд., испр. и доп. М., 2007.

Смирнов С. В конце пятого века… // Знание – сила. 1984. № 5. С. 36–39.

Сорочан С. Б. История культуры Европы. Средние века: Курс лекций. Харьков, 2017.

Старостин Д. Н. Между Средиземноморьем и варварским пограничьем. Генезис и трансформация представлений о власти в королевстве франков. М., 2017.

Старостин Д. Н. От Поздней Античности к Раннему Средневековью. Формирование структур власти в королевстве франков в период правления Меровингов (V–VIII вв.). СПб., 2017.

Стукалова Т. Ю. Институты власти и должности во Франкском королевстве в VI-Χ вв. // Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время. М., 2011. С. 13–43.

Суровень Д. А. Правовое положение населения по «Саличесной правде»: к вопросу о сущности варварских обществ и государств // Историко-правовые проблемы: Новый ракурс. Курск, 2015. Вып. 14. С. 87–151.

Тейс Л. Наследние Каролингов. М., 1993.

Тессье Ж. Крещение Хлодвига (25 декабря 496 года?). М., 2016.

Тодд М. Варвары. Древние германцы. Быт, религия, культура. М., 2005.

Тьерри О. Рассказы о временах Меровингов. СПб., 1864.

Тяжелов В. Н. Искусство Средних веков в Западной и Центральной Европе. М., 1981.

Тяжелов В. Н., Сопоцинский О. И. Искусство Средних веков. М., 1975.

Удальцов А. Д. Родовой строй у древних германцев // Из истории западноевропейского феодализма. М.; Л., 1934. С. 7–27.

Уикхем К. Средневековая Европа: От падения Рима до Реформации. М., 2018.

Уоллес-Хедрилл Дж.-М. Варварский Запад: Раннее Средневековье: 400–1000. СПб., 2002.

Усков Н. Ф. Христианство и монашество в Западной Европе раннего средневековья. СПб., 2001.

Фалалеева И. Н. Правовая обрядность у салических франков: попытка интерпретации // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 5. 2009. № 11. С. 49–55.

Федонников Н. А. Места погребений королей франков из династии Меровингов [Электронный ресурс]. Vox medii aevi. 2017. Vol. 1(1). С. 90–105.

Фортинский Ф. Причины распадения монархии Карла Великого. К., 1872.

Фортунатов А. А. Алкуин и его ученики (фрагменты исследования) // Ученые записки Московского городского педагогического института имени В. П. Потемкина. 1948. Т. 8. Кафедра истории средних веков. Вып. 1. С. 5–48.

Фортунатов А. А. Алкуин как деятель Каролингского Возрождения // Ученые записки Московского городского педагогического института. 1941. Т. 3. Кафедры исторического факультета. Вып. 1. С. 26–46.

Фортунатов А. А. Возникновение средневековой школы // Западноевропейская средневековая школа и педагогическая мысль / Под ред. К. И. Салимовой и В. Г. Безрогова. М., 1990. С. 117–129

Фурасьев А. Г. Эпоха Меровингов. Орлы Рима и вороны Вотана. СПб., 2007.

Хизер П. Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть. М., 2015.

Фюстель де Куланж Нума Дени. История общественного строя древней Франции / Фюстель де-Куланж; Пер. под ред. [и с предисл.] И[в]. М. Гревса. Т. 1. Римская Галлия. СПб., 1901.

Фюстель де Куланж Нума Дени. История общественного строя древней Франции / Фюстель де-Куланж; Пер. под ред. [и с предисл.] И[в]. М. Гревса. Т. 2. Германское вторжение и конец империи. СПб., 1904.

Фюстель де Куланж Нума Дени. История общественного строя древней Франции / Фюстель де-Куланж; Пер. под ред. [и с предисл.] И[в]. М. Гревса. Т. 3. Франкская монархия. СПб., 1907.

Фюстель де Куланж Нума Дени. История общественного строя древней Франции / Фюстель де-Куланж; Пер. под ред. [и с предисл.] И[в]. М. Гревса. Т. 4. Аллод и сельское поместье в меровингскую эпоху. СПб., 1907.

Фюстель де Куланж Нума Дени. История общественного строя древней Франции / Фюстель де-Куланж; Пер. под ред. [и с предисл.] И[в]. М. Гревса. Т. 5. Начало феодального строя: (Бенефиций и патронат в меровингскую эпоху). СПб., 1910.

Фюстель де Куланж Нума Дени. История общественного строя древней Франции / Фюстель де-Куланж; Пер. под ред. [и с предисл.] И[в]. М. Гревса. Т. 6. Перерождение королевской власти в каролингскую эпоху. СПб., 1916.

Хэгерман Д. Карл Великий. М., 2003.

Циркин Ю. Б. «Генеральские государства» на территории Западной Римской империи // «Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира». Вып. 12. Санкт-Петербург, 2013. С. 462–472.

Чернявский С. Н. Империя Каролингов: Рождение Запада. М., 2018.

Шеймин П. Франкское королевство и монархия // Записки Императорского Новороссийского университета. Одесса, 1889. Т. 49. С. 51–490.

Шкаренков П. П. Авит Вьеннский о крещении Хлодвига: дискурс, образ, вызов // Новый филологический вестник. 2017. № 4. С. 319–343.

Шкаренков П. П. Германские правители глазами галло-римского аристократа // Die Frau mit Eigenschaften: К юбилею Н. С. Павловой. М., 2015. С. 379–408.

Шкаренков П. П. История и поэзия: образы Меровингский королей в сочинениях Венанция Фортуната // Вестник Российского государственного гуманитарного университета. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2013. № 17. С. 271–297.

Шкаренков П. П. Картина мира и риторический нарратив в сочинениях латинских авторов поздней античности и раннего средневековья // Вестник Российского государственного гуманитарного университета. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2008. № 9. С. 227–253.

Шкаренков П. П. Мифология исторической памяти на рубеже античности и средневековья // История и память: ист. культура Европы до начала Нового времени / Под ред. Л. П. Репиной. М., 2006. С. 138–179.

Шкаренков П. П. На перекрестке эпох: репрезентация варварских правителей в сочинениях Сидония Аполлинария // Цивилизация и варварство: парадоксы победы цивилизации над варварством / Отв. ред. В. П. Буданова, О. В. Воробьева. Вып. 2. М., 2013. С. 152–180.

Шкаренков П. П. Римская традиция в варварском мире: Флавий Кассиодор и его эпоха. М., 2004.

Шкаренков П. П. «Римский миф» на рубеже эпох: историческая память и риторический нарратив // Новый исторический вестник. 2008. № 1(17). С. 20–30.

Шкаренков П. П. «Романо-варварское» Бургундское королевство у Авита Вьеннского: от rex gentis к princeps christianus // Цивилизация и варварство: человек варварского мира и варварский мир человека. Вып. 7. Ч. 2. М., 2018. С. 34–81.

Шумилин П. Г. Образование феодальных отношений во Франкском королевстве VI–IX вв.: Учебное пособие для студентов экономических вузов. Ростов-на-Дону, 1973.

Юсим М. А. Нищета типологии, или Ренессанс и ренессансы // Средние века. М., 1992. Т. 55. С. 289–291.

Ярхо Б. И. Поэзия Каролингского Возрождения. М., 2010.

В историографии принято также обозначение «“Хроника” Псевдо-Фредегара». В дальнейшем изложении будут использованы формулировки «“Хроника” Фредегара» либо «фредегарова “Хроника”», позволяющие не углубляться в вопрос авторства цитируемого сочинения, который не столь важен в контексте данного изложения.

«Книга истории франков» (Liberhistoriae Francorum) долгое время была известна также под названием «Деяния франкских королей» (Gestaregum Francorum).

Согласно Григорию Турскому, Аудельфледа или Альбофледа была не дочерью, а сестрой Хлодвига, что представляется более вероятным.

Далее, несколько модернизируя, мы будем называть эту ортодоксальную церковь католической, хотя окончательное разделение католицизма и православия произойдет лишь в середине ХІ в.

Дословно у Прокопия сказано «христианами» (hristianoi), однако дальнейшее противопоставление с еретиками-арианами позволяет привести данный перевод-толкование.

Возможны также варианты написания имени «Теодорих», «Теодерик» и др. Вариант «Теудерих» избран как более соответствующий германскому произношению, так и для того, чтобы у читателя не возникало путаницы, когда рядом в тексте будут упоминаться король Остготского королевства Теодорих Великий Амал (470–526) и Теудерих I Меровинг (511–534).

Возможны также варианты написания имени «Теодоберт», «Теодеберт» и др.; вариант «Теудеберт» избран по аналогии с именем отца «Теудерих».

Алкиной – один из персонажей «Одиссеи» Гомера, царь народа феаков, устроивший для Одиссея пышный пир, на который и намекает Сидоний Аполлинарий.

(«Те, к Алкиною придя, приступили к роскошному пиру.

В жертву быка принесла Алкиноя священная сила.

Туч собирателю Зевсу Крониду, владыке над всеми,

Бедра сожгли, а потом за пир богатейший уселись

И наслаждались» (Гомер. Одиссея. Песнь 13, пер. В. В. Вересаева).

Арипенн – мера площади, составлявшая около 12,8 аров или 1280 кв. м. Объем амфоры составлял приблизительно 26,2 л. Если выразить это предписание по налогообложению в привычных нам терминах, получится приблизительно 26 л вина с каждых почти 13 соток. По разным оценкам исследователей, это составляло от 10 до 20 % от урожая.

Под Малой Италией имеется в виду, по всей видимости, Верхняя Северная Цизальпинская Италия, а под Большой Италией – Средняя и Южная Италии.

Теодат – король остготов (534–536). Амаласунта – дочь короля остготов Теодориха Великого (470–526) и Аудефледы, сестры Хлодвига, регентша в 526–534 гг. при своем сыне Аталарихе, наследнике Теодориха Великого.

Очевидная хронологическая ошибка на момент отстранения Велисария от командования войсками в Италии в 552 г. Теудеберт был уже мертв. Возможные объяснения хронологического несоответствия следующие: 1) речь идет о событиях между 540–547 гг., и тогда Букцелен сражался не с Нарсесом, а с Велисарием; 2) Григорий Турский путает время правления Теудебальда (548–555) с временем правления его отца Теудеберта (511–547). Второй вариант, в свете свидетельств ряда других источников, представляется более вероятным, однако, по всей видимости, речь может идти о помещении в краткий период времени событий, имевших место в период с 538 по 555 гг.

Тевдис (531–548) – король вестготов, пришедший к власти после гибели Амалариха.

Св. Винцений (Викентий) – диакон Сарагосской церкви, принявший мученичество во время гонений против христиан в правление римского императора Диоклетиана (284–305).

Буа-дэ-Фэ к востоку от Лана.

Современный город Анже на реке Мен в исторической области Анжу в 300 км к юго-западу от Парижа.

769 г. так называемой Испанской (Цезарианской) эры соответствует 731 г. н. э.

Имеется в виду византийский император Лев III Исавр (717–741 гг.). Его воцарение произошло 25 марта 717 г. Если к этой дате прибавить несколько округленные 12,5 лет – получаем 730 г. Однако датировка 731 г., согласно Испанской эре, представляется более предпочтительной, поскольку, очевидно, что писавший в Испании автор был лучше осведомлен о местных событиях и принятом летоисчислении, нежели о событиях в далеком Константинополе, относительно датировки которых мог ошибиться на несколько лет.

Манс (от лат. mansus duplex) – единица измерения площади, участок земли, который в течение сезона можно было полностью обработать посредством упряжки из 2–4 пар волов.

Южные славяне, населявшие Каринтию и Крайну, предки современных словенцев.

Montjoie в буквальном переводе «Гора радости», сокращенно от «Монжуа Сен-Дени!» (Montjoie Saint-Denis!) – военный клич французов в Средние века и девиз королей Франции.

Амормун – искаженное от «эмир-ал-муминин», то есть «повелитель правоверных», имеется в виду Аль-Мансур (754–775).

«Анналы королевства франков» в записи под 801 г. содержат следующее сообщение об отправленном четыре года тому назад посольстве к «королю Персов»: «еврей Исаак, которого император тому назад четыре года к упомянутому королю персов с послами Лантифридом и Зигимундом отправил» (Isaac Judaeum, quem imperator ante quadriennium ad memoratum regem Persarum cum Lantfrido et Sigimundo legatis suis miserat).

Анатолий Левандовский делает весьма привлекательное предположение о том, что посланный Карлу слон был альбиносом, и тогда он действительно оказывается единственным в своем роде в зверинце Харуна ар-Рашида – единственным белым, тогда как обычных слонов у него могло быть гораздо больше. По крайней мере, арабский писатель IX в. аль-Джахиз (775–868) в своей «Книге животных» сообщает, что у одного из предшественников Харуна ар-Рашида халифа Аль-Мансура (754–775) в его зверинце было сорок слонов, из которых двадцать были самцами. В связи с этим свидетельством действительно трудно поверить, что сказочно богатый персонаж «Книги тысячи и одной ночи» могущественный халиф Харун ар-Рашид имел всего одного слона. В любом случае более поздняя традиция и художественная литература создали предание именно о белом слоне Карла Великого.

Орихалк (оришалк) (aurichalcum или orichalcum) – желтая медь или бронза.

В частности «Ксантенские анналы» под 831 г. сообщают: «Для укрепления мира к императору прибыли послы от сарацинов и с миром возвратились обратно» (Legati Sarracenorum venerunt ad imperatorem pacem onfirmandam, et cum pace reverei sunt). Также об этом свидетельствуют «Бертинские анналы», анонимный автор с прозвищем «Астроном» в «Жизнь императора Людовика» и Храбан Мавр в «Похвале Святому Кресту».

Имеются в виду иконоборческий собор 754 г. Иерии и восстановивший почитание икон VII Вселенский собор 787 г. в Никее.

Австр в римской мифологии – бог влажного южного ветра.

В оригинале здесь игра слов scottus (ирландец) и sottus (глупец).

Цитаты из исторических источников в тексте работы приведены по переводам из указанных в данном перечне публикаций, в ряде необходимых случаев произведена их сверка с оригиналом и незначительная корректировка перевода.