Одним хмурым днем в начале 1991 года, спустя пару месяцев после смерти моего отца, я стоял на кухне родительского дома, и моя мать, глядя на милую и трогательную фотографию отца, сделанную лет пятнадцать назад, сказала с ноткой отчаяния: «В чем смысл этой фотографии? Его нет. Это всего лишь плоская бумажка, покрытая кое-где темными пятнами. Совершенно бесполезная». Тоска в этой горестной маминой ремарке обескуражила меня, ведь я интуитивно знал, что не согласен, но не вполне понимал, как выразить ей свое отношение к фотографии.

Погрузившись на несколько минут в эмоциональные размышления – душевные метания, иначе не сказать, – я наткнулся на аналогию, которая, как мне показалось, сможет донести до матери мою точку зрения, а также, хотелось верить, принесет ей хотя бы толику утешения. Я сказал ей примерно следующее:

«В гостиной лежит сборник фортепианных этюдов Шопена. Каждая страница сборника всего лишь бумажка, покрытая темными пятнами, не менее двумерная, плоская и податливая, чем фотография отца. Но подумай о том, насколько мощное воздействие она оказывает на людей по всему миру вот уже сто пятьдесят лет. Благодаря черным значкам на этих страницах тысячи и тысячи людей единодушно потратили миллионы часов, сложным образом перемещая пальцы по клавиатурам разных фортепиано, извлекая звуки, которые приносят неописуемое удовольствие и чувство принадлежности к чему-то важному. Пианисты, в свою очередь, передали эти глубокие эмоции, кипевшие однажды в сердце Фредерика Шопена, миллионам слушателей, и нам с тобой в том числе, позволив всем нам заглянуть в его внутренний мир, посмотреть на мир его глазами, или, вернее, его душой. Пометки на этих листах не что иное, как осколки, рассеянные фрагменты вдребезги разбившейся души Фредерика Шопена. Геометрия странных сочетаний этих нот обладает уникальной силой возвращать к жизни в нашем мозгу частички внутренних переживаний другого человека, его страданий, радостей, потаенных страстей и устремлений; таким образом мы узнаем, каково это – быть тем человеком, и многие люди даже невероятно сильно влюбляются в него. Точно так же фотография отца сразу напоминает о его улыбке и нежности тем, кто близко его знал, пробуждает внутри наших умов образы, из которых состоит память о нем, снова приводит в движение фрагменты его души, только уже в нашем сознании, а не в его собственном. Подобно этюду Шопена, эта фотография – осколок души умершего, и мы должны беречь ее до тех пор, пока живы сами».

Пускай сказанное мной выше чуть более витиевато, чем то, что я сказал своей матери, но суть оно передает. Не знаю, как это повлияло на ее чувства по поводу фотографии, но снимок по-прежнему на месте, стоит на полке ее кухни, и каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю тот разговор.

Я режу и поглощаю помидоры без малейшего чувства вины. Я не ворочаюсь в постели после того, как съем свежий помидор. Мне не приходит в голову задаться вопросом, какой именно помидор я съел, потушил ли я его внутренний огонек, и я не считаю, что в попытках вообразить, как себя чувствовал помидор, лежа дольками на моей тарелке, много смысла. Как по мне, помидор не имеет ни желаний, ни души, это бессознательная сущность, и я без зазрения совести поступаю с его «телом» как хочу. В самом деле, помидор не более чем тело. Для помидоров проблема «тело – сознание» не стоит. (Надеюсь, в этом мы с вами, дорогой читатель, согласны!)

Не менее хладнокровно я прихлопываю комаров, хотя на муравьев наступать избегаю, а если в дом залетает кто-то кроме комаров, обычно стараюсь поймать и выпустить невредимым наружу. Порой я ем курицу и рыбу [Примечание: это более не актуально – см. Постскриптум к главе], но много лет назад перестал есть мясо млекопитающих. Ни говядины, ни ветчины, ни бекона, ни тушенки, ни свинины, ни баранины – нет, спасибо! Заметьте, я по-прежнему насладился бы вкусом хорошего бургера или сэндвича с беконом, но из морально-этических соображений я не притрагиваюсь к ним. Я не намерен устраивать крестовый поход, но должен немного поговорить о своей склонности к вегетарианству, поскольку к душам она имеет прямое отношение.

В свои пятнадцать на летней подработке я щелкал по клавишам механического калькулятора Фриден в физиологической лаборатории Стэнфордского университета. (Это было еще в те дни, когда на весь кампус Стэнфорда был один-единственный компьютер и лишь немногие ученые знали о его существовании, а вычисления на нем производили и вовсе единицы). Часами забивать число за числом было крайне изнурительно, и однажды Нэнси, для дипломного исследования которой я и занимался всем этим, спросила, не хочу ли я отвлечься и позаниматься какой-нибудь другой работой в лаборатории. Я сказал: «Конечно!», и тем же вечером она отвела меня на четвертый этаж корпуса физиологии и показала клетки, в которых были животные – серьезно, морские свинки, – которых они использовали для экспериментов. Я до сих пор помню, как повсюду мельтешил рыжий мех этих грызунов, и их едкий запах.

Следующим вечером Нэнси спросила, не буду ли я так добр принести ей с верхнего этажа двух животных для следующего этапа эксперимента. Возможности ответить у меня не было: стоило мне представить, как я лезу в одну из клеток, чтобы взять оттуда два пушистых комочка и отнести на верную смерть, как голова стала кружиться, и мгновение спустя, потеряв сознание, я стукнулся головой о бетонный пол. Следующее, что я помню, – лицо директора лаборатории Джорджа Фэйгена, дорогого друга нашей семьи, который крайне беспокоился, не повредил ли я себе что-нибудь при падении. К счастью, я был в порядке, медленно встал и поехал на велосипеде домой, где и провел остаток дня. Больше никто никогда не просил меня выбирать, каких животных принести в жертву науке.

Довольно странно, что, несмотря на тревожную прямолинейность моего знакомства с идеей лишения живых существ жизни, я еще несколько лет продолжал есть гамбургеры и всевозможные виды мяса. Не помню, чтобы я особо задумывался об этом, как не задумывались и мои друзья, и уж точно никто этого не обсуждал. Мясоедение было просто фоновой константой в жизни всех, кого я знал. Более того, я со стыдом признаю, что слово «вегетарианец» сопровождалось тогда в моей голове образом этакого чудика-моралиста с придурью (в фильме «Семь лет жажды» есть жуткая сцена в вегетарианском ресторане Манхэттена, которая идеально попадает в этот стереотип). Но однажды, когда мне был двадцать один год, я прочел рассказ «Свинья» норвежско-английского писателя Роальда Даля, и эта история в корне повлияла на мою жизнь – а также, косвенно, на жизни других созданий.

Начало «Свиньи» легкое и увлекательное: юный и наивный молодой человек по имени Лексингтон, воспитанный в строгом вегетарианстве своей тетей Глосспан («Панглосс» наоборот), после ее смерти узнает, что ему нравится вкус мяса (хотя что именно он ест, он не знает). Вскоре, как и во всех историях Даля, события принимают неожиданный оборот.

Движимый любопытством, что же это за «свинина», Лексингтон по рекомендации нового друга решает совершить экскурсию на скотобойню. Вместе с ним и другими туристами мы сидим в комнате ожидания, где Лексингтон лениво наблюдает, как ожидающих приглашают на экскурсию, одного за другим. Затем приходит его очередь, и его ведут из комнаты ожидания в помещение, где скованных свиней за задние ноги подвешивают крюками к движущейся цепи, взрезают им глотки, везут, обливающихся кровью, вверх ногами на «линию разборки», где кидают в котел с кипящей водой, чтобы снять волосяной покров; затем отрубают им головы и конечности, и вот они готовы к потрошению, а потом – готовы быть расфасованными по аккуратным целлофановым упаковкам и отправленными в супермаркеты по всей стране, где они будут лежать в стеклянных ящиках рядом с розовыми соперниками и ждать, пока покупатель восхитится ими и, возможно, решит забрать домой.

Пока Лексингтон с отстраненным восхищением все это наблюдает, его самого вдруг цепляют за ногу и переворачивают вверх тормашками, и он осознает, что тоже болтается теперь на подвижной цепи, точь-в-точь как те свиньи. Безмятежность улетучивается в тот же миг, и он кричит: «Это ужасная ошибка!», но рабочие не ведут и ухом. Вскоре цепь подвозит его к приветливому парню, который, надеется Лексингтон, поймет всю абсурдность ситуации, но закольщик нежно берет Лексингтона за ухо, притягивает юношу поближе и с улыбкой, полной доброты и любви, умело перерезает яремную вену острым как бритва ножом. И юный Лексингтон продолжает свое непредвиденное перевернутое путешествие, а его сильное сердце толчками выплескивает кровь из горла на бетонный пол; и хотя он висит вверх ногами и уже едва остается в сознании, он смутно видит, как свиней перед ним одну за другой кидают в кипящий котел. На передние копыта одной из них, удивительно, как будто надеты белые перчатки, и он вспоминает перчатки на руках молодой дамы, которая покинула комнату ожидания прямо перед ним. И с этой занятной мыслью затуманенный Лексингтон покидает «лучший из всех возможных миров» и отправляется в следующий.

Завершающая сцена «Свиньи» долгое время бередила мой ум. Воображение металось, я был то перевернутой свиньей на крюке, то Лексингтоном, который соскальзывает в котел…

Через месяц или два после прочтения этой захватывающей истории мы с родителями и сестрой Лорой поехали в городок Каглиари на южной оконечности щербатого острова Сардиния, где мой отец принимал участие в конференции по физике. Желая оформить встречу торжественно и в стиле местных традиций, организаторы закатили пышный банкет в парке на окраине Каглиари: прямо перед гостями собирались зажарить и разделать молочного поросенка. Ожидалось, что мы, как почетные гости конференции, примем участие в этой почтенной сардинской традиции. Я же, находясь под глубоким влиянием недавно прочитанного рассказа Даля, участия в подобном ритуале попросту не мог себе представить. Мое новое мировоззрение также не позволяло представить, как кто-то вообще может хотеть там присутствовать, не говоря уже о том, чтобы отведать тела поросенка. Оказалось, что моя сестра Лора тоже в ужасе от подобной перспективы, так что мы с ней остались в отеле и с радостью поели пасты и овощей.

Двойной удар норвежской «Свиньи» и сардинского поросенка привел к тому, что мы с сестрой полностью отказались от мяса. Я также перестал покупать кожаные ремни и ботинки. Вскоре я стал ярым пропагандистом своего нового кредо; помню, как радостно было убедить пару друзей продержаться несколько месяцев – впрочем, к моему сожалению, они постепенно сдались.

В те дни я часто задумывался, как некоторые из моих личных кумиров – например, Альберт Эйнштейн – могли употреблять мясо в пищу. Объяснения я не нашел, но недавно с радостью увидел в сети намеки на то, что Эйнштейн склонялся в сторону вегетарианства, и не из соображений здоровья, а из сочувствия к живым существам. Но в молодости я этого не знал, и в любом случае многие мои кумиры оставались мясоедами, прекрасно осознавая, что делают. Этот факт расстраивал меня и ставил в тупик.

Крайне странным является то, что всего пару лет спустя я сам не выдержал давления повседневной жизни американского общества и оставил свое горячо любимое вегетарианство. Напряженные размышления на эту тему какое-то время не давали о себе знать. Мне, разменявшему шестой десяток, осознать такой поворот не представляется возможным; и все же обе версии меня существовали внутри одного и того же черепа. Мы действительно один и тот же человек?

Несколько лет прошло так, будто никакого прозрения не случалось, но однажды, только-только став доцентом в Индианском университете, я познакомился с одной вдумчивой женщиной, которая приняла ту же философию вегетарианства, что и я когда-то, только следовала ей намного дольше. Я подружился со Сью. Меня восхищала праведность ее убеждений; наша дружба сподвигла меня обдумать все это еще раз, и вскоре я, как и после «Свиньи», вернулся к принципу «не убивать вообще».

Следующие годы принесли еще немного колебаний, но, приближаясь к сорока, я наконец обрел стабильность – я пошел на компромисс. Во мне крепло интуитивное чувство, что души бывают разных размеров. Ясности в этом было мало, но мне хотелось принять идею о том, что некоторые души, будучи «достаточно малыми», могли пасть законными жертвами душ «больших», вроде моей или других человеческих существ. Провести черту на млекопитающих было решением немного условным (как и во всех случаях с подобными разделениями), но это стало моим новым кредо, которому я оставался верен последующие два десятилетия.

Мы, англоговорящие[2], не едим свинью или корову, мы едим свинину и говядину. Мы едим курицу, но не кур. Однажды очень маленькая дочка моего друга невероятно радостно сообщила отцу, что то же слово, каким называется домашняя птица, которая кудахчет и несет яйца, обозначает вещество, которое она частенько находит за ужином у себя в тарелке. Она сочла это совпадение невероятно забавным, не менее забавным, чем слово «коса», обозначающее сразу и прическу, и садовый инструмент. Нужно ли говорить, как она расстроилась, узнав, что вкусная еда и кудахтающая несушка – одно и то же.

Подозреваю, все мы испытываем подобное недоумение в детстве, когда открываем, что едим животных, которых принято изображать крайне милыми: ягнят, кроликов, телят, цыплят и так далее. Я сам помню, пусть и смутно, свою искреннюю детскую растерянность перед этой загадкой; но мясоедение было настолько обычным делом, что я замел ее под ковер и особо не вспоминал.

Тем не менее продуктовые лавки имели обыкновение заострять внимание на вопросе. Там были большие витрины со всевозможными влажно отблескивающими сгустками разных цветов под заголовками «печень», «требуха», «сердце», «почки», иногда даже «язык» или «мозг». Все это не только звучало как внутренности, но и выглядело соответствующе. К счастью, «говяжий фарш» не особо походил на внутренности – «к счастью», потому что он был таким вкусным. Не хотелось бы в этом разубеждаться! Бекон тоже был вкусным, и его тонкие полосочки, такие хрустящие, если их обжарить на сковороде, вовсе не наводили на мысли о животных. Какое счастье!

Зоны разгрузки позади продуктовых магазинов заставили загадку вернуться и отомстить. Порой туда подъезжал большой грузовик, и его задние двери, раскрывшись, открывали моему взору большие куски из костей и плоти, безжизненно свисающие с устрашающих стальных крюков. С болезненным любопытством я смотрел, как эти туши заносят через служебный вход и прикрепляют за крюки к штанге, чтобы можно было двигать туда-сюда. Все это причиняло мне, ребенку, огромное беспокойство, и я не мог, глядя на туши, перестать повторять про себя: «Кем было это животное?» Мне было интересно не имя: я знал, что у животных на фермах нет имен; мой вопрос был куда более философским – каково было быть именно этим животным, а не каким-то другим. Каким был огонек внутри этого животного, внезапно потухший, когда его забили?

Когда я подростком побывал в Европе, вопрос встал ребром. Там безжизненные тела животных (обычно с ободранной кожей, без голов и хвостов, но не всегда) выставлялись покупателям напоказ. Самое мое живое воспоминание – как в одной лавке под Рождество установили отрезанную свиную голову на столе посреди торгового ряда. Случись вам подойти к ней сзади, вы бы увидели плоский срез со всем внутренним устройством свиной шеи, как если бы ее предали гильотине. На месте были все каналы, некогда соединявшие самые отдаленные части этого тела с «главным штабом» внутри ее головы. Стоило подойти с другой стороны, и выражение на лице свиньи походило на застывшую улыбку, от которой меня продирал озноб.

И опять я не мог не задуматься: «Кто раньше был в этой голове? Кто там жил? Кто смотрел этими глазами и слушал этими ушами? Кем был этот кусок плоти? Это была девочка? Мальчик?» Ответов, разумеется, не было, и никто из покупателей, казалось, не обращал внимания на витрину. Казалось, никто больше не задается важнейшими вопросами жизни, смерти и свиной идентичности, на которые меня эта безмолвная, неподвижная голова наводила так яростно и неизбежно.

Иногда я задаюсь подобным вопросом, если раздавлю муравья, прихлопну комара или моль, – но не особо часто. Инстинкты говорят мне, что в таких случаях меньше смысла интересоваться, кто был там, внутри. Впрочем, вид полуживого насекомого, ползающего по полу, всегда заставляет погрузиться в размышления.

Причина, по которой я рисую все эти мрачные картины, все еще не в том, чтобы сражаться во имя идеалов, о которых большая часть читателей и так уже, скорее всего, задумалась; скорее я пытаюсь поднять животрепещущий вопрос о том, что есть «душа» и кто или что ею обладает. Это вопрос, который на протяжении жизни так или иначе беспокоит каждого – кого-то неявно, кого-то крайне недвусмысленно, – и в нем заключена проблематика данной книги.

Я уже упоминал о том, как горячо люблю музыку Шопена. Подростком и позже, когда мне было уже за двадцать, я часто играл Шопена на фортепиано, обычно по нотам в ярко-желтых нью-йоркских изданиях Г. Шримера. В начале каждого выпуска помещалось эссе 1900-х годов пера американского критика Джеймса Ханекера. Сегодня многие сочли бы прозу Ханекера излишне напыщенной, но мне так не казалось; его безудержная эмоциональность полностью отвечала моему восприятию музыки Шопена, я по сей день люблю его слог и богатство его метафор. В предисловии к сборнику этюдов Шопена касательно одиннадцатого этюда опуса № 25 в ля-миноре (эту невероятную бурю чувств часто называют «Зимним ветром», хотя ни это название, ни сам образ Шопену точно не принадлежат) Ханекер высказал следующую меткую мысль: «Пианистам с маленькой душой, как бы гибки ни были их пальцы, не стоит браться за него».

Я самолично готов подтвердить чудовищную техническую трудность этого невероятно волнующего произведения, поскольку в шестнадцать лет предпринимал отважные попытки разобрать его и был вынужден сдаться на полпути – от исполнения первой страницы в нужном темпе (чего я добился после нескольких недель невероятно усердных тренировок) у меня начала ныть правая рука. Но Ханекер, разумеется, имел в виду не техническую трудность. Совершенно резонно заявив, что это величественное и выдающееся произведение, он проводит весьма спорную линию между «размерами» человеческих душ, предполагая, что некоторым просто не дано исполнить данный этюд не по причине ограниченных физических возможностей их тел, а потому, что их души «недостаточно велики». (Критиковать сексизм в словах Ханекера я не буду, в те времена это было обычным делом.)

Настроения такого рода вряд ли с радостью примут в сегодняшней эгалитарной Америке. В Пеории[3] такое не поймут. Если честно, звучит это крайне элитарно, даже отвратительно для наших современных демократических ушей. И все же, должен признать, в чем-то я с Ханекером согласен и не могу перестать думать, не верим ли все мы подспудно в истинность чего-то вроде идеи о «мелкодушности» и «крупнодушности» людей. Если честно, я не могу перестать считать, что большинство, как бы эгалитарно оно себя ни позиционировало, в это верит.

Кто-то из нас поддерживает смертную казнь – преднамеренное публичное уничтожение человеческой души, и не важно, насколько неистово она просит пощады, дрожит, трясется, кричит и пытается вырваться, ее все равно отведут на верную погибель.

Кто-то из нас, едва ли не все, считает, что на войне можно убивать вражеских солдат, как будто война – это такое специальное обстоятельство, уменьшающее у врагов размер их душ.

Прежде кто-то из нас полагал бы (как это делали Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин, каждый по-своему, в разные временные периоды), что вполне этично иметь рабов, продавать и покупать их, поневоле разлучать семьи, как сегодня мы поступаем, например, с лошадьми, кошками и собаками.

Некоторые религиозные люди верят, что атеисты, агностики и иноверцы – особо тяжкий случай с изменниками, предавшими веру, – души не имеют вовсе и потому в высшей степени заслуживают смерти.

Некоторые люди (включая некоторых женщин) считают, что у женщин нет души – либо, в более щедром варианте, что женская душа «меньше» мужской.

Кто-то из нас (включая меня) считает, что покойный президент Рейган по сути «скончался» за много лет до того, как его душа покинула тело; если обобщить, мы считаем, что люди на финальных стадиях болезни Альцгеймера по сути уже скончались. Мы вдруг осознаем, что в этих мозгах, заключенных каждый в своей черепной коробке, чего-то недостает, чего-то важного, чего-то, что заключает в себе тайну человеческой души. Их «Я» частично или полностью исчезло, утекло в трубу и никогда больше не вернется.

Кто-то из нас (и снова я в их числе) считает, что ни только что оплодотворенная яйцеклетка, ни пятимесячный плод не имеют души и что в некотором смысле жизнь матери стоит больше, чем жизнь этого крохотного, хоть и, безусловно, живого создания.

Келли: После бранча мы пойдем смотреть на индюшку Линн, ту, что мы еще не видели.

Дуг: А индюшка что или кто?

Келли: Думаю, что. Индюшка не кто.

Дуг: Ясно… А Хатти что или кто?

Келли: О, она, конечно, кто.

Дуг: Итак, понравилась ли Олли дневная прогулка на озеро Гриффи?

Дэнни: О, он отлично провел время, хоть и не играл особо с другими собаками. Ему больше по душе играть с людьми.

Дуг: Правда? Почему же?

Дэнни: Олли очень компанейский.

Все человеческие существа, по крайней мере достаточно крупнодушные, должны определиться с мнением по поводу: убийства комаров и мух, установки мышеловок, употребления в пищу кроликов, лобстеров, индеек и свиней, вероятно также собак и лошадей; покупки норковых накидок и статуэток из слоновой кости, использования кожаных дипломатов и крокодиловых ремней, даже по поводу пенициллиновых атак на стаи бактерий, вторгшихся в организм, и так далее. Мир подсовывает нам моральные дилеммы разного калибра на каждом шагу – на каждом обеде как минимум, – и нам приходится занимать какую-то позицию. Имеет ли значение душа ягненка или каре из ягненка слишком вкусное, чтобы беспокоиться об этом? Заслуживает ли жизни форель, которая последовала за наживкой и теперь беспомощно бьется на конце нейлоновой нити, или ее нужно хорошенько шмякнуть по голове, «избавив от мучений», чтобы мы насладились трудноописуемой, но предсказуемо и удивительно мягкой, слоистой текстурой ее белых мышц? Есть ли у кузнечиков, комаров, наконец, у бактерий хотя бы крошечный «огонек» внутри, хотя бы совсем тусклый, или «там» темным-темно? (Где «там»?) Почему я не ем собак? Беконом из какой именно свиньи я так славно позавтракал? Что за помидор я жую? Не срубить ли нам этот роскошный вяз перед домом? А пока я буду этим заниматься, не выдернуть ли мне тот черничный куст? И всю зелень рядом с ним тоже?

Что дает нам, использующим слова, право решать, жить или умереть другим живым, но бессловесным созданиям? Почему мы вообще оказываемся в таком мучительном положении (по крайней мере, кто-то из нас)? В конечном счете, просто потому, что кто сильнее, тот и прав, а мы, люди, благодаря интеллекту, которым нас снабдил сложноустроенный мозг, и богатству доступных нам языков и культур по отношению к «низшим» животным (и растениям) действительно велики и сильны. Овладев этой силой, мы невольно создали некую иерархию существ, не важно, вследствие долгой и тщательной рефлексии или покорно поддавшись мнению толпы. Следует ли убивать коров так же беспечно, как и комаров? Будет ли вам проще прихлопнуть муху, которая умывается, сидя на стене, чем обезглавить курицу, дрожащую на чурбане перед вами? Порождать (ироничное использование слова, не правда ли) такие вопросы можно, понятное дело, без конца, но, думаю, хватит.

Ниже я представлю свой собственный «конус сознания». Я не претендую на точность, я хочу лишь очень приблизительно показать, что в вашей голове, как и в голове любого человека, наделенного даром речи, есть некая сравнительная структура, которая, впрочем, из-за крайне неясной формулировки редко подвергается пристальному изучению, если подвергается вообще.

Сильно сомневаюсь, что вы, дорогой читатель, пропустили все эпизоды «Звездных войн», а также незабываемых персонажей этой саги C-3PO и R2-D2. Сколь бы абсурдными и недостоверными они ни были, особенно для кого-то вроде меня, кто десятилетиями строил вычислительные модели в попытках понять самые базовые механизмы человеческого интеллекта, они тем не менее сослужили очень полезную службу – они заставляют задуматься. Видя на экране C-3PO и R2-D2 «во плоти», мы осознаем, что не каждая сущность из металла и пластика по определению заставляет нас прийти к категорическому заключению: «Эта штука сделана из “неправильного вещества”, а значит, непременно является неодушевленным объектом». Вовсе нет, к нашему собственному удивлению, мы обнаруживаем, что вполне можем представить себе думающую и чувствующую сущность, выполненную из холодного, жесткого, не похожего на плоть вещества.

В одном из эпизодов «Звездных войн» я видел огромный эскадрон из сотен одинаково марширующих роботов – и под «одинаково» я имею в виду абсолютно одинаково, они вышагивали в полной синхронности, с идентичными, безразличными, пустыми, механическими выражениями на лицах. Подозреваю, именно благодаря переданному впечатлению полной взаимозаменяемости ни один зритель не почувствовал ни капли грусти, когда на взвод упала бомба и всех солдат, этих наштампованных на заводе «созданий», в мгновение ока разорвало на части. Получается, эти роботы полная противоположность C-3PO и R2-D2, они не похожи на существ, они всего лишь железки! Внутреннего мира в них не более, чем в открывашке, автомобиле или линкоре, нам это дает понять их полнейшая идентичность. Если же в них и теплится крохотная искорка, она по значимости сравнима с внутренним миром муравья. Эти марширующие куски металла лишь боевые роботы, дроны одного из племен в огромной колонии роботов, они лишь, подобно зомби, управляются сугубой механикой, внедренной в их микросхемы. Если там где-то и есть внутренний мир, им можно пренебречь.

Откуда тогда неподдельное чувство, что у C-3PO и R2-D2 внутри «горит свет», что где-то в этом неорганическом черепе, за их круглыми «глазами» таится самый настоящий внутренний мир? Почему мы так уверенно ощущаем их «Я»? И, с другой стороны, чего не хватало покойному президенту Рейгану в последние годы жизни, чего не было у множества похожих как две капли воды боевых роботов и чего хватает шоколадному лабрадору Хэтти и роботу R2-D2? В чем заключается принципиальная разница?

Я уже упоминал выше, что вхожу в число тех, кто отрицает идею возникновения полноценного человека в тот момент, когда человеческий сперматозоид соединяется с человеческой яйцеклеткой, формируя человеческую зиготу. Напротив, я полагаю, что человеческая душа – и, кстати, в этой книге я стремлюсь разъяснить, что имею в виду под этим скользким, юрким словом, часто подверженным религиозным толкованиям, но только не здесь, – постепенно зарождается в теле, развивается в нем на протяжении лет. Это может прозвучать крайне грубо, но я бы хотел ввести, хотя бы метафорически, числовую шкалу «степени душевности». Для начала мысленно разметим ее от 0 до 100, а единицу измерения смеха ради назовем «ханекер». Таким образом, дорогой читатель, мы с вами оба имеем по 100 ханекеров душевности, ну или около того. По рукам!

Что такое! Я только что понял, что допустил ошибку, поскольку моя родина долгие годы внушала мне свои прекрасные эгалитарные традиции – а именно, я неосознанно решил, что душевность должна иметь максимальное значение и что все нормальные взрослые люди достигают потолка и дальше не продвигаются. Хотя с чего бы мне так считать? Почему душевность не может быть подобна росту? Для взрослых существует средний рост, но вокруг него существует и значительный разброс. Почему не может быть аналогично среднего значения душевности для взрослых (скажем, 100 ханекеров) и широкого спектра значений около него, возможно даже, как для уровня IQ, в редких случаях достигающих 150 или 200 ханекеров, а также 50 и меньше в других?

Если дела обстоят таким образом, я беру обратно свое заявление о том, что мы с вами, дорогой читатель, получили по 100 ханекеров душевности. Вместо этого я бы хотел предположить, что мы с вами занимаем куда более высокие позиции на ханекерометре! (Надеюсь, вы со мной согласитесь.) Однако тут мы, похоже, ступаем на территорию спорной морали, граничащую с опасным предположением, что некоторые люди ценнее других, – а эта мысль в нашем обществе под запретом (что тоже меня беспокоит), так что я не буду тратить много времени на то, чтобы разобраться, как именно подсчитать человеческую душевность в ханекерах.

По моему мнению, когда сперматозоид соединяется с яйцеклеткой, получается бесконечно малая биокапля с размерностью души приблизительно в ноль ханекеров. Зато появившийся организм динамичен как снежный ком и через несколько лет будет способен разработать сложный набор внутренних структур и паттернов – и наличие этих паттернов будет наделять этот организм (или, скорее, куда более сложные организмы, в которые он постепенно, шаг за шагом преобразится) все более и более высокими значениями по шкале душевности Ханекера, пока он не обустроится где-то в районе 100.

Конус на следующей странице представляет собой сырую, но наглядную демонстрацию того, как бы я назначал определенное количество ханекеров человеческим существам в возрасте от 0 до 20 (или одному и тому же человеческому существу на разных стадиях развития).

Если вкратце, я, вторя Джеймсу Ханекеру и обобщая его утверждение, ставлю на то, что «душевность», безусловно, не является черно-белой, дискретной величиной с двумя возможными значениями типа «вкл/выкл», как бит, пиксель или лампочка; это скорее размытая, полная оттенков числовая переменная, которая непрерывно охватывает все типы и виды объектов и может возрастать или убывать со временем вследствие развития или упадка особого тонкого паттерна внутри рассматриваемого объекта (разъяснением природы этого паттерна мы будем заниматься большую часть этой книги). Я бы также поставил на то, что неосознанные предубеждения большинства насчет того, есть ли ту или иную еду, покупать ли тот или иной предмет одежды, давить ли то или иное насекомое, привязываться ли к тому или иному роботу в научно-фантастическом фильме, грустить ли по поводу жестокой судьбы персонажа фильма или книги, заявлять ли, что некий пожилой человек «уже не с нами», и так далее, зависят напрямую от специального числового континуума в их головах, признают они это или нет.

Возможно, вы захотите узнать, означает ли моя циничная картинка с конусом «степени душевности» взрослеющего человеческого индивида, что, оказавшись под невероятным давлением обстоятельств (как в фильме «Выбор Софи»), я скорее предпочту прервать жизнь двухлетнего ребенка, нежели двадцатилетнего взрослого. Ответ таков: «Нет, не означает». Хотя я искренне убежден, что в двадцатилетнем человеке души больше, чем в двухлетнем (позиция, которая, несомненно, ужаснет многих читателей), я все же испытываю крайнее уважение к возможности двухлетнего ребенка развить куда большую душу в течение плюс-минус дюжины лет. Вдобавок миллиардами лет эволюции во мне было сформировано восприятие двухлетних детей, за неимением лучшего слова, «милыми», а наличие такого эффекта восприятия дает двухлетнему ребенку невероятно надежный защитный доспех не только в сражении со мной, но и с людьми любых возрастов, полов и убеждений.

Основная цель этой книги – попытаться точно определить природу этого «особого тонкого паттерна», которая, по моему убеждению, лежит в основе или порождает то, что я здесь называю «душой» или «Я». С тем же успехом я могу говорить про «свет внутри», «внутренний мир», наконец, про запас всегда остается «сознание».

Философы сознания часто используют термины «обладать интенциональностью» (что означает иметь убеждения, желания, страхи и так далее) или «обладать семантикой» (что означает способность по-настоящему думать о чем-то на контрасте со способностью «всего лишь» сложным образом перетасовывать бессмысленные символы – эту разницу я обыграл в диалоге между моими версиями Сократа и Платона).

И хотя каждый из этих терминов высвечивает чуть разные аспекты туманной абстракции, которая нас занимает, все же они, с моей точки зрения, взаимозаменяемы. И каждый из них, я повторюсь, должен пониматься как некий уровень на шкале значений, а не как тумблер «вкл/выкл», «черное/белое», «да/нет».

Первый черновик этой главы был написан два года назад, и хотя там говорилось о мясоедении и вегетарианстве, по этой теме было сказано гораздо меньше, чем в итоговом варианте. Несколько месяцев спустя, когда глава обросла пересказом «Свиньи», я внезапно понял, что разделительная черта, проведенная два десятилетия назад, которой я с тех пор пользовался (пусть порой и не без оглядки) – а именно, черта между млекопитающими и другими животными, – вызывает у меня вопросы.

Идея есть курицу и рыбу, пусть я и занимался этим на протяжении двадцати лет, тут же вызвала у меня явственный дискомфорт, и, сам себя удивив, я одним махом перестал это делать. По замечательному совпадению оба моих ребенка независимо друг от друга почти в одно и то же время пришли к такому же заключению, так что всего за пару недель наш семейный рацион полностью перешел в вегетарианский формат. Я вновь пришел в ту точку, в которой был в двадцать один год на Сардинии, планирую в ней и оставаться впредь.

Таким образом, работа над этой главой оказала на автора эффект бумеранга; и, как мы увидим в следующих главах, неожиданный рикошет собственных выборов, а затем влияние их отголосков на собственные модели поведения служат отличным примером толкования девиза «Я – странная петля».

Узнав, что мои исследования сводятся к поиску скрытой механики человеческого мышления, меня часто спрашивают: «О, так вы изучаете мозг?»

Одна часть меня хочет ответить: «Нет, нет, я размышляю о мышлении. Я размышляю о том, как связаны идеи и слова, что такое «думать по-французски», чем обусловлены оговорки и прочие языковые ошибки, как одно событие с легкостью напоминает о другом, как мы распознаем написанные слова и буквы, как мы понимаем невнятную, неразборчивую, жаргонную речь, как мы отбрасываем бессчетное множество новых, но смертельно скучных аналогий, чтобы прийти потом к искрометным и оригинальным, как наши принципы незаметно и непредсказуемо изменяются на протяжении жизни и так далее. Я ни минуты не думаю о мозге – предоставляю неопрятную, влажную, спутанную паутину мозга нейрофизиологам».

Другая часть меня, впрочем, хочет ответить: «Конечно, я думаю о человеческом мозге. Я по определению думаю о нем, раз именно он и есть механизм, производящий человеческое мышление».

Это забавное противоречие заставило спросить себя самого: «Что имею в виду я и что имеют в виду другие под “изучением мозга”?» Что само собой привело к вопросу: «Об изучении каких именно структур в мозгу мы вообще говорим?» Большинство нейробиологов, спроси я их об этом, привели бы мне список, включающий (не обязательно все) следующие пункты (примерно отсортированные по их физической величине):

Хотя это все реальные и важные объекты нейрологического изучения, как по мне, этот список выдает узость мышления. Говорить, что изучение мозга сводится к изучению подобных физических объектов, то же самое, что требовать от литературных критиков сосредоточиться на бумаге и переплетах, на чернилах и их химическом составе, на размере страниц, отступах, шрифтах, ширине абзацев и так далее. Но как же высокие абстракции, сердце литературы – сюжет и персонаж, стиль и характер повествования, ирония и юмор, аллюзии и метафоры, чувственность и сдержанность, как же с этим быть? Куда делись эти важнейшие вещи из списка предметов исследования литературных критиков?

Моя позиция проста: абстракции крайне значимы, говорим мы о литературе или об изучении мозга. Поэтому предлагаю список абстракций, которыми «исследователи мозга» должны быть озабочены в равной степени.

Можно продолжать сколько угодно, но этим наброском я лишь хочу донести тезис о том, что «устройство мозга» должно включать понятия такого рода. Нет нужды говорить, что некоторые из вышеперечисленных теоретических предположений не пройдут проверку временем, тогда как другие могут многократно подтвердиться в ходе разнообразных исследований. Как предположение о «генах», невидимой сущности, которая позволяет передавать черты от родителей к потомку, появилось и изучалось задолго до того, как некий физический объект был признан действительным носителем этих черт; как предположение об «атомах», кирпичиках, из которых состоят все физические объекты, появилось и изучалось задолго до того, как атом удалось изолировать и прощупать изнутри, – точно так же любое предположение из списка выше может быть законно признано невидимой структурой, физическое воплощение которой в человеческом мозге исследователям только предстоит найти.

Хоть я и убежден, что, обнаружив точное физическое воплощение любой из этих структур в «человеческом мозге» (только ли одной из них?), мы сделаем невероятный шаг вперед, я все же не понимаю, почему физическая карта местности должна представлять собой альфу и омегу нейрологических изысканий. Если удастся установить разного рода явные связи между вышеозначенными пунктами списка (до или после их физиологической идентификации), неужели нельзя будет столь же правомерно назвать это исследованием мозга? Ведь точно так же проходила научная работа над генами и атомами за много десятилетий до того, как гены и атомы были признаны физическими объектами и изучены изнутри.

Хочу предложить простую, но ключевую аналогию между изучением мозга и изучением сердца. Все мы сейчас принимаем за аксиому, что наши тела и органы сделаны из клеток. Сердце тоже сделано из миллиардов клеток. Но если рассматривать сердце на клеточном уровне, хоть это и, несомненно, важно, можно упустить общую картину, в которой сердце – это насос. Соответственно, мозг – это механизм мышления, и если нам интересно понять, что такое мышление, не стоит вглядываться в деревья (или их листья!), упуская из вида лес. Общая картина сложится только тогда, когда мы сосредоточимся на крупномасштабной архитектуре мозга, а не будем все более углубляться в изучение кирпичей.

Однажды, где-то миллиард лет назад, естественный отбор со свойственной ему случайной непринужденностью натолкнулся на клетки, которые ритмически сокращались, и крохотные создания с такими клетками почувствовали себя хорошо, потому что сокращения помогали перемещать полезные штуки по их организмам туда-сюда. Так случайно появились насосы, и из абсолютно всех возможных проектов таких протопомп природа одобрила те, что были спроектированы наиболее эффективно. То есть обнаружилось то, как именно пульсирующие клетки формируют насосы, и внутренности самих клеток перестали иметь решающее значение. Появилась новая игра, в которой уже архитектуры сердец соперничали между собой и становились главными претендентами на победу в естественном отборе, и на этом новом уровне стали быстро развиваться еще более сложные системы.

По этой причине кардиохирурги думают не о деталях сердечных клеток, они сосредоточены на общем архитектурном устройстве сердца; как и покупатели машин думают не о физике протонов и нейтронов, не о химии сплавов, они сосредоточены на высоких абстракциях вроде комфорта, безопасности, эффективности расхода топлива, маневренности, сексуальности и так далее. Подведу итог моей аналогии между сердцем и мозгом: слишком сильное приближение может быть – или почти обязательно будет – неверно выбранным масштабом для изучения мозга, если мы ищем объяснения таким невероятно абстрактным явлениям, как идеи, мысли, прототипы, стереотипы, аналогии, абстракции, память, забывчивость, смущение, сравнение, творчество, сознание, симпатия, эмпатия и тому подобные.

Какой бы простой ни была эта аналогия, увы, ее суть, похоже, проплывает мимо многих философов, исследователей мозга, психологов и других заинтересованных в связи между мозгом и мышлением людей. Рассмотрим, например, случай Джона Сёрла, философа, который большую часть своей карьеры посвятил насмешкам над исследованиями в области искусственного интеллекта и вычислительных моделей мышления. С особым удовольствием он высмеивал машины Тьюринга.

Короткое отступление… Машиной Тьюринга называется крайне простой совершенный компьютер, чья память представляет собой бесконечно длинную (то есть произвольно удлинняемую) «ленту» из так называемых «ячеек», каждая из которых просто квадрат, либо пустой, либо с точкой внутри. Машина Тьюринга также снабжена подвижной «головкой», которая смотрит на один квадрат в один момент времени и может «прочитать» ячейку (то есть сообщить, есть в ней точка или нет) или «записать» в нее (то есть поставить или стереть точку). Наконец, в «головке» машины Тьюринга хранится заранее заданный список инструкций, которые говорят, при каких условиях ей сдвинуться на ячейку влево, на ячейку вправо, поставить новую или стереть старую точку. Хотя базовые операции всех машин Тьюринга крайне тривиальны, для вычислений любого рода можно построить соответствующую машину (числа представляются последовательностью заполненных точками ячеек, так, «●●●», отделенное пробелами, соответствует натуральному числу 3).

Теперь вернемся к философу Джону Сёрлу. Он выжал все, что мог, из того факта, что машина Тьюринга – теоретическая модель и, в принципе, может быть выполнена из абсолютно любых материалов. Отпуская шутки в стиле, который, на мой взгляд, может развеселить только третьеклассников, но, к сожалению, привлек бесчисленное множество его коллег, Сёрл безжалостно потешался над идеей, что мышление может быть реализовано в системе из таких неподходящих физических сущностей, как туалетная бумага и галька (лентой служил бесконечный рулон туалетной бумаги, галька на квадратике бумаги играла роль точки), или детский конструктор, или огромная куча соединенных друг с другом пивных банок и шариков для пинг-понга.

Сёрл живо описывает все это, и создается впечатление, что эти уморительные образы он набрасывает беспечно и непринужденно, хотя, по сути, он то ли методично и умышленно навязывает читателям ложное убеждение, то ли играет на уже сложившихся ранее предрассудках. Ведь «мыслящая туалетная бумага» действительно звучит дико (каким бы длинным ни был рулон, сколько бы к нему ни добавляли гальки), равно как «мыслящие пивные банки», «мыслящий детский конструктор» и так далее. Беспечные и непринужденные картинки, нарисованные Сёрлом смеха ради, в действительности тщательно продуманы таким образом, чтобы читатель отмахнулся не раздумывая, – и, к сожалению, часто это работает.

Сёрл и правда далеко заходит в попытках карикатурно изобразить и высмеять определенные механизмы. Например, высмеивая мысль, что огромная система из взаимодействующих пивных банок может «иметь переживания» (вот и еще один термин для сознания), он берет в пример переживания жажду и затем, будто бы переход этот всем очевиден, закидывает идею о том, что в такой системе «выскакивала» бы (что это значит, не ясно, поскольку всю информацию о взаимодействии банок он благополучно опускает) одна конкретная банка с надписью «Я хочу пить!». Выскакивание одной-единственной банки (микроэлемента в обширной системе, сравнимой, скажем, с нейроном или синапсом в мозгу) должно обозначать испытывание жажды всей системой в целом. Сёрл очень придирчиво подобрал именно такую дурацкую иллюстрацию, поскольку знал, что она никому не внушит ни малейшего доверия. Как вообще пивная жестянка может испытывать жажду? И как ее «выскакивание» отразит собой жажду? И почему слова «Я хочу пить!» у нее на боку должны восприниматься серьезнее, чем каракули «Я хочу помыться!» на грязном грузовике?

Печальная правда заключается в том, что эта иллюстрация самым абсурдным образом искажает компьютеризированные исследования, цель которых – понять, как в мышлении работают когнитивные функции и ощущения. Ее можно критиковать как угодно, но главный трюк, на который я хочу обратить внимание, в том, как буднично Сёрл утверждает, что заявленное переживание всей системы сосредоточено в одной-единственной пивной банке, и как аккуратно он избегает допущений, что переживание системы можно искать в более сложных, более общих, высокоуровневых свойствах баночной конфигурации.

В серьезных размышлениях о том, как могла бы воплощаться пивнобаночная модель мышления или ощущений, ни «мышление», ни «чувства», даже сколь угодно поверхностные, не были бы явлением, сосредоточенным в одной лишь пивной банке. Они были бы обширными процессами, включающими миллионы, миллиарды, триллионы пивных банок, а состояние «переживания жажды» заключалось бы не в трех английских словах на боку выскакивающей банки, а в очень замысловатом паттерне из огромного количества банок. Короче говоря, Сёрл попросту высмеивает банальность собственного изобретения. Ни один солидный ученый, занимаясь моделированием мыслительных процессов, не сопоставил бы одну отдельную пивную банку (или нейрон) с одной идеей или ощущением, так что все дешевые нападки Сёрла просвистели мимо цели.

Стоит также заметить, что его представление о «пивной банке, испытывающей жажду», – это переиначенное повторение идеи, давно опровергнутой нейрологами, – идеи о «клетке бабушки». Идея состоит в том, что если вы способны визуально различить свою бабушку, это происходит потому и только потому, что активируется определенная клетка мозга, в которой содержится физическое представление о вашей бабушке. Есть ли принципиальная разница между клеткой бабушки и пивной банкой жажды? Вовсе нет. И все же, благодаря способности Сёрла создавать живописные образы, за прошедшие годы его лицемерные идеи успели сильно повлиять на многих его научных коллег, выпускников и обычных людей.

Я не ставил себе целью по косточкам разобрать позицию Сёрла (из этого получилась бы отдельная занудная глава), я хочу показать, как широко распространено негласное предположение, что именно в простейших физических составляющих мозга и кроются самые сложные, неуловимые свойства разума. Подобно тому, как обилие свойств минерала (его прочность, цвет, магнетизм или его отсутствие, теплоемкость, скорость распространения в нем звуков и многие другие) происходит из взаимодействия миллиардов составляющих его атомов, из сформированных ими высокоуровневых систем, когнитивные свойства мозга хранятся не на уровне его одной-единственной крошечной составляющей, а на уровне обширных абстрактных паттернов, из них состоящих.

Подходить к мозгу как к многоуровневой системе крайне важно, если мы намереваемся хоть на шаг продвинуться в изучении таких неясных когнитивных явлений, как восприятие, идеи, мышление, сознание, «Я», свободная воля и так далее. Пытаться изолировать идею, ощущение или воспоминание (и т. д.) в единственном нейроне совершенно бессмысленно. Бессмысленно даже выделять под них структурную единицу более высокого уровня, например столбец зрительной коры (это небольшая структура из сорока последовательно соединенных нейронов, обладающая более сложным коллективным поведением, чем отдельно взятый нейрон), если мы говорим о таких аспектах мышления, как аналогии или внезапно всплывающие воспоминания о давно минувших днях.

Однажды я увидел книгу с таким названием: «Молекулярные боги: как молекулы определяют наше поведение». Я не купил ее, но название породило множество мыслей в моем мозгу. (Что такое мысль в мозгу? Мысль действительно находится внутри мозга? Состоит ли она из молекул?) В самом деле, тот факт, что я вскоре вернул книгу обратно на полку, прекрасно отображает, какого рода мысли она вызвала в моем мозгу. Что именно определило мое поведение в тот день (например, мой интерес к книге, мои размышления о ее названии, мое решение ее не покупать)? Какие-то молекулы внутри моего мозга приказали оставить книгу на полке? Или какие-то мысли? Как следует говорить о том, что происходило в моей голове, когда я пролистал эту книгу и поставил на место?

В то время я читал много книг разных авторов, пишущих о мозге, и в одной из них я наткнулся на главу под авторством нейробиолога Роджера Сперри. Мало того что глава была написана пылко и с энтузиазмом, авторская позиция еще и резонировала с моими интуитивными догадками. Я хотел бы процитировать небольшой отрывок из эссе Сперри «Разум, мозг и гуманистические ценности», который считаю довольно провокационным.

Да, читатель, я обращаюсь к вам: кто кем помыкает в этом спутанном мегаганглии, коим является ваш мозг, и кто кем помыкает в этой «разболтанной лампочке страхов и снов»[4], коей является мой? (Эту дивной выразительности фразу в кавычках, которая также послужила названием для главы, я позаимствовал из стихотворения «Пол» американского поэта Рассела Эдсона.)

Вопрос Сперри о «неофициальной иерархии» точно указывает на то, что нам надо узнать о нас – или, вернее, о наших «Я». Что же в действительности происходило в том прекрасном мозге в тот прекрасный день, когда, поговаривают, некто, называющий себя «Я», принял нечто, называемое «решением», после чего внешний шарнирный придаток плавно пришел в движение и книга вновь оказалась там же, где находилась пару секунд назад? Правда ли там было нечто, называемое «Я», которое «подтолкнуло» несколько мозговых структур, которые послали определенные, точно выверенные сообщения по нервным волокнам, которые привели в движение плечо, локоть, запястье и пальцы определенным сложным образом, чтобы книжка поднялась на свое исходное место, – или же, наоборот, имели место лишь мириады микроскопических физических процессов (квантово-механических столкновений электронов, протонов, глюонов, кварков и так далее), расположенных в изолированной области пространственно-временного континуума, которую поэт Эдсон окрестил «разболтанной лампочкой»?

Играют ли страхи и сны, надежды и печали, мысли и убеждения, интересы и сомнения, увлечения и зависти, воспоминания и амбиции, приступы ностальгии и волны сочувствия, вспышки вины и проблески гениальности хоть какую-то роль в мире физических объектов? Обладают ли такие чистые абстракции силой причинности? Способны они вызывать значительные последствия или это лишь беспомощные фикции? Может ли размытое, неуловимое «Я» приказывать реальным физическим объектам от электронов до мышц (или, как в данном случае, книг), что им делать?

Приводили ли религиозные убеждения к войнам или все войны были вызваны только взаимодействием квинтиллионов (я сейчас смехотворно недооцениваю их число) бесконечно малых частиц, подчиняющихся законам физики? Вызывает ли огонь дым? Вызывают ли машины копоть? Вызывают ли зануды скуку? Вызывают ли шутки смех? Вызывают ли улыбки восторг? Вызывает ли любовь брак? Или это просто мириады частиц толкаются друг с другом по законам физики, не оставляя в итоге места для личности и души, страхов и снов, любви и брака, улыбок и восторгов, шуток и смеха, зануд и скуки, машин и копоти, даже для дыма и огня?

Я вырос в семье физика и потому привык видеть физические процессы в подоплеке всех возможных событий во Вселенной. Еще мальчиком я узнал из научно-популярных книг, что химические реакции раскладываются в последовательность физических взаимодействий атомов, а когда стал более умудренным, понял, что молекулярная биология – результат приложения законов физики к сложным молекулам. В общем, я не оставлял в мире места «сверхсилам», превосходящим четыре основные силы, открытые физикой (тяготение, электромагнетизм и два типа ядерного взаимодействия – сильное и слабое).

Но как я умудрился, взрослея, соединить эту железобетонную веру с другими убеждениями – что из-за эволюции сформировалось сердце, что религиозный догматизм спровоцировал войны, что ностальгия сподвигла Шопена написать определенный этюд, что острая профессиональная зависть заставила написать много гадких рецензий на книгу, и так далее, и тому подобное? Эти легко уловимые макропричины как будто бы радикально отличаются от четырех священных физических сил, которые, я был уверен, вызвали все события во Вселенной.

Ответ прост: я представил эти «макропричины» как лишь способ описания сложных паттернов, порожденных базовыми физическими силами; точно так же физики осознали, что макроявления вроде трения, вязкости, светопроницаемости, давления и температуры могут пониматься как хорошо предсказуемые закономерности, определяемые статистикой поведения астрономического количества невидимых микроскопических частиц, которые носятся туда-сюда в пространстве и времени и сталкиваются друг с другом, и все их поведение продиктовано только четырьмя основными законами физики.

Я также осознал, что такие переходы между уровнями описания дают кое-что крайне ценное для живых созданий: доступность для понимания. Если посвятить поведению газа огромный рукописный труд, число уравнений в котором будет соответствовать числу Авогадро (допустим, что такой Гераклов подвиг возможен), никто ничего не поймет; но если выкинуть кучу информации и сделать статистическую выжимку, доступность для понимания сразу возрастет. Точно так же я легко могу упомянуть «ворох осенних листьев», не уточняя конкретную форму, расположение и цвет каждого листика, точно так же могу описать газ, указав только его температуру, давление и объем.

Эта идея, впрочем, хорошо знакома как физикам, так и большинству философов, и ее можно сократить до не слишком оригинального правила «Термодинамика объясняется статистической механикой»; хотя, возможно, чуть понятнее это звучит в следующей формулировке: «Статистическая механика может быть опущена при переходе на уровень термодинамики».

Поскольку мы являемся животными, чье восприятие ограничено миром повседневных макрообъектов, нам, конечно, приходится существовать, никак не соприкасаясь с объектами и процессами на микроуровнях. Еще примерно сто лет назад ни у кого не было ни малейшего представления об атомах, и все же люди прекрасно справлялись. Фердинанд Магеллан сходил в кругосветное плавание, Уильям Шекспир написал несколько пьес, И. С. Бах написал несколько кантат, а Жанна Д’Арк сгорела на костре, каждый по своим причинам, к счастью или к несчастью; но ни одна из причин с их точки зрения не имела ни малейшего отношения ни к ДНК, РНК или белкам, ни к углероду, кислороду, водороду и азоту, ни к фотонам, электронам, протонам, нейтронам и уж тем более кваркам, глюонам, W- и Z-бозонам, гравитонам и частицам Хиггса.

Ни для кого не новость, что разные уровни описания предмета в зависимости от целей и контекста имеют разную практическую пользу, и я соответственным образом подытожил свой взгляд на эту простую истину в приложении к миру мозга и мышления: «Мыслединамика объясняется статистической менталикой», а также перевернутая версия: «Статистическая менталика может быть опущена при переходе на уровень мыслединамики».

Что я имею в виду под терминами «мыслединамика» и «статистическая менталика»? Их следует понимать вполне буквально. Мыслединамика аналогична термодинамике; она охватывает широкомасштабные структуры и паттерны мозга, не ссылаясь на микрособытия вроде нейронного возбуждения. Мыслединамику изучают психологи: как люди делают выбор, как совершают ошибки, воспринимают модели, вспоминают прочитанные книги и так далее.

И наоборот, под «менталикой» я понимаю явления малого масштаба, которые обычно изучают нейробиологи: как нейротрансмиттеры проходят через синапсы, как связаны между собой клетки, как совокупности клеток синхронизируют свои реакции и так далее. А под «статистической менталикой» я имею в виду усредненное, коллективное поведение этих крошечных объектов – то есть поведение целого пчелиного роя, а не одной пчелки внутри его.

Однако, как нейробиолог Сперри ясно дал понять в отрывке, процитированном выше, одним-естественным скачком от элементарных составляющих к единому целому в мозге, в отличие от газа, не обойтись; в нем скорее существует множество остановок на подъеме от менталики к мыслединамике, а значит, нам крайне трудно увидеть или хотя бы представить нижний уровень, нейронный уровень объяснений, почему некий профессор когнитивных наук однажды решил оставить на полке некую книгу про мозг, или однажды воздержался от убийства некоей мухи, или однажды захихикал на торжественной церемонии, или однажды воскликнул, оплакивая уход дорогой коллеги: «Она, конечно, задала тяжелую планку!»

Давление повседневной жизни требует от нас, принуждает нас говорить о событиях на том уровне, на котором мы их воспринимаем. Доступ к этому уровню нам обеспечивают органы чувств, наш язык, наша культура. С раннего детства нам подают понятия «молоко», «палец», «стена», «комар», «укус», «зуд», «хлопок» и так далее на блюдечке с голубой каемочкой. В этих терминах мы и воспринимаем мир, а не в терминах микропонятий вроде «хоботок» или «волосяная фолликула», не говоря уж о «цитоплазме», «рибосоме», «пептидной связи» и «атоме водорода». Конечно, мы можем освоить эти понятия позже, кто-то даже начнет блестяще в них ориентироваться, но они никогда не заменят то блюдечко с голубой каемочкой из нашего детства. В итоге выходит, что мы жертвы нашей макроскопичности и не можем выбраться из ловушки повседневных слов для описания событий, которые мы наблюдаем и воспринимаем как настоящие.

Вот почему нам куда проще сказать, что война началась по религиозным или экономическим причинам, чем пытаться представить войну как обширную схему взаимодействия элементарных частиц и думать о ее причинах в соответствующих терминах – даже если физики будут настаивать, что это единственный «истинный» уровень объяснения, поскольку на нем сохраняется вся информация. Но соблюдать такую феноменальную подробность, увы (или все же слава богу!), нам не суждено.

Мы, смертные, обречены не говорить на уровне, где не теряется никакая информация. Мы неизбежно и постоянно упрощаем. Но эта жертва в то же время великий дар. Кардинальное упрощение позволяет нам свести ситуацию к ее сути, познавать абстрактные сущности, выделять то, что действительно важно, понимать явления на поразительно высоких уровнях, эффективно выживать в нашем мире и создавать литературу, живопись, музыку и науку.

Поскольку все, что вы прочтете дальше, сильно зависит от того, насколько для вас прозрачно соотношение между различными уровнями описания мыслящих существ, я бы хотел привести две конкретные метафоры, которые здорово помогли мне развить свою интуицию в этом неясном вопросе.

Первый пример основан на хорошо известной всем нам цепочке падающих костей домино. Однако я слегка оживлю привычную картину, поставив условием, что каждая кость домино снабжена хитрой пружиной (детали сейчас не важны). Теперь каждый раз, когда кость роняет ее сосед, после короткого «восстановительного» периода она снова вскакивает вертикально, готовая еще раз упасть. На основе такой системы мы можем устроить механический компьютер, который работает, рассылая сигналы по змейкам из домино, которые могут разветвляться или сходиться воедино, и, стало быть, сигналы могут образовывать петли, сообща генерировать другие сигналы и так далее. Синхронность, конечно, будет весьма относительной, но, как я уже говорил, детали нас не волнуют. Главная идея в том, чтобы представить сеть из прекрасно синхронизированных цепочек домино, в которой выражена компьютерная программа для некоего вычисления, например для определения, является ли введенное число простым или нет. (Джон Сёрл, большой любитель необычных воплощений вычислительных систем, одобрил бы такой умозрительный Доминониум!)

Давайте представим, что у Доминониума есть некий числовой «ввод». Мы берем интересующее нас натуральное число – допустим, 641 – и выставляем ровно столько костей, одну к другой, в «зарезервированном» участке цепи. Теперь мы толкаем первую костяшку Доминониума, после чего запускается цепочка событий Руба Голдберга: кость падает за костью, и вскоре вся 641 кость входного участка цепи упадет, запустив разные циклы, один из которых, предположим, проверяет делимость входного числа на 2, другой на 3, и так далее. Если хотя бы один делитель найден, в определенный участок цепи – назовем его «участок делимости» – посылается сигнал, и если мы видим, что кости на этом участке упали, мы понимаем, что у введенного числа есть делители и, следовательно, оно не простое. И наоборот, если введенное число не имеет делителей, участок делимости никогда не будет запущен и мы поймем, что число простое.

Предположим, кто-то наблюдает за работой цепи, на вход которой подано число 641. О назначении цепи наблюдателю не сообщили, поэтому, внимательно понаблюдав некоторое время, он указывает пальцем на одну из костей в участке делимости и с любопытством спрашивает: «Почему эта кость ни разу не упала?»

Позвольте мне показать контраст между двумя совершенно разными вариантами ответа, которые могли бы прозвучать. Первый вариант ответа, до глупости недальновидный, мог бы быть таким: «Потому что не падает та, что перед ней, болван!» Стоит отметить, что в определенном смысле это верно, хоть и смысл этот неглубок. Такого рода уклончивый ответ лишь отсылает нас к другой кости.

Другой вариант ответа таков: «Потому что 641 – простое число». Этот ответ, тоже корректный (пожалуй, в более «глубоком» смысле, чем первый), обладает забавным свойством: он не затрагивает вообще никакой физики происходящего. Фокус не только сместился на свойства Доминониума в целом, он каким-то образом превзошел физический уровень и переключился на совершенно абстрактное понятие простоты числа.

Второй ответ обошел стороной всю физику гравитации и цепочек домино, отсылая только к понятиям, рассуждение о которых лежит уже в совершенно других плоскостях. Сфера простых чисел настолько же далека от физики падающих костей домино, насколько физика кварков и глюонов далека от «теории домино» времен холодной войны, предполагающей, что коммунизм неизбежно охватывает страны, граничащие со странами Юго-Восточной Азии. В обоих случаях сферы рассуждений отстоят на много уровней друг от друга: одна из них узкая и сугубо физическая, вторая – обширная и касается внутренней организации.

Прежде чем приступить к другим метафорам, я бы хотел отметить, что простота числа 641 здесь использовалась в качестве объяснения, почему определенная кость не упала, хотя в той же степени она могла послужить объяснением, почему другая кость упала. А именно, в Доминониуме мог бы быть участок под названием «участок простоты», кости в котором падали бы, если бы перебор потенциальных делителей не дал результатов, означая простоту входного числа.

Суть примера в том, что простота числа 641 является лучшим объяснением, возможно, даже единственным объяснением, почему одни кости падают, а другие нет. Словом, 641 – это просто-напросто первопричина. Итак, я спрашиваю: кто кем помыкает в Доминониуме?

Следующую метафору я сочинил не так давно, застряв в чудовищной пробке на одной загородной автомагистрали. Несколько полос встали наглухо, машины теснились едва не впритык. Почему-то я вспомнил городские заторы, в которых водители то и дело злобно сигналят друг дружке, и представил, как начинаю вновь и вновь гудеть впереди стоящей машине, словно говоря: «Прочь с дороги, придурок!»

Мысль о том, что я (или кто-то другой) мог бы предпринять такое запредельно ребяческое действие, заставила меня улыбнуться, но, поразмыслив еще, я понял, что в этом гудении может быть здравое зерно. В конце концов, если ближайшая машина могла бы волшебным образом испариться, я бы занял ее место, так что величина успеха моего продвижения была бы равна длине одного автомобиля. Понятно, что исчезновение машины весьма маловероятно, а прогресс длиной в один автомобиль не слишком внушителен, и все же эта иллюстрация сделала концепцию гудения чуть более доступной для меня. А затем я вспомнил Доминониум и глупый, слишком частный ответ: «Эта кость не падает, потому что не падает соседняя, болван!» Кажется, этот близорукий ответ и моя мимолетная мысль о том, чтобы сигналить впереди стоящей машине, одного поля ягоды.

Пока я стоял в этой пробке, постукивая пальцами по рулю вместо того, чтобы давить на клаксон, я позволил мыслям идти своим чередом, со свойственной им грубостью расталкивая мои беспомощные нейроны. Я представил гипотетическую ситуацию, в которой трассу окутывал плотнейший желтый туман, так что я едва мог разглядеть бампер машины впереди. В таком случае сигналить ей было бы не так уж по-идиотски. Кто знает, эта машина могла быть единственной причиной, по которой я застрял, и если бы она посторонилась, я бы уже мчался дальше по трассе!

Если вас окутал подобный туман или если вы до крайности близоруки, вы можете решить: «Мой сосед во всем виноват!», и с небольшой вероятностью даже окажетесь правы. Но если ваш обзор шире, если вы повсюду видите полчища неподвижных машин, тогда гудение непосредственному предшественнику – абсурд, поскольку прекрасно ясно, что проблема не локальна, что корень проблемы лежит на уровне, который вообще не касается этих машин. Хотя вы можете и не знать ее природы, причина этой пробки более высокого уровня, более абстрактна.

Возможно, в трех милях от вас только что завершился важнейший бейсбольный матч. Возможно, сейчас 7:30 утра и вы направляетесь в сторону Кремниевой долины. Возможно, в десяти милях впереди случилась сильнейшая буря. Или дело в чем-то еще, но явно в общественном или природном явлении, в явлении, которое заставляет огромное количество людей вести себя совершенно одинаково. Сколько ни ищи проблему в механизме автомобиля, яснее ситуация не станет; здесь необходимы знания о том, какие абстрактные силы влияют на дорожную обстановку. Машины лишь пешки в этой большой игре, и, не считая того факта, что они не могут проходить друг сквозь друга и возникать в новом месте целыми и невредимыми (подобно водной ряби и другим волнам), их физическая природа не играет значительной роли в дорожных заторах. Ситуация, в которой мы находимся, аналогична Доминониуму, где глобальный, абстрактный ответ математического уровня «641 – простое число» во много раз превосходит локальный, физический ответ на уровне домино.

С помощью вышеописанных наглядных метафорических образов мы можем говорить о причинно-следственной многоуровневости внутри человеческого мозга. Допустим, в моем мозге можно было бы проследить работу любого выбранного нейрона. В таком случае, когда я слушал бы музыку, кто-то мог бы спросить: «Почему нейрон № 45826493842 не возбуждается?» Частный, близорукий ответ мог бы быть таков: «Потому что не возбуждаются связанные с ним нейроны», и этот ответ был бы столь же корректен и столь же бесполезен, сколь и подобные ему недальновидные ответы из других ситуаций. С другой стороны, глобальный, комплексный ответ: «Потому что музыкальный стиль Фэтса Домино[5] не во вкусе Дуга Хофштадтера» – был бы куда более по существу.

Конечно, не стоит поддаваться убеждению, что нейрон № 45826493842 единственный отвечает за вовлеченность в музыку, которую я слушаю. Этот нейрон лишь один из многих, которые, подобно избирателям на всеобщих выборах, участвуют в высокоуровневом процессе. Как один избиратель не принимает общего решения, так и один нейрон не имеет особых полномочий. До тех пор, пока мы избегаем упрощений вроде «особо уполномоченного музыкального нейрона», мы можем применять Доминониум как метафору в размышлениях о мозге и в первую очередь напоминать себе о том, что для некоторого мозгового явления могут существовать совершенно разные объяснения в совершенно разных плоскостях дискуссии на совершенно разных уровнях абстракции.

Надеюсь, в свете моих примеров комментарии Роджера Сперри о «популяции причинных сил» и «общих организующих силах и динамических свойствах» в сложной системе вроде мозга или Доминониума стали более понятны. Давайте, например, попробуем ответить на вопрос: «Действительно ли простота числа 641 может служить причиной физических явлений в системе?» Хотя простота числа 641, очевидно, не является физической силой, ответ все же должен быть: «Да, она играет ключевую роль, поскольку самое эффективное и доступное объяснение поведения Доминониума напрямую от нее зависит». Для того чтобы глубоко понимать причинно-следственные связи, порой необходимо понимание абстрактных связей и взаимодействий в очень обширных паттернах; понимать, как взаимодействуют микрообъекты в малые промежутки времени, недостаточно.

Обращаю ваше внимание, что речь не идет о силах сверхфизических (или физических сверхсилах). Частные, близорукие законы физики прекрасно со всем справляются, но определяющую роль играет расстановка домино в целом, и если вы замечаете (и понимаете) эту расстановку, отгадка, почему не падает такая-то кость в участке-делителе, уже сама плывет к вам в руки. С другой стороны, если вы не обращаете внимания на расстановку, вам придется идти долгим путем, на котором нет озарений и понимание всегда лишь частично. Если вкратце, считать простоту числа 641 физической причиной событий в Доминониуме – все равно что считать физической причиной температуру газа (объясняющей, например, давление данного газа на стенки занимаемой им емкости).

В самом деле, остановимся на минутку на этом газе – пусть он находится в цилиндре с подвижным поршнем. Если газ стремительно нагревается (как это происходит в любом из цилиндров двигателя вашей машины, когда вспыхивает свеча зажигания), давление стремительно возрастает, и поэтому (заметьте причинно-следственный оборот) поршень стремительно выталкивается наружу. Благодаря этому мы можем строить двигатели внутреннего сгорания.

Эту историю я рассказал на грубом (термодинамическом) уровне. Никто, разрабатывая двигатели, не волнуется о дотошных подробностях молекулярного уровня. Ни один инженер не пытается вычислить точные траектории 10²³ молекул, которые колотятся друг о друга! Местоположение и скорости отдельных молекул попросту не имеют значения. Мы можем рассчитывать на то, что все вместе они вытолкнут поршень, вот единственное, что важно. Будь это молекулы X, молекулы Y или молекулы Z – давление есть давление, и только это имеет значение. Взрыв – событие высокого уровня – выполнит свою задачу и разогреет газ, а газ выполнит свою задачу и сдвинет поршень. Высокий уровень объяснений единственный, который нам здесь подходит, потому что все микродетали могут измениться, но в итоге (по крайней мере с точки зрения человека-инженера) ничего не изменится.

Идея о том, что нижний уровень, хоть и гарантированно отвечает за происходящее, по отношению к происходящему незначителен, звучит почти парадоксально, являясь при этом скучной повседневностью для нас. Поскольку я хочу добиться предельной ясности, позвольте проиллюстрировать это на еще одном примере.

Возьмем тот день, когда восьмилетний я впервые прослушал четвертый этюд Шопена из опуса № 25 на проигрывателе моих родителей и немедленно в него влюбился. Теперь давайте предположим, что моя мать поставила иглу на дорожку пластинки одной миллисекундой позже. Можно сказать наверняка, что все молекулы в комнате располагались уже совершенно иначе. Если бы вы были одной из этих молекул, история вашей жизни радикально бы изменилась. Благодаря этой миллисекундной задержке вы бы отклонились от курса и столкнулись с совершенно другими молекулами в абсолютно других местах, отскочили бы в совершенно других направлениях, и снова, и снова, и так до бесконечности. Не важно, какой молекулой в комнате вы были, изменения в истории вашей жизни были бы неслыханными. Но изменило бы это хотя бы на йоту жизнь ребенка, который слушал музыку? Нет – ни на крупицу, ни на йоту не изменило бы. Важно было лишь то, что этюд № 4 из опуса № 25 судьбоносно раздался в воздухе, а это уж наверняка бы произошло. Моя история жизни не изменилась бы никаким образом, если бы моя мать опустила иглу на пластинку миллисекундой раньше или позже. Или секундой раньше или позже.

Молекулы воздуха послужили важнейшими передатчиками в серии высокоуровневых событий, в которых принимали участие некий мальчик и некое музыкальное произведение, и все же то, каким именно было их поведение, для нас не критично. Да что там, «не критично» это еще мягко сказано. Те же молекулы воздуха могли бы проделать всю ту же работу по «мальчико-музыке» астрономическим количеством способов, для нас, людей, неразличимых. Низшие уровни их столкновений играли бы какую-то роль, только если бы порождали предсказуемые события на верхнем уровне (на уровне отправки нот Шопена к уху маленького Дуга). Но скорости, положение, направления, даже химическая разновидность молекул – все это изменяемо, а события верхнего уровня неизменны. Для моих ушей музыка была бы прежней. Можно даже вообразить, что законы физики на микроуровнях работали бы иначе, потому что важны не детали этих законов, а лишь надежность, с которой они приводят к статистически стабильным последствиям.

Подбросьте четвертак миллион раз, и вы с погрешностью в 1 % насчитаете 500 000 орлов. Подбросьте четвертак еще столько же раз, и произойдет то же самое. Используйте каждый раз новую монету – десять центов, четвертак, новый пенни, старый пенни, никелевый пятицентовик, серебряный доллар, что хотите, – и результат останется прежним. Обточите пенни так, чтобы он из круглого стал шестиугольным, – разницы все еще не будет. Замените шестиугольную форму силуэтом слона. Перед каждым подбрасыванием окунайте пенни в яблочный джем. Вместо подбрасывания отбивайте пенни бейсбольной битой. Замените воздух на гелий. Проводите этот эксперимент не на Земле, а на Марсе. Ни эти, ни бесчисленное количество других вариаций не повлияют на тот факт, что из миллиона подбрасываний вы с погрешностью в 1 % получите 500 000 орлов. Этот высокоуровневый статистический исход устойчив и не зависит ни от характеристик материала, ни от микрозаконов, регулирующих броски и отскоки; исход изолирован и полноправен на своем высоком уровне, а доступ микроуровня к нему наглухо перекрыт.

Вот что я подразумеваю, когда говорю, что хоть нижний уровень и отвечает за происходящее на верхнем уровне, по отношению к происходящему он незначителен. Верхний уровень может беспечно забыть о том, что происходит на нижнем. Как я говорил во второй главе: «Поскольку мы являемся животными, чье восприятие ограничено миром повседневных макрообъектов, нам, конечно, приходится существовать, никак не соприкасаясь с объектами и процессами на микроуровнях. Еще примерно сто лет назад ни у кого не было ни малейшего представления об атомах, и все же люди прекрасно справлялись».

Я не предлагаю полностью замести под ковер и забыть невидимый, хаотичный, битком набитый событиями микроуровень нашего мира. Хотя во многих случаях мы полагаемся на совершенную предсказуемость знакомого макромира, при многих других обстоятельствах мы прекрасно осознаем, что не можем предсказать, что случится. Впрочем, позвольте мне сперва привести в пример несколько предсказуемостей, на которые мы постоянно и неосознанно полагаемся.

Когда мы поворачиваем руль машины, мы точно знаем, куда машина поедет; мы не беспокоимся о том, что кучка строптивых молекул может взбунтоваться и саботировать поворот. Когда мы включаем сильный огонь под кастрюлей воды, мы знаем, что через несколько минут вода закипит. Мы не можем предсказать точную схему расположения пузырьков в кипящей воде, но нам на это совершенно плевать. Когда мы снимаем консервную банку с полки магазина и ставим в тележку, мы точно знаем, что она не превратится в упаковку чипсов, не загорится у нас в руках, не окажется неподъемно тяжелой, не провалится сквозь прутья тележки, будет смирно стоять, если мы поставим ее вертикально, и так далее. Конечно, если мы положим консервную банку горизонтально и начнем катать тележку по магазину, банка в тележке будет непредсказуемым образом кататься туда-сюда, но все ее передвижения не будут выходить за рамки наших ожиданий, а также будут малоинтересны и не особо значимы для нас, вызывая разве что легкое раздражение.

Когда мы произносим слова, мы знаем, что промежуточное давление волн не превратит их в другие слова, что они достигнут ушей наших слушателей без изменений, даже с теми же самыми интонациями, которые мы в них вложим. Когда мы наливаем молоко в стакан, мы точно знаем, насколько нужно наклонить упаковку, чтобы налить нужное количество молока и не пролить ни капли. Мы контролируем молоко и получаем желаемый результат.

Все это совершенно не удивляет нас! И я мог бы продолжать этот список, и вскоре он стал бы очень скучным, поскольку все это вы знаете инстинктивно и принимаете как должное. Каждый день нашей жизни мы множеством неписаных путей зависим от бесчисленных твердокаменных убеждений о том, как ведут себя вещи видимого, осязаемого мира (и твердость камня является одним из примеров этих бесчисленных твердых убеждений).

С другой стороны, тут, «наверху», в макромире, непредсказуемостей тоже полно. Как насчет еще одного списка, на этот раз типичных непредсказуемостей?

Когда мы бросаем в корзину баскетбольный мяч, у нас нет ни малейшего представления, попадет он туда или нет. Он может отскочить от щита, а затем замереть на пару секунд на кольце, держа нас в напряжении, возможно держа в напряженном ожидании целую толпу людей. Решающий матч в баскетбольном турнире может развернуться совершенно по-разному, и это будет зависеть от микроскопической разницы в положении мизинца игрока, который в последнюю секунду сделал отчаянный бросок.

Когда мы начинаем формулировать мысль, мы не знаем ни какие слова подберем в итоге, ни какой грамматической конструкцией в итоге воспользуемся; мы не знаем, проскочит ли в нашей речи оговорка, не знаем, что о нашем подсознании эта оговорка может сказать. Обычно раскрытие этих маленьких тайн мало на что влияет, но порой – скажем, на собеседовании – их последствия могут быть огромны. Подумайте о том, как люди набросятся на политика, чье подсознание выберет слово, полное политического подтекста (например, «крестовый поход против терроризма»).

Когда мы скатываемся на лыжах с холма, мы не знаем, упадем на следующем повороте или нет. Каждый поворот – это риск, где-то маленький, где-то большой. Сломать кость можно из-за события, причину которого мы не осознаем никогда, поскольку она зарыта глубоко под особенностями взаимодействия снега и наших лыж. А крошечная деталь в том, как мы упали, может решить все: получим ли мы многочисленные переломы, которые перевернут всю нашу жизнь, или незначительную трещину.

Если вкратце, макромир для нашего человеческого восприятия – это сокровенная смесь из различных событий, от максимально предсказуемых до совершенно непредсказуемых. В первые годы нашей жизни мы знакомимся с этим спектром, и степень предсказуемости большинства действий, которые мы совершаем, становится для нас обычным делом. К окончанию детства мы приобретаем рефлекторное чутье, которое подсказывает, какова степень непредсказуемости событий нашей повседневной жизни, и в тот же момент непредсказуемый край спектра становится для нас одновременно пугающим и манящим. Риск притягивает нас и в то же время пугает. Такова жизнь.

Теперь я приступлю к более сложной метафоре, иллюстрирующей размышления о многоуровневости причин в нашем мозге и сознании (и, наконец, если вы позволите мне использовать такую терминологию, в нашей душе). Представьте лишенный трения бильярдный стол, на котором лежит не шестнадцать, а несметное количество крохотных шариков, называемых «симбы» (акроним фразы «система из мелкого бисера»). Эти симбы сталкиваются друг с другом и отскакивают от стен, лихо раскатывая по своему плоскому миру, – а раз трения в нем нет, катаются они бесконечно, не останавливаясь.

Пока наша модель напоминает двумерный идеальный газ, но сейчас мы добавим в условия сложности. Симбы обладают также магнитными свойствами (так что переименуем их в «симмбы», добавив «м» в честь «магнитного»), и когда они сталкиваются на низких скоростях, они могут слипаться и формировать кластеры, которые, уж простите меня, я назову «симмболы». Симмболы состоят из огромного количества симмбов (тысяч, миллионов, не важно), и на периферии они частенько теряют одни симмбы, приобретая другие. Таким образом, есть два важнейших типа обитателей данной системы: крошечные, легкие, стремительные симмбы и громоздкие, увесистые, почти неподвижные симмболы.

Следовательно, действие на этом бильярдном столе – здесь и далее именуемого Столкновениумом[6] – разворачивается так: симмбы влетают то друг в друга, то в симмболы. Разумеется, физические подробности включают в себя перенос импульса, угловой момент, кинетическую энергию и энергию вращения, как и в условном газе, но мы не будем даже думать об этом, поскольку это мысленный эксперимент (в обоих смыслах). Для нас значение имеет только то, что случаются столкновения, и они случаются постоянно.

К чему это неуклюжее заигрывание со словом «символ»? К тому, что сейчас я добавлю еще немного сложности в систему. Вертикальные стенки, которые являются границами системы, чувствительно реагируют на внешние события (например, если кто-то коснется стола или подует ветерок), слегка прогибаясь вовнутрь. Эти изгибы, форма которых несет в себе следы внешнего события-причины, конечно, влияют на движение симмбов, которые отскакивают от этой части стенки, и косвенно это также отражается на медленных движениях ближайших симмболов, позволяя им интернализировать событие. Мы можем утверждать, что отдельно взятый симмбол всегда неким стандартным образом реагирует на легкий ветерок, другим образом – на сильные порывы, и так далее. Не вдаваясь в детали, мы даже можем утверждать, что конфигурация симмболов отражает историю наложившихся внешних воздействий. В общем, для того, кто смотрит на симмболы и знает, как читать их конфигурацию, симмболы символичны, поскольку в них зашифрованы события. Вот к чему был этот неуклюжий каламбур.

Картинка, конечно, изрядно притянута за уши, но не забывайте, что Столкновениум нужен нам как полезная метафора для понимания мозга, а ведь и сам мозг в некотором смысле притянут за уши – там тоже есть крошечные события (возбуждение нейронов) и события более крупные (совокупности нейронных возбуждений), и последние предположительно обладают некими репрезентативными качествами, что позволяет нам осознавать и запоминать события, случившиеся за пределами нашего черепа. Если вдуматься, такой способ интернализации внешнего мира в символических схемах внутри мозга довольно притянут за уши; и все же под давлением эволюции каким-то образом он появился. Если хотите, представьте, что Столкновениум тоже возник эволюционным путем. Можете думать, что и тот, и другой возникли в результате сражений за место под солнцем между миллиардами более примитивных систем. Но эволюционные истоки Столкновениума не должны нас сейчас занимать. Ключевая идея в том, что ни один симмб ничего не шифрует в одиночку и не символичен сам по себе, но симмболы, находясь на куда более высоком макроуровне, шифруют и символичны.

Если бы мой рассказ послушал современный физик, его первый порыв вполне мог бы быть редукционистским. Над симмболами он бы только посмеялся, сказав, что это сопутствующие явления, эпифеномены – то есть хоть они, бесспорно, есть, для понимания системы они несущественны, поскольку сделаны из симмбов. Все, что происходит в Столкновениуме, можно объяснить через одни лишь симмбы. И это, безусловно, верно. Вулкан тоже есть, но зачем же говорить в терминах гор, тектонического давления, извержения, лавы и прочих явлений? Мы можем обойтись без таких эпифеноменальных концепций, спустившись на более глубокие уровни атомов и элементарных частиц. Суть, по крайней мере для нашего физика, в том, что эпифеномены не более чем условные обозначения, под которыми удобно объединять большое количество более глубоких, низкоуровневых феноменов; для объяснений они не бывают существенны. Да здравствует редукционизм!

Единственная проблема в том, как стремительно возрастает сложность, когда мы отказываемся от всех макроскопических терминов и точек зрения. Перестав использовать какие-либо эпифеномены в языке, мы обречены видеть лишь немыслимые полчища частиц, а это не слишком приятная перспектива. Более того, если воспринимать мир как полчище частиц, в нем не остается естественных четких границ. Нельзя прочертить линию вокруг вулкана и заявить: «На процесс влияют только частицы из этой зоны!», потому что частицы уважают макроскопические линии не более, чем муравей уважает границы между участками, которые так тщательно выверили и так точно нанесли на план человеческие существа. Нет никакого куска вселенной, который мог бы быть строго отгорожен от взаимодействия с остальной ее частью. Это не работает ни в каком приближении. Идея о том, чтобы при помощи незыблемых пространственно-временных границ разделить вселенную на участки, для редукциониста звучит как бессмыслица.

Вот вам пример бессмысленности локальных пространственно-временных границ. В ноябре 1993 года я прочел несколько новостных заметок о комете, которая «неспешно» приближалась к Юпитеру. До столкновения оставалось около восьми месяцев, однако астрофизики уже с точностью до минуты, если не до секунды, предсказали, где и когда упадет комета. Информация о невидимой комете в миллиардах миль от Земли крайне сильно повлияла на поверхность нашей планеты: команды ученых уже вычисляли время ее прибытия на Юпитер, газеты и журналы уже публиковали статьи о ней на первой полосе, а миллионы людей вроде меня уже читали об этом. Кто-то из этих людей, слишком углубившись в чтение, может быть, опаздывал на самолет, а может быть, нашел нового друга по интересам, а может быть, на секунду опоздал на светофор, перечитывая фразу в статье, и так далее. Все время, пока приближался тот самый момент, когда комета, в точности как было предсказано, наконец-то упала на дальнюю от нас сторону Юпитера, население Земли уделяло огромное количество внимания этому далекому космическому событию. Нет никаких сомнений, что за много месяцев до падения кометы случались ДТП, которых не случилось бы, если бы кометы не было, что кто-то зачал ребенка, которого иначе бы не зачали, что прихлопнули каких-то мух, разбили какие-то кофейные кружки и так далее. Все эти сумасшедшие события, которые случились на нашей маленькой планетке, обязаны комете, которая неслась по инерции сквозь безмолвное пространство в миллиардах миль от нас и в полумиллионе минут от столкновения с другой огромной планетой.

Я веду к тому, что дотошно следовать пути редукционизма означает основательно влипнуть; не только все объекты системы становятся микроскопическими и неисчислимыми, но и сама система разрастается вне всяких пределов пространства и времени, превращаясь в итоге во всю Вселенную во все моменты времени. Никакой доступности для понимания не остается, поскольку все разбито на триллионы триллионов триллионов невидимых кусочков, разбросанных тут и там. Редукционизм беспощаден.

Если же, с другой стороны, события на уровне эпифеноменов следуют ощутимой и доступной для понимания «логике», мы, люди, резво вскакиваем на этот уровень. По правде говоря, выбора у нас нет. Так что мы говорим о вулканах, извержениях, лаве и тому подобном. Точно так же мы говорим об обкусанных ногтях, ржаном хлебе, кривых улыбках и еврейском чувстве юмора, а не о клетках и белках, и уж тем более не об атомах и фотонах. В конце концов, мы сами по себе те еще эпифеномены, и, как я уже многократно упоминал в этой книге, этот факт обрекает нас говорить о мире в терминах других эпифеноменов приблизительно наших размеров (например, о матерях и об отцах, о котах, колесах и коржиках, о самолетах, саксофонах и сандаловых деревьях).

Теперь давайте вернемся к Столкновениуму и поговорим о том, что в нем происходит. Описывая его, я сфокусировался на симмбах, на том, как они мечутся и колотятся друг о дружку. Симмболы там тоже есть, но они, по сути, выполняют функции стен – они всего лишь большие неподвижные объекты, от которых отскакивают симмбы. В моем воображении симмбы часто ведут себя похоже на серебристый шарик в пинбольном автомате, а симмболы – на «пеньки», статичные цилиндры размером побольше, от которых шарик лихо отскакивает на своем пути вниз по наклонной игровой доске.

Но теперь я опишу другой способ взглянуть на Столкновениум, в котором будет два характерных изменения. Изменение первое: теперь мы занимаемся фотосъемкой с интервалами во времени, то есть движения, прежде слишком медленные для восприятия, теперь ускоряются и становятся заметными, в то время как быстрые движения становятся настолько быстрыми, что от них не остается и следа – они растворяются как лопасти вращающегося вентилятора. Второе изменение заключается в том, что мы отходим назад либо уменьшаем масштаб так, чтобы симмбы стали неразличимы для нашего глаза, а все внимание теперь сосредоточилось на симмболах.

Теперь на столе перед нами динамика совсем другого типа. Вместо того чтобы смотреть, как симмбы врезаются в большие и якобы статичные шары, мы понимаем, что эти шары вовсе не статичны, а ведут свою собственную активную жизнь, двигаясь по столу туда и обратно и взаимодействуя друг с другом так, будто на столе, кроме них, никого и нет. Конечно, мы знаем, что на самом деле все это происходит благодаря мельтешению малюсеньких симмбов, но мы их больше не видим. С нашей новой точки обзора их исступленные метания туда-сюда по столу не более чем равномерный серый фон.

Подумайте о том, какой спокойной нам кажется вода в стакане, который стоит на столе. Если бы наши глаза могли менять уровни обзора (как колесико, регулирующее силу приближения в бинокле) и позволили бы нам посмотреть на воду на микроуровне, мы бы узнали, что она вовсе не спокойна, что молекулы воды толкаются в ней как сумасшедшие. И правда, если коллоидные частицы добавить в стакан с водой, она превратится в очаг броуновского движения – случайного и непрерывного колебания коллоидных частиц, образованного мириадами незаметных столкновений с молекулами воды, значительно меньшими по размеру. (Коллоидные частицы здесь играют роль симмболов, а молекулы воды – роль симмбов.) Этот эффект, наблюдаемый под микроскопом, в 1905 году очень подробно разъяснил Альберт Эйнштейн, опираясь на теорию о молекулах, которые на тот момент считались гипотетическими сущностями. Объяснения Эйнштейна были настолько обширными (и, самое главное, они отвечали экспериментальным данным), что стали одним из важнейших подтверждений существования молекул.

Итак, мы подобрались к самому заветному вопросу: какой из этих двух взглядов на Столкновениум верный? Или, рифмуя с ключевым вопросом Роджера Сперри: кто кем помыкает в популяции причинных сил, населяющих Столкновениум? В одной картине главные сущности – бессмысленные крошечные симмбы, которые носятся как ненормальные, в процессе очень слабо расталкивая тяжелые, пассивные симмболы. В этой картине крошечные симмбы помыкают большими симмболами. Вот и все, что происходит. В общем-то, с такой точки зрения симмболы даже не распознаются как отдельные сущности, поскольку все, что мы можем сказать об их действиях, это лишь условное обозначение для действий симмбов. С этой точки зрения нет ни симмболов, ни символов, ни мыслей, ни идей – просто суматошное и бессмысленное мельтешение крошечных блестящих магнитных шариков.

В другой картине, ускоренной и уменьшенной, от блестящих крошечных симмбов остался один сплошной серый бульон, а весь интерес переключился на симмболы, и создается полное впечатление, что они разнообразно взаимодействуют друг с другом. «Логика», по которой одни симмболы порождают другие, никак не связана с бурлящим вокруг них бульоном – не считая заурядной трактовки, что из этого вездесущего бульона симмболы черпают энергию. В самом деле, неудивительно, что логика симмболов касается понятий, которые сами симмболы и символизируют.

Возвышаясь над столом на нашей высокоуровневой макроскопической обзорной площадке, мы можем наблюдать, как мысли порождают другие мысли, мы можем видеть, как одно символическое событие напоминает системе о другом символическом событии, мы можем видеть, как симмболы собираются в затейливые паттерны, создавая затем еще более крупные паттерны, которые представляют собой аналогии, – и вскоре мы можем визуально подслушать логику мыслящего разума в хитросплетениях симмболического танца. И в этой итоговой картине на своем изолированном символическом уровне симмболы помыкают друг другом.

Симмбы, конечно, все еще здесь, но они лишь обслуживают танец симмболов, позволяют ему случиться, и микродетали их толкотни значат для развернувшегося процесса познания не более, чем толкотня молекул воздуха значит для вращающихся лопастей мельницы. Сойдет любая привычная молекулярная толкотня, ветряная мельница все равно будет вращаться благодаря аэродинамической природе ее лопастей. Подобным образом сойдет любая толкотня симмбов – «мысленная мельница» все равно будет вращаться благодаря символической природе ее симмболов.

Если что-то из этого покажется вам слишком притянутым за уши и недостаточно правдоподобным, просто вернитесь к человеческому мозгу и подумайте о том, что должно происходить там, внутри, чтобы работала логика нашего мышления. Какой еще сценарий мог бы разворачиваться в черепной коробке человека, кроме подобного?

Конечно, нам нужно вернуться к вопросу, которым меня заставила задаться давно поставленная на полку книга и которым задавался также Роджер Сперри: кто кем тут помыкает? И ответ зависит только от того, на каком уровне вы решили сосредоточиться. Как на некотором уровне можно совершенно законно сказать, что простота числа 641 помыкает костями в Доминониуме, так и здесь есть уровень, на котором можно совершенно законно сказать, что смыслы, привязанные к разным симмболам, помыкают другими симмболами. Если вам кажется, что тут все шиворот-навыворот, это определенно так и есть – но тем не менее все это полностью согласуется с основными принципами причинности физических законов.

Когда были сконструированы первые механические системы с обратной связью, в поле зрения человечества оказалось множество совершенно новых идей. Среди первых таких систем был паровой двигатель Джеймса Уатта; в несметное количество последующих входит и поплавковый механизм, который управляет наполнением сливного бачка, и ракета с тепловой системой самонаведения, и термостат. Поскольку сливной бачок из них, пожалуй, наиболее знакомый и наиболее простой для понимания объект, ненадолго остановимся на нем.

В состав сливного механизма входит труба, по которой в бачок подается вода; когда уровень воды поднимается, вместе с ней поднимается поплавок. К поплавку прикреплен жесткий стержень, другой конец которого зафиксирован; таким образом, угол наклона стержня отражает количество воды в бачке. Переменный угол управляет клапаном, который регулирует поток воды в трубе. Соответственно, при критической наполненности угол достигает критического значения, и клапан полностью закрывается, перекрывая подачу воды. Однако, если бачок подтекает, уровень воды постепенно падает, поплавок, конечно, падает вместе с ней, клапан открывается, и возобновляется подача воды в бачок. Порой это может привести к циклическим ситуациям: из-за маленькой резиновой штучки, которая после слива опустилась не совсем по центру трубы, бачок несколько минут медленно подтекает, потом вдруг несколько секунд наполняется, потом снова несколько минут медленно подтекает, потом снова несколько секунд наполняется, и так по кругу в бесконечном цикле, чем-то напоминающем дыхание, – бесконечном до тех пор, пока кто-то не встряхнет кнопку слива, встряхнув таким образом и резиновую штучку, которая от этого, вероятно, вернется на место в сливной трубе и устранит утечку.

Однажды я уехал в отпуск на несколько недель, и один мой друг, присматривая за домом, смыл туалет в первый день; по стечению обстоятельств маленькая резиновая штучка не приземлилась по центру, и цикл запустился. Мой друг прилежно навещал дом, но ничего неподобающего не замечал, так что сливной бачок продолжал регулярно подтекать и наполняться все мое отсутствие, и в итоге я получил счет за воду на 300 долларов. Неудивительно, что людей настораживают циклы с обратной связью!

Мы можем очеловечить унитаз, описав его как систему, которая «пытается» достичь определенного уровня воды и удержаться на нем. Конечно, без очеловечивания легко обойтись, поскольку мы без особых усилий понимаем, как работает механизм, и нам достаточно ясно, что у такой простой системы нет собственных желаний; и даже зная об этом, мы можем захотеть сказать, занимаясь починкой подтекающего унитаза, что унитаз «пытается» набрать нужное количество воды, но «не может». Конечно, никто не пытается по-настоящему наделить устройство желаниями и разочарованиями, это лишь речевой оборот и удобное упрощение.

Почему этот шаг к целеориентированным – иначе говоря, телеологичным – упрощениям кажется заманчивым, если речь идет о системах, снабженных обратной связью, но не кажется подходящим для менее структурированных систем? Это связано с тем, каким образом «восприятие» системы поддерживает связь с ее поведением. Если система всегда движется к определенному состоянию, мы считаем это состояние «целью» системы. Именно из-за того, что система сама за собой наблюдает, сама себя контролирует, нам хочется говорить о ней в телеологических терминах.

Но что это за системы, у которых есть обратная связь, цели, желания? «Хочет» ли футбольный мяч, который катится вниз с зеленого холма, достичь его подножья? Большинство из нас рефлекторно отшатнется от такого примитивного аристотелевского понимания причин движения объектов и без колебаний ответит «нет». Но давайте всего чуть-чуть изменим ситуацию и зададим вопрос еще раз.

Как насчет футбольного мяча, который мчится вниз по длинной и узкой придорожной канаве с поперечным сечением U-образной формы? Насколько он целеустремлен? Ускоряясь, этот мяч сперва закатится на один бортик канавы, затем скатится в центр, пересечет его и закатится на другой бортик, затем снова вниз и так далее, постепенно сменяя синусоидальную траекторию, колеблющуюся около центра канавы, на прямой путь по ее дну. Есть ли тут «обратная связь»? «Ищет» ли мяч середину канавы? «Хочет» ли он катиться по дну? Как показывает этот и предыдущий пример – про мяч, который катится с холма, – наличие или отсутствие обратной связи, целей и желаний вовсе не черно-белая история – тут есть о чем поспорить.

Когда мы переключаемся на системы с более хитрой обратной связью и менее явными механизмами, желание перейти к телеологическим терминам – сперва говорить на языке целей, затем на языке «желаний», «стремлений», «попыток» – становится все более соблазнительным, ему все труднее противостоять. Скрытая обратная связь даже не должна быть особо хитрой.

В музее «Эксплораториум» в Сан-Франциско есть огороженная площадка, на которой можно встать и понаблюдать, как по полу и стенам танцует пятнышко красного света. Если попытаться его поймать, в последний момент пятнышко ускользает. В общем, все выглядит так, будто оно своим танцем дразнит людей, иногда полностью замирает, искушая зрителей, позволяя им приблизиться, а затем в нужный момент убегает. Однако, несмотря на то, как это выглядит, никто им тайно не управляет – есть только простой механизм обратной связи в электронных схемах, наблюдающих за объектами площадки и управляющих световым лучом. Но так похоже, что красный зайчик обладает личностью, озорным желанием дразнить людей, даже чувством юмора! Красное пятнышко света в «Эксплораториуме» кажется более живым, чем, скажем, комар или муха – хоть они тоже убегают из-под грозящей расправой руки, чувства юмора в них никак нельзя заметить.

В видеоролике Карла Симса «Виртуальные создания» (Virtual Creatures) представлены виртуальные объекты, сделанные из нескольких (виртуальных) труб, соединенных между собой. Объекты могут «размахивать» конечностями и таким образом передвигаться по (виртуальной) плоскости. Если снабдить их примитивным восприятием и простой петлей обратной связи, побуждающей их охотиться за некими ресурсами, создается жутковатое впечатление, что их погоня за своеобразной «едой» и неистовые схватки с «соперниками» в борьбе за ресурсы есть не что иное, как борьба за выживание между примитивными живыми существами.

Более привычным примером служат растения – взять хотя бы подсолнух или виноградную лозу, – которые выглядят неподвижными как скала и, следственно, лишенными желаний, если наблюдать за ними на обычной скорости; но если посмотреть в ускоренной съемке, похоже, что они прекрасно осознают, что их окружает, и обладают как ясными целями, так и стратегиями для их достижения. Вопрос заключается в том, насыщены ли эти системы целями и желаниями, несмотря на отсутствие мозгов. Есть ли у них надежды и стремления? Есть ли у них страхи и сны? Печали и чаяния?

Наличие петли обратной связи, даже достаточно простой, подвергает нас, людей, огромному соблазну перевести дискуссию с бесцельного уровня механики (на котором силы заставляют вещи двигаться) на целеориентированный уровень кибернетики (на котором, если уж начистоту, желания заставляют вещи двигаться). Хочу еще раз подчеркнуть, что последнее утверждение – лишь более экономно перефразированное предыдущее; и все же, когда системы приобретают крайне хитрые и неявные петли обратной связи, экономичности этого упрощения почти невозможно сопротивляться. В конце концов, телеологический язык не просто становится незаменимым, мы уже считаем, что не могло быть никак иначе – и в этот момент он становится неотъемлемой частью нашего мировоззрения.

Наиболее знакомый нам пример обратной связи (по которому, вероятно, и было названо явление) – это обратная аудиосвязь. Она часто случается в аудиториях, когда микрофон подносят слишком близко к колонке, которая транслирует, увеличивая громкость, звук с этого микрофона. Внутрь поступает какой-нибудь звук (не важно, какой именно), наружу выходит он же, но громче, затем внутрь поступает уже этот звук, выходит наружу еще громче, снова поступает внутрь, и вот почти из ниоткуда появляется петля, порочный круг, который порождает жуткий истошный визг, и вся аудитория зажимает ладонями уши.

Это явление нам так знакомо, что как будто бы не требует комментариев, однако на пару моментов здесь все же стоит указать. Во-первых, с каждым оборотом громкость исходного звука теоретически должна возрастать в определенное количество, скажем, в k раз – таким образом, два оборота усиливают громкость в k2 раз, три оборота в k3 и так далее. Что ж, все мы хорошо знакомы с мощью экспоненциального роста, наслушавшись страшилок об экспоненциальном росте населения планеты и прочих подобных катастрофах. (В моем детстве мощь экспоненты оставила более невинное, хоть и неизгладимое впечатление благодаря истории о султане, который приказал насыпать на каждую клетку шахматной доски в два раза больше риса, чем на предыдущую; еще не заполнилось и половины доски, как стало ясно, что ни во владениях султана, ни во всем мире не найдется достаточно риса, чтобы добраться до конца.) В теории, легчайший шепот разрастется до рева и продолжит расти безо всяких границ, сперва оглушив всех в аудитории, затем неистово встряхнув перекрытия здания так, что они обрушатся на оглохшую аудиторию, и всего через несколько таких циклов планета скончается от сотрясений и, наконец, аннигилирует Вселенная. Что не так с этим апокалиптическим сценарием?

Наша первое заблуждение в том, что мы не учли в этом сценарии само устройство, производящее экспоненциальный процесс – саму звуковую систему, а главное, усилитель. Чтобы донести мысль самым грубым образом, я всего лишь напомню, что в тот момент, когда обвалится потолок аудитории, он приземлится на усилитель и разнесет его на кусочки, что стремительно завершит распоясавшийся цикл обратной связи. Наша маленькая система несет в себе семена саморазрушения!

Но и в этом сценарии кое-что неверно, поскольку, как мы все знаем, дело никогда не заходит так далеко: аудитории не рушатся, слушатели не глохнут от невообразимого гула. Что-то гораздо раньше замедляет вышедший из-под контроля процесс. Что же?

Вторая ошибка в наших рассуждениях также касается способа саморазрушения звуковой системы, только на этот раз более деликатного, чем разнесение ее вдребезги. Дело в том, что, когда звук становится все громче и громче, усилитель перестает усиливать звук в постоянные k раз. На определенном уровне этот коэффициент начинает падать. Если выжать в машине педаль газа, она не будет постоянно ускоряться (сперва 100 миль в час, затем 200, 300, 400, вскоре преодолеет звуковой барьер и т. д.), а в конце концов достигнет некоторого пика скорости (который будет функцией от трения дороги, сопротивления воздуха, внутренних ограничений двигателя и прочих факторов); точно так же усилитель не будет прилежно усиливать звук любой громкости, а в какой-то момент достигнет насыщения, усиливая звук все слабее и слабее, пока наконец громкость звука на выходе не будет равняться громкости звука на входе и система не стабилизируется. Громкость, при которой коэффициент усиления становится равным единице, это тот самый знакомый нам визг, который сводит с ума, но не оглушает, и уж тем более не заставляет потолок аудитории обвалиться на наши головы.

Почему же система всегда выдает один и тот же высокий визг? Почему не низкий грохот? Почему не шум водопада, не звук реактивного двигателя, не громовые раскаты? Дело тут в естественной резонансной частоте системы – акустическом аналоге естественной частоты колебаний качелей на детской площадке, которые раскачиваются приблизительно раз в пару секунд. У петли обратной связи на усилителе тоже есть своя естественная частота колебаний, и по причинам, которые не должны нас беспокоить, она близка к высокочастотному крику. Однако система не может разом установиться на этом пике. Если вы значительно замедлите процесс, вы увидите, что путь, каким она приходит к этому визгливому пику, очень похож на тот, каким футбольный мяч ищет дно канавы – совершая очень быстрые колебания частоты вперед – назад, как будто «хочет» занять свое естественное положение в звуковом спектре.

Так мы увидели, что даже в самой простой обратной связи есть уровни скрытой сложности, о которых редко кто задумывается, полные разнообразия и сюрпризов. Представьте, что же происходит в более сложных системах с обратной связью.

Когда мои родители впервые захотели купить видеокамеру, где-то в 1970-х, я пошел в магазин вместе с ними, и мы попросили показать нам ассортимент. В отделе, в который нас проводили, на полке стояло несколько телевизоров, и с обратной стороны одного из них была подключена камера: так можно было увидеть то, на что смотрит камера, оценить качество цветопередачи и прочее. Я взял камеру, направил ее на своего отца, и мы увидели, как его довольная улыбка тут же оказалась на экране. Затем я направил камеру на собственное лицо, и – оп! – уже я сменил на экране отца. Но затем мне неминуемо захотелось направить камеру на сам телеэкран.

Тут случилось занимательное событие, которое я всегда буду вспоминать с оттенком стыда: мне было неловко замкнуть эту петлю! Вместо того чтобы просто взять и сделать это, я замешкался и нерешительно спросил у продавца разрешения на то, чтобы это сделать. С чего мне вообще было его спрашивать? Что ж, возможно, это слегка объясняется его ответом на мой вопрос. Он сказал следующее: «Нет, нет, нет! Не делай так – ты сломаешь камеру!»

И как же я отреагировал на его внезапную панику? Презрительно? Может быть, я посмеялся? Я просто взял и последовал своему порыву, несмотря ни на что? Нет. Правда в том, что я и сам не был до конца уверен, и его панический вопль только усугубил мою неясную тревогу, так что я сдержался и не сделал того, что хотел. Впрочем, позже, когда мы с новехонькой камерой уже ехали домой, я внимательно обдумал этот вопрос и попросту не нашел, что, черт побери, тут могло навредить системе – хоть камере, хоть телевизору, – если бы я замкнул петлю (хотя априори оба устройства казались катастрофически хрупкими). Так что, когда я приехал домой, я робко попробовал направить камеру на экран, и – невероятно – ничего страшного не произошло.

Опасность, которую тут можно почувствовать, сродни обратной аудиосвязи: быть может, одно конкретное место на экране (то самое, на которое направлена камера, конечно), будет становиться все ярче, ярче и ярче, пока экран не возьмет и не расплавится. Но с чего бы этому произойти? Как в случае с обратной аудиосвязью, это могло бы произойти при некотором усилении яркости света; однако мы знаем, что видеокамеры не предназначены для того, чтобы усиливать картинку, они лишь передают ее в другое место. Как я и догадался, успокоившись в машине по дороге домой, нет никакой опасности в обыкновенной обратной видеосвязи (кстати, я не знаю, кто и когда придумал термин «обратная видеосвязь», в то время я его совершенно точно не слышал). Но, есть опасность или нет, я хорошо помню собственную нерешительность в магазине, так что легко могу понять панику продавца, сколь бы иррациональна она ни была. Обратная связь – что-то, что заставляет систему обернуться, извернуться и посмотреть на самое себя, формируя таким образом некую мистическую, запретную петлю, – кажется опасной, кажется искушением судьбы, возможно, даже внутренне неправильной, что бы это ни значило.

Это поведение глубоко и иррационально инстинктивное, и кто знает, где лежат его истоки. Кто-то может предположить, что страх перед любого рода обратной связью есть лишь простое и естественное обобщение опыта с обратной аудиосвязью, но я почему-то сомневаюсь, что объяснение настолько очевидно. Всем известно, что некоторые племена боятся зеркал, во многих обществах с подозрением относятся к камерам, в некоторых религиях запрещено рисовать людей и так далее. Создавать отображение чьей-то личности видится действием подозрительным, странным, возможно, даже совершенно роковым. Настороженность в отношении петель, похоже, заложена в природе человека. Однако, как и в случае со многими рискованными предприятиями вроде полетов на дельтаплане и прыжков с парашютом, некоторых из нас к ним необъяснимо тянет, тогда как другие до смерти пугаются одних только мыслей об этом.

Однажды, когда мне было четырнадцать, я болтался по книжному магазину и вдруг замер у брошюры в мягком переплете под названием «Доказательство Гёделя». Я понятия не имел, кем был этот Гёдель и что он (в таком раннем возрасте я совершенно точно не раздумывал, «он или она») доказал, но мысль о том, что целая книжка посвящена одному математическому доказательству – не важно, какому конкретно – меня заинтриговала. Должен также признаться, что слово «Бог», бесцеремонно проскочившее в фамилию «Гёдель»[8], а также загадочный умлаут посередине «Бога» подхлестнули мое любопытство. Молекулы моего мозга, расшевеленные определенным образом, послали сигналы по моим рукам и пальцам, так что я взял украшенную умлаутом книгу, пролистал ее и увидел дразнящие слова «метаматематика», «метаязык» и «неопределенность». А затем, к вящему удовольствию, я обнаружил, что в книге обсуждаются парадоксальные самореферентные высказывания вроде «Я лгу» и другие его более сложные родственники. Я понял: что бы Гёдель ни доказал, речь здесь шла не о числах как таковых, а о самих рассуждениях, и, что самое удивительное, числа использовались в рассуждениях о природе математики.

То, что я скажу дальше, некоторым читателям может показаться неправдоподобным, но я помню, что особенно меня привлекло длинное примечание о корректном использовании кавычек в целях различения употребления и упоминания. Авторы – Эрнест Нагель и Джеймс Р. Ньюман – привели два предложения: «Чикаго – густонаселенный город» и «В Чикаго три слога», затем обозначили, что первое верно, а второе ложно, и объяснили это тем, что при желании говорить о свойствах слова необходимо использовать его имя, каковым является слово, взятое в кавычки. Таким образом, высказывание «В “Чикаго” три слога» касается не города, а его названия, и поэтому истинно. Авторы продолжили говорить о необходимости внимательно следить за этими отличиями в формальных рассуждениях и отметили, что у имен, в свою очередь, есть имена (которые получаются с добавлением кавычек), и так далее, и так далее до бесконечности. Итак, передо мной была книга, говорившая о том, как язык может говорить о самом себе, говоря о самом себе (и т. д.), и о том, как рассуждения могут рассуждать о самих себе (и т. д.). Я был пленен! Все еще не имея представления о теореме Гёделя, я понял, что должен прочесть эту книгу. Молекулы, составляющие книгу, умудрились заставить молекулы в моей голове заставить молекулы в моей руке вытащить молекулы из моего кошелька… Ну, идею вы уловили.

Пока я читал брошюру Нагеля и Ньюмана, больше всего магии я видел в том, как математика, казалось, шла по собственным следам, поглощала сама себя, сама внутри себя искажалась. Меня всегда неумолимо влекли циклические явления подобного рода. Например, с раннего детства я обожал способ закрывать картонные коробки «по кругу», накладывая каждую из ее четырех створок на следующую – A над B, B над C, C над D, D над A. Это соприкосновение с парадоксальными явлениями восхищало и завораживало меня.

Также мне всегда нравилось вставать между двумя зеркалами и смотреть, как получившаяся бесконечность изображений истаивает где-то вдалеке. (Фото сделано Келли Гутман). Зеркало, отражающее зеркало, – можно ли придумать что-то более вызывающее? И я обожал картинку, на которой девушка с упаковки соли «Мортон Солт» держит упаковку «Мортон Солт», на которой изображена она же с упаковкой соли, и снова, и снова, и все меньшие копии вплетаются в этот бесконечный ряд.

Годы спустя, когда мы с детьми были в Голландии и решили посетить парк «Мадуродам» (эти кавычки, кстати, свидетельствуют о пожизненном эффекте, который оказали настойчивые увещевания Нагеля и Ньюмана о важности различий между употреблением и упоминанием слов), в котором находятся дюжины изящно исполненных миниатюрных копий самых известных зданий со всех уголков Голландии, я был крайне расстроен тем, что среди них не было миниатюрной копии самого Мадуродама, которая бы, конечно, содержала еще меньшую копию и так далее. Я был особенно удивлен тем, что такая оплошность случилась именно в Голландии – не только на родине М. К. Эшера, но также на родине знаменитого горячего шоколада Дроста, на упаковке которого, как и на упаковке «Мортон Солт», изображен бесконечный коридор из ее собственных копий, с детства знакомый каждому голландцу.

Истоки моего восхищения подобными циклами лежат очень глубоко. Когда я был еще малышом лет четырех или пяти, я сообразил, или, может, мне рассказали, что дважды два будет четыре. Эта захватывающая фраза – «дважды два» – пустила мурашки по моей спине, потому что я обнаружил, что в ней понятие «два» применялось к самому себе. Это была разновидность самореферентной операции, идея, которая скрутилась и замкнулась сама на себя. Как бесшабашному летчику или скалолазу, мне хотелось больше подобного и даже более рискованного опыта, так что я довольно закономерно задался вопросом, чем же будет трижды три. Будучи слишком маленьким, чтобы разрешить эту тайну самостоятельно (и, например, составить квадрат с тремя рядами из трех точек), я спросил ответ у своей мамы, у этого Источника Мудрости, и она спокойно сообщила, что получится девять.

Сперва я был удовлетворен, но смутная тревога о том, что я задал неверный вопрос, не заставила себя ждать. Меня беспокоило, что и в первой, и во второй фразе содержались лишь две копии рассматриваемого числа, тогда как моей целью было превзойти двоичность. Так что я наудачу изобрел более троичную фразу «трижды трижды три» – но, к сожалению, я сам не знал, что под этим подразумеваю. И, конечно, я снова обратился к Всемудрейшей за помощью. Помню, что у нас состоялся разговор на эту тему (который, я был уверен в том нежном возрасте, находился за пределами понимания абсолютно всех жителей земного шара), и я помню, что она убедила меня в том, что полностью поняла мою идею, и даже дала ответ, хотя я забыл какой – наверняка 9 или 27.

Но дело не в ответе. Дело в том, что среди моих самых ранних воспоминаний уже читается пристрастие к замкнутым на себя структурам, самоприменимым операциям, цикличности, противоречиям, вложенным бесконечностям. Это для меня было одновременно и изюминкой, и вишенкой на торте.

Вышеописанная зарисовка раскрывает черту характера, которую я разделяю со множеством людей, но определенно не со всеми. Впервые я обнаружил этот раскол в человеческих инстинктах, когда читал об изобретенной Бертраном Расселом так называемой «теории типов» в «Принципах математики» (Principia Mathematica), его знаменитом главном опусе, написанном совместно с его бывшим преподавателем Альфредом Нортом Уайтхедом и опубликованном в 1910–1913 годах.

Несколькими годами ранее Рассел пытался обосновать математику при помощи теории множеств, которая, по его убеждению, являлась краеугольным камнем человеческого мышления, но когда, казалось, намеченная цель уже замаячила впереди, он неожиданно обнаружил в теории множеств ужасную брешь[9]. Брешь заключалась в определении «множества всех множеств, которые не содержат себя в качестве элемента», определение, допустимое в теории множеств, но глубоко противоречивое внутри себя. Стремясь донести роковую природу своего открытия до широкой аудитории, Рассел несколько приукрасил его, приведя в пример аналогию с гипотетическим деревенским брадобреем, «который бреет в деревне всех тех, кто не бреется сам». Условия существования такого брадобрея парадоксальны по тем же самым причинам.

Когда выяснилось, что теория множеств допускает внутренне противоречивые сущности вроде этой, мечта Рассела о том, чтобы полностью обосновать математику, погребла его под своими обломками. Эта травма вселила в него страх перед теориями, которые допускали петли самовключенности или самореференции, поскольку в своем интеллектуальном отчаянии он винил зацикливание и только его.

В попытках восстановиться Рассел, работая со своим давним наставником и новым коллегой Уайтхедом, изобрел новую разновидность теории множеств, в которой множество по определению не могло включать самое себя и, более того, в которой была выстроена строгая лингвистическая иерархия, жестко запрещающая ссылаться на себя любым высказываниям. В «Принципах математики» множества не должны были замыкаться на себя, язык не должен был говорить о себе. Если какой-то формальный язык содержал слово «слово», это слово не могло указывать на себя, только на сущности более низких уровней.

Когда я читал об этой «теории типов», меня поразило это патологическое отступление от здравого смысла и от очарования петель. По какой такой причине слово «слово» не может являться элементом категории «слово»? Что не так с невинными фразами вроде: «Я начал писать эту книгу в живописной деревне в итальянских Доломитах», «Основной шрифт данной главы – Baskerville» или «Эта коробка сделана из перерабатываемого картона»? Эти заявления подвергают кого-то или что-то опасности? Я не могу представить как.

Что насчет «Эта фраза содержит двенадцать слогов» или «Последнее слово в этом предложении – шестисложное существительное»? Обе фразы легко понять, они определенно верны и точно не содержат парадоксов. Даже дурацкие фразы вроде «Девятое слово в этой фразе состоит из пяти букв» или «Десятое слово в этой фразе состоит из девяти букв» не более проблемны, чем фраза «Два плюс два равняется пяти». Все три утверждения либо ложны, либо, в худшем случае, бессмысленны (вторая отсылает к тому, чего нет), но ни в одной из них нет никакого противоречия. Категорическое исключение всех свернутых в петлю отсылок показалось мне таким параноидальным шагом, что я на всю жизнь разочаровался в Расселе, который дует на воду, обжегшись на молоке.

Много лет спустя, когда я вел ежемесячную колонку «Метамагические темы» в журнале Scientific American, я посвятил пару статей теме самореференции в языке и в изобилии привел в них фразы, придуманные мной, некоторыми моими друзьями и некоторыми читателями, фразы примечательные и дерзкие, воплощенный полет фантазии. Вот несколько из них.

Несмотря на то что я получил от читателей достаточно положительной обратной связи (прошу простить мне этот термин), я также получил некоторое количество крайне негативной обратной связи касательно того, что некоторые читатели сочли полнейшей чушью для такого уважаемого журнала. Одни из самых ярых возражений поступили от профессора педагогики из Университета штата Делавэр, который к вопросу о самореферентных высказываниях процитировал известного психолога-бихевиориста Б. Ф. Скиннера:

Такая рефлекторная реакция на одну лишь возможность, что кто-то может осмысленно произнести самореферентное высказывание, оказалась для меня в новинку и застала меня врасплох. Я долго и напряженно размышлял над жалобами профессора педагогики и к следующему выпуску журнала написал объемный ответ, цитируя один за другим случаи злостного, но зачастую удобного, даже неизбежного использования самореференции в человеческой коммуникации, включая юмор, искусство, литературу, психотерапию, математику, компьютерные технологии и так далее. Я не знаю, как профессор и другие противники самореференции приняли мой ответ; однако при мне осталось осознание, что некоторые высокообразованные и просто вдумчивые люди обладают иррациональной аллергией на идею о самореференции, на структуры и системы, которые замыкаются на себя самих.

Я подозреваю, что аллергии подобного рода произрастают на почве глубинной боязни парадоксов и (метафорического) взрыва Вселенной, вроде той паники, которую выказал продавец, когда я грозился навести видеокамеру на экран телевизора. Контраст между тем, как я всегда смаковал подобные петли и как аллергично отшатываются от них те же Бертран Рассел, Б. Ф. Скиннер, тот профессор педагогики и продавец телевизоров, на всю жизнь преподал мне урок по теме «теории типов» – а именно, что в этом мире действительно есть только «два типа» людей.

В середине 1970-х, во время первых экспериментов с нашей новой семейной видеокамерой я выяснил, что петля обратной видеосвязи крайне разнообразна. Несколько месяцев спустя я оценил это явление значительно больше, когда решил детально исследовать его в качестве визуального материала для книги «Гёдель, Эшер, Бах». Я договорился с телестудией Стэнфордского университета и по приезде туда обнаружил, что очень доброжелательный парень уже настроил телевизор и закрепил камеру на штативе, чтобы я мог с ними поиграться. Наводить камеру на экран, менять приближение, наклонять камеру, менять угол, регулировать яркость и контрастность и все такое прочее теперь было проще простого. Парень сказал мне, что я могу возиться с этой системой столько, сколько захочу, так что тем вечером я провел несколько часов, бороздя океан «запретных» возможностей, которые открывала видеопетля. Как любой любопытный турист, во время этой экзотической поездки я сделал дюжины фотографий (обычных черно-белых снимков), а затем двенадцать самых лучших отобрал для диалогов в ГЭБ.

С моего первого приключения в дебрях обратной видеосвязи прошло три десятилетия, и технологии слегка шагнули вперед, так что для новой книги я решил провернуть его еще раз. На этот раз меня поощрял и поддерживал Билл Фрухт, который за (или несмотря на) дюжину лет работы моим редактором в Basic Books стал мне хорошим другом и прилетел из Нью-Йорка исключительно для этой цели. В бывшей детской комнате мы вдвоем с Биллом провели много прекрасных часов, бороздя все те же моря, но уже на судне поновее, и под конец у нас набралось несколько сотен цветных снимков, в которых наше путешествие было прекрасно запечатлено. Не считая картинки на обложке, шестнадцать моих любимых кадров, отображающих достаточно широкий спектр, вы можете найти на цветной вклейке.

Хотя оба видеопутешествия получились яркими и насыщенными, в этой главе я решил составить «дневник» более раннего из них, предпринятого в Стэнфорде давным-давно, поскольку именно тогда я впервые погрузился в изучение этого явления и постепенно знакомился с ним. Так что в истории, рассказанной ниже, задействованы другой телевизор, другая камера и в целом более древние технологии, чем при создании цветной вклейки этой книги. И все же вы увидите, что старый дневник во многом актуален и для недавнего путешествия, хотя есть и несколько небольших различий, которые я упомяну, когда доберусь до них.

На правой стороне телевизора, который мне выделили, обнаружилась блестящая металлическая полоска, и наличие этого случайного объекта оказало неожиданно благоприятный эффект: многочисленные слои экранов-в-экране стали легко различимы. Первым делом я тогда обнаружил, что есть некий критический угол, который определяет, будет последовательность вложенных экранов бесконечной или конечной. Если я направлял камеру на металлическую полоску, а не на центр экрана, я получал что-то вроде снимка правой стены длинного коридора, в котором было изображено несколько равномерно отстоящих друг от друга «дверных проемов» (которые на деле были изображениями той самой полоски), удалявшихся от того места, где я «стоял». Но я не мог заглянуть в самый конец этого «коридора». Поэтому я назвал то, что в этом случае показывал экран, усеченным коридором.

Если я медленно вел камеру влево, то есть к центру экрана, и волей-неволей дальше по коридору, по правой стене появлялось все больше дверных проемов, которые становились все меньше и уходили все дальше – и вдруг, в один переломный момент, мной овладевало прекрасное, ошеломляющее ощущение бесконечности, мне был виден весь коридор насквозь, вплоть до самой зияющей пустоты, стихийно протянувшейся вдаль и вглубь к самой точке исчезновения («точке схождения», как она называется в теории перспективы). Это я назвал бесконечным коридором. (Заметьте, что, по сути, тот же коридор виден на фото с отражающими друг друга зеркалами в Главе 4.)

Конечно, ощущение, что я вижу бесконечное количество дверных проемов, было иллюзорным, поскольку зернистость телеэкрана и скорость света устанавливают предел тому, сколько вложений может отобразиться. Тем не менее смотреть в глубь того, что выглядит как магический бесконечный коридор, было куда соблазнительнее, чем смотреть лишь на коридор усеченный.

Следующий набор экспериментов касался наклона камеры. Когда я ее наклонял, каждый экран, выражая почтение внешнему экрану, послушно наклонялся на ровно такой же угол, порождая таким образом удаляющийся винтовой коридор, изогнутый как штопор. Смотреть на это было приятно, но умом ничего особо удивительного я в этом не находил.

Неожиданным сюрпризом оказалось вот что: при некоторых углах наклона камеры вместо винтового коридора, размеченного дверными проемами, я наблюдал что-то вроде плоской спирали, напоминающей снимок галактики, сделанный через телескоп. Края этой спирали были сглаженными – округлые полосы света вместо зазубренных прямых линий (которые получались из-за углов экрана), и эта гладкость озадачивала меня; я не видел причин, по которым острые углы должны были сменяться на изящные округлости. Я также заметил, что в самом сердце «галактики» почти неизбежно оказывалась прекрасная круглая «черная дыра». (В более свежем видеопутешествии, к нашему с Биллом замешательству и огорчению, мы не смогли воспроизвести этот феномен «черной дыры», так что черных дыр на фотографиях из вставки вы не увидите.)

В какой-то момент сессии я случайно провел рукой перед объективом камеры. Экран, разумеется, потемнел, но, когда я убрал руку, предыдущий узор не возник на экране, как я того ожидал. Вместо этого я увидел на экране другой узор, который, в отличие от всего, что я успел увидеть раньше, не был неподвижен. Он пульсировал, как сердце! «Частота» его пульсации была около одного периода в секунду, и после каждого краткого «сердцебиения» фигуры перед моим взглядом подвергались значительным метаморфозам. Откуда же возникла эта загадочная периодическая пульсация, если ничего в комнате не двигалось?

Ох, виноват! Я только что написал очевидную ложь: кое-что в комнате как раз двигалось. Знаете что, дорогой читатель? Двигалась сама картинка. Этот ответ может показаться вам дурацким, банальным или даже нахальным, но вообще-то он попадает в точку, поскольку на этой картинке изображалась она сама (пусть и с небольшой задержкой). Достоверное изображение чего-то подвижного непременно тоже будет подвижным! В моем случае движение бесконечно порождало движение, поскольку я имел дело с зацикленной системой – с петлей. А исходным движением, запустившим процесс, – настоящей причиной – было движение моей руки, чьи видео-отклики теперь представляли собой видимый, стабильный и поддерживающий сам себя след в памяти системы!

Эта ситуация напомнила мне о другом зацикленном явлении, которое я называю «реверберирующий лай». Его можно услышать в кварталах, где живет много собак. Если кто-то пробежал мимо дома и спровоцировал лай собаки, соседские собаки могут подхватить лай и запустить цепную реакцию с участием дюжины собак. Вскоре этот праздник гавканья происходит уже сам по себе, в то время как ничего не подозревающий виновник торжества давным-давно покинул квартал. Если бы собаки были чуть больше похожи на роботов и им не надоедало бы по многу раз повторять одно и то же, их реверберирующий лай мог бы стать стабильным и поддерживающим самого себя следом, который оставила в памяти системы мимолетная пробежка по улице.

Динамически пульсирующие узоры, которые я повстречал во время видеопутешествия, совершенно отличались от незыблемых «статичных вселенных», которые я до этого наблюдал. Стабильная периодическая видеореверберация оказалась явлением странным и непредвиденным, с которой я случайно столкнулся, изучая потаенные возможности обратной видеосвязи.

Даже сегодня, спустя столько лет, истоки этой пульсации по-прежнему мне не ясны и остаются загадкой; таким образом, получается, что это сопутствующее явление, иначе говоря эпифеномен, о котором шла речь в Главе 3. Если вкратце, сопутствующее явление каким-то довольно естественным и автоматическим образом возникает из жестких правил, царящих на более простых, более низких уровнях, но наблюдателю совершенно неясно, как именно оно возникает.

Признаюсь: не осознав до конца, что скрывается за видеореверберацией, я чувствую себя туповатым; но я уже так к ней привык, что «вижу в ней смысл». Это значит, что мне интуитивно понятно, как вызвать ее на экране, и я знаю, что, начавшись, это устойчивое явление будет, не угасая, продолжаться часами, если не вечно, до тех пор, пока я его не прерву. Вместо того чтобы разбираться, как в точности описать видеореверберацию в терминах более низкоуровневых явлений, я просто принял ее как факт и обращаюсь с ней как с явлением, которое существует на своем собственном уровне. Это должно звучать вам знакомо, поскольку именно так мы обращаемся почти со всем в нашем физическом и биологическом мире.

Как я заметил в начале, удачной деталью стэнфордской установки была как будто бы случайная блестящая полоска с одной стороны выданного мне телевизора. Эта полоска – тот еще возмутитель спокойствия – добавила необходимую перчинку в изображение, которое закручивалось и закручивалось и в этом смысле стала ключевым ингредиентом Видеопутешествия № 1.

Когда мы с Биллом совершали Видеопутешествие № 2, к нашему удивлению, случалось так, что моря, по которым мы ходили, были слишком уж безмятежными на наш вкус и нам хотелось больше действия, больше визуальных переживаний. Это напомнило мне о той «остроте», которую добавила металлическая полоска в Видеопутешествие № 1, так что забавы ради мы решили добавить что-нибудь аналогичное и в нашу систему. Я ходил по комнате, подбирал разные предметы и подвешивал их перед камерой, не имея ни малейшего представления, что получится, когда изображение свернется спиралью в видеопетле. И обычно завораживающие результаты, которые мы получали, были (опять же) совершенно непредвиденными. Например, когда я поднес к экрану бусы, на нем возник беспорядочный вихрь бело-голубых щербинок, напомнивший мне о каком-нибудь экзотическом сыре.

Разумеется, каждый предмет, вмешиваясь, открывал совершенно новую вселенную возможностей, поскольку мы могли менять его местоположение точно так же, как и стандартные переменные (силу увеличения, угол наклона, направление камеры, яркость, контраст и так далее). Я поэкспериментировал со стеклянной вазой, с компакт-диском и в итоге с собственной рукой. Как вы можете видеть на цветной вклейке, результаты были фантастическими, но, увы, время на исследование многочисленных обнаруженных вселенных, с которых мы брали пробы, у нас с Биллом было конечным. Мы часов двенадцать игрались с возможностями, составили памятный альбом на 400 фотографий, и на этом все. Как и любая другая экскурсия в удивительное экзотическое место, наше путешествие закончилось раньше, чем нам бы того хотелось, но мы были счастливы, что предприняли его и насладились им вместе.

Как и ожидалось, все неожиданные явления, которые я наблюдал, были обусловлены тем, что вложенность экранов была (в теории) бесконечной – то есть случалось, когда коридор выглядел бесконечным, а не усеченным. Потому что самые непредсказуемые явления всегда случались в окрестности центральной точки, магической точки, в которую сходилась бесконечная последовательность.

Мои исследования не показали, что любая фигура может возникнуть как результат обратной видеосвязи, но они показали, что я очутился во вселенной куда больших возможностей, чем ожидал. Сегодня это визуальное богатство напоминает мне об удивительной визуальной вселенной, открытой около 1980 года математиком Бенуа Мандельбротом, когда он изучал свойства простых итераций, определенных как z → z² + c, где c – это фиксированное комплексное число, а z – это комплексная переменная, изначально равная 0. Это математическая петля обратной связи, в которую поступает одно значение z, а другое оказывается «на выходе», готовое снова быть поданным «на вход», точно так же, как в случае обратной видео– и аудиосвязи. Главный вопрос таков: если вы, играя роль микрофона и колонки (или камеры и телевизора), будете проделывать это снова и снова, будут ли значения z расти неограниченно, отправляясь в голубые (или желтые, или красные) дали, или вместо этого они установятся на каком-то конечном значении?

Детали пусть нас не беспокоят; основная идея в том, что ответ на этот вопрос очень деликатным образом зависит от значения параметра c, и если составить карту, где разные значения c будут раскрашены в разные цвета, соответствующие скоростям расхождения z, получатся восхитительные картинки. (Вот зачем я пошутил про «желтую» и «красную» дали.) Как в обратной видеосвязи, так и в этой математической системе очень простой закольцованный процесс порождает семейство поистине непредсказуемых и невероятно запутанных спиральных узоров.

Загадочные и до странности устойчивые явления, которые возникают из петлевых процессов вроде обратной видеосвязи, здесь и далее будут служить одной из главных метафор этой книги в разговорах об основных вопросах личности и сознания.

Из своих видеопутешествий я вернулся с ощущением, что явление обратной видеосвязи безмерно многообразно. Если говорить более конкретно, я понял, что зачастую на экране рождаются невероятно сложные структуры и узоры, истоки которых для наблюдающего человека покрыты мраком тайны. Меня сразил тот факт, что именно цикличность, то есть петлевая организация системы, порождает эти структуры и позволяет им сохраняться. Когда узор уже возник на экране, единственным поводом оставаться на нем служит классический софизм Джорджа Мэллори о том, почему он чувствует необходимость покорить Эверест: «Потому что он есть!» Когда в деле замешаны петли, закольцованные обоснования выходят на передний план.

Иначе говоря, обратная связь порождает новый тип абстрактных явлений, который можно назвать «замыканием». После первых намеков (самых первых изображений, отправленных на телеэкран в первые крошечные доли секунды) происходит почти мгновенное (длиной в двадцать или тридцать итераций) отображение всего содержания этих намеков – и эта новая высокоуровневая структура, этот узор, возникший на экране, этот эпифеномен благодаря петле «замыкается» в себе. Он никуда не денется, поскольку будет вечно сам себя обновлять, сам себя подкармливать, сам себя порождать. Иными словами, возникший в итоге узор является самостабилизирующейся структурой, истоки которой, несмотря на простоту самой петли обратной связи, практически непостижимы – так много раз воспроизвелся этот цикл.

Придумывать яркие и удобные названия для неожиданных узоров уж точно не входило в изначальные планы моего стэнфордского видеопутешествия, но вскоре эта маленькая игра стала необходимой. Сперва я полагал, что затеял проект, в котором будут фигурировать такие прямолинейные термины, как «экран в экране», «серебряная полоска», «угол наклона», «увеличение» и так далее, но вскоре я был вынужден волей-неволей использовать абсолютно неожиданные способы описания того, что я наблюдал. Как видите, я начал говорить о «коридорах» и «стенах», «дверных проемах» и «галактиках», «спиралях» и «черных дырах», «узлах» и «спицах», «лепестках» и «пульсации», и так далее. Во втором видеопутешествии с Биллом нам вновь понадобились многие из этих терминов, потребовались и некоторые новые вроде «морской звезды», «сыра», «огня», «пены» и прочих.

Эти слова едва ли похожи на тот язык, каким я думал совершать свои первые подходы к описанию обратной видеосвязи. Несмотря на то что система, к которой я применял эти термины, была механической и детерминистской, структуры, возникавшие из-за наличия петли, не были предсказуемы, и потому выбор слов для них тоже, как оказалось, нельзя было предугадать.

Простые, но выразительные метафоры вроде «коридора», «галактики» и прочих оказались незаменимыми при описании абстрактных форм и явлений, которые я наблюдал на экране. Термины, которые я изначально негласно решил использовать, в итоге по большей части остались без внимания, поскольку не особо наводили на какие-то мысли. Конечно, в теории все можно было объяснить через них, в громоздкой и многословной, недоступной для понимания манере (подобно тому, как можно объяснить давление и температуру газа, выписав уравнения в количестве, равном числу Авогадро), но этот утомительный редукционистский подход совершенно исключал бы изумительные визуальные явления высокого уровня, на которые человеческий ум и глаз откликаются интуитивно.

В общем, существуют удивительные новые структуры, порожденные с помощью петель, и эти структуры создают новый уровень реальности, который в теории может быть выведен из базовой петли и из деталей ее свойств, но на практике ведет «свою собственную жизнь»; и для этих систем необходим – по крайней мере, когда речь идет о предельно конечных, постоянно все упрощающих, влюбленных в структуры существах вроде нас – новый словарный запас и новый уровень описания, превосходящий базовый уровень, из которого они произошли.

Я нахожу занятным, что, не считая собственных имен и соответствующих прилагательных, единственное слово в английском языке, которое пишется всегда с заглавной буквы, это местоимение первого лица (в именительном падеже), с которого так торжественно отправилось в плавание это предложение. Это примечательная и странная традиция, которая намекает на важность того, что это слово обозначает. В самом деле, для некоторых людей – пожалуй, для большинства людей или даже для всех, – непередаваемое ощущение того, что они являются «Я» или «первым лицом», интуитивное ощущение «присутствия» или попросту «существования», сила «обладания опытом» и «испытывания базовых чувств» (некоторые философы называют их «первичными ощущениями») кажутся наиболее настоящими элементами их жизни, и настойчивый внутренний голос яростно негодует при одном только предположении, что все это может быть лишь иллюзией, продуктом некоторых физических процессов, происходящих в «третьем лице» (то есть в неодушевленном объекте). Моя задача – сразиться с этим назойливым внутренним голосом.

Я начну с простого факта: выживание является самой базовой, рефлекторной и врожденной целью эволюционно сформировавшихся живых существ. Чтобы повысить свои шансы на выживание, живые существа должны уметь гибко реагировать на события, происходящие в их среде. Это означает, что они должны развивать, пусть хотя бы примитивную, способность чувствовать и категоризировать происходящее в их непосредственном окружении (большинство земных существ могут безболезненно игнорировать падение комет на Юпитер). Однако, когда развивается способность чувствовать происходящее вокруг, из этого следует забавный побочный эффект, который имеет существенные и радикальные последствия. Эффект заключается в том, что способность живого существа чувствовать некоторые аспекты среды перекручивается и наделяет это существо способностью чувствовать некоторые аспекты самого себя.

Само по себе это перекручивание не удивительно и не чудесно, напротив, это мало примечательное и достаточно тривиальное следствие того, что живое существо обладает восприятием. Это не более удивительно, чем то, что случается обратная аудиосвязь или что камеру можно направить на экран, на который с нее передается изображение. Кто-то может счесть самовосприятие явлением эксцентрическим, бессмысленным или даже извращенным, но предрассудки такого рода не делают это явление ни более сложным, ни менее явным, ни, тем более, парадоксальным. В конце концов, если мы рассматриваем существо, которое сражается за выживание, единственное, что постоянно его окружает, это… оно само. Так с чего оно вдруг должно быть невосприимчиво к самому заметному объекту в собственном мире? Вот это поистине было бы извращением!

Такой пробел напоминал бы язык, словарный запас которого разрастался бы все больше и больше, но так и не приобрел бы слов для банальных понятий, которым соответствуют слова «сказать», «говорить», «слово», «язык», «понимать», «спрашивать», «отвечать», «рассказывать», «общаться», «заявлять», «отрицать», «спорить», «объяснять», «фраза», «рассказ», «книга», «читать», «настаивать», «описывать», «переводить», «пересказ», «повторять», «лгать», «увиливать», «существительное», «глагол», «время», «буква», «слог», «множественное число», «значение», «грамматика», «акцентировать», «ссылаться», «произносить», «преувеличивать», «бахвалиться» и так далее. Если бы такой исключительно несведущий о себе самом язык действительно существовал, то вместе с тем как разрастались бы его гибкость и сложность, его носители все чаще бы завязывали разговоры, споры, перепалки и так далее, но никогда бы не упоминали о своих действиях, а вопросы, ответы, ложь (продолжая быть безымянными) становились бы все более заметными и многочисленными. Подобно хромым на обе ноги формализмам, вышедшим из трепетной теории типов Бертрана Рассела, этот язык зиял бы дырой в самом своем ядре – отсутствием какого-либо механизма для того, чтобы слово, высказывание или книга (и т. д.) ссылались на себя самих. Аналогично, крайней аномалией для живых существ было бы развить богатые способности к восприятию и категоризации, но иметь встроенную неспособность применить этот аппарат к себе самим. Такая выборочная пренебрежительность была бы патологией и угрожала бы выживанию.

Понятно, что у самых примитивных живых существ самовосприятия мало или нет вовсе. В качестве аналогии тут уместно представить видеокамеру, намертво прикрученную наверху телевизионной установки, которая смотрит в сторону от экрана, как фонарик, крепко приделанный к каске шахтера, всегда смотрит вперед и никогда не светит шахтеру в глаза. В такой телеустановке о замыкании петли на себя, разумеется, не может быть и речи. Как ее ни разверни, камера и телесистема повернутся синхронно, предотвращая замыкание петли.

Теперь представим более «развитую», а потому более гибкую систему; на сей раз камера не прикручена к телеустановке, а крепится к ней на «коротком поводке». Здесь, в зависимости от длины и гибкости шнура, у камеры может быть возможность развернуться достаточно для того, чтобы захватить в видоискатель хотя бы часть экрана, порождая усеченный коридор. Биологическим эквивалентом обратной связи на этом уровне сложности может служить степень осознанности наших домашних животных или даже маленьких детей.

На следующей ступени, очевидно, поводок становится существенно длиннее и гибче, так что камера может указывать прямо в центр экрана. Это позволит появиться бесконечному коридору, который куда богаче усеченного. Но сама возможность замкнуть петлю самосозерцания не ставит точку в разнообразии системы, поскольку остается еще так много разных опций. Может ли камера наклоняться и если да, то как сильно? Может ли она менять приближение? Картинка с этой камеры цветная или черно-белая? Можно ли менять яркость и контрастность? Какое у камеры разрешение? Сколько процентов времени она тратит на самосозерцание по сравнению с временем, затраченным на созерцание среды? Есть ли какой-то способ сделать так, чтобы сама камера появилась на экране? И прочее, и прочее. Пока есть так много параметров, с которыми можно поиграть, гипотетическая петля может совершенствоваться по многим измерениям.

Несмотря на то, какое разнообразие обеспечивают все эти варианты, самосозерцающая телесистема всегда будет лишена одного важнейшего аспекта: не просто регистрации, то есть получения изображения, а способности восприятия. Восприятие принимает на «вход» некие данные (возможно, двумерную картинку, но не обязательно ее), составленные из огромного количества микроскопических сигналов, но затем идет гораздо дальше, приводя в итоге к запуску небольшого набора символов – дискретных структур, наделенных репрезентативными качествами, – обширная библиотека которых находится обычно в режиме ожидания. Таким образом, символ в нашем уме, подобно симмболу в теоретическом Столкновениуме, должен рассматриваться как физическая структура с возможностью активации, которая позволяет мозгу воплотить определенное понятие или категорию.

Должен вкратце пояснить слово «символ» в этом новом смысле, раз уж оно так перегружено ассоциациями, части которых мне точно хотелось бы избежать. Мы часто обозначаем письменные знаки (буквы алфавита, цифры, музыкальные ноты, китайские иероглифы и так далее) словом «символ». Это не то значение, которое я имею в виду. Также мы порой говорим об объектах мифологии, аллегорий и снов (например, о ключе, пламени, кольце, мече, орле, сигаре, тоннеле) как о «символах», обозначающих что-то другое. Но это тоже не то значение, которое я имею в виду. Фразой «символ в мозгу» я хочу донести идею, что некая особая структура в вашем уме (или в вашем Столкновениуме, смотря к какому виду вы принадлежите) активируется всегда, когда вы думаете, скажем, об Эйфелевой башне. Эту мозговую структуру, какой бы она ни была, я буду называть вашим «символом Эйфелевой башни».

Также у вас есть символ «Альберт Эйнштейн», символ «Антарктика» и символ «пингвин», последний из которых является некоторой структурой в вашем мозгу, которая запускается всегда, когда вы наблюдаете одного или нескольких пингвинов, а также когда вы просто думаете о пингвинах, не наблюдая их. Также в вашем мозгу есть символы действия вроде «бить», «любить» и «убить», символы отношений вроде «спереди», «сзади» и «сбоку», и так далее. Итак, в этой книге символами в мозгу называются нейрофизиологические сущности, которые отвечают понятиям, точно так же, как генами называются химические сущности, которые отвечают наследуемым чертам. Символы большую часть времени дремлют (ведь большинство из нас редко думает о сладкой вате, яичном супе, святом Фоме Аквинском, последней теореме Ферма, Большом Красном Пятне Юпитера и упаковках зубной нити), но, с другой стороны, каждый символ из библиотеки нашего мозга может быть вызван в любой момент.

Путь, ведущий от огромного количества полученных сигналов к запуску нескольких символов, это своего рода воронка, в которой над изначальными входными сигналами совершаются некоторые манипуляции и «махинации», результат которых выборочно запускает следующие (то есть более «внутренние») сигналы и так далее. В этой передаче эстафеты от одних сигнальных групп другим прослеживается тропинка в мозгу, которая все сужается и сужается, приводя в итоге к вызову маленького набора символов, сущность которых, конечно, является неочевидной функцией от начальных входных сигналов.

Так и получается – надеюсь, вас развлечет мой пример, – что мириады микроскопических обонятельных сокращений в ноздрях путешественника, который идет по залу ожидания в аэропорту, могут привести в зависимости от степени чувства голода этого путешественника и его прошлого опыта к совместному запуску символов «сладкий» и «запах», или символов «приторный» и «калорийный», или символов «Синнабон» и «недалеко», или символов «мгновенный», «реклама», «подсознательный», «ушлый» и «уловка» – или, возможно, к запуску всех этих одиннадцати символов в мозгу в той или иной последовательности. Каждый из этих примеров запуска символов являет собой акт восприятия, который отличается от одного лишь регистрирования чудовищного количества микроскопических сигналов, поступающих от некоторого источника подобно тому, как миллионы дождевых капель стучат по крыше.

Чтобы привнести побольше ясности, я изобразил слишком упрощенную картину того, как происходит процесс восприятия, хотя в действительности это куда больше похоже на двусторонний процесс. Сигналы не только поступают снаружи вовнутрь, к символам; ожидания от прошлого опыта немедленно порождают сигналы, поступающие от определенных символов наружу. Происходят своего рода переговоры между сигналами, направленными наружу, и сигналами, направленными внутрь, и по их итогам устанавливается тропинка, соединяющая сырые входные данные и их символическую интерпретацию. Направления потоков в мозгу так перемешаны, что восприятие становится поистине сложным процессом. Впрочем, для наших целей достаточно описать значение восприятия так: благодаря стремительному двустороннему вихрю столкнувшиеся потоки входных сигналов приводят к запуску маленького набора символов, или, говоря менее биологическим языком, активируют несколько понятий.

Подведу итог: каким бы высоким ни было качество изображения в видеосистеме, недостающим ее ингредиентом является библиотека символов, которые могут выборочно запускаться. Мы можем сказать, что система действительно что-то воспринимает, только в том случае, если такая библиотека существует и доступна. Хотя нам ничто не мешает представить, что мы усложнили и расширили базовую видеосистему дополнительной схемой, которая поддерживает каскадный процесс махинаций с сигналами, ведущий к библиотеке потенциально вызываемых символов. В самом деле, размышляя о том, как кто-то мог бы принять этот инженерный вызов, очень удобно в это же время представлять процесс восприятия в мозгу живого существа и его аналог в когнитивной системе искусственного разума (или инопланетного создания, кстати говоря). Впрочем, разумеется, не все воплощения подобной архитектуры, земные ли, инопланетные или искусственные, будут обладать одинаково обширными библиотеками символов, которые могут запуститься от входного стимула. Давайте еще раз пройдемся по шкале сложности снизу вверх, как я уже проделывал здесь раньше.

Предлагаю начать со смиренного комара (не то чтобы я знал комаров заносчивых и надменных). Каким представлением о внешнем мире обладает такое примитивное создание? Другими словами, какая библиотека символов, доступная для процессов восприятия, располагается в его мозге? Может ли комар знать или считать, что «снаружи» есть какие-то объекты? Допустим, что да, хотя я настроен весьма скептично. Относит ли он объекты, которые распознает, к каким-нибудь категориям? Применимы ли к комару слова «знать» и «считать» хоть в каком-то значении?

Давайте рассмотрим это чуть подробнее. Разделяет ли комар (без использования слов, конечно) внешний мир на мысленные категории типа «стул», «занавеска», «стена», «потолок», «человек», «собака», «мех», «нога», «голова» или «хвост»? Иначе говоря, содержит ли комариный мозг символы – раздельно запускаемые структуры – для таких абстракций сравнительно высокого уровня? Вряд ли, конечно; в конце концов, со своей комариной работой комар прекрасно справляется и без этих «интеллектуальных» излишеств. Какая разница, кого я кусаю, собаку, кошку, мышь или человека, какая разница, рука это, ухо, хвост или нога, если мне удалось попить кровь?

Тогда какие же категории комару необходимы? Что-то вроде «потенциального источника еды» (для краткости: «хорошо») и «потенциальной посадочной площадки» (для краткости: «порт») будет, по-моему, достаточным разнообразием для его системы категорий. Также он может смутно осознавать то, что мы бы назвали «потенциальной угрозой» – особый тип подвижной тени или зрительного контраста (для краткости: «плохо»). Но, опять же, «осознавать», даже с поправкой на «смутно», может быть слишком громким словом. Ключевой вопрос в том, есть ли у комара символы для таких категорий или он может обойтись более простым механизмом, не содержащим никаких каскадов воспринимаемых сигналов, кульминацией которых стал бы запуск символов.

Если вам кажется неясной идея о том, чтобы, не трогая символы, обойтись очень грубой альтернативой восприятия, обдумайте следующие вопросы. Осознает ли туалетный бачок, хотя бы самую малость, уровень воды в самом себе? Осознает ли термостат, сколь угодно тускло, температуру, которую он регулирует? Осознает ли ракета с тепловой системой наведения, ну хоть чуть-чуть, что тепло выделяет преследуемый ею самолет? Осознает ли красный лучик в Эксплораториуме, пусть на ужасно примитивном уровне, что он так радостно и настойчиво убегает именно от людей? Если на эти вопросы вы ответили «нет», представьте, что подобные неосознанные механизмы в голове комара позволяют ему находить кровь и уворачиваться от ладони, выделывая эти трюки без единой мысли.

Поразмыслив о комариных символах, мы чуть-чуть приблизились к разгадке. Что за мир внутри у комара? То есть как он переживает свое «Я»? Насколько щедро комар одарен ощущением собственной самости? Это слишком смелые вопросы, давайте начнем с чего-нибудь попроще. Есть ли у комара зрительный образ того, как он выглядит? Думаю, на этом этапе вы разделите мой скептицизм. Осведомлен ли комар о том, что у него есть крылья, голова, ноги? С чего бы ему иметь представление о «крыльях» или «голове»? Знает ли он, что у него есть глаза и хоботок? Нелепым кажется одно только это предположение. Разве он может узнать об этом? Давайте лучше поразмыслим о том, что комар знает о своем внутреннем состоянии. Чувствует ли он жар и холод? Усталость и бодрость духа? Легкий аппетит и смертельный голод? Надежду и страх? Простите, но и это, по-моему, переходит все мыслимые границы, когда мы говорим про одного лишь жалкого комарика.

Что ж, как насчет более базовых штук вроде «больно» – «не больно»? Я все еще сомневаюсь. С другой стороны, я легко могу представить, как из комариного глаза уходит сигнал в комариный мозг, отправляя ответные сигналы в крылья и формируя рефлекс, который на человеческом языке звучал бы: «Избегай угрозы слева», или попросту: «Сваливай!» – но эта краткая фраза в исполнении комара, я боюсь, все еще звучит слишком осознанно. Я бы с радостью сравнил внутренний мир комара с таковым у туалетного бачка или термостата, но дальше я бы не пошел. Поведение комара выглядит для меня совершенно понятным, даже если не прибегать к чему-то, что можно назвать «символом». Иными словами, поведение комара в случае опасности, без слов и понятий, может меньше походить на восприятие в нашем, человеческом понимании, и больше на поведение вашей коленки, которая дергается, когда доктор ударяет по ней молоточком. У кого же больше внутренний мир, у комара или у вашей коленки?

Есть ли у комара хотя бы самое смутное представление о том, что он подвижная часть огромного мира? И снова я думаю, что нет, поскольку для этого потребовалось бы хранить в микроскопическом мозгу всевозможные абстрактные символы, отвечающие понятиям «большой», «маленький», «часть», «место», «двигаться» и так далее, не говоря уж о «себе». Для чего комару такая роскошь? Как это поможет ему более эффективно найти кровь или партнера для спаривания? Если бы гипотетическому комару хватило мощности мозга, чтобы разместить в нем такие прихотливые символы, его голова раздулась бы от необходимости таскать гораздо больше нейронов, чем его прямолинейная и просто мыслящая родня, и оттого он стал бы тяжелее и медленнее ее, потеряв все преимущества в погоне за кровью и размножением и проиграв в эволюционной гонке.

Как бы то ни было, а я считаю, что в крошечной и очень эффективной нервной системе комара полностью отсутствуют категории восприятия (и следовательно, символы). Если я не ошибаюсь, это низводит разновидность петли самовосприятия, которая может существовать в мозгу у комара, до чрезвычайно низкого уровня, тем самым присваивая комару ранг очень «мелкодушного человека». Надеюсь, это прозвучит не слишком кощунственно и не слишком безумно, если я предположу, что «душа» у комара примерно того же «размера», что и у красного лучика света, который скачет по стене «Эксплораториума», – скажем, одна десятимиллиардная ханекера (то есть приблизительно одна триллионная человеческой души).

Числовую оценку я, конечно, дал легкомысленно, но о своих субъективных догадках о том, есть ли символы в комарином мозгу, я говорю всерьез. Впрочем, это лишь субъективные догадки, с которыми вы можете не согласиться, хотя спорить о таких тонкостях здесь будет излишне. Суть куда проще и примитивнее: есть какая-то разновидность жизни, к которой применим именно этот уровень сложности и никакой другой. Если с этим суждением вы не согласны, приглашаю вас прокатиться вверх или вниз по шкале интеллектов различных животных, пока вы не поймете, что нужный уровень найден.

И последнее соображение по этому поводу. На все эти вопросы про комариный взгляд на мир некоторые читатели могут с якобы неподдельной искренностью возразить: «Откуда нам знать? Ни вы, ни я не можем пробраться внутрь комариного мозга или сознания – никто не может. Насколько мне известно, комары ничуть не менее осознанные, чем я!» Так вот, при всем уважении, не могу счесть подобного рода претензии искренними, потому что я ставлю десять долларов – когда на руку к одному из таких читателей сядет комар, он прихлопнет его без малейших колебаний. Если же эти люди и вправду верят, что комары вполне могут быть столь же осознанными, сколь и они сами, как же так вышло, что они готовы вмиг оборвать комариную жизнь? Не делает ли их страшными чудовищами такое безразличие к убийству живых существ, которые, по их словам, могут наслаждаться не меньшей степенью осознанности, чем люди? Я думаю, мнения людей нужно оценивать не по их словам, а по их делам.

Прежде чем мы перейдем к высшим видам животных, я хочу прерваться на короткое обсуждение машин, которые умеют самостоятельно ездить по гладким шоссе или по каменистым пустыням. На борту таких средств передвижения находятся одна или более видеокамер (а также лазерных дальномеров и прочих сенсоров), которые снабжены дополнительными процессорами, позволяющими машине понимать окружающую обстановку. Никакой тривиальный анализ самих по себе объектов на экране и их цвета не сможет дать хорошую рекомендацию, как обходить препятствия, чтобы не опрокинуться и не застрять. Такой системе для успешного вождения необходима серьезная библиотека заранее заданных структур знаний, которые могут быть выборочно запущены окружающей обстановкой. Так что понадобятся некоторые знания об абстракциях вроде «дорога», «холм», «овраг», «грязь», «камень», «дерево», «песок» и о многих других, если машина не собирается завязнуть в грязи, свалиться в овраг или застрять между двух булыжников. Видеокамеры, дальномеры (и т. д.) обеспечивают только простейшую, начальную стадию «процесса восприятия» машины, а запуск разнообразных структур знаний вроде тех, что были только что перечислены, отвечает конечной, символической точке процесса.

Я слегка усомнился в необходимости «ставить кавычки вокруг слов» «процесс восприятия» в предыдущем предложении, пришлось выбрать наудачу, потому что оба варианта «прокляты»: без кавычек выглядело бы так, будто я неявно даю понять, что обработка визуальной информации у мобильного робота проходит в точности как наше восприятие; с кавычками же выглядело бы так, будто я неявно даю понять, что между тем, что делают «всего лишь машины», и тем, что делают живые создания, лежит непреодолимая пропасть. Любой выбор в такой ситуации крайность. К сожалению, кавычки не выставляются в оттенках серого; если бы я мог, я бы использовал какой-нибудь промежуточный оттенок, обозначая им неоднозначность положения.

Автономная навигация сегодняшних мобильных роботов очень впечатляет, хотя все еще и рядом не стоит с уровнем восприятия млекопитающих; и все же, по-моему, будет справедливо сказать, что «восприятие» машиной (простите за кавычки без оттенков!) окружающей обстановки по сложности сравнимо с «восприятием» комара (смотрите, надеюсь, я немного сравнял счет), если не сложнее. (Прекрасный подход к разговору о мобильных роботах и о том, что им дадут разные уровни «восприятия», представлен в книге Валентино Брайтенберга «Средства передвижения» (Vehicles).

Давайте я просто скажу, не вдаваясь в детали, что совершенно логично обсуждать животных и самоуправляемых роботов в одной и той же части книги, поскольку нынешние технологические достижения только приближают нас к пониманию, что происходит в живых системах, которые обитают в сложной среде. Эти успехи уличили во лживости пресловутую догму, которую бесконечно повторял Джон Сёрл, что компьютеры навечно обречены лишь «имитировать» жизненные процессы. Если робот может самостоятельно проехать расстояние в две сотни миль по страшно неприступной пустынной местности, разве можно назвать его ловкость лишь «симуляцией»? Этот акт выживания во вражеской среде не менее подлинный, чем подвиг комара, которому удается летать по комнате, уворачиваясь от наших ладоней.

Давайте продолжим взбираться по исключительно биологической лестнице сложности восприятия, поднимаясь от вирусов к бактериям, комарам, лягушкам, собакам и людям (знаю, парочку ступенек я пропустил). По мере того, как мы продвигаемся все выше и выше, библиотека запускаемых символов, конечно, становится все обширнее и обширнее – еще бы, как иначе можно «взбираться по лестнице»? Основываясь лишь на поведении домашних собак, никто не усомнится, что у них развилась довольно внушительная библиотека категорий, включая примеры вроде «моя лапа», «мой хвост», «моя еда», «моя вода», «моя миска», «дома», «на улице», «собачья дверь», «человеческая дверь», «открыто», «закрыто», «жарко», «холодно», «ночь», «день», «тротуар», «дорога», «куст», «трава», «поводок», «пойти гулять», «парк», «машина», «дверца машины», «большой хозяин», «маленький хозяин», «кошка», «дружелюбная соседская собака», «злобная соседская собака», «почтовая машина», «ветеринар», «мяч», «есть», «лизать», «пить», «играть», «сидеть», «кресло», «забираться», «плохое поведение», «наказание», и так далее, и так далее. Собаки-поводыри часто разучивают более сотни слов и реагируют на разное употребление этих понятий в разных контекстах, демонстрируя таким образом богатство своей внутренней системы категорий (то есть своей библиотеки запускаемых символов).

Я привел набор слов и фраз, чтобы очертить характер собачьей библиотеки категорий, но, разумеется, я не пытаюсь заявить, что, когда собака реагирует на соседскую собаку или на почтовую машину, где-то там замешаны человеческие слова. Но одно слово имеет особое значение, и это слово «мой» в категориях вроде «мой хвост» и «моя миска». Подозреваю, большинство читателей согласится, что домашняя собака осознает, принадлежит данная конкретная лапа ей или просто является случайным физическим объектом среды или лапой другого животного. Точно так же, когда собака преследует собственный хвост, она прекрасно знает, что этот хвост является частью ее тела, пусть, конечно, и не осознает циклическую иронию происходящего. Поэтому я предполагаю, что у собаки есть некая базовая модель себя самой, некое ощущение самости. Вдобавок к символам «машина», «мяч» и «поводок», вдобавок к символам для других животных и человеческих существ у нее есть некая мозговая структура, которая представляет ее саму (саму собаку, не структуру!).

Если вы сомневаетесь, что такая структура есть у собак, как насчет шимпанзе? Как насчет двухлетнего человека? В любом случае возникновение этой рефлексивной символической структуры, на каком бы уровне развитости ощущений она ни появилась, представляет собой главный зародыш, первую искру «Я»; и это крошечное ядро будет со временем обрастать более сложными смыслами «Я», подобно снежинке, что вырастает вокруг мельчайшей крупинки пыли.

Учитывая, что у большинства взрослых собак есть символ для собаки, понимает ли собака, в том или ином смысле, что она тоже принадлежит к категории собака? Когда она смотрит в зеркало и видит хозяина, который стоит рядом с «какой-то собакой», понимает ли она, что она и есть та самая собака? Это любопытные вопросы, но я не буду пытаться на них ответить. Подозреваю, что осознания подобного рода лежат у границ собачьих ментальных способностей, но для задач, которые я решаю в этом труде, не так уж важно, способны собаки на это или нет. В конце концов, книга не о собаках. Суть здесь в том, что есть некоторый уровень сложности, на котором существа начинают применять свои категории к самим себе, начинают выстраивать ментальные структуры, которые представляют их самих, начинают ставить себя в некоторого рода «интеллектуальную перспективу» по отношению к остальному миру. Я считаю, что в этом плане собаки куда более продвинуты, чем комары, и подозреваю, что вы со мной согласны.

С другой стороны, я подозреваю, что вы также согласны с тем, что собачья душа значительно «меньше» человеческой – иначе почему мы с вами до сих пор не пошли к приютам для бездомных животных, чтобы яростно протестовать против ежедневного усыпления бродячих собак и беспомощных щенков? Примирились бы вы со смертной казнью бездомных людей и брошенных детей? Что заставляет вас проводить грань между собаками и людьми? Может ли дело быть в соотношении размеров их душ? Сколько ханекеров в среднем необходимо собаке, чтобы вы решили организовать протестную демонстрацию у приюта для животных?

Создания на собачьем уровне сложности, благодаря скромной, но нетривиальной библиотеке категорий, а также аппарату восприятия, который неизбежно оборачивается на них самих, не могут не развивать схематичное ощущение себя как физической единицы в большом мире. (Мобильные роботы в соревнованиях по пересечению пустыни не тратят свое драгоценное время на разглядывание себя – это было бы так же бесполезно, как и крутить колеса, – так что их чувство самости устроено значительно проще, чем у собак.) Хотя собака никогда ничего не узнает ни о своих почках, ни о коре головного мозга, у нее разовьется некое представление о своих лапах, пасти и хвосте, возможно, также о языке и зубах. Возможно, она увидела себя в зеркале и поняла, что «эта собака рядом с моим хозяином» – это она сама. Или, быть может, она увидела себя со своим хозяином в домашнем видео, распознала голос хозяина на записи и поняла, что там же звучит ее собственный лай.

И все равно это, хоть и по-своему впечатляет, выглядит крайне ограниченным в сравнении с тем, как ощущение самости и «Я» постоянно растет в течение жизни обычного человека. Почему так? Чего не хватает Рексу, Биму, Джеку, Юсте и старине Арчи?

В определенный момент, когда люди постепенно отделялись от других приматов, разверзлась впечатляющая эволюционная бездна: их система категорий стала произвольно расширяемой. В нашу мыслительную жизнь вторглось колоссальное количество бескрайности, ничем не ограниченной способности расширяться, отличающей нас от крайне осязаемой ограниченности других видов.

Понятия в мозгу человека приобрели свойство складываться вместе с другими понятиями в большие пачки, чтобы каждая такая пачка могла затем стать новым полноправным понятием. Другими словами, понятия научились иерархически вкладываться друг в друга, да так, что эта встроенность может продолжаться произвольное количество раз. Это напоминает мне – и я не думаю, что это простое совпадение, – о той огромной разнице в обратной видеосвязи между бесконечным и усеченным коридорами.

Например, явление потомственности породило понятия вроде «мать», «отец» и «ребенок». Эти понятия породили встроенное понятие «родитель» – встроенное, поскольку его формирование зависит от наличия трех предыдущих понятий: «мать», «отец» и абстрактной идеи «либо – либо». (Есть ли у собак понятие «либо – либо»? Есть ли оно у комаров?) С появлением понятия «родитель» открылась дверь для понятий «бабушка» («мать родителя») и «внук» («ребенок ребенка»), а затем «прабабушка» и «правнук». Все эти понятия возникли благодаря встроенности. Стоит добавить «сестру» и «брата», как на более глубоких уровнях встроенности возникают новые представления, среди них «дядя», «тетя» и «двоюродный брат». А затем может возникнуть еще более встроенное представление о «семье». («Семья» имеет большую встроенность, поскольку принимает как должное все предыдущие понятия и опирается на них.)

В коллективной человеческой идеосфере понятия, построенные при помощи такой композиции, стали разрастаться как снежный ком, не зная никаких границ. Наш вид вскоре и сам не заметил, как перескочил к понятиям вроде «роман», «любовный треугольник», «верность», «искушение», «месть», «отчаяние», «безумство», «нервный срыв», «галлюцинация», «иллюзия», «реальность», «фантазия», «абстракция», «мечта» и, конечно, венец всего этого, «мыльная опера» (в которой также оказались вложены понятия «рекламная пауза», «трудноотстирываемое пятно» и Brand X[11]).

Возьмем такое, казалось бы, обыденное понятие, как «касса в продуктовом магазине». Готов поспорить, оно является действительным членом вашей личной библиотеки понятий. Эта конструкция из четырех слов уже звучит как вложенная сущность; так мы напрямую узнаем, что она обозначает кассу в магазине, который торгует продуктами. Но анализ одной лексической структуры не позволяет копнуть глубоко. Правда в том, что это понятие влечет за собой десятки других понятий, среди которых есть: «продуктовая тележка», «очередь», «покупатели», «ждать», «полка с конфетами», «сладкий батончик», «желтая пресса», «кинозвезды», «вульгарные заголовки», «грязные скандалы», «телепрограмма на неделю», «мыльная опера», «подросток», «фартук», «бейджик», «кассир», «автоматическое приветствие», «кассовый аппарат», «клавиатура», «цены», «числа», «сложение», «сканер», «штрих-код», «писк», «лазер», «подвижная лента», «замороженная еда», «консервная банка», «пакет с овощами», «масса», «весы», «скидочный купон», «резиновый разделитель покупок», «сдвигать», «упаковщик», «пластиковый пакет», «бумажный пакет», «оплата картой», «оплата наличными», «загружать», «платить», «кредитная карта», «дебетовая карта», «провести», «чек», «шариковая ручка», «подписать», и прочие, и прочие. Этот список как будто не имеет конца, а мы всего-то говорим о внутренней насыщенности одного крайне обыденного человеческого понятия.

Не все эти понятия-компоненты должны активироваться, когда мы думаем о кассе продуктового магазина, конечно, – есть центральный костяк понятий, который активируется гарантированно, в то время как многие из более второстепенных компонент могут быть неактивны, – но это понятие целиком состоит из всего вышеописанного, а также много из чего еще. Более того, это понятие, как и все прочие понятия в нашем сознании, обладает прекрасной способностью быть включенным внутрь других понятий вроде «флирт на кассе продуктового магазина» или «игрушечная касса продуктового магазина». Можете придумать свои собственные вариации на эту тему.

Когда мы болтаем за столом с друзьями, мы неизбежно вспоминаем эпизоды, которые происходили с нами когда-то, зачастую много лет назад. Тот раз, когда наша собака потерялась на улице. Тот раз, когда соседский ребенок потерялся в аэропорту. Тот раз, когда мы совсем чуть-чуть не успели на самолет. Тот раз, когда мы успели на поезд, а наш друг совсем чуть-чуть на него не успел. Тот раз, когда мы в поезде изнемогали от духоты и пришлось все четыре часа простоять в коридоре. Тот раз, когда мы сели не на тот поезд и не могли сойти с него еще полтора часа. Тот раз, когда никто не знал по-английски ни слова, кроме «Ме-ри-лин Мон-ро!», которое произносилось с жуткой ухмылкой, а в воздухе обрисовывалась фигура, похожая на песочные часы. Тот раз, когда мы к полуночи окончательно заблудились на проселочных дорогах Словении, бензин был почти на исходе, но все же мы кое-как, с помощью горстки слов на ломаном словенском, добрались до границы с Италией. И так далее, и так далее.

Эпизоды – это тоже своеобразные понятия, но они имеют место во времени, каждый из них предположительно единственный в своем роде – будто имя собственное, только без имени, – и привязан к определенному моменту. Эпизоды, хоть они и «уникальны», тоже попадают в определенные категории, на что намекает предыдущий абзац, лукаво подмигивая: «Ты понял, о чем я!» (В том, чтобы совсем чуть-чуть не успеть на самолет, нет ничего уникального, и даже если с вами это приключилось лишь однажды, вы наверняка знаете несколько эпизодов, относящихся к этой категории, а также можете представить неограниченное количество им подобных.)

Эпизодическая память – это наше личное хранилище эпизодов, которые случались с нами, с нашими друзьями, с персонажами прочитанных нами романов и просмотренных нами фильмов, в газетных статьях, новых рекламных роликах и так далее; и она формирует основную составляющую долгосрочной памяти, которая делает нас настолько человечными. Воспоминания об эпизодах могут, очевидно, быть вызваны внешними событиями, которым мы становимся свидетелями, или другими, ранее вызванными эпизодами; и не менее очевидно, что почти все воспоминания о конкретных эпизодах большую часть времени дремлют (иначе мы бы совсем обезумели).

Есть ли у собак или у кошек эпизодическая память? Помнят ли они конкретные события, которые происходили несколько лет или месяцев назад, или буквально вчера, или хотя бы десять минут назад? Когда я беру с собой на пробежку пса Олли, вспоминает ли он, как вчера рвал из рук поводок, пытаясь поздороваться с той милой девочкой-далматинцем на другой стороне улицы (которая тоже натягивала свой поводок)? Помнит ли он, как мы три дня назад пошли не обычным путем, а другой дорогой? Когда на День благодарения мы уезжаем и я сажаю Олли в переноску, он, похоже, помнит переноску как место, но помнит ли он что-то конкретное, что случалось там с ним в прошлый (или в любой другой) раз? Если собака боится определенного места, вспоминает ли она конкретную травму, нанесенную ей там, или у нее есть только обобщенное чувство, что это место плохое?

Эти вопросы меня завораживают, но ответы на них мне сейчас без надобности. Я пишу не научный трактат об осознанности животных. Я всего лишь хочу, чтобы читатели подумали над этими вопросами и затем согласились со мной, что некоторые из них заслуживают ответа «да», некоторые – ответа «нет», а на некоторые мы попросту не можем дать ни того, ни другого ответа. В конечном счете, я говорю о том, что мы, люди, в отличие от других животных, владеем всеми этими разновидностями воспоминаний и у нас их поистине навалом. Мы способны в мельчайших подробностях вспомнить некоторые эпизоды из отпуска, в который ездили пятнадцать или двадцать лет назад. Мы точно знаем, почему мы боимся тех или иных людей или мест. Мы можем детально воспроизвести тот случай, когда мы совершенно внезапно столкнулись с тем-то и тем-то в Венеции, Париже или Лондоне. Глубина и сложность человеческой памяти поразительна и неисчерпаема. И нет ничего удивительного, что, когда человек, владеющий таким широким рабочим инструментарием понятий и воспоминаний, обращает свое внимание на себя, этот инструментарий неизбежно производит самомодель, невероятно запутанную и глубокую. Эта глубокая и запутанная модель себя и есть то, чему всецело посвящено «Я».

Благодаря воронкообразному процессу восприятия, который в итоге – счет идет на миллисекунды – приводит к активации определенных отдельных символов в мозгу животной особи, эта особь (и не будем забывать также о мобильных роботах!) может тесно и достоверно соотносить себя со своим физическим окружением. Взрослая человеческая особь не только успешно справляется с тем, чтобы не поскользнуться на банановой кожуре и не угодить в шипастую щетину розовых кустов, она еще и мгновенно реагирует на сильные запахи, странные акценты, милых младенцев, сильный грохот, щекотливые заголовки, бесподобных лыжников, безвкусную одежду и прочее, и прочее. Она порой даже отбивает крученые мячи, летящие на нее со скоростью 80 миль в час. Поскольку внутреннее отображение мира у животного должно иметь высокую степень достоверности (как символ слон не должен запускаться от комариного писка, так и символ комар не должен запускаться, когда перед глазами прогуливается слон), отображение мира через его личный запас символов становится неоспоримым фундаментом стабильности. Вещи и паттерны, которые оно воспринимает, определяют его реальность – хотя не все воспринимаемые вещи и паттерны для него одинаково реальны.

Разумеется, внутри бессловесного животного ни прямо, ни опосредованно не возникнет вопрос: «Какие из тех вещей, что я воспринимаю, наиболее реальны для меня?» Но в жизни человека вопросы о том, что реально, а что нет, рано или поздно всплывают – иногда заданные сознательно и осторожно, в других же случаях так и не выраженные, не сформулированные до конца, они лишь тихонько булькают на задворках сознания. Будучи детьми и подростками, мы прямо наблюдаем, видим по телевизору, узнаем из книг или с чужих слов множество вещей, которые предположительно существуют, и эти вещи напряженно сражаются друг с другом за наше внимание и за то, чтобы пройти проверку на реальность – например, Господь, Годзилла, Годива, Годо, Гёдель, гидры, гули, гоблины, гремлины, големы, гарпии, грифоны, глюоны и грубияны. Ребенок тратит несколько лет на то, чтобы разобраться с реальностью некоторых из них; в общем-то, многие люди тратят на это всю свою жизнь (а порою и больше).

Под «разобраться с реальностью X» я подразумеваю прийти к твердому заключению, насколько вы верите в X и будет ли вам комфортно положиться на существование X, объясняя что-то себе или другим. Если вы хотите ссылаться на грифонов в своих объяснениях и вас не передергивает, когда то же самое делают другие, похоже, грифоны для вас понятие в самом деле реальное. Если вы для себя уже в целом разобрались с реальностью грифонов и вдруг узнали, что по телевизору будет передача о них, вы не почувствуете, что должны обязательно ее посмотреть, чтобы она помогла вам решить, существуют все-таки грифоны или нет. Возможно, вы всерьез верите в грифонов, возможно, вы считаете их детской выдумкой или шуткой – но, так или иначе, вы определились. Или, возможно, вы еще не разобрались с реальностью грифонов; тогда стоит зайти о них разговору за ужином, как вы почувствуете, что не уверены, смущены, невежественны, настроены скептически или отказываетесь занять определенную позицию.

Другой способ понять, «насколько для вас реален X», это представить, насколько бы вы поверили газетной статье, в которой существование X принимается как должное (например, живой динозавр, случаи наблюдения Гитлера, обнаруженные на Марсе насекомые, вечный двигатель, похищения людей НЛО, божественное всеведение, внетелесный опыт, параллельные вселенные, суперструны, кварки, снежный человек, Большой Брат, Большой взрыв, Атлантида, золото Форт-Нокс, Южный полюс, холодный ядерный синтез, язык Эйнштейна, мозг Холдена Колфилда, чековая книжка Билла Гейтса и легендарная «стена» марафонцев на 20-й миле). Если вы бросите читать статью, как только увидите, что существование X в ней принимается как должное, скорее всего, вы с большим сомнением относитесь к «реальности» X.

Выберите любое из вышеупомянутых понятий. Наверняка есть множество людей, которые горячо в него верят, а также те, кто верит в него чуть-чуть, и те, кто в него не верит вовсе (из-за невежества, цинизма, плохого образования или отличного образования). Некоторые из этих понятий, как нам неустанно повторяют авторитетные личности, не реальны, и все же мы слышим о них снова и снова из телепередач, книг и газет и остаемся со странным смутным ощущением, что они существуют или могли бы существовать. Другие же, как нам говорят авторитетные личности, совершенно реальны, но мы почему-то никогда их не наблюдаем. Третьи, как нам говорят, были реальны, но больше не реальны, и это, когда встает вопрос об их реальности, помещает их в своего рода чистилище. Четвертые, как нам говорят, реальны, но лежат за гранью возможностей нашего воображения. Пятые, как говорят, реальны, но только в метафорическом и приблизительном смысле – и так далее. Разобраться в этом ничуть не просто.

Спрошу, чтобы быть более конкретным: насколько реальна двадцатимильная марафонская «стена», упомянутая выше? Если вы бегаете марафоны, скорее всего, у вас есть как следует проработанный набор мыслей об этом. Возможно, вы сами ее испытали или знаете тех, кто ее испытал. Или, возможно, вы считаете, что представления о ней сильно преувеличены. Я сам никогда не сталкивался с этой «стеной» – впрочем, самая долгая моя пробежка была длиной всего в пятнадцать миль. Насколько мне известно, говорят, что большинство бегунов, если они не тренируются должным образом, сталкиваются со «стеной» где-то на двадцатой миле, когда их тело, израсходовав весь гликоген, начинает вместо него сжигать жир (слышал, об этом говорят, что «тело поглощает собственные мышцы»). Это случается ни с того ни с сего, приносит ужасную боль («будто слон свалился с дерева мне на плечи», сказал марафонец Дик Бёрдсли), и многие бегуны попросту не выдерживают и сходят с дистанции. Но повсеместно ли это явление? Одинаково ли оно для всех людей? Есть ли марафонцы, которые никогда его не испытывали? И даже если оно научно объяснимо, можно ли считать это явление реальным и осязаемым, как настоящая бетонная стена, с которой кто-то столкнулся?

Когда я поступил в магистратуру Беркли в 1966 году, я видел себя почти что асом математики. Недаром, будучи студентом бакалавриата в Стэнфорде, я не только промчался сквозь бóльшую часть курсов без особых усилий, но еще и провел множество собственных исследований, и на выпускном кафедра математики удостоила меня диплома с отличием. Я собирался стать математиком и творить великие дела. Что ж, в Беркли для всех первокурсников были обязательны два курса – абстрактная алгебра и топология, – так что я записался на них. К моему потрясению, оба курса оказались крайне трудными, труднее, чем все, с чем я сталкивался раньше. Я получил хорошие оценки, но только потому, что вызубрил материал и механически воспроизвел его на экзамене. Весь год моя голова болела от жестокой нехватки воображения, которой я никогда прежде не испытывал. Я будто взбирался на горную вершину, и голову пронизывало болью все сильнее по мере того, как истончался кислородный слой. Абстракция громоздилась на абстракции, и чем дальше я продвигался, тем медленнее становился мой шаг, тем меньше я понимал. В итоге, полтора года спустя, я признал безнадежность ситуации и, пролив немало горьких слез и подорвав свою самооценку, я отказался от мечты стать математиком и покинул эту область навсегда. Этот проклятый и неумолимый «потолок абстракций», о который я метафорически ударился головой без какого-либо предупреждения, окатил меня жгучей болью, нанес травму, изменившую мою жизнь. Итак… насколько настоящей, насколько подлинной, насколько реальной вещью был этот абстрактный «потолок абстракций»? Такой же реальной, как и марафонская «стена»? Такой же реальной, как деревянная балка, о которую я могу звонко стукнуться головой? Что по-настоящему реально?

Хотя никто этого не планировал, большинство из нас выходят из юношеского возраста с глубоко и детально проработанным ощущением, что реально, а что нет, сплошь состоящим из оттенков серого. (Впрочем, я, как наверняка и вы, читатель, знаю некоторых взрослых, для которых любой вопрос, неоднозначный и тонкий на наш взгляд, кажется совершенно черно-белым – и не нужно разбираться ни с какими оттенками серого. Наверное, это очень упрощает жизнь!) Вообще-то говорить, что для большинства из нас жизнь наполнена «оттенками серого», значит слишком сильно упрощать, поскольку эта фраза вызывает в воображении картинку прямолинейного одномерного пространства с многочисленными уровнями серости между белым и черным, тогда как эта история куда более многомерна.

Все это нас смущает, поскольку слово «реальный», как и многие другие слова, как будто бы подразумевает резкую, ярко выраженную дихотомию. Конечно, должно быть так, что некоторые вещи просто реальны, а другие просто нет. Конечно, не должно быть чего-то, что частично реально, – что за бессмыслица! И все же, хоть мы и пытаемся заставить мир соответствовать этой идеальной черно-белой дихотомии, к сожалению, в какой-то момент границы ужасно размываются.

Стеклянный шарик в маленькой картонной коробке на моем столе совершенно точно реален, потому что я вижу картонную коробку, которая там стоит, и потому что я могу подойти, открыть ее и сжать шарик, взвесить его и почувствовать его твердость. Надеюсь, для вас эти слова имеют смысл.

Верхний край знака заправки Shell высотой в 75 футов, который стоит у съезда с автострады, я уверен, реален, потому что все дорожные знаки представляют собой твердое тело и у каждого твердого тела есть верх; а также потому, что я могу видеть нижний край знака и его бока и по аналогии могу представить себе, как выглядит его верхушка. А также потому, что, хотя я никогда до него не дотронусь, в теории я могу забраться на него или спуститься на него с вертолета. Или, опять же, знак может опрокинуться во время землетрясения, и я могу подбежать к нему и потрогать то, что раньше было его верхним краем, и так далее.

Антарктика тоже реальна, поскольку, хотя я никогда там не бывал и, скорее всего, никогда не побываю, я видел сотни ее фотографий, я видел спутниковые фотографии всей земли, включая Антарктику, а еще однажды я встретил человека, который рассказал, что бывал там, и далее в том же духе.

Почему словам некоторых людей я верю больше, чем словам других? Почему я верю, что (некоторые) фотографии являются свидетельством реальности? Почему я верю определенным фотографиям в определенных книгах? Почему я верю определенным газетам и почему только до определенной степени? Почему я не верю всем газетам одинаково? Почему я не верю одинаково всем книжным издательствам? Почему я не верю одинаково всем авторам?

С помощью разных типов абстракции, построения аналогий и индуктивных рассуждений, с помощью большого количества длинных и извилистых цепочек ссылок на разного рода авторитетные источники (составляющие жизненно важный фундамент, на котором покоится система убеждений любого взрослого человека, несмотря на то что школьные учителя год за годом настойчиво учат, что «доводы авторитетных личностей» сомнительны – при этом они убеждены, что им будут верить, хотя они, по сути, тоже авторитетные личности), мы постепенно создаем прихотливый и запутанный набор убеждений о том, что существует «там, снаружи»; а затем, опять же, этот набор убеждений неизбежно и беспрепятственно сворачивается и применяется к нашей собственной самости.

Точно так же, как мы верим в печень и мозги других людей (в основном благодаря рассуждениям по аналогии и доводам авторитетов), мы в итоге начинаем верить в собственную печень и мозги. Точно так же, как мы верим в смертность других (опять же, в первую очередь благодаря рассуждениям по аналогии и доводам авторитетов), мы в итоге начинаем верить в нашу собственную смертность, как и в реальность посвященных нам некрологов, которые появятся в местных газетах, хотя мы знаем, что никогда не сможем перевернуть эти страницы и прочесть эти заметки.

Что приводит к нашей совершенной уверенности по поводу таких абстрактных вещей? Она происходит, во-первых, от надежности, с которой наши внутренние символы отображают вещественное окружение (например, когда мы заказываем чашку кофе и тут же где-то внутри нашего черепа, бог знает где именно, возникает физическая запись, отражающая этот кофе, отслеживающая его местоположение на столе и в нашей руке, постоянно обновляющая сведения о его цвете, горькости, теплоте и о том, сколько кофе еще осталось). Во-вторых, она происходит от надежности, с которой наши мыслительные механизмы сообщают нам о еще более абстрактных сущностях, которые мы не можем непосредственно воспринимать (например, роль Наполеона в истории Франции, влияние Вагнера на французских композиторов позднего романтизма или неразрешимость уравнений пятой степени такими радикалами, как Эварист Галуа). Все эти более абстрактные штуки основываются на укреплении символов, которые укрепляются постоянно, раз за разом, когда их хаотично вызывают из спячки события, которым мы становимся очевидцами. Эти непосредственные ментальные события составляют основание нашего более обширного ощущения реальности.

То, что активируется чаще всего, неизбежно кажется нам наиболее реальным. Наши заусенцы для нас невероятно реальны (по забавному совпадению, пока я переписывал этот абзац, я обнаружил, что яростно ковыряю свой заусенец), тогда как для большинства из нас английская деревня Нетер-Уоллоп и высокогорная тибетская страна Бутан, не говоря о неспешно вращающейся спиральной галактике в Андромеде, куда менее реальны, несмотря на то что наша интеллектуальная самость может захотеть возразить, что, поскольку последние гораздо большего размера и и существуют гораздо дольше, чем наши заусенцы, они должны быть для нас более реальными, чем наши заусенцы. Мы можем повторять себе это до посинения, но немногие ведут себя так, будто правда в это верят. Легкий сдвиг тектонической плиты, который уничтожил 20 000 человек в какой-нибудь далекой стране, безостановочное разорение диких джунглей в бассейне реки Амазонки, стаи беспомощных звезд, одна за другой поглощенные прожорливой черной дырой, даже происходящее прямо сейчас столкновение двух огромных галактик, по сотне миллиардов звезд в каждой, – события таких колоссальных масштабов настолько абстрактны для кого-то вроде меня, что они и рядом не стоят с ощущением актуальности и важности, а потому и реальности, мелкого и ничтожного заусенца на мизинце моей левой руки.

Все мы эгоцентричны, и, в конечном счете, наиболее реальны для нас мы сами. Самые реальные вещи из всех – это мое колено, мой нос, моя злость, мой голод, моя зубная боль, моя боль в боку, моя грусть, моя радость, моя любовь к математике, мой потолок абстракций и так далее. То, что разделяет все эти вещи, то, что связывает их, это понятие «мой», которое появляется из понятия «Я», и потому, хоть оно и менее конкретно, чем нос или даже зубная боль, это «Я», по сути, и есть то самое, что по ощущению каждого из нас представляет собой краеугольный камень неоспоримости. Разве оно может быть иллюзией? Или пусть не полной иллюзией, но чем-то менее реальным и менее цельным, чем мы думаем? Может ли «Я» быть скорее расплывчатой, ускользающей, мерцающей радугой, чем осязаемым, увесистым горшком с золотом, который легко можно взять в руки?

Однажды, много лет назад, я захотел вынуть все конверты из маленькой картонной коробки на полу моего кабинета и положить их все разом в один из ящиков стола. Соответственно, я поднял коробочку, залез в нее, ухватил правой рукой стопку конвертов внутри (их было около сотни) и крепко сдавил их, чтобы одним махом вытащить все из коробки. В этом нет ничего удивительного. Но совершенно внезапно между большим пальцем и остальными я ощутил нечто очень странное. Удивительное дело, прямо посреди этой хлипкой картонной коробочки лежал (или парил?) стеклянный шарик!

Подобно большинству американцев моего поколения, я держал в руках стеклянные шарики тысячу раз, и у меня не было сомнений в том, что я чувствую. Как и вы, дорогой читатель, я бывалый шариковед. Но каким образом стеклянный шарик пробрался в коробку, которая обычно стояла у меня на столе? На тот момент у меня не было детей, так что это не могло послужить объяснением. И кроме этого, как он мог зависнуть посреди коробки, а не лежать на ее дне? Почему не работала гравитация?

Я поискал маленький гладкий цветной шарик между конвертами. Бесполезно. Затем я пошарил пальцами между конвертами, нащупывая его. И снова без толку. Но затем, стоило мне схватить всю пачку конвертов, как раньше, он снова был там, все такой же твердый! Где же спрятался этот круглый чертенок?

Я посмотрел более внимательно и, конечно, вынул конверты, попытавшись вытряхнуть шарик из стопки, но по-прежнему безуспешно. Наконец, проверив, я убедился, что каждый конверт по отдельности пуст. Что же, черт возьми, происходило?

Для вас, мой проницательный читатель (а также, конечно, бывалый конвертовед в придачу), все уже наверняка очевидно, но, поверьте, минуту-другую я был озадачен. В итоге меня осенило, что внутри вовсе не было никакого шарика, но было кое-что, что для бывалого шариковеда ощущалось целиком и полностью как стеклянный шарик. Это был эпифеномен, обусловленный тем, что в каждом конверте на кончике V-образного бумажного клапана был тройной слой бумаги, а также тонкий слой клея. Непреднамеренным следствием этого невинного дизайнерского решения стало то, что, если сдавить сотню таких конвертов, точно совмещенных друг с другом, не получится сжать эту маленькую область так же сильно, как другие области, – она сопротивляется сжатию. Твердость, которую вы почувствуете под кончиками пальцев, имеет необъяснимое сходство с более знакомой (решусь ли я сказать «более реальной»?) твердостью.

Эпифеномен, как вы, возможно, помните из предыдущих глав, – это коллективное и с виду цельное следствие множества маленьких, зачастую невидимых или неуловимых для восприятия, возможно даже совершенно не вызывающих подозрения событий. Другими словами, эпифеномен можно назвать широкомасштабной иллюзией, созданной в сговоре между многочисленными и, несомненно, не иллюзорными событиями.

В общем, меня так очаровала и захватила эта эпифеноменальная иллюзия шарика в коробке, что я окрестил коробку с конвертами «Эпи» и с тех пор хранил ее в течение больше чем тридцати лет. (К сожалению, спустя столь долгое время коробка уже совершенно разваливается.) И когда я отправляюсь куда-нибудь с лекцией о понятии самости и «Я», я иногда беру Эпи с собой и позволяю своим слушателям пощупать и почувствовать это самостоятельно, чтобы понятие эпифеномена – в данном случае Эпифеномена – стало для них реальным и ярким.

Недавно я читал такую лекцию в Таксоне, штат Аризона, и взял Эпи с собой. Одна из слушательниц, Джаннел Кинг, так впечатлилась моей сагой об Эпи, что написала стихотворение о нем, перенеся историю по праву поэта в свою собственную жизнь, и спустя несколько дней отправила стихотворение мне. Я, в свою очередь, так впечатлился ее стихами, что попросил разрешения напечатать их здесь, и она великодушно согласилась, сказав, что будет только рада. Так что, не мудрствуя лукаво, я привожу прелестное стихотворение Джаннел Кинг, вдохновленное Эпи.

Самым диковинным свойством эпифеноменального шарика было, пожалуй, то, как убежден я был, что этот «объект» в коробке был сферическим, как уверенно я провел оценку его диаметра (около половины дюйма, как и большинство таких шариков) и описал, насколько он твердый (в сравнении, скажем, с яичным желтком или с комочком глины). Многие свойства этого несуществующего объекта были для меня понятными и знакомыми тактильными явлениями. Одним словом, тактильная иллюзия обвела меня вокруг пальца. Внутри не было никакого шарика – там был только статистический эпифеномен.

И все же фраза «это ощущалось в точности как стеклянный шарик», безусловно, передает мой опыт куда прозрачнее для читателей, чем если бы я написал: «Я испытал совокупный эффект сотни тройных слоев бумаги и сотни слоев клея, точно совмещенных друг с другом». Только потому, что я назвал это «стеклянным шариком», у вас возникло ясное впечатление, как я это ощущал. Если бы я не использовал слов «стеклянный шарик», разве смогли бы вы предсказать, что в самой середине толстой пачки конвертов возникнет нечто (из ничто), что будет ощущаться идеально сферическим, определенного размера, невероятно твердым – в общем, что этот совокупный эффект будет ощущаться как очень простой, очень знакомый физический объект? Я сильно в этом сомневаюсь. А значит, можно извлечь кое-какую выгоду, не отказываясь от термина «стеклянный шарик», даже если настоящего шарика в коробке нет. Там есть что-то, что на ощупь поразительно похоже на шарик, и этот факт ключевой как для меня, изображающего ситуацию, так и для вас, ее воспринимающих; в точности как понятия «коридор», «галактика» и «черная дыра» являлись ключевыми для того, чтобы я сумел воспринять и описать явления на экране наблюдающего самого себя телевизора – даже если, строго говоря, ни коридора, ни галактики, ни черной дыры там не было.

Своим подробным рассказом о наполовину реальном, наполовину нереальном шарике в коробке с конвертами я предложил метафору для типа реальности, к которому относится и наше чувство, что, без всяких сомнений, в самом центре нас покоится нечто «осязаемое» и «реальное»; то самое мощное чувство, которое сделало местоимение «Я» незаменимым и важнейшим для нашего существования. Основное положение этой книги в том, что человеческий мозг (не эмбриона и не ребенка) содержит особый тип абстрактной структуры или паттерна, который играет ту же роль, что и точное совпадение слоев бумаги и клея – абстрактный паттерн, который порождает то, что ощущается как самость. Я намерен как следует поговорить о природе этого абстрактного паттерна, но прежде я должен сказать, что я имею в виду под термином «самость», или, если быть более точным, зачем нам нужен подобный термин.

Внутри всех, даже самых простых живых существ заключен набор целей; спасибо за это стоит сказать петлям обратной связи, которые развивались со временем, привнося различия в разные виды животных. Эти петли обратной связи – знакомые, стереотипные виды жизнедеятельности вроде поисков определенной еды, поисков определенного температурного режима, поисков партнера и так далее. Некоторые существа дополнительно развивают свои собственные индивидуальные цели, например сыграть определенную пьесу, посетить определенный музей или приобрести определенную модель автомобиля. Какими бы ни были цели живого существа, мы привыкли говорить, что оно преследует эти цели, а также – если, конечно, оно достаточно развитое и сложное – мы часто добавляем, что оно так поступает, поскольку хочет определенных вещей.

«Почему ты поехал на велосипеде к этому зданию?» – «Я хотел поиграть на пианино». – «И зачем же ты хотел поиграть на пианино?» – «Потому что я хочу разучить это произведение Баха». – «И почему же ты хочешь разучить это произведение?» – «Я не знаю, я просто хочу: оно прекрасно». – «Но что же именно в этом произведении такого прекрасного?» – «Я не могу точно сказать, оно просто особым образом отзывается во мне».

Это существо объясняет свое поведение тем, что обозначает как желания или стремления, но не может точно сказать, откуда у него эти желания. За определенной отметкой обдумывание и формулирование уже невозможны; эти желания попросту есть, и для живого существа они выглядят первопричинами его решений, действий, движений. Как и всегда, внутри высказываний, которые выражают, почему оно делает то, что делает, оказывается местоимение «Я» (или его родственники «мне», «мой» и т. д.). Похоже, фишка не идет дальше так называемого «Я».

Одним поздним осенним вечером красные, оранжевые и желтые листья так очаровали меня на контрасте с только что завершившимся слякотным летом, что я решил выйти на долгую пробежку. Я сходил в спальню, нашел беговые шорты, кроссовки и футболку, стремительно переоделся, и совсем скоро мое тело оказалось на тротуаре, мои ноги отталкивались от земли, а мое сердце колотилось все быстрее. Я и сам не заметил, как проделал сотню шагов, а через несколько мгновений уже три сотни. Затем была тысяча, три тысячи, а я все продолжал, тяжело дыша, потея и думая про себя: «Почему я всегда твержу себе, что люблю бегать? Я ненавижу бегать!» Но мое тело не останавливалось ни на долю секунды, и как бы ни ныли мои мышцы, моя самость говорила им, прямо как сержант-инструктор, с садистским удовольствием издевающийся над новобранцами: «А ну, не сачковать!» – и, надо же, мое бедное, сопящее, отяжелевшее, протестующее тело беспрекословно повиновалось моей самости и даже взбиралось против собственной воли на крутые склоны. В общем, моим бунтующим телом беспощадно помыкала непостижимая решимость моего не менее непостижимого «Я» предпринять эту осеннюю пробежку.

Итак, кто кем тут помыкает? Где же на картине, изображающей, почему мы делаем то, что делаем, прячутся физические частицы? Они невидимы, и даже если вы помните об их существовании, они, похоже, запасные игроки. Все приводит в движение «Я», эта связная коллекция желаний и убеждений. Это «Я» является первопричиной, загадочной сущностью, которая за всем стоит, из которой проистекают все поступки живого создания. Если я хочу, чтобы что-то произошло, я желаю, чтобы это произошло, и кроме случаев, когда я не могу на это повлиять, обычно это происходит. Молекулы моего тела, находятся они в пальцах, в руке, в ногах, в горле, в языке, где угодно, послушно следуют высочайшему приказу Великого «Я».

Так и получается, что я нажимаю на разные педали и мой автомобиль весом в тонну, как и следовало ожидать, едет туда, куда я хочу, чтобы он ехал. Бесплотное «Я» помыкает этим огромным физическим объектом. Я кручу палочками, и фасоль, как и следовало ожидать, послушно запрыгивает в мой рот, и я получаю органолептическое удовольствие, которого так жаждал, и насыщение, в котором так нуждался. Я нажимаю определенные клавиши на клавиатуре своего Макинтоша, и, как и следовало ожидать, предложения послушно появляются на экране, и они вполне выражают мысли, которые надеялось выразить бесплотное «Я». И где же во всем этом частицы? Что-то их не видно. Видно, кажется, только «Я», из-за которого все это происходит.

Что ж, если это «Я» является причиной всего, что делает живое создание, если это «Я» отвечает за все его решения, планы, действия и движения, то оно уж наверняка должно, по крайней мере, существовать. Как могло бы оно быть настолько всемогущим, не существуя?

На этом моменте я бы хотел вернуться к образу Столкновениума. В сердце дискуссии о крохотных стремительных симмах и гораздо более громоздких и медлительных симмболах Столкновениума лежала идея о том, что эту систему можно рассматривать на двух очень далеких друг от друга уровнях и получать две сильно расходящиеся интерпретации.

С высокоуровневой точки зрения «мыслединамики», там происходит символическая активность, в которой симмболы взаимодействуют друг с другом, расходуя «тепловую энергию», которую производит кипящий суп невидимых симмов. С этой точки зрения, причины одних симмболических событий мы видим в других симмболических событиях, пусть даже детали причинно-следственного процесса часто бывают запутанными или слишком мутными, чтобы точно их выявить. (Нам очень знакома эта смутность причинности и в повседневной жизни – например, если мой штрафной бросок в баскетбольном матче совсем чуть-чуть не попадет в цель, мы знаем, что это моя вина и что я сделал что-то немного не так, но мы не знаем точно, что именно. Если я брошу кубик и на нем выпадет «6», нас это ничуть не удивит, но мы все же не знаем, почему на нем выпало «6» – хотя и не задумываемся об этом.)

Напротив, с низкоуровневой точки зрения «статистической менталики» там есть лишь симмы и только симмы, которые взаимодействуют согласно фундаментальной динамике мечущихся и сталкивающихся симмов – и с этой точки зрения нет ни малейшей неопределенности, нет никаких сомнений в причинности, потому что всем управляют тонкие, точные, жесткие законы математики. (Если бы могли сколь угодно близко рассмотреть наши руки, предплечья и пальцы, а также баскетбольный мяч, щит и кольцо или кость и стол и прокрутить это все в сколь угодно замедленной записи, мы могли бы узнать, что именно послужило причиной неудачного штрафного броска или выпавшей «шестерки». Возможно, потребуется спуститься вплоть до уровня атомов, но ничего – в итоге причина прояснится.)

При хорошем понимании Столкновениума будет казаться, что обе точки зрения состоятельны, хотя последняя, не упускающая ни одной детали, может выглядеть более фундаментальной (можем назвать ее «точкой зрения Бога»), тогда как первая, из которой выкинули большую часть информации, является сильно сжатым упрощением и может выглядеть более полезной для нас, смертных, поскольку она куда эффективнее (пусть даже некоторые вещи там будто бы случаются «без причины» – такова цена сделки).

Но не все наблюдатели Столкновениума наслаждаются роскошной возможностью перепрыгивать туда-сюда между этими двумя сильно расходящимися точками зрения. Не все думающие создания понимают Столкновениум хотя бы в первом приближении так ясно и полно, как я описал его в Главе 3. Божественная точка зрения попросту недоступна для наблюдателей; в самом деле, некоторые наблюдатели Столкновениума совершенно не подозревают даже о том, что такая точка зрения вообще может существовать. Я сейчас думаю конкретно об одном избранном, особо уполномоченном наблюдателе Столкновениума, и это сам Столкновениум.

Когда Столкновениум пытается постичь собственную природу, особенно когда он «растет» и только знакомится с самим собой – задолго до того, как он станет ученым, изучающим математику и физику (и, возможно, когда-нибудь также почетную науку Столкновениумологию), – ему известно только о симмболической активности, а о бурлении на уровне симмов – нет. В конце концов, как мы с вами знаем (но он не знает), Столкновениум воспринимает все фантастически грубо и упрощенно (небольшим набором симмболов, которые запускаются совместно от сильнейшей бури сталкивающихся сигналов) – и его самовосприятие не является исключением.

У юного и невинного Столкновениума нет ни малейшего подозрения, что за кулисами, глубоко внизу, на каком-то скрытом микроуровне, в нем разворачивается кипящая и бурлящая деятельность симмов. Он ни разу не заподозрил существование, даже в теории, какой-то альтернативной точки зрения на свою природу и поведение. Более того, этот молодой Столкновениум напоминает мне юного меня, как раз перед тем, как я прочел книги о человеческом мозге, одну за авторством Пфайффера, другую – Пенфилда и Робертса; книги, которые так меня обеспокоили и так разожгли мое воображение. Юный и идеалистический Столкновениум очень похож на наивного подростка Дуга, как раз перед тем, как он начал поглядывать мельком на необычайную жуть того, что происходит в кромешном мраке, днем и ночью, в каждом человеческом мозге.

Итак, в донаучное понимание Столкновениумом самого себя накрепко, как гранитный шар, встроено ощущение себя как создания, которое движимо исключительно мыслями и идеями; его видение себя бесконечно далеко от видения, в котором он является громадной механистической сущностью, чья судьба полностью предопределена миллиардами невидимых, носящихся туда-сюда и сталкивающихся друг с другом микрообъектов. Вместо этого наивный Столкновениум невозмутимо заявляет о себе: «Я движим исключительно сам собой, а вовсе не какими-то там физическими объектами».

Что за штука тогда это «Я», которое Столкновениум утверждает движущей силой своих выборов и действий, которую люди точно так же утверждают движущей силой своих? Никто не удивится, если я на этом моменте заявлю, что это особый тип абстрактной, запертой петли, размещенной внутри Столкновениума или черепа – собственно странной петли. И, стало быть, чтобы ясно изложить мое утверждение о том, что составляет «Я», нужно обстоятельно объяснить, что я имею в виду под «странной петлей». И, раз мы только что завершили Главу 7 книги «Я – странная петля», время пришло!

Я уже описал в Главе 4, насколько меня в детстве завораживал дерзкий способ закрывать картонные коробки, складывая четыре их створки по кругу, одну под другую. Последнюю запретную створку я всегда закрывал с дрожью удовольствия (слегка вздрагиваю от этого и по сей день), чувствуя, что отчаянно флиртую с парадоксальностью. Впрочем, нужно ли говорить, что настоящий парадокс так и не был достигнут.

Близкий родственник этой «картонной петли» – «коленная петля», представленная на соседней странице. Вот он я, с широкой улыбкой (назову себя A), в самом центре Антерсельва-ди-Меццо сижу на коленях молодой девушки (B), которая тоже улыбается, и B сидит на коленях у C, C на коленях у D и так далее, пока круг не замкнул K, оказавшись на коленях у меня. Мы сидим по кругу друг у друга на коленях и не падаем. Если вы никогда не играли в эту игру, предлагаю вам попробовать. Можно почувствовать себя изрядно озадаченным, думая о том, откуда взялась эта петля.

Как и картонная петля, эта петля слегка касается парадоксальности, поскольку каждый из ее одиннадцати коленных каскадов накладывается поверх предыдущего, но раз коленная петля может быть воплощена в физическом мире, очевидно, что она не может являть собой истинный парадокс. И все же, когда я играл роль «A» в этой коленной петле, мне казалось, что я пусть косвенно, но сижу на своих собственных коленях! Это ощущение было чрезвычайно странным.

И все же, когда я говорю «странная петля», у меня на уме что-то другое – менее конкретное, более иллюзорное. Под «странной петлей» я подразумеваю – по крайней мере, в первом приближении – не физический круговой оборот, а абстрактную петлю, в круговой последовательности этапов которой есть сдвиг с одного уровня абстракции (или структуры) на другой, который ощущается как шаг вверх по иерархии, и все же каким-то образом последовательные шаги «вверх» создают замкнутый круг. То есть несмотря на ощущение, что мы удаляемся все дальше от начала, к нашему собственному смятению, мы обнаруживаем, что оказались в точности там же, откуда мы начинали. Короче говоря, странная петля – это парадоксальная, перескакивающая с уровня на уровень петля обратной связи.

Одним из самых каноничных (и, как ни печально это признавать, изрядно затасканных) примеров является литография М. К. Эшера «Рисующие руки» (Drawing hands[13]), на которой (смотря откуда вы начали) можно увидеть, как правая рука рисует изображение левой (пока ничего парадоксального), а левая рука, в свою очередь, рисует правую (и тут внезапно это становится глубоким парадоксом).

Здесь абстрактным сдвигом в уровнях становится скачок вверх от рисуемого к рисунку (или, что то же самое, от картины к художнику), так как последний во многих интуитивных смыслах «выше» первого. Для начала, рисующий всегда разумное, подвижное существо, тогда как рисунок – это застывшее, неподвижное изображение (возможно, неодушевленного объекта, возможно, живого существа, но в любом случае статичное). Во-вторых, рисующий трехмерен, тогда как рисунок двумерен. И в-третьих, художник выбирает, что ему нарисовать, тогда как рисунок не имеет права голоса. По крайней мере, в этих трех смыслах скачок от рисунка к рисующему ощущается как скачок «вверх».

Как мы только что установили, скачок от нарисованной картины к рисующему по определению резкий, заметный и направлен вверх – и все же в «Рисующих руках» это правило направленности вверх резко и явно нарушается, так как каждая из рук иерархически «выше» другой! Как это возможно? Что ж, ответ очевиден: все это лишь рисунок, всего лишь фантазия. Но поскольку он выглядит так реалистично, поскольку он так успешно затягивает нас в свой парадоксальный мир, он дурачит нас, хотя бы ненадолго заставляя поверить в собственную реальность. И более того, мы с удовольствием поддаемся этому обману, несмотря на популярность картины.

Абстрактная структура «Рисующих рук» являла бы собой прекрасный пример истинной странной петли, если бы не один маленький дефект – то, что, как нам кажется, мы видим, не истинно; это подделка! Конечно, она нарисована так безукоризненно, что нам кажется, что мы видим форменный, чистой воды, самый что ни на есть парадокс, – но эта убежденность возникает внутри нас только благодаря тому, что мы придержали свое недоверие и мысленно соскользнули в соблазнительный мир Эшера. Мы все, хотя бы на мгновение, попались на удочку иллюзии.

Так существует ли истинная странная петля – парадоксальная структура, которая тем не менее, несомненно, находится в мире, в котором мы живем, – или так называемые странные петли лишь иллюзии, которые едва соприкасаются с парадоксом, всегда лишь фантазии, которые только заигрывают с ним, всегда лишь очаровательные пузыри, которые неизбежно лопаются, стоит подойти к ним слишком близко?

Что ж, как насчет обратной видеосвязи, нашей давней знакомой, в качестве кандидата в странные петли? Увы, хоть этот современный феномен очень петлеобразен и заигрывает с бесконечностью, в нем нет ни капли парадоксальности – как и в его более простой старшей сестре, обратной аудиосвязи. Конечно, если вы направите видеокамеру прямо на экран (или поднесете микрофон прямо к динамику), у вас возникнет странное чувство, будто вы играете с огнем, не только потому, что вы нарушили как будто бы естественную иерархию, но и потому, что вы как будто бы создали настоящий бесконечный регресс, – но стоит задуматься об этом, и вы поймете, что, во-первых, никакой железной иерархии там не было вовсе, да и будто-бы-бесконечность не была достигнута; тут-то пузырь и лопается. Так что хотя петли обратной связи подобного рода – это, бесспорно, петли, но, несмотря на то, что они и выглядят немного странными, они не являются членами категории «странная петля».

К счастью, неиллюзорные странные петли существуют. Я говорю «к счастью», потому что тезис книги в том, что мы сами – не наши тела, но наши личности – являемся странными петлями, и если бы все странные петли были бы иллюзиями, то и мы были бы иллюзиями, а это было бы очень печально. Так что, к счастью, некоторые странные петли существуют в реальном мире.

С другой стороны, нельзя так запросто выставить одну из них на всеобщее обозрение. Странные петли стеснительные создания, они стремятся избегать дневного света. Типичный пример этого феномена был, в общем-то, впервые открыт Куртом Гёделем в 1930 году, он нашел его притаившимся в мрачной, суровой, как будто бы защищенной от парадоксов крепости теории типов Бертрана Рассела.

Что делал 24-летний австрийский логик, рыская по этой строгой и неприступной британской цитадели? Его завораживали парадоксы, и хотя он знал, что Рассел и Уайтхед наверняка вытурили их, он все же интуитивно чувствовал, что в невероятно богатой и гибкой природе чисел скрывалось некое стремление позволить парадоксам расцвести даже в самой засушливой пустыне, даже в самом стерильном гранитном дворце. Подозрения Гёделя возникли из-за избытка парадоксов, которые недавно совсем по-новому заставили взглянуть на числа, и он был убежден, что за этими затейливыми играми стояло что-то значимое, пусть некоторые люди и утверждали, что знают способы сгладить остроту положения.

Один из этих причудливых парадоксов сочинил оксфордский библиотекарь по имени Дж. Дж. Берри в 1904 году, за два года до рождения Гёделя. Берри заинтересовался скрытыми возможностями словесного описания чисел. Он заметил, что, если достаточно тщательно поискать, можно найти довольно краткое описание любого целого числа. Например, число 7 можно назвать одним слогом, число 343 тремя слогами («семь в третьей»), число 1 000 010 можно назвать пятью слогами («миллион десять») и так далее. Каким минимальным количеством слогов вы сможете описать число 1737?

В целом можно подумать, что чем больше число, тем длиннее должно быть его описание, но все зависит от того, насколько просто описать число при помощи «примечательных» целых чисел – этих редких чисел, которые обладают исключительно короткими именами или описаниями вроде крайне экономного шестисложного описания «десять в триллионной». Конечно, в основном большие числа не являются ни примечательными, ни их соседями. В самом деле, по большей части числа «сумрачные» и допускают только очень длинные и сложные описания, так как они попросту «трудно описуемые», как дальний аванпост, расположенный в самой глубинке, куда можно добраться только по множеству узких проселочных дорог, которые становятся тем уже и ухабистее, чем ближе вы подходите к цели.

Рассмотрим 777 777, стандартное название которого «семьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят семь» достаточно длинное – 14 слогов. Но у этого числа есть и более короткое описание: «777 на 1001» («семьсот семьдесят семь на тысячу один»), а это 12 слогов. Экономия!

Постаравшись, мы можем придумать кучу разных выражений, которые обозначают число 777 777, и некоторые из них могут содержать очень мало слогов. Как насчет «трижды тридцать семь на тысячу один»? Получим 11 слогов! А как насчет «7007 на 111» («семь тысяч семь на сто одиннадцать»)? 10 слогов! А что насчет «число из шести семерок в ряд»? Всего 9! Насколько сильно мы можем сжать описание этого числа? Ответ вовсе не прозрачен, поскольку 777 777, вероятно, имеет некоторое неочевидное арифметическое свойство, которое позволяет его выразить очень емко. Это описание может даже ссылаться на примечательные числа, куда большие, чем 777 777!

Библиотекарь Берри, размышляя о неочевидной задаче поиска все более коротких описаний, придумал дьявольское определение одного очень особенного числа, которое в его честь я окрестил b: число b является наименьшим натуральным числом, описание которого на английском языке требует хотя бы тридцать слогов. Иными словами, b невозможно в точности описать менее чем тридцатью слогами. И раз уж для его описания требуется такое огромное количество слогов, мы знаем, что b должно быть огромным числом. Насколько большим приблизительно может быть b?

Любое огромное число, которое вы встретите в газете, журнале, астрономическом или физическом тексте, почти наверняка может быть описано дюжиной слогов, самое большее двадцатью. Например, число Авогадро (6 × 10²³) может быть описано очень лаконично («шесть на десять в двадцать третьей» – всего восемь слогов). Не так-то просто будет найти настолько громадное число, для описания которого, как бы вы ни старались, потребуется как минимум тридцать слогов.

В любом случае число Берри b по определению первое такое натуральное число, которое невозможно уварить до менее чем тридцати слогов нашего языка. Это – я повторю, выделив фразу курсивом, – наименьшее целое число, описание которого требует хотя бы тридцать слогов. Но погодите-ка! Сколько слогов содержит моя курсивная фраза? Подсчитаем их – 29. Нам как-то удалось описать b меньшим количеством слогов, чем допускает его определение. Более того, курсивная фраза не просто «как-то» описывает b; это и есть его определение! Так что идея о существовании b гадким образом подрывает сама себя. Что-то очень странное тут происходит.

Так получилось, что некоторые распространенные слова в языке обладают общим саморазрушительным свойством. Возьмем, к примеру, прилагательное «неописуемый». Если я скажу: «Их дом был неописуемым», после этой фразы у вас точно возникнет некий визуальный образ – хотя (или, скорее, именно поскольку) это прилагательное предполагает, что никакое описание для него не подходит. Еще более странно будет сказать: «Шины грузовика были неописуемо огромными», или: «Не могу передать, как я благодарен вам за вашу доброту». Это саморазрушительное качество странным образом имеет ключевое значение для коммуникации.

Существует также «младшая версия» парадокса Берри, изобретенная несколько десятилетий спустя, которая работает следующим образом. Некоторые натуральные числа интересны. Число 0 интересно, поскольку умножение любого числа на 0 дает 0. Число 1 интересно, поскольку умножение 1 на любое число оставляет его неизменным. Число 2 интересно, поскольку это наименьшее четное число, а число 3 интересно, поскольку это число сторон простейшего двумерного многоугольника (треугольника). Число 4 интересно, поскольку это первое составное число. Число 5 интересно, поскольку (помимо прочего) это количество правильных трехмерных многогранников. Число 6 интересно, поскольку это факториал трех (3 × 2 × 1), а также третье треугольное число (3 + 2 + 1). Я могу продолжить перечисление, но суть вы уловили. Вопрос в том, когда нам попадется первое неинтересное число. Может, это 62? Или 1729? Что ж, каким бы оно ни было, это определенно интересное свойство числа! Так что 62 (или любой другой ваш числовой кандидат) все же оказывается интересным – интересным из-за своей неинтересности. Таким образом, идея «наименьшего неинтересного числа» ударяет по себе самой, и это определенно напоминает работающее против себя самого определение b, числа Берри.

От языковых вывертов подобного рода, как мы уже знаем, скрутило чувствительный желудок Бертрана Рассела, и все же, к его чести, никто иной, как Б. Рассел впервые опубликовал парадоксальное число b Дж. Дж. Берри. В его заметке об этом числе, опубликованной в 1906 году, в год рождения Гёделя (восемь слогов!), Рассел постарался отклонить острие этого парадокса, заявив, что он является иллюзией, возникшей из наивного злоупотребления словом «описываемый» в контексте математики. Употребление этого слова, заявлял Рассел, необходимо разложить в бесконечную иерархию разных типов описуемости – описаний на уровне 0, которые могут ссылаться только на понятия чистой арифметики; описаний на уровне 1, которые могут использовать арифметику, а также ссылаться на описания уровня 0; описаний на уровне 2, которые могут ссылаться на арифметику, а также на описания уровней 0 и 1; и так далее, и тому подобное. Таким образом, идея «описуемости», не сведенная к определенному иерархическому уровню, являлась химерой, объявил Рассел, убежденный, что открыл глубокую новую истину. И с помощью этого новейшего типа теории (новейшей теории типов), заявил он, удалось привить иммунитет бесценному, нежному миру строгой доказуемости от уродливой, тошнотворной чумы Берри-Берри.

Хотя я согласен с Расселом, что в парадоксе Берри происходит что-то сомнительное, я расхожусь с ним во мнении, что именно. Слабое место, на котором сосредоточен я, заключается в том, что английский язык – безнадежно неточное средство для формулирования математических утверждений; его слова и фразы слишком размыты. То, что сперва кажется точным, оказывается исполненным двусмысленностей. Например, выражение «девять в кубе плюс сорок восемь, на десять в кубе плюс один», которое тоже является одним из описаний вышеупомянутого числа 777 777, на деле двусмысленно – его, например, можно истолковать как произведение 777 и 1000 с единицей на конце, что равняется 777 001.

Но некоторая двусмысленность здесь – лишь верхушка айсберга. Суть дела в том, что крайне неясно, какого рода английские выражения считаются описанием чисел. Взгляните на следующие фразы, которые подразумеваются как описание некоторых конкретных натуральных чисел:

• количество различных языков, на которых когда-либо говорили на земле;

• количество твердых тел в Солнечной системе;

• количество различных магических квадратов размером 4 на 4;

• количество интересных натуральных чисел меньше 100.

Попытка Бертрана Рассела вставить палки в колеса парадоксальной конструкции Берри, установив формализм, исключающий все самореферентные лингвистические высказывания и самосодержащие множества, была не только опрометчивой, но и ошибочной. Как же так? Что ж, одна моя подруга недавно рассказала мне о запрете в стиле Рассела, установленном одной ее подругой, молодой и идеалистичной мамой. Эта женщина, исходя из лучших побуждений, строго-настрого запретила в доме игрушечные пистолеты. Какое-то время запрет работал, пока однажды она не сделала своему сыну сэндвич с арахисовым маслом. Парень быстро обгрыз его в форме пистолета, взял его и, направив на маму, закричал: «Пау-пау! Мам, ты умерла!» Этот иронический анекдот служит иллюстрацией к важному уроку: среда, которая остается после всех ваших жестких запретов, может оказаться достаточно гибкой для того, чтобы вылепить именно те вещи, которые вы запретили.

И правда, то, что Рассел отстранил Берри, возымело очень слабый эффект, поскольку в интеллектуальной сутолоке тех дней, на стыке столетий, изобреталось (или раскапывалось) все больше и больше парадоксов. В воздухе висело ощущение, что могут случиться поистине необыкновенные вещи, и современные потомки разных древних парадоксов всплывали в строго логичном мире чисел, в мире, в котором ничего подобного раньше не случалось, в первозданном раю, появление парадоксов в котором никому и не снилось.

Хотя эти новые виды парадоксов как будто нападали на прекрасный, священный мир доказательств и чисел (или, скорее, из-за этого тревожного ощущения), очень немногие математики смело отправились на поиски еще более глубоких и более волнующих парадоксов – то есть на поиски еще более серьезных угроз самим основам их собственной научной дисциплины! Это звучит как странная затея, но они верили, что в перспективе их поиски станут целительными для математики, поскольку выявят ее ключевые слабые места, покажут, какие из пошатнувшихся основ следует укрепить, чтобы они стали незыблемыми. Короче говоря, поглубже нырнуть в новую волну парадоксов было полезным, если не обязательным занятием для всех, кто работал с основами математики, поскольку новые парадоксы ставили важнейшие вопросы о природе доказательств – и, таким образом, об ускользающей природе мышления, – и, таким образом, о загадочной природе самого человеческого ума.

Как я упомянул в Главе 4, в возрасте четырнадцати лет я наткнулся на маленькое сокровище Эрнста Нагеля и Джеймса Р. Ньюмана – «Доказательство Гёделя», – и оно околдовало меня почти парадоксальными идеями, вокруг которых была сосредоточена работа Гёделя. Одна из страннейших петель того периода моей жизни заключалась в том, что как раз в то время я познакомился с семьей Нагелей. Они жили в Манхэттене, но 1959–1960 учебный год они проводили «на западе», в Стэнфорде, и поскольку Эрнест Нагель и мой отец были хорошими друзьями, вскоре я познакомился со всей их семьей. Почти сразу после окончания стэнфордского года Нагелей я имел затейливое удовольствие прочесть «Доказательство Гёделя» целиком и вслух моему другу Сэнди, их старшему сыну, в полном зелени дворе их загородного дома, среди мягких холмов близ Браттлборо, штат Вермонт. Сэнди был моим ровесником, и мы оба исследовали математику с исступленным, знакомым только подросткам упоением.

Отчасти меня так неистово привлекала странная петлеобразность, лежащая в основе работы Гёделя. Но за другой частью моего неистового любопытства стояло чувство, что настоящим предметом исследования Гёделя, как и многих людей, которых он вдохновил, была загадка человеческого сознания и механизмы человеческого мышления. Казалось, своей статьей 1931 года Гёдель внезапно и резко вытащил на свет так много вопросов – вопросов вроде…

Что происходит в головах математиков, когда они делают свою самую творческую работу? Всегда ли это лишь оговоренные правилами манипуляции с символами, выведение теорем из ограниченного набора аксиом? Какова природа человеческого мышления вообще? То, что происходит в наших головах, лишь детерминистский физический процесс? Если так, значит ли это, что все мы, даже сколь угодно выдающиеся и «не такие, как все», лишь рабы строгих законов, управляющих невидимыми частицами, из которых сделаны наши мозги? Может ли творчество возникнуть из набора строгих правил, управляющих мизерными объектами или числовыми паттернами? Может ли машина, работающая по правилам, быть такой же творческой, как человек? Может ли запрограммированная машина придумывать идеи, не запрограммированные в ней заранее? Может ли машина принимать собственные решения? Иметь собственные мнения? Быть сбитой с толку? Знать, что она сбита с толку? Сомневаться в том, что она сбита с толку? Верить в собственную свободу воли? Верить в то, что свободы воли у нее нет? Быть осознанной? Сомневаться в собственной осознанности? Иметь самость, душу, «Я»? Считать, что ее горячая вера в собственное «Я» лишь иллюзия, но иллюзия неизбежная?

В безрассудные дни моей юности, каждый раз, когда я заходил в университетский книжный магазин (а это случалось так часто, как только возможно), я немедленно устремлялся в математическую секцию и прочесывал все книги, имеющие отношение к символической логике и природе символов и смыслов. Так и получилось, что на эти темы я покупал книгу за книгой, вроде известной, но устрашающей книги Рудольфа Карнапа «Логический синтаксис языка» (The Logical Syntax of Language) и книги Ричарда Мартина «Истина и обозначение» (Truth and Denotation), не говоря уже о бесчисленных текстах по символической логике. Пока я очень внимательно читал некоторые из них, тома Карнапа и Мартина стояли на моей полке, насмехаясь надо мной и дразня, как будто совершенно недосягаемые. Они были трудными, почти что непроницаемыми, но я продолжал думать о том, что если однажды, в один великий день я все же смогу их прочесть и полностью постичь, я наконец-то смогу проникнуть в самую суть загадки мышления, смысла, творчества и сознания. С высоты нынешних дней это звучит до смешного наивно (во-первых, воображать, что это достижимая цель, а во-вторых, верить, что именно эти книги заключают в себе все секреты), но в то время я искренне в это верил!

В шестнадцать лет я получил необычный опыт преподавания символической логики в Стэнфордской младшей школе (моей собственной младшей альма-матер), опираясь на новейшие материалы философа и педагога Патрика Суппеса, который, как оказалось, жил на одной улице с моей семьей и чье классическое «Введение в логику» (Introduction to Logic) стало одним из моих самых надежных проводников. Суппес проводил эксперимент, чтобы понять, можно ли привить детям паттерны строгих логических заключений тем же путем, что и арифметику, и однажды директор школы, который хорошо меня знал с тех пор, как я сам был учеником, столкнувшись со мной в холле школы, спросил, не хочу ли я вести у шестиклассников (среди которых была и моя сестра Лора) символическую логику трижды в неделю на протяжении целого года. Я ухватился за эту возможность, и весь год я невероятно наслаждался ею, несмотря на то что некоторые из ребят порой доставляли мне хлопот (резинки в глаз и проч.). Я научил свой класс использовать многие правила логического вывода, включая благозвучное modus tollendo tollens – рассуждение от противного, и впечатляюще звучащий «гипотетический силлогизм»; и все это время я оттачивал свое мастерство не только как начинающий логик, но и как учитель.

Страстью, которая мной управляла, было жгучее желание сорвать покровы с тайны процесса человеческого мышления, прийти к пониманию того, как это возможно, что триллионы безмолвных, синхронных вспышек, ежесекундно происходящих внутри человеческого черепа, позволяют человеку думать, воспринимать, помнить, воображать, создавать и чувствовать. Примерно в то же время я читал книги о мозге, изучал несколько иностранных языков, исследовал экзотические системы письменности разных стран, изобретал способы заставить компьютер генерировать грамматически сложные и псевдоосмысленные предложения на английском и других языках и слушал удивительно мотивирующий курс психологии. Все эти различные пути сводились к плотной туманности вопросов об отношении между умом и механизмом, между ментальностью и механистичностью.

Тогда, в моем взрослеющем уме, наука о паттернах (математика) и наука о парадоксах (метаматематика) были хитро переплетены между собой. Каким-то образом я был убежден, что все загадочные тайны, поглотившие мое внимание, станут кристально понятными, как только я в совершенстве овладею этими двумя переплетенными дисциплинами. И, хотя на протяжении пары следующих десятилетий я потерял практически всю веру в то, что эти дисциплины содержат (пусть даже неявно) ответы на все эти вопросы, единственным, что я не терял никогда, было интуитивное чутье, что у самого сердца извечной загадки «Что такое Я?» крутился бесплотный вихрь тщательно выстроенной Гёделем петли.

Неспроста в этой книге, хотя я движим в основном вопросами о сознании и самости, мне пришлось посвятить несколько страниц фону, необходимому для (очень грубого) понимания идей Гёделя – а именно теории чисел и логике. Конечно, в обоих случаях доза не будет слишком серьезной, но я должен выполнить хотя бы набросок того, о чем идет речь в этих сферах; в противном случае мы не сможем продолжить. Так что, пожалуйста, пристегните ремни, дорогой читатель. На протяжении следующих двух глав погода может нас слегка потрепать.

Удовлетворенно закончив эту главу, я вспомнил, что у меня есть две книги об «интересных числах» – «Пингвиний словарь любопытных и интересных чисел» (The Penguin Dictionary of Curious and Interesting Numbers) Дэвида Уэллса, автора и математика, которым я глубоко восхищаюсь, и «Замечательные числа» (Les Nombres remarquables) Франсуа Ле Лионне, одного из двух основателей знаменитого французского литературного движения Oulipo. Я смутно припоминаю, что в обеих этих книгах был представлен список «интересных чисел» в порядке возрастания, так что я решил проверить, какое первое натуральное число было пропущено в каждой из них.

Как я и подозревал, оба автора героически постарались включить все существующие натуральные числа, но неизбежно, по причине конечности человеческих знаний и человеческой смертности, в каждой из книг рано или поздно начинались пробелы. Первый пробел у Уэллса случился на числе 43, тогда как Ле Лионне продержался чуть дольше, до 49. Я лично был не слишком удивлен числом 43, но 49 показалось мне удивительным: в конце концов, это квадрат, что подразумевает хотя бы крупицу интереса. С другой стороны, я признаю, что квадраты после нескольких встреч с ними начинают слегка утомлять, так что отчасти я могу понять, почему одно лишь это свойство оказалось недостаточным для того, чтобы Ле Лионне включил 49 в итоговый список. Уэллс указал несколько интригующих свойств числа 49 (не упомянув о том, что это квадрат), и, напротив, Ле Лионне обратил внимание на несколько очень удивительных свойств числа 43.

Так что я решил найти наименьшее натуральное число, которое бы обе книги сочли полностью лишенным интереса, и этим числом оказалось 62. К слову, таков будет мой возраст, когда книга выйдет из печати. Может ли быть, что 62 в итоге все-таки интересно?

В начале XX века Бертран Рассел, вдохновленный максимой «Найди и изучи парадоксы; придумай и построй хорошо укрепленные стены, чтобы они не прошли!» (мои, не его слова), решил, что в «Принципах математики», в его новой, обнесенной валом крепости математических доказательств, ни одно множество не сможет включать самое себя и ни одно высказывание не сможет, обернувшись, говорить о самом себе. Эти похожие друг на друга запреты предназначались для того, чтобы уберечь «Принципы математики» от ловушки, в которую попадали другие, более наивные теории. Однако, когда Курт Гёдель поближе присмотрелся к тому, что я буду называть ПМ, – к формальной системе, применяемой в «Принципах математики» для рассуждения о множествах (и о числах, но они, определенные в терминах множеств, появились позже), – обнаружилось кое-что странное.

С вашего позволения, я слегка поясню разницу между «Принципами математики» и ПМ. Первая состоит из трех увесистых томов, тогда как ПМ состоит из набора четких правил по преобразованию символов; эти правила изложены и исследуются в глубинах книжных томов с использованием довольно мудреной системы обозначений (см. в конце этой главы). Аналогичная разница между массивным томом Исаака Ньютона под названием «Принципы»[16] и изложенными в нем законами механики.

Хотя понадобилось множество глав с выкладками и теоремами, прежде чем строго, с использованием точных правил по перестановке символов был продемонстрирован довольно непримечательный факт, что один плюс один равняется двум (что в системе обозначений ПМ записывается как «s0 + s0 = ss0», где буква s обозначает «следующий за»), Гёдель все же понял, что ПМ, будучи ужасно громоздкой, обладала невероятной мощью, когда речь заходила о целых числах – скорее даже, когда речь заходила о сколь угодно неявных свойствах целых чисел. (Кстати, словосочетание «сколь угодно неявные свойства» уже выдает весь секрет, хотя подсказка настолько завуалированная, что почти невозможно догадаться, на что намекают эти слова. Понадобился Гёдель, чтобы полностью разобраться.)

Например, как только в «Принципах математики» был введен теоретический аппарат по работе с множествами, достаточный, чтобы появились базовые арифметические понятия вроде сложения и умножения, в формальных терминах ПМ стало легко определять более интересные понятия, среди которых были «квадрат» (например, квадрат целого числа), «не квадрат», «простое число» и «составное число».

Теоретически мог бы существовать целый том «Принципов математики», полностью посвященный исследованию вопроса о том, какие натуральные числа являются суммой двух квадратов, а какие нет. Например, 41 является суммой 16 и 25, и существует бесконечно много прочих натуральных чисел, которые можно получить, сложив два квадрата. Назовем их членами Класса А. С другой стороны, 43 не является суммой никакой пары квадратов, и, соответственно, существует бесконечно много прочих натуральных чисел, которые нельзя получить, сложив два квадрата. Назовем их членами Класса B. (К какому классу относится 109? Что насчет 133?) Несмотря на деликатность задачи, полностью постичь эту элегантную дихотомию на множестве всех натуральных чисел исследователям теории чисел удалось задолго до рождения Гёделя.

Аналогично, можно вообразить еще один том «Принципов математики», полностью посвященный изучению вопроса, какие числа являются, а какие не являются суммой двух простых чисел. Например, 24 является суммой 5 и 19, тогда как 23 не является суммой какой-либо пары простых чисел. И, опять же, мы можем назвать эти два класса натуральных чисел Классом C и Классом D соответственно. В каждом классе бесконечное количество членов. Задача полностью постичь эту элегантную дихотомию на множестве всех натуральных чисел для специалистов по теории чисел представляется крайне сложной; и она по сей день не решена, хотя за два с лишним столетия с момента, как проблема была сформулирована впервые, ученые сильно продвинулись вперед.

Прежде чем мы возьмемся за неожиданное и поворотное осознание Гёделем ПМ, необходимо сперва сказать пару слов о глубокой радости от изучения паттернов, а затем о глубокой радости от понимания, что за ними стоит. Именно упорный поиск математиками ответа на вопрос «почему» и составляет в итоге природу их науки. Один из моих любимых фактов из теории чисел, надеюсь, послужит хорошим примером и немного вас развлечет.

Давайте зададимся достаточно простым вопросом о простых числах. Какие простые числа являются суммой двух квадратов (как, например, 41), а какие нет (как, например, 43)? Иными словами, давайте вернемся к Классам A и B, каждый из которых бесконечен, и спросим, какие простые числа к какому классу относятся. Возможно ли, что почти все простые числа относятся к одному из этих классов и лишь немногие к другому? Или пятьдесят на пятьдесят? В каждом ли из классов бесконечно много простых чисел? Если взять случайное простое число p, есть ли легкий и быстрый способ определить, к какому из классов p относится (не перебирая все возможные суммы квадратов, меньших, чем p)? Есть ли некая предсказуемая модель, в соответствии с которой числа распределяются по этим двум классам, или там царит беспорядочный хаос?

Некоторым читателям, возможно, кажется, что эти вопросы специфичны, более того, что браться за них неестественно, но математики по сути своей очень любопытные люди, и частенько их ужасно привлекает мысль о том, чтобы исследовать связи между понятиями, которые априори не кажутся взаимосвязанными вовсе (как, например, простые числа и квадраты). Часто случается, что находится неожиданная и тесная связь – некая безумная скрытая закономерность, с виду просто магическая, из-за открытия или разоблачения которой вдоль позвоночника иногда пробегает мистическая нервная дрожь. Я лично безо всякого стыда признаю свою невероятную восприимчивость к этим коктейлям из трепета, красоты, загадочности и неожиданности, изрядно щекочущим нервы.

Чтобы притереться к такого рода вещам, давайте возьмем список всех простых чисел до 100 – 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31, 37, 41, 43, 47, 53, 59, 61, 67, 71, 73, 79, 83, 89, 97 – между прочим, довольно беспорядочный и хаотичный список, – и перепишем его, выделяя те простые числа, которые являются суммой двух квадратов (то есть простые числа из Класса A), и оставляя нетронутыми те, которые не являются (простые числа из Класса B). Вот что мы получим:

Видите ли вы здесь что-нибудь интересное? Ну, по крайней мере, уже не выглядит неожиданным тот факт, что соревнование довольно равное? Почему так? Почему либо Класс A, либо Класс B не может доминировать? Возьмут ли простые числа Класса A или Класса B со временем верх или их приблизительный баланс будет продолжаться вечно? Чем дальше в бесконечность мы будем продвигаться, тем ближе будет баланс к точному соотношению пятьдесят на пятьдесят? Если так, почему сохраняется такой удивительный и деликатный баланс? Для меня в этом есть что-то невероятно манящее, так что я предлагаю вам посмотреть немного на этот пример – скажем, пару минут – и попытаться найти в нем какую-нибудь закономерность, прежде чем продолжать.

Итак, читатель, мы с вами снова встретились – надеюсь, после некоторых паттерновых поисков с вашей стороны. Скорее всего, вы заметили, что непреднамеренно и случайно (случайно ли?) после выделения наш список распался на одиночек и парочки. Уже обнаружилась скрытая связь?

Посмотрим на это еще немного. Жирным шрифтом выделены парочки 13–17, 37–41 и 89–97, тогда как не выделены 7-11, 19–23, 43–47, 67–71 и 79–83. Теперь предлагаю заменить все парочки буквой П, а все одиночки буквой О, сохраняя выделение, которое отличает Класс A от Класса B. Так мы получим следующую последовательность букв:

Есть ли здесь некая закономерность или ее нет? Как вы думаете? Если мы оставим только буквы Класса A, получится так: ООПОПОООП; если же мы оставим только буквы Класса B, получится так: ОППОПОПП. Если тут и есть периодичность или какая-то менее очевидная ритмичность, ее трудно уловить. Ни в обычной строке, ни в жирной не бросается в глаза никакой предсказуемый паттерн, и в смеси из них тоже не видно ничего примечательного. Мы заподозрили баланс в распределении чисел по двум классам, но пока что совершенно неясно, откуда он мог бы взяться. Вызывающе, но досадно.

В этот момент я чувствую необходимость указать на различие между двумя классами людей, а не чисел. Есть те, кого мысль о поиске паттернов привлекает мгновенно, и те, кто сочтет его неинтересным, возможно, даже противным. Первые – это, по сути, те, у кого есть математические наклонности, а вторые – у кого их нет. Математики – это люди, которых в глубине души манит – а если честно, то с легкостью соблазняет, – необходимость найти паттерны там, где изначально кажется, что их нет. Именно страстные поиски порядка в кажущемся беспорядке подпитывают их пламя и разжигают в их душах огонь. Я надеюсь, что вы относитесь к этому классу людей, дорогой читатель, но даже если нет, прошу, потерпите еще немного.

Может казаться, что мы уже раскусили паттерн типов – а именно, что мы вечно будем натыкаться на одиночек и парочки. Даже если пока что мы не можем сказать, как будут разбросаны О-шки и П-шки, по крайней мере, похоже, что применение дихотомии «сумма-двух-квадратов vs не-сумма-двух-квадратов» к последовательности простых чисел разбивает ее на одиночек и парочки, а это уже невероятное открытие! Кто бы мог подумать?

К сожалению, я должен признать, что вожу вас за нос. Если мы просто добавим следующее простое число, а именно 101, в наш список, оно подорвет порядок, который мы как будто нашли. В конце концов, простое число 101, будучи суммой двух квадратов, 1 и 100, и потому принадлежащее к Классу A, должно быть напечатано жирным шрифтом, так что наша мнимая пара 89–97 оказывается жирной тройкой. Таким образом, наша обнадеживающая идея о последовательности из О-шек и П-шек пошла прахом.

Что в этот момент делает охотник за паттернами? Сдается? Конечно, нет! Потерпев неудачу, изворотливый охотник за паттернами всего лишь перегруппировывается. В самом деле, давайте воспользуемся подсказкой этого слова и попробуем перегруппировать последовательность простых чисел другим способом. Допустим, мы разделим эти два класса, расположив их на двух разных строках, и получим следующее:

Видите что-нибудь? Если нет, позвольте вам намекнуть. Что, если вы просто вычислите разность между соседними числами в каждой строке? Попробуйте сами – или, если вам очень лень, просто читайте дальше.

В верхней строке вы получите 3, 8, 4, 12, 8, 4, 12, 8, 12, 16, 8, 4, тогда как в нижней строке вы получите 4, 4, 8, 4, 8, 12, 4, 12, 8, 4, 8, 4. На этом этапе кое-что уже должно бросаться в глаза даже самому безразличному читателю: здесь не только явно преобладает несколько чисел (4, 8 и 12), но, кроме того, все эти натуральные числа делятся на 4. Похоже, что это уже больше, чем просто совпадение.

И самое большое число в обоих списках – 16 – также делится на 4. Будет ли этот новый паттерн – исключительно числа, кратные 4, – продолжаться вечно? (Конечно, в самом начале праздник нам портит «3», но мы можем списать это на то, что число 2 – единственное четное простое число. Ничего страшного.)

Нескольких предыдущих строк обозначают веру в то, что этот паттерн не может быть просто совпадением. Обнаружив паттерн такого рода, математик инстинктивно спросит: «Почему? Какова причина этой закономерности?» Любой математик не только задастся вопросом, в чем причина, но, что более важно, каждый из них будет безоговорочно верить, что, найдись эта причина или нет, она должна быть. В мире математики ничто не происходит «случайно». Существование идеального паттерна, закономерности, которая продолжается вечно, свидетельствует о том, что что-то происходит за кадром – точно так же, как дым свидетельствует об огне. Математики считают своим священным долгом искать его, обнаруживать и предавать гласности.

Эта деятельность называется, как вы все знаете, «поиском доказательства», или, иначе говоря, превращением гипотезы в теорему. Покойный Пал Эрдёш, великий и эксцентричный венгерский математик, однажды бросил шутливое замечание, что «математик – это устройство, которое превращает кофе в теоремы», и хотя в его остроте определенно есть доля истины, было бы вернее сказать, что математики – это устройства, которые находят гипотезы и превращают их в теоремы.

В основе математического склада ума лежит непоколебимая вера в то, что если некоторое математическое утверждение X истинно, то у X есть доказательство, и наоборот. В самом деле, в сознании математика «иметь доказательство» – это не больше и не меньше, чем «быть истинным»! Симметрично, «быть ложным» означает «не иметь доказательства». Можно найти намеки на идеальный, бесконечный паттерн, произведя числовое исследование, как мы сделали выше, но как можно знать наверняка, что предполагаемая закономерность будет продолжаться вечно, не имея конца? Как, например, можно быть уверенным, что простых чисел бесконечно много? Откуда нам знать, что однажды не наступит последнее, Великое Простое Число P?

Если бы оно существовало, P было бы поистине важным и интересным числом, но если вы посмотрите на длинный список последовательно идущих простых чисел (список выше из простых чисел до 100 дает некоторое представление), вы увидите, что, хотя их ритм слегка «ухабистый», со странными пробелами тут и там, эти пробелы между простыми числами всегда довольно малы по сравнению с самими числами. Учитывая эту весьма явную тенденцию, если бы простые числа внезапно закончились, было бы ощущение, что мы безо всяких предупреждений свалились с края Земли. Это было бы огромным потрясением. И все же, откуда нам знать, что этого не случится? И можем ли мы это узнать? Здорово обнаруживать при помощи компьютера, что новые простые числа продолжают появляться вплоть до миллиардов и триллионов, но это не дает железной гарантии, что они просто не прекратятся вдруг где-то чуть дальше. Нам нужно полагаться на логические рассуждения, чтобы добраться туда: хотя конечный набор свидетельств может наводить на вполне определенные догадки, на него попросту нельзя положиться, поскольку бесконечность сильно отличается от любого конечного числа.

Вы, вероятно, где-нибудь видели Евклидово доказательство бесконечности множества простых чисел, но если нет, вы пропустили один из важнейших столпов человеческого знания за все времена. Подобный пробел в жизненном опыте можно сравнить с тем, как если бы вы никогда не пробовали шоколад или не слышали ни одной музыкальной пьесы. Я не могу потерпеть такого серьезного пробела в знаниях моих читателей, так что рискнем!

Предположим, что P, Великое Последнее Простое Число на Свете, существует, и посмотрим, к чему приведет это предположение. Если P существует, то это значит, что есть Конечный Закрытый Клуб Всех Простых, в котором P является знаменитым, венценосным, завершающим членом. Что ж, давайте просто возьмем и перемножим все простые числа Закрытого Клуба, чтобы получить восхитительно огромное число под названием Q. Это число Q, таким образом, делится на 2, а также на 3, 5, 7, 11 и так далее. Q по определению делится на каждое простое число из Клуба, а значит, на каждое простое число во Вселенной! А теперь, в качестве радостного последнего штриха, как в день рождения, добавим одну свечку на вырост, получив Q + 1. Итак, у нас есть громадное число, которое, мы уверены, не простое, поскольку P (которое, очевидно, осталось позади числа Q) наше Великое Последнее Простое, самое большое простое число из всех. Все числа после P являются, по нашему изначальному предположению, составными. Отсюда Q + 1, значительно превосходящее P и потому составное, обязано иметь какой-нибудь простой делитель. (Запомните это, пожалуйста.)

Каким может быть этот простой делитель? Это точно не 2, поскольку на 2 делится Q, которое лишь на ступеньку ниже Q + 1, а два четных числа никогда не находятся на единичном расстоянии друг от друга. Им также не может быть 3, поскольку на 3 число Q делится тоже, а числа, кратные 3, не бывают соседями! В общем, какое бы простое число p из Клуба мы ни выбрали, мы обнаружим, что p не является делителем Q + 1, поскольку на p делится его сосед снизу, число Q (а кратные p числа никогда не соседствуют друг с другом – они встречаются только через каждые p чисел). Таким образом, рассуждения показали, что ни один из членов Конечного Закрытого Клуба Всех Простых не является делителем Q + 1.

Но чуть выше я заметил (и попросил вас запомнить), что Q + 1, будучи составным, обязано иметь простой делитель. Провал! Мы оказались в ловушке, сами себя загнали в угол. Мы состряпали безумное число – число, которое, с одной стороны, должно быть составным (т. е. иметь младший простой делитель) и все же, с другой стороны, не имеет младшего простого делителя. Противоречие возникло из нашего предположения, что существует Конечный Закрытый Клуб Простых, увенчанный славным числом P, так что у нас нет выбора, кроме как вернуться и разрушить эту любопытную, но сомнительную мечту.

Не может существовать «Великое Последнее Простое на Свете»; не может существовать «Конечный Закрытый Клуб Всех Простых». Это выдумка. Истина, как мы только что показали, в том, что список простых продолжается бесконечно. Мы никогда-никогда не «свалимся с края Земли», как бы далеко ни продвинулись. В этом мы сейчас убедились благодаря безупречным рассуждениям, и никакое конечное количество вычислительных плаваний по числовым морям не могло бы убедить нас подобным образом.

Если понимание, почему не существует последнего простого числа (в противовес простому знанию, что это так), для вас оказалось новым опытом, надеюсь, вам удалось насладиться им так же, как кусочком шоколада или музыкальной пьесой. И, как и в случае с ними, вы можете возвращаться и погружаться в этот опыт много раз, каждый раз находя его освежающим. Более того, это доказательство служит богатым источником для других доказательств – Вариаций на Тему Евклида (хоть мы и не будем здесь их изучать).

Мы только что вблизи рассмотрели очаровательный пример того, что я называю «Кредо Математика», под которым я подразумеваю следующее:

Обратите внимание, это работает в обе стороны. Первая половина Кредо заявляет, что доказательства являются гарантами истинности, а вторая половина заявляет, что где есть закономерность, там есть причина. Конечно, мы сами можем и не разоблачить эти скрытые причины, но мы твердо и несомненно убеждены, что они существуют и в теории могут однажды быть кем-то обнаружены.

Усомниться в любой из половин Кредо для математика немыслимо. Усомниться в первой половине означало бы вообразить, что доказанное утверждение все же может быть ложным, что высмеивало бы саму идею «доказательства», а усомниться во второй строке означало бы вообразить, что внутри математики могут существовать идеальные, не допускающие исключений паттерны, которые продолжаются вечно, не следуя при этом никакому ритму, не имея на это никаких причин. Для математиков идея безупречной, но беспричинной структуры не имеет никакого смысла. В этом отношении все математики – родня Альберта Эйнштейна, который, как известно, заявил, что «Бог не играет в кости». Эйнштейн имел в виду, что в природе ничто не происходит без причины, а для математиков это значит, что всегда существует единая, основная причина – непоколебимый символ их веры.

Вернемся теперь к простым числам Класса A против Класса B, поскольку мы еще не совершили наше открытие, еще не испытали мистическую дрожь, о которой я говорил. Освежу вашу память: мы заметили, что каждая строка характеризуется разностями вида 4n – то есть 4, 8, 12 и так далее. Мы не доказали этот факт, но мы наблюдали его достаточно часто, чтобы построить гипотезу.

Нижняя строка нашего представления начинается с 3, так что наша гипотеза будет предполагать, что все остальные числа в строке получаются путем сложения 3 с числами, кратными 4, и, следовательно, каждое число в этой строке можно представить в виде 4n + 3. Аналогично (если мы игнорируем неподходящую 2 вначале), первое число в верхней строке – это 5, то есть если наша гипотеза верна, каждое последующее число в этой строке можно представить как 4n + 1.

Ладно, ладно – наша гипотеза предполагает достаточно незатейливую модель: простые числа вида 4n + 1 могут быть представлены в виде суммы двух квадратов, тогда как простые числа вида 4n + 3 не могут. Если эта догадка верна, она устанавливает прекрасную, эффектную связь между простыми числами и квадратами, застающую нас врасплох (ведь эти два класса чисел на первый взгляд выглядят абсолютно не связанными друг с другом). Это искра чистой магии – той магии, ради которой и живут математики.

И все же для математика эта вспышка радости является лишь началом истории. Это как расследование убийства: мы нашли тело, но кто виноват? Всегда должно быть объяснение. Понять или найти его может быть непросто, но оно должно быть.

Теперь мы знаем (или, по крайней мере, всерьез подозреваем) наличие прекрасного бесконечного паттерна, но в чем причина? Краеугольное предположение о наличии причины заключается в том, что наш паттерн далек от «бесконечного совпадения», что он происходит по единственной веской, основополагающей причине; что за всеми этими «независимыми» фактами лежит один-единственный феномен.

Оказывается, что в промелькнувшем перед нами паттерне скрыто куда больше. Не только все простые числа вида 4n + 3 никогда не раскладываются в сумму двух квадратов (доказать это легко), но также оказывается, что любое простое число вида 4n + 1 можно представить в виде одной и только одной суммы квадратов. Возьмем, к примеру, 101. Число 101 не только равняется 100 + 1, но нет никакой другой суммы квадратов, которая давала бы в результате 101. Наконец, оказывается, что в пределе чем дальше мы продвигаемся, тем ближе к 1 становится отношение количества чисел в Классе A к количеству чисел в Классе B. Это означает, что изящный баланс, который мы наблюдали у простых чисел до 100 и предположительно продлили до бесконечности, строго доказуем.

Хоть я и не буду продолжать углубляться в изучение конкретно этого примера, я скажу, что эта теорема доказывается во многих учебниках по теории чисел (она далеко не тривиальна), то есть паттерн подтверждается доказательством. Как я сказал ранее, X истинно, поскольку X доказуемо, и наоборот, X истинно и потому доказуемо.

Выше я упомянул, что вопрос «Какие числа являются суммой двух простых?», поставленный почти 300 лет назад, так и не был полностью решен. Впрочем, математики – упорные ищейки, и их поиски доказательства могут продолжаться веками, даже тысячелетиями. Нескончаемые поражения не подрывают их боевой дух на пути к доказательству математического паттерна, который, исходя из числовых тенденций, скорее всего, продолжается вечно. В самом деле, обширные эмпирические подтверждения математических гипотез, которые удовлетворили бы большинство людей, лишь раззадоривают и расстраивают математиков. Им нужно доказательство не хуже Евклидова, а не куча точечных проверок! Ими движет вера в то, что доказательство должно существовать – иными словами, если доказательства не существует, предполагаемый паттерн должен быть ложным.

Так образуется обратная сторона Кредо Математика:

Одним словом, доказуемость и истинность для математика одно и то же, равно как недоказуемость и ложность. Это синонимы.

В течение нескольких веков после эпохи Возрождения математика разветвилась на множество отраслей науки, и в разных ее ветвях были найдены разнообразные доказательства. Время от времени, правда, результаты строгих доказательств получались совершенно абсурдными, но никто не мог точно определить, где все пошло наперекосяк. Появлялись все более странные результаты, и сомнения насчет самой природы доказательств тревожили математиков все сильнее, пока наконец, в середине девятнадцатого века, не возникло мощное движение, целью которого было определить, что же такое рассуждение, и навечно связать его с математикой, объединив две сущности в одну.

Многие философы и математики сделали свой вклад в это благородное движение, и на пороге двадцатого века цель, похоже, забрезжила на горизонте. Математические рассуждения как будто бы удалось точно охарактеризовать многократным использованием определенных базовых законов логики, которые окрестили правилами вывода, или modus ponens: если вы доказали результат X, а также доказали X⇒Y (стрелочка здесь представляет собой операцию импликации, а запись означает «если X истинно, то Y тоже истинно»), то вы можете отправлять Y в корзину доказанных результатов. Существует и несколько других фундаментальных правил вывода, но было решено, что их требуется не так уж и много. В первом десятилетии двадцатого века Бертран Рассел с Альфредом Нортом Уайтхедом закодировали эти правила в довольно тернистой форме (см. ниже), таким образом позволив, как всем казалось, добавить логику ко всем отраслям математики и создать их безукоризненный, идеальный союз.

Благодаря великому труду Рассела и Уайтхеда «Принцип математики» людям больше не нужно было бояться упасть в скрытые расщелины ложных рассуждений. Теоремы теперь понимались как итоговый результат последовательных манипуляций с символами, предпосылками которых служили либо аксиомы, либо более ранние теоремы. Математическая истина складывалась теперь так элегантно. И пока вырисовывались очертания этого Священного Грааля, в городе Брюнн, в Австро-Венгрии, рос маленький мальчик.

В свои двадцать с небольшим юноша из Брюнна был уже превосходным математиком и, как и все математики, знал, что разнообразие целых чисел не имеет предела. Он знал множество других разновидностей чисел кроме квадратов, кубов, простых чисел, степеней десятки, суммы двух квадратов и прочих обычных подозреваемых. Критически важным для его будущего был тот факт, что благодаря Леонардо Пизанскому (более известному как Фибоначчи) юный Курт знал: классы чисел можно определять рекурсивно.

В 1300-х годах[17] Фибоначчи сочинил и исследовал то, что мы сегодня знаем как «числа Фибоначчи»:

В этой стремительно возрастающей бесконечной последовательности, члены которой я теперь буду называть числами F, каждый новый элемент создается из суммы двух предыдущих (кроме первой пары, 1 и 2, которые мы просто напрямую объявляем числами F).

Этот почти-но-не-совсем-циклический способ задания числовой последовательности через самое себя называется рекурсивным определением. Это означает, что есть некое строгое вычислительное правило для создания новых элементов из предыдущих. Это правило может включать сложение, умножение, деление, что угодно – лишь бы оно было задано как следует. Первый шаг рекурсивной последовательности (в этом случае числа 1 и 2) можно представить как мешочек семян, из которых заранее определенным образом, основанным на заданном правиле, вырастает гигантское растение – со всеми его бесчисленными ветвями и листьями.

Последовательность Леонардо Пизанского до краев наполнена удивительными закономерностями, но, к сожалению, углубившись в это, мы сильно собьемся с курса. И все же я не могу сдержаться и не упомянуть, что из этого списка нескольких первых чисел F в глаза бросается 144, как ярко выраженный полный квадрат. Не считая числа 8, которое является кубом, и числа 1, которое довольно вырожденный случай, никакой другой полный квадрат или куб, никакая другая степень не появляются среди первых нескольких сотен членов последовательности F.

Несколько десятков лет назад люди стали задаваться вопросом, появились ли 8 и 144 в последовательности F согласно какой-то причине или это было «просто случайностью». Со временем вычислительные средства становились все более мощными, и поиски возложили на них. Весьма любопытно, что даже с возникновением суперкомпьютеров, которые позволяли выдавать миллионы и миллиарды чисел F, никто и никогда не обнаружил других полных степеней в последовательности Фибоначчи. Шанс, что вскоре в последовательности F появится какая-то степень, был призрачным, но почему бы числам F и степеням совершенно избегать друг друга? Какое отношение n-ные степени с произвольным n имели к сложению пар чисел по особому рекурсивному правилу Фибоначчи? Разве не могут 8 и 144 быть просто случайным сбоем? Почему других сбоев было не видно?

Представим это в аллегорическом свете. Вообразите, что однажды кому-то удалось вытащить со дна великого зеленого Каспийского моря в Центральной Азии огромный бриллиант, великолепный рубин и крошечную жемчужину, и прочие охотники за удачей, воодушевленные этими поразительными находками, стали неистово вычерпывать дно самого большого в мире озера в поисках бриллиантов, рубинов, жемчуга, изумрудов, топазов и т. д., но, сколько бы ни черпали, так ничего и не нашли. Естественно было бы гадать, нет ли там, внизу, других самоцветов, но как узнать наверняка? (Оговорка: в моей аллегории есть небольшой изъян, поскольку мы можем вообразить, хотя бы в теории, что хорошо профинансированная научная группа однажды полностью вычерпает дно озера, поскольку оно конечно, хоть и огромно. Чтобы аналогия стала «идеальной», нам нужно представить, что Каспийское море бесконечно. Раздвинь границы своего воображения, читатель!)

Теперь поворот. Предположим, один геолог с математическим складом ума вознамерился доказать, что два изысканных каспийских камня плюс крошечная круглая жемчужина были уникальны – иначе говоря, что по определенной причине ни одного самоцвета и ни одной жемчужины любого размера и вида нельзя, невозможно больше достать из Каспийского моря. Есть ли смысл в том, чтобы искать такое доказательство? Откуда может взяться неопровержимая научная причина, полностью исключающая возможность найти самоцветы – не считая одной жемчужины, одного рубина и одного бриллианта – на дне Каспийского моря? Звучит абсурдно.

В нашем типичном представлении физический мир наполнен непредвиденными событиями, обстоятельствами, которые могли сложиться иначе, ситуациями, у которых нет фундаментальных причин на то, чтобы быть именно таковыми. Но позвольте напомнить, что математики видят свой первозданный, абстрактный мир полной противоположностью случайного, наполненного неопределенностями физического мира, в котором мы все обитаем. Вещи, которые случаются в математическом мире, кажутся математикам происходящими по причинам, которые можно выявить и понять, без исключений.

Этот образ мышления – Кредо Математика – вам необходимо принять и освоить, если вы хотите понять, как думают математики. В нашем конкретном случае загадка о нехватке степеней у Фибоначчи, пусть и незначительная в глазах большинства математиков, особенно сбивала с толку, поскольку к ней, казалось, было неоткуда подступиться. Два вовлеченных в нее явления – целые степени с произвольными показателями с одной стороны, числа Фибоначчи с другой – выглядели попросту (как и драгоценности в Каспийском море) слишком далекими друг от друга, чтобы иметь какую-то глубокую, систематическую, неизбежную взаимосвязь.

А затем прибыла большая команда математиков, которые коллективно нацелились на «большую игру» Последней Теоремы Ферма (знаменитое заявление, сделанное Пьером Ферма в середине семнадцатого века, которое гласит, что не существует таких натуральных чисел a, b, c, что aⁿ + bⁿ равняется cⁿ, где показатель n – это целое число, большее 2). Этой великой международной эстафетной команде, финальный победный рывок которой великолепно выполнил Эндрю Уайлс (этот рывок занял у него восемь лет), в конце концов удалось доказать заявление Ферма многовековой давности с использованием удивительных техник, которые сочетали в себе идеи со всех уголков обширной карты современной математики.

Вследствие революционной работы этой команды открылись новые пути, от которых, похоже, пошли трещины по многим старым добрым дверям, включая накрепко закрытую дверь маленькой, но манящей загадки степеней Фибоначчи. И в самом деле, где-то через десять лет после доказательства Последней Теоремы Ферма трое математиков, используя техники Уайлса и других, смогли выделить точную причину, по которой куб 8 и квадрат 144 никогда не найдут себе приятеля, полную степень, среди членов рекурсивной последовательности Леонардо Пизанского (кроме 1). Пусть и крайне невразумительная, но причина бесконечного танца взаимного избегания была найдена. Это стало еще одним триумфом Кредо Математика – еще одна причина купить ворох акций у концепции, гласящей, что в математике где есть паттерн, там есть причина.

Теперь вернемся к истории Курта Гёделя и к его встрече с могущественной идеей, что все виды бесконечных классов чисел могут быть определены через разнообразные рекурсивные правила[18]. Образ бесконечной структуры или паттерна, который органически вырастает из конечного набора начальных семян, вызывал у Гёделя куда больше, чем просто любопытство; он напомнил ему о том, что теоремы ПМ (как и теоремы в «Началах» Евклида) всегда вырастали (следуя формальным правилам вывода) из более ранних теорем ПМ, за исключением нескольких первых теорем, которые были объявлены теоремами напрямую и потому назывались «аксиомами» (и были аналогами семян).

Другими словами, в тщательной аналогии, вспыхнувшей в сознании Гёделя от искры этого смутного сходства, аксиомы ПМ играли роль семян Фибоначчи 1 и 2, а правила вывода ПМ играли роль сложения двух последних чисел. Главным отличием было то, что в ПМ было не одно, а несколько правил вывода, поэтому на каждом этапе имелся выбор, что делать дальше, и, более того, не обязательно было применять выбранное правило к последней порожденной теореме (теоремам), что предоставляло еще больший выбор. Но, не считая дополнительных степеней свободы, аналогия Гёделя была подогнана очень точно и оказалась чрезвычайно плодородной.

Я должен подчеркнуть, что каждое правило вывода в формальной системе вроде ПМ не только ведет от одной или более начальных формул к конечным формулам, но это происходит исключительно типографскими средствами – то есть исключительно механической перестановкой символов, для которой не требуется ни единой мысли о значении символов. С точки зрения человека (или машины), который следует правилам с целью произвести теоремы, символы с тем же успехом могут быть совершенно лишены смысла.

С другой стороны, каждое правило должно быть продумано достаточно тщательно для того, чтобы из истинных входных формул на выходе также получалась истинная формула. Так что проектировщик формул (в данном случае Рассел и Уайтхед) должен был думать о предполагаемых значениях символов, чтобы быть уверенным, что правило сработает совершенно четко для оператора (не важно, человека или нет), который не думает о предполагаемых значениях символов.

В качестве простого примера возьмем символ «ν», который, как предполагается, обозначает понятие «или». Тогда возможное правило вывода выглядит так:

Это правило вывода обоснованно, так как если «или-высказывание» (вроде: «Я сошел с ума, или вы сошли с ума») истинно, то истинно и перевернутое «или-высказывание» («Вы сошли с ума, или я сошел с ума»).

Конкретно это ν-зеркальное правило не входит в число правил вывода ПМ, хотя и могло бы. Суть в том, что это правило показывает, как можно механически передвигать символы, игнорируя их смысл, но сохраняя при этом истинность. Это правило достаточно тривиально, но есть и более хитрые, которые занимаются настоящим делом. В этом и есть вся суть символической логики, впервые предложенной Аристотелем; затем она в течение долгих веков по кусочкам развивалась мыслителями, среди которых были Блез Паскаль, Готфрид Вильгельм фон Лейбниц, Джордж Буль, Август де Морган, Готлоб Фреге, Джузеппе Пеано, Давид Гильберт и многие другие. Рассел и Уайтхед просто развивали античную мечту о полной механизации рассуждений более целеустремленно, чем их предшественники.

Если вы примените правила вывода ПМ к ее аксиомам (к семенам, которые составляют «нулевое поколение» теорем), вы получите некоторое «потомство» – теоремы «первого поколения». Затем снова примените правила к теоремам первого поколения (а также к аксиомам) всеми возможными способами; так вы получите новую охапку теорем – второе поколение. Затем из всего этого варева получится третья охапка теорем, и дальше, до бесконечности, они будут разрастаться как снежный ком. Бесконечная масса теорем ПМ полностью определена начальными семенами и типографскими «правилами роста», которые позволяют создавать новые теоремы из старых.

Нужно ли говорить, что мы надеемся на то, что все механически произведенные теоремы ПМ являются истинными утверждениями теории чисел (т. е. никогда не будет произведено ложное утверждение), и в то же время мы надеемся на то, что все истинные утверждения теории чисел будут механически произведены внутри ПМ (т. е. нет такого истинного утверждения, которое никогда не будет произведено). Первая из этих надежд называется непротиворечивостью, а вторая называется полнотой.

Короче говоря, мы хотим, чтобы вся бесконечная масса теорем ПМ точно совпадала с бесконечной массой истинных утверждений теории чисел – мы хотим идеального, безупречного соответствия. По крайней мере, этого хотели Рассел и Уайтхед, и они верили, что с ПМ у них получится достичь цели (в конце концов, «s0 + s0 = ss0» – это теорема, не так ли?).

Давайте вспомним Кредо Математика, которое в той или иной форме существовало за много веков до появления Рассела и Уайтхеда:

Первая строка выражает вышеописанную первую надежду – на непротиворечивость. Вторая строка выражает вышеописанную вторую надежду – на полноту. Теперь мы видим, что Кредо Математика очень тесно связано с намерениями Рассела и Уайтхеда. Их целью, однако, было установить Кредо на новый жесткий фундамент с ПМ в качестве пьедестала. Другими словами, там, где Кредо Математика говорит лишь «доказательство», не объясняя, что за этим термином стоит, люди должны были понимать, что это «доказательство внутри ПМ» – вот чего хотели Рассел и Уайтхед.

Сам Гёдель весьма уважал мощь ПМ, это можно увидеть во вводной части его статьи 1931 года:

И все же, несмотря то, как великодушно Гёдель снял шляпу перед трудом Рассела и Уайтхеда, он не верил ни в то, что было достигнуто идеальное соответствие между истиной и теоремами ПМ, ни в то, что такая цель была в принципе достижима, и его глубокий скепсис происходил от того, что он учуял крайне странную петлю, свернувшуюся в похожем на лабиринт дворце математического рассуждения – бездумного, механически передвигающего символы и лишенного смысла.

Концептуальная параллель между рекурсивно определенной последовательностью целых чисел и скачкообразно созданным множеством теорем ПМ (или, если на то пошло, любой формальной системы, в которой есть аксиомы в качестве семян и правила вывода в качестве механизмов роста) навела Гёделя на мысль, что типографские паттерны символов на страницах «Принципов математики» – то есть жесткие логические выводы новых теорем из предыдущих – могут таким же образом как-то «отражаться» в мире чисел. Внутренний голос сказал ему, что эта связь была не просто смутным сходством, а имела все шансы превратиться в абсолютно точное соответствие.

Если говорить подробнее, Гёдель вообразил множество целых чисел, которые органически вырастали одно из другого при помощи арифметических операций, почти как числа Фибоначчи F, но которые также однозначным образом соответствовали множеству теорем ПМ. Например, если вы получили теорему Z из теорем X и Y, использовав типографское правило R5, и если вы получили число z из чисел x и y, использовав вычислительное правило r5, то все сходится. То есть если x был числом, соответствующим теореме X, а y был числом, соответствующим теореме Y, то z «чудесным образом» окажется числом, соответствующим теореме Z. Так образуется полная синхронность; две стороны (типографская и числовая) будут двигаться друг с другом в ногу. Сперва предвидение этой чудесной синхронности было лишь маленькой искрой, но Гёдель быстро осознал, что его новорожденная мечта может стать настолько проработанной, что ею можно будет поделиться с другими, и начал настойчиво преследовать ее.

Чтобы превратить свое интуитивное ощущение в серьезную, проработанную и уважаемую идею, Гёдель сперва должен был разобраться, как строка символов ПМ (безотносительно того, утверждает она истину или ложь, даже если это просто случайный винегрет из символов, набранных наобум) может систематически конвертироваться в целое число, и наоборот, как это целое число может быть «расшифровано» и выдать строку, из которой оно изначально получилось. Первый этап мечты Гёделя – систематическое отображение, по которому каждая формула получала бы числовое «имя», – был следующим.

Базовый алфавит ПМ состоял всего лишь из дюжины символов (остальные символы были введены позже, но все они были заданы в терминах нескольких исходных, так что концептуально не были необходимы), и к каждому из этих символов Гёдель прикрепил уникальное маленькое целое число (выбор этих нескольких исходных чисел был достаточно произвольным – правда, совершенно не важно, какому числу был сопоставлен каждый отдельный символ).

Идея была в том, чтобы в многосимвольных формулах (кстати говоря, в этой книге термины «строка символов» – для краткости «строка» – и «формула» синонимичны) один за другим, слева направо, заменить символы на их кодовые номера, а затем объединить все эти отдельные кодовые номера (используя их в качестве показателей степени, в которые возводятся последовательно идущие простые числа) в одно уникальное большое число. Таким образом, благодаря номерам, прикрепленным к отдельным символам, номер, прикрепленный к строке, уже не был случайным.

Например, предположим, что (произвольный) кодовый номер для символа «0» это 2, а кодовый номер для символа «=» это 6. Тогда для трех символов в очень простой формуле «0 = 0» кодовые номера будут 2, 6, 2, и эти три номера используются как показатели степени для трех первых простых чисел (2, 3 и 5) следующим образом:

Так мы узнаем, что 72 900 является единственным числом, соответствующим формуле «0 = 0». Разумеется, это довольно большое число для такой короткой формулы, и вы легко можете себе представить, что пятидесятисимвольной формуле соответствует число и вовсе астрономическое, поскольку оно подразумевает возведение первых пятидесяти простых чисел в разные степени, а затем перемножение всех этих больших чисел между собой, что порождает настоящего колосса. Но это не важно – числа есть числа, как бы велики они ни были. (К счастью для Гёделя, простых чисел бесконечно много, ведь если бы их было только, скажем, миллиард штук, его метод позволил бы ему закодировать лишь формулы, составленные не более чем из миллиарда символов. Вот это был бы настоящий удар!)

Процесс декодирования заключается в разложении числа 72 900 на простые множители (единственно возможным образом) и считывании показателей степени в порядке возрастания простых оснований – в нашем случае 2, 6, 2.

В общем, таким неочевидным, но простым образом Гёдель нашел способ заменить любую формулу ПМ на эквивалентное ей число (которое люди вскоре окрестят числом Гёделя). Затем он распространил идею «арифметизации» также на произвольные последовательности формул, поскольку доказательства в ПМ – это последовательности формул, а он хотел работать с доказательствами, не только с формулами самими по себе. Таким образом, последовательность формул произвольной длины можно было преобразовать в одно большое целое число, используя, по сути, тот же прием с простыми числами и степенями. Подумайте только, какие это поистине огромные числа.

Короче говоря, Гёдель показал, как абсолютно любому визуальному символьному паттерну в специфической нотации «Принципов математики» могло быть сопоставлено уникальное число, которое могло быть легко декодировано и выдать обратно визуальный паттерн (т. е. последовательность символов), которому оно соответствовало. В том, чтобы придумать и довести до блеска это точное двустороннее отображение, которое теперь повсеместно называется «нумерацией Гёделя», и заключался первый, ключевой шаг работы Гёделя.

Следующий ключевой шаг заключался в том, чтобы создать рекурсивные описания в стиле Фибоначчи для специальных числовых множеств – так, чтобы целые числа органически вырастали из тех, что были сгенерированы раньше, при помощи сложения, умножения или более сложных вычислений. Одним из примеров будут числа ППФ – числа, которые в кодировке Гёделя представляют «правильно построенные» или «осмысленные» формулы ПМ, в отличие от тех, которые представляют бессмысленные или грамматически неверные строки. (Примером правильно построенной формулы, для краткости ППФ, служит «0 + 0 = = sss0». Хотя это утверждение ложно, оно все же осмысленно. С другой стороны, «=) 0 (=» и «00 = = 0 + =» не являются ППФ. Как и случайная последовательность псевдослов «ззип дуббивубби пизз», они ничего не утверждают.) Поскольку получается так, что более длинные ППФ в ПМ строятся из более коротких ППФ по нескольким простым и стандартным правилам непосредственного типографского сочленения, их длинные кодовые номера также могут быть построены из меньших кодовых номеров более коротких формул по нескольким простым и стандартным правилам численных расчетов.

Я сказал об этом довольно небрежно, но на самом деле этот шаг был, возможно, самым глубоким из ключевых осознаний Гёделя – а именно, что после «арифметизации» строки символов (присвоения ей ответной числовой части) для любого типографского перемешивания строк на бумаге можно было найти полную аналогию среди чисто арифметических вычислений, производящихся над их числовыми посредниками – которые были пусть и огромными, но все же просто числами. То, что для Рассела и Уайтхеда выглядело как тщательная перестановка символов, для Курта Гёделя больше было похоже на непосредственную обработку чисел (хотя он, конечно, не использовал такой современный термин, поскольку все это происходило в те доисторические дни, когда компьютеров еще не было). Это были просто два разных взгляда на происходящее – два взгляда, стопроцентно эквивалентные и взаимозаменяемые.

Гёдель заметил, что игра, которая заключалась в построении бесконечного класса чисел вроде чисел ППФ путем рекурсии – то есть получение новых «членов клуба» путем соединения старых, ранее определенных членов с помощью некоего правила по обработке чисел – по сути своей ничем не отличалась от рекурсивной игры Фибоначчи, которая заключалась в построении класса чисел F путем складывания двух предыдущих членов. Конечно, рекурсивный процесс мог быть куда более сложным, чем просто вычисление суммы двух последних членов клуба.

Любое рекурсивное определение, пусть и неявно, разделяет множество всех целых чисел на членов и не-членов клуба – то есть на те числа, которые рано или поздно достижимы с помощью рекурсивного процесса построения, и на те, которые не достижимы никогда, сколько бы мы ни ждали. Так, 34 является членом клуба F, тогда как 35 им не является. Откуда мы знаем, что 35 не является числом F? Очень просто – правило, по которому создаются новые числа F, всегда создает большие числа из меньших, так что, когда мы переступаем определенную величину, нет никаких шансов, что мы вернемся к ней и «подберем» другие числа поблизости. Иными словами, получив числа F 1, 2, 3, 5, 13, 21, 34, 55, мы уже знаем, что они единственные в этом диапазоне, так что, очевидно, 35, 36 и так далее до 54, не являются числами F.

Впрочем, если какой-нибудь другой клуб определен рекурсивным правилом, в котором числа на выходе иногда больше, чем на входе, а иногда меньше, тогда, в отличие от простого случая с клубом F, вы не можете быть уверены, что никогда не вернетесь и не повстречаете меньшие числа, которые пропустили на предыдущих шагах.

Давайте еще немного подумаем о рекурсивно определенном клубе чисел, который мы называем числами ППФ. Мы видели, что число 72 900 обладает «ППФ-ностью», и, если вы подумаете немного, вы поймете, что 576 и 2916 этим свойством не обладают. (Почему? Что ж, если вы разложите их на множители и посмотрите на степени 2 и 3, вы увидите, что эти числа являются численным кодом для строк «0=» и «=0» соответственно, ни одна из которых не имеет смысла, и потому правильно построенными формулами они не являются.) Другими словами, несмотря на странное определение, ППФ-ность, не в большей и не в меньшей степени, чем квадратность, простота или F-ность Фибоначчи, является полноправным объектом для изучения в мире чисел. Теоретико-числовое различие между членами и не-членами «клуба ППФ» так же подлинно, как и для клуба квадратов, клуба простых чисел или клуба чисел F, поскольку числа ППФ определяемы в рекурсивной арифметической (т. е. вычислительной) манере. Более того, получается, что рекурсивные правила определения ППФ-ности всегда производят результат больший, чем исходное число, так что ППФ-ность разделяет с F-ностью это простое свойство – однажды превзойдя определенную величину, вы можете быть уверены, что уже никогда не вернетесь навестить эту область.

Как любопытство некоторых людей разжигало то, что они замечали квадрат в рекурсивно определенной последовательности Фибоначчи, так некоторых людей может заинтересовать вопрос о том, есть ли квадраты (кубы и т. д.) в рекурсивно определенной последовательности чисел ППФ. Они могут провести много времени, расследуя подобные чисто теоретико-числовые вопросы, ни разу не задумавшись о соответствующих им формулах «Принципов математики».

Можно не иметь никакого представления о том, что гёделевские числа ППФ берут свои истоки в правилах определения правильнопостроенности, сформулированных в «Принципах математики», точно так же, как можно изучать законы вероятностей, даже не подозревая, что изначально эта обширная ветвь математики была создана для анализа азартных игр. То, что когда-то кого-то сподвигло сочинить некое специфическое рекурсивное определение, очевидно, не влияет на числа, которые это определение задает; важно лишь то, что должен существовать чисто вычислительный способ, как вырастить любого члена клуба из начальных семян, применяя правила некоторое конечное количество раз.

Итак, числа ППФ, похоже, относительно просто определить рекурсивным способом, и по неким причинам ППФ-ность (в точности как и F-ность) является разновидностью математических сущностей, для изучения которых были созданы «Принципы математики». Уайтхед и Рассел уж точно никогда не мечтали о том, что их механическая система рассуждений cможет применяться таким причудливым образом, что ее свойства как машины подвергнутся ее собственному наблюдению, как если бы мы использовали микроскоп, чтобы изучить его собственные линзы на предмет возможных дефектов. Впрочем, изобретения часто удивляют своих изобретателей.

Осознав, что в теории один из томов Уайтхеда и Рассела мог бы определить и систематически исследовать разнообразные численные свойства чисел ППФ, Гёдель продолжил аналогию и, использовав немало изощренных, но при этом концептуально не слишком сложных алгоритмов, показал, что существует бесконечно более интересный рекурсивно определенный класс целых чисел, который я буду здесь называть принципиальными числами (неистово салютуя названию знаменитого трехтомника) и к которому относятся числа для доказуемых формул ПМ (т. е. теорем).

Доказательство в ПМ – это, разумеется, набор формул, составляющих весь путь от аксиом ПМ до нужной формулы, где каждый шаг возможен благодаря определенному правилу рассуждения, которые в ПМ становятся формальными типографскими правилами вывода. Для каждого типографского правила вывода, работающего на строках ПМ, Гёдель предоставил идеально соответствующее вычислительное правило, которое работало на числах. Численные методы чихать хотели на типографские манипуляции, дерзко заявляя: «Все, что вы умеете, я умею лучше!» Впрочем, не то чтобы лучше – но Гёдель, несомненно, показал: суть в том, что вычислительные правила всегда будут в точности совпадать – оставаться в полной синхронности – с любым формальным типографским правилом, так что численные правила были ровно настолько же хороши.

В конечном счете, каждой доказуемой строке в формальной системе Рассела и Уайтхеда соответствовало принципиальное число. Каждое принципиальное целое число могло быть расшифровано в символы, и полученная вами строка являлась бы доказуемой-внутри-ПМ формулой. Аналогично, каждая доказуемая-внутри-ПМ формула могла быть зашифрована как одно вопиюще огромное число, и, богом клянусь, после достаточного количества вычислений вы могли показать, что полученное число – принципиальное. Простым примером принципиального числа вновь будет наш старый друг 72 900, поскольку формула «0 = 0» не только является правильно построенной формулой, но также, что не слишком удивительно, выводима внутри ПМ. (В самом деле, если бы это было не так, ПМ была бы чрезвычайно жалкой механической моделью математических рассуждений!)

Существует коренное различие между числами ППФ и принципиальными числами, которое происходит из того факта, что правила вывода в ПМ порой производят выходные строки, которые короче, чем входные. Это значит, что соответствующие арифметические правила, определяющие принципиальные числа, будут порой принимать большие принципиальные числа на вход и делать из них меньшие принципиальные числа на выходе. Поэтому однажды посещенные отрезки числовой оси всегда можно посетить повторно, и из-за этого гораздо, гораздо труднее установить, является данное целое число принципиальным или нет. Это основной и очень сокровенный факт о принципиальных числах.

Как и в случае с квадратами, простыми числами, числами F или ППФ, в теории мог бы существовать отдельный том из серии книг Уайтхеда и Рассела, в котором принципиальные числа были бы определены, а их математические свойства изучены. Например, этот том мог бы содержать доказательство формулы ПМ, которая (подвергнувшись тщательному изучению) утверждала бы, что «72 900 является принципиальным числом», а также в нем могла бы обсуждаться другая формула, которая, как видно, утверждает обратное («72 900 не является принципиальным числом»), и так далее. Последнее утверждение, разумеется, ложно, тогда как предыдущее истинно. И даже более сложные теоретико-числовые концепции, выраженные в нотации ПМ, могли бы обсуждаться в гипотетическом томе вроде: «Существует бесконечно много принципиальных чисел» – что было бы равносильно (по ее коду) утверждению: «Существует бесконечно много формул, которые доказуемы внутри ПМ».

Пусть это и покажется странным, но кто-то, безусловно, может задаться теоретико-числовым вопросом в стиле восемнадцатого века: «Какие целые числа можно выразить в виде суммы двух принципиальных чисел, а какие нет?» Вряд ли кто-то задаст такой эксцентричный вопрос всерьез, но дело в том, что свойство «принципиальности», хоть оно и достаточно «современно», ровно в той же степени является настоящим теоретико-числовым свойством целого числа, что и «классические» свойства вроде квадратности, простоты или вхождения в ряд чисел Фибоначчи.

Допустим, кто-то сказал вам, что построил машину – я назову ее Гуру, – которая всегда будет давать верный ответ на вопрос вида: «Является ли n простым числом?», где n – любое целое число, какое захотите. После вопроса: «Является ли 641 простым?» – Гуру немного покрутит своими колесиками и затем ответит «да». Что до числа 642, Гуру, немного «подумав», ответит «нет». Думаю, такая машина не слишком бы вас удивила. То, что такую машину можно построить – не важно, на кремниевой плате или с применением технологии цепочек домино, – уже не поражает ничье воображение в нашу эпоху.

Но, допустим, кто-то сказал вам, что построил аналогичную машину – я назову ее «Гёру», – которая всегда будет давать верный ответ на вопрос вида: «Является ли n принципиальным числом?» Покажется ли вам это заявление – строго аналогичное предыдущему – настолько же банальным? Если да, я со всем уважением предоставляю к вашему размышлению новый вопрос.

Дело вот в чем. Если вы верите в надежность Гёру, а также верите в Кредо Математика (в версии «Принципов математики»), то вы можете заключить, что ваш маленький Гёру, работая сам по себе, может ответить на любой теоретико-числовой вопрос, который вас интересует, прямо как джинн, вызванный из волшебной лампы. Как же так? Что делает Гёру волшебным джинном?

Что ж, допустим, вам хочется узнать, истинно или ложно высказывание X (например, знаменитое утверждение: «Любое четное число, большее 2, является суммой двух простых чисел» – которое, как я объявил выше, несмотря на почти трехвековые исследования, остается недоказанным и по сей день). Вы бы просто записали X в формальной нотации ПМ, затем механически перевели его в число Гёделя x и скормили бы это число Гёру (спросив таким образом, является ли x принципиальным). Конечно, x был бы огромным числом, так что Гёру потребовалось бы немало времени для того, чтобы дать ответ, но рано или поздно (подразумевая, что Гёру вас не дурачит) он выплюнет либо «да», либо «нет». Если Гёру сказал «да», вы узнаете, что x принципиальное число, а это будет означать, что зашифрованная в нем формула – доказуемая формула, что означает, что утверждение X истинно. И напротив, если Гёру ответит вам «нет», вы будете знать, что утверждение X недоказуемо, и потому, веруя в Кредо Математика (в версии «Принципов математики»), вы заключите, что оно ложно.

Другими словами, если бы у нас была машина, способная безупречно отличать принципиальные числа от «нахальных» (не принципиальных), приняв на веру справедливость Кредо Математика в версии «Принципов математики», мы могли бы безупречно отличать истинные утверждения от ложных. Короче говоря, наличие Гёру дало бы нам королевский ключ ко всем математическим знаниям.

Да и сами принципиальные числа, кажется, скрытым образом заключали бы в себе все математические знания! Никакая другая последовательность чисел, придуманная кем-то до Гёделя, не обладала подобным магическим прорицательным свойством. Каждое из этих невероятных чисел, кажется, буквально на вес золота! Но, как я уже говорил, принципиальные числа иллюзорны, поскольку маленькие числа порой присоединяются к клубу на очень поздних порах, так что отличить принципиальные числа от «нахальных» непросто, не говоря о том, чтобы построить Гёру. (Это должно послужить предвестником грядущих событий.)

Наконец, Гёдель привел свою аналогию к неизбежному, эпохальному выводу, который заключался в том, что он продиктовал своим читателям (не посимвольно, конечно, а при помощи точного набора «инструкций по сборке») астрономически длинную формулу ПМ, которая делала с виду невинное заявление: «Определенное целое число g не является принципиальным числом». Однако это «определенное целое g», о котором говорилось в формуле, оказалось, по совершенно неслучайному (кто-то сказал бы, дьявольскому) стечению обстоятельств, числом (т. е. кодом), соответствующим этой самой формуле (число это, конечно же, было исполинским). Как мы скоро увидим, странную формулу Гёделя можно было интерпретировать на двух разных уровнях, и в зависимости от интерпретации она имела два очень различных значения.

На более буквальном уровне формула Гёделя всего лишь утверждает, что это исполинское число g не наделено теоретико-числовым свойством под названием принципиальность. Это заявление очень похоже на заявление, что «79 200 не является простым числом», хотя стоит отметить, что g гораздо больше, чем 79 200, а принципиальность куда более тернистое свойство, чем простота. Однако, раз принципиальность была определена Гёделем так, чтобы она численно отражала доказуемость строк с помощью правил системы ПМ, формула также заявляет:

Теперь, как я только что сказал, формула, которой «случилось» иметь в качестве кода число g, это формула, которая делает вышеописанное заявление. Короче говоря, формула Гёделя делает заявление о самой себе – а именно, следующее:

Порой вторая формулировка специально подается в виде «Я не теорема» или еще более сжато:

(внутри системы ПМ, это здесь подразумевается негласно).

Дальше Гёдель показал, что эта его формула, на первый взгляд очень странная и смущающая, была не такой уж и необычной; в самом деле, это был лишь один элемент бесконечного семейства формул, которые делали заявления о ПМ, многие из которых делали (некоторые истинно, некоторые ложно) схожие странные и уклончивые утверждения о себе (например, «Ни я, ни мое отрицание не являются теоремами ПМ», «Если я доказуема внутри ПМ, то доказательство моего отрицания короче, чем мое», и так далее, и тому подобное).

Молодой Курт Гёдель – в 1931 году ему было всего лишь 25 лет – обнаружил целое море поразительно неожиданных, до странности уклончивых формул, спрятанных внутри строгого, формального, защищенного теорией типов и оттого предположительно свободного от парадоксов мира, описанного Расселом и Уайтхедом в грандиозном трехтомном труде «Принципы математики», и многие контринтуитивные свойства оригинальной формулы Гёделя и ее бесчисленных родственников занимают математиков, логиков и философов с тех пор и по сей день.

Говоря о великолепных достижениях Гёделя, я не могу обойти один небольшой технический нюанс, поскольку, если я так поступлю, некоторые читатели точно останутся сбиты с толку, а то и скептично настроены к ключевому аспекту работы Гёделя. Более того, эта идея вообще-то довольно магическая, так что ее стоит вкратце упомянуть.

Вот этот зудящий вопрос: как вообще Гёдель сумел поместить число Гёделя для формулы в саму эту формулу? На первый взгляд может показаться, что это как пытаться втиснуть слона в спичечный коробок – и в некотором роде это совершенно так и есть. Ни одна формула не может буквально содержать в себе число, соответствующее ее числу Гёделя, поскольку это число содержит куда больше символов, чем сама формула! Сперва это может выглядеть как фатальное препятствие, но оказывается, что это не так – и если вы мысленно вернетесь к нашей дискуссии о парадоксе Дж. Дж. Берри, возможно, вы увидите почему.

Фокус строится на простом факте, что некоторые огромные числа имеют очень короткие описания (например, число 387 420 489 можно описать всего пятью слогами: «девять в девятой»). Если у вас есть очень короткий рецепт вычисления числа Гёделя для очень длинной формулы, то вместо того, чтобы описывать это огромное число самым медленным и неуклюжим путем («тот, кто следует за тем, кто следует за тем, кто… следует за тем, кто следует за нулем»), вы можете описать его коротким вычислительным путем, и если вы подставите в формулу в виде символов этот путь (а не само число), то вам удастся заставить формулу говорить о себе самой, не запихивая слона в коробок. Я не буду пытаться объяснить это в математических терминах, вместо этого я представлю элегантную лингвистическую аналогию в стиле философа У. В. О. Куайна, которая доносит суть.

Предположим, вы захотели написать предложение, которое говорит о себе, не используя словосочетание «это предложение». Возможно, вы найдете эту задачку довольно затейливой, поскольку вам придется буквально описать предложение внутри его самого, цитируя слова и словосочетания. Например, рассмотрим вот такую первую (довольно жалкую) попытку:

То, что я только что написал (а вы только что прочитали), является верным высказыванием, только, увы, оно не говорит о себе. В итоге все целиком содержит девять слов, а также немного кавычек. Это предложение говорит о более коротком предложении, включенном в него при помощи кавычек. Замена «пяти» на «девять» тоже не поможет ему обратиться к себе; это простое действие лишь превратит мое истинное высказывание в ложное. Вот взгляните:

Это высказывание ложно. И что более важно, оно все еще говорит лишь о более коротком предложении, заключенном внутри его. Как видите, пока мы не особо приблизились к тому, чтобы разработать предложение, говорящее о себе самом.

Что бы я ни заключил в кавычки, проблема в том, что оно все равно будет короче, чем целое предложение, частью которого оно является. Это совершенно очевидно, и, по сути, это полный лингвистический аналог нашего камня преткновения – попыток засунуть в формулу ее собственное число Гёделя. Слон не влезет в коробок! С другой стороны, ДНК слона с легкостью в него влезет…

В самом деле, раз ДНК является описанием слона, а не самим слоном, значит, возможно обойти препятствие, используя описание огромного числа, а не само необъятное число. (Точнее говоря, мы можем использовать емкое символьное описание вместо необъятного численного.) Гёдель обнаружил этот фокус, и хотя он довольно хитрый, аналогия Куайна позволяет достаточно легко его понять. Взгляните на следующий фрагмент предложения, который я называю «Квазитайна Куайна»:

Как вы можете заметить, Квазитайна Куайна совершенно точно не является полным предложением, поскольку в нем нет грамматического подлежащего (к которому относилось бы сказуемое «образует»); вот почему я поставил префикс «квази». Но что, если мы поместим перед Квазитайной существительное – скажем, «профессор Куайн»? Тогда Квазитайна Куайна превратится в полное предложение, которое я назову «Тайна Куайна»:

Здесь глагол «образует» имеет подлежащее – а именно, научное звание профессора Куайна, дополненное последующим причастным оборотом из шести слов.

Но что означает эта Тайна Куайна? Чтобы разобраться в этом, нам следует буквально построить сущность, о которой она говорит, то есть поставить перед научным званием профессора Куайна его же, только в кавычках. Получится так:

Тайна Куайна, которую мы создали мгновение назад, всего лишь утверждает (или, скорее, заявляет), что полным предложением является вот такая глупость. Что ж, это заявление, очевидно, ложно. Вышеуказанная фраза не является полным предложением; она даже не содержит глагола.

Впрочем, мы произвольно выбрали научное звание профессора Куайна, тогда как могли выбрать миллион других вещей. Есть ли какое-то другое существительное, которое мы могли бы поставить впереди Квазитайны Куайна, чтобы Тайна Куайна оказалась истинной? Аналогия Куайна помогает понять то, что осознал Гёдель, – чтобы это произошло, в качестве подлежащего при глаголе «образует» необходимо использовать фрагмент предложения без подлежащего.

Каким, например, может быть фрагмент предложения без подлежащего? Что ж, просто возьмите любое привычное предложение вроде «Снег белого цвета» и отрежьте у него подлежащее. Вы получите фрагмент предложения без подлежащего: «белого цвета». Итак, давайте используем это в качестве существительного, чье место перед Квазитайной Куайна:

Эта труднопроизносимая фраза средней длины делает заявление о конструкции, которую нам еще только предстоит обнаружить, так сделаем же это без промедления:

(Для убедительности я добавил точку, но давайте не будем придираться.)

То, что мы создали только что, определенно является полным предложением, поскольку там есть сказуемое («белого цвета»), и при нем есть подлежащее (фраза в кавычках), и все это в целом имеет смысл. Заметьте, я не говорю, что это верно, поскольку это, конечно, наглая ложь: «белого цвета» на самом деле черного цвета (хотя, если на то пошло, наряду с черной краской между буквами и словами есть некоторое белое пространство, иначе мы не смогли бы их прочитать). В любом случае Квазитайна Куайна, которой на входе скормили «белого цвета», составила полное предложение, и это именно то, что заявляла Тайна Куайна. Мы определенно продвигаемся вперед.

Нашим последним дьявольским трюком будет использование самой Квазитайны Куайна в качестве отправного существительного. Перед вами Квазитайна Куайна, в начало которой установлена ее собственная копия в кавычках:

Какое заявление делает эта Тайна? Что ж, для начала нам нужно определить, о какой сущности она говорит, а это означает, что нам надо соорудить аналог «“белого цвета” белого цвета». Что ж, в данном случае аналог выглядит так:

Надеюсь, вы еще не потеряли нить, поскольку нам очень нужно докопаться до сути дела. Получается, Тайна Куайна говорит о предложении, которое идентично самой Тайне! Она заявляет, что нечто является полным предложением, и когда вы принимаетесь составлять это предложение, оно оказывается самой Тайной Куайна. Итак, Тайна Куайна говорит о себе самой, заявляя, что она сама является полным предложением (каковым она, безусловно, является, несмотря на то что построена она из двух фрагментов предложений без подлежащего, один из которых взят в кавычки, а другой нет).

Пока вы размышляете об этом, я вернусь к тому, с чего все началось – то есть к ПМ-формуле Гёделя, которая говорит о самой себе. Суть в том, что числа Гёделя совершенно аналогичны фразам в кавычках, поскольку они могут как служить именем формулы, так и быть вставленными в формулу. А мы только что увидели, что есть способ использовать кавычки и фрагменты предложений, чтобы создать полное предложение, которое говорит о себе (или, если угодно, предложение, которое говорит о другом предложении, которое является его клоном, поэтому что верно для одного, то верно и для другого).

Аналогичным образом Гёдель создал «фрагмент формулы без подлежащего» (я имею в виду формулу ПМ, которая касается не какого-то конкретного целого числа, а некоего неопределенного переменного числа x). А затем, проделав шаг, аналогичный подстановке Квазитайны Куайна в саму себя (только в кавычках), он взял число Гёделя k для этого фрагмента формулы (которое является конкретным числом, не переменной) и заменил им переменную x, получив таким образом формулу (а не ее фрагмент), которая делает заявление о значительно большем целом числе, g. А g – число Гёделя для этого самого заявления. И, наконец, это заявление было не о том, является ли подлежащая рассмотрению сущность полным предложением, а о том, является ли подлежащая рассмотрению сущность доказуемой формулой.

Я знаю, тут больше, чем можно проглотить за один раз, так что если вам понадобится несколько глотков (внимательных прочтений), пожалуйста, не отчаивайтесь. Я знаю нескольких весьма просвещенных математиков, которые признают, что никогда до конца не понимали эти рассуждения!

Я думаю, на этом моменте будет полезно привести этакое смешанное предложение, которое передает дух самореферентной конструкции Гёделя, но делает это в терминах Куайна – то есть использует идеи, которые мы обсудили только что. Смешанное предложение выглядит так:

Предложение выше – ни рыба ни мясо, поскольку это не формула из «Принципов математики», а предложение на русском языке, так что у него, конечно, нет числа Гёделя и оно никак не может быть теоремой (или не-теоремой) ПМ. Какая сложная метафора!

И все же, какой бы сложной эта метафора ни была, она добросовестно выполняет свою задачу передать дух формулы ПМ, которую Гёдель создал на самом деле. Вам лишь нужно держать в уме, что использование кавычек – это метафора для вычисления числа Гёделя (k), а не фрагмент предложения в кавычках. Это означает, что метафорически в нижнюю строку (фрагмент предложения на русском) было подано ее собственное число Гёделя в качестве подлежащего. Очень мило!

Я знаю, что это все очень затейливо, так что позвольте рассказать еще раз, слегка на другой лад. Гёдель просит вас представить формулу, которую обозначает k (эта формула содержит переменную x), а затем подать в нее k (то есть заменить одну букву x на чрезвычайно длинное число k и так получить куда более длинную формулу, чем та, с которой вы начинали) и вычислить число Гёделя для результата. Это будет число g, большее, чем k, – и, наконец, Гёдель утверждает, что это выдающееся число не будет принципиальным. Если вы следили за движением моих рук в этом рассуждении, вы согласитесь, что число Гёделя для полной формулы (g) не находится явным образом внутри формулы, но очень изящно описано этой формулой. Мы использовали ДНК слона, чтобы сложить описание целого слона в спичечный коробок.

Что же, я не хочу вдаваться в технические подробности. Главное – запомнить, что Гёдель разработал очень искусный трюк с описанием чисел – рецепт по изготовлению огромного числа g из не такого огромного числа k – с целью заставить формулу ПМ сделать заявление о непринципиальности своего собственного числа Гёделя (а это означает, что формула на самом деле делает заявление о собственной «не-теоремности»). А также вы можете попробовать запомнить, что «маленькое» число k – это число Гёделя для «фрагмента формулы», содержащей переменную x, по аналогии с фрагментом предложения без подлежащего, взятым в кавычки, в то время как большее число g – это число Гёделя для полного высказывания в нотации ПМ, по аналогии с полным предложением на русском языке.

У поп-культуры вовсе нет иммунитета к прелестям самореференции, и случилось так, что две противопоставленные друг другу идеи – о формуле, содержащей ее собственное число Гёделя напрямую (что неизбежно повлечет бесконечное повторение), и о формуле, содержащей описание своего числа Гёделя (что изящно обходит бесконечное повторение), – можно проиллюстрировать двумя очаровательными картинками, которые многим читателям могут быть знакомы.

На первой картинке Слагго, персонаж Эрни Бушмиллера (из классического стрипа «Нэнси»), мечтает о себе, мечтающем о себе, мечтающем о себе, и так без конца. Это, очевидно, самореферентный случай, но он подразумевает бесконечное повторение, аналогичное формуле ПМ, содержащей свое собственное число Гёделя напрямую. Такая формула, к сожалению, должна была бы быть бесконечно длинной!

На второй картинке, напротив, знаменитая этикетка с банки соли «Мортон Солт» с изображением девушки, которая держит банку «Мортон Солт». Вы можете решить, что снова учуяли бесконечное повторение, но, если так, вы обманулись! Рука девушки закрывает то самое место, на котором возникло бы повторение. Если бы вы попросили девушку (пожалуйста) передать ее банку, чтобы вы все же увидели бесконечное повторение на этикетке, вас бы постигло разочарование, поскольку этикетка на этой банке изображала бы девушку, держащую еще меньшую банку, и ее рука все так же закрывала бы повтор.

И все же перед нами самореферентная картинка, поскольку покупатели в магазине поймут, что маленькая банка на этикетке точно такая же, как большая банка, которую они держат сами. Как они приходят к этому заключению? По аналогии. Если точнее, мало того, что они держат в руках большую банку, они также могут видеть маленькую банку, которую держит девушка, а у этих двух банок очень много общего (цилиндрическая форма, темно-синий цвет, белые донышки с обеих сторон); в случае, если этого недостаточно, они могут видеть соль, которая сыпется из маленькой банки. Этих улик достаточно, чтобы всех убедить в том, что маленькая и большая банки идентичны, и вот она: самореференция без бесконечных повторений!

В заключение этой главы я хочу особенно обратить внимание на то, что в самых емких переводах на русский язык формулы Гёделя и ее ближайших родственников употребляется слово «Я» («Я недоказуема в ПМ», «Я не теорема ПМ»). Это не совпадение. В самом деле, это неформальное, с виду почти небрежное использование личного местоимения первого лица единственного числа позволяет нам уловить первые намеки на глубокую связь между строгой математической странной петлей Гёделя и очень человеческим представлением об осознанной личности.

Представьте, как был ошеломлен новоиспеченный рыцарь лорд Рассел, когда юным австрийским турком, названным Куртом, было напечатано заявление о том, что «Принципы математики» – мощная интеллектуальная крепость, усердно возведенная как оплот против ужасного бича самореференции, – на деле изрешечена формулами, которые, судя по всему, утверждают о себе всевозможные абсурдные и непостижимые вещи. Как вообще можно было допустить такой произвол? Как бессмысленное щебетание самореферентных утверждений сумело проскользнуть за толстый крепостной вал прекрасной и вечной Теории Разветвленных Типов? Этот австрийский выскочка-чародей наверняка навел какую-нибудь порчу, но каким образом он провернул свое черное дело?

Ответ скрывается в его классической статье – «О формально неразрешимых утверждениях “Принципов математики” и схожих систем (I)», – в которой Гёдель пересмотрел понятие смысла и заключил, что значение формул ПМ не так просто – не так недвусмысленно – как думал Рассел. Стоит отметить, что сам Рассел настаивал на том, что причудливым длинным формулам ПМ не был присущ тот или иной смысл. В самом деле, поскольку теоремы ПМ были наштампованы по формальным правилам, которые не обращали внимания на смысл, Рассел часто говорил, что весь его труд – это просто набор бессмысленных знаков (и, как вы видели в конце Главы 9, страницы «Принципов математики» часто выглядят скорее как экзотическое произведение искусства, нежели как математический труд).

И все же Рассел предусмотрительно замечал, что все его забавные узоры из подков, звездочек и закорючек при желании могли быть интерпретированы как утверждения о числах и их свойствах, поскольку можно заставить прочитать бессмысленное вытянутое яйцо «0» как число ноль, в той же степени бессмысленный крест «+» как сложение и так далее, и в таком случае все теоремы ПМ становятся утверждениями о числах – а не просто пустой болтовней о них. Представьте, каким ударом было бы для Рассела увидеть узор из закорючек «ss0 + ss0 = sssss0» среди теорем ПМ! Для него это было бы полнейшей катастрофой. Поэтому он был вынужден признать, что в его мутноватом труде был смысл (иначе зачем бы он потратил столько лет своей жизни, работая над ним, и зачем бы ему заботиться о том, какие строки являются теоремами?) – но этот смысл зависел от того, какое отображение используется для связи фигур на бумаге с абстрактными величинами (например, ноль, один, два…), операциями (например, сложение), отношениями (например, равенство), логическими понятиями (например, «не», «и», «существует», «для всех») и так далее.

Зависимость Рассела от систематических отображений, привносящих смыслы в его крепость из символов, довольно красноречива, поскольку открытие юного турка Гёделя было попросту другим систематическим отображением (надо сказать, куда более сложным), при помощи которого можно было найти другие смыслы в той же самой крепости. Иронично, что открытие Гёделя было весьма в расселовском духе.

На основании нового искусного кода Гёделя, который систематически отображал строки символов на числа и наоборот (вспомните также, что он отображал типографские правила перестановки на численные расчеты и наоборот), многие формулы можно было прочесть на втором уровне. Первый уровень смыслов, полученный прежним стандартным отображением, всегда был про числа, как Рассел и заявлял, но второй уровень смыслов, благодаря недавно обнаруженному отображению Гёделя (сидящий на закорках у первого отображения Рассела), был о формулах, и раз оба уровня зависели от отображений, новый уровень смыслов Гёделя был не менее реальным и не менее полноценным, чем исходный расселовский, – просто чуть более трудноуловимым.

За многие годы размышлений о том, что Гёдель сделал в 1931 году, именно его осознание истоков смысла – осознание, что благодаря отображениям полноценный смысл может возникнуть там, где его совершенно не ожидали, – всегда поражало меня сильнее всего. Я считаю это осознание столь же глубоким, сколь и простым. Однако я до странного редко слышал, если слышал вообще, чтобы об этой идее говорили в том ключе, который бы раскрывал глубину, которую я в этом вижу, так что в этой главе я решил попробовать принять этот вызов самостоятельно. Для этого я использую ряд примеров, которые начнутся достаточно тривиально, но по ходу дела прибавят в изяществе и, я надеюсь, в юморе тоже. Итак, поехали.

Стоя с другом в очереди в кафе, я вижу большой шоколадный торт на блюде за стойкой и прошу официанта положить мне кусок. Мой друг явно колеблется, но не поддается соблазну. Мы идем к столику, и, откусив кусочек, я говорю: «Господи, это ужасно невкусно». Я, конечно, имею в виду, что ужасен не только мой кусок, но и весь торт в целом, так что мой друг может счесть, что удержаться было мудрым (или удачным) решением. Бытовое наблюдение такого рода показывает, что мы неизбежно обобщаем вовне. Мы бессознательно думаем: «Этот кусок торта очень походит на весь остальной торт, так что утверждение о нем будет столь же применимо к любому другому куску». (Здесь подразумевается и еще одна аналогия о том, что восприятие еды у моего друга близко к моему, но оставим это.)

Посмотрим на другой пример, чуть более смелый. На вечеринке я вижу тарелку с горой печенья, беру одно, откусываю и говорю, обращаясь к своим детям: «Это очень вкусно!» Дети немедленно берут и себе по одному. Почему? Потому что они хотят попробовать что-то вкусное. Да, но как они перескакивают от утверждения о моем печенье к выводам об остальных печеньях на тарелке? Очевидный ответ таков: все печенья в некотором смысле «одинаковые». Но, в отличие от кусков торта, печенья не являются частями одного физического объекта, и потому они чуть «более разные» друг относительно друга, чем куски торта, – но они были сделаны одним человеком из одних ингредиентов с использованием одного оборудования. Все эти печенья из одной партии относятся к одной категории. По всем значимым параметрам они для нас взаимозаменяемы. Разумеется, каждое из них уникально, но в контекстах, которые имеют значение при употреблении человеком печенья, они почти наверняка эквивалентны. Поэтому, если я говорю об одном конкретном: «Ничего себе, как вкусно!», смысл моего утверждения благодаря силе аналогии неявно перескакивает на любое из них. Да, бесспорно, довольно тривиальная аналогия позволяет перескочить с одного печенья на другое, когда все они берутся с одной тарелки, но все же это аналогия, и она позволяет воспринять мое конкретное утверждение «Это вкусно!» как общее утверждение про все печенья сразу.

Возможно, для вас такие аналогии выглядят слишком несерьезно. Первая подразумевает аналогию между несколькими кусками одного торта, вторая – аналогию между несколькими печеньями на тарелке. Такие банальности вообще достойны называться аналогиями? Для меня в этом нет сомнений; в самом деле, большая часть нашей богатой ментальной жизни состоит из плотной ткани мириадов незаметных, расхожих аналогий не сложнее этих двух. Однако мы настолько привыкли принимать такие расхожие аналогии как должное, что склонны считать, что слово «аналогия» должно обозначать что-то куда более возвышенное. Но один из самых частых рефренов моей жизни таков: мы должны с большим уважением относиться к тому, что выглядит банальнейшей аналогией, поскольку именно они зачастую берут начало в самых глубоких истоках человеческого сознания и обнажают их.

Как мы только что увидели, замечание, сделанное с целью высказаться о ситуации A, может неявно примениться к ситуации B, даже если не было намерения говорить о B и B вовсе не было упомянуто. Для этого требуется только простая аналогия – непринужденное отображение, которое обнаруживает, что обе ситуации по сути имеют одну основную структуру или концептуальное ядро – и тогда дополнительный смысл можно будет прочитать вне зависимости от того, решит ли человек это сделать. Короче говоря, утверждение об одной ситуации можно услышать так, будто его сделали об аналогичной – или, вводя слегка технический термин, изоморфной — ситуации. Изоморфизм – это всего лишь формализованная и строгая аналогия – такая, в которой сеть параллелей между двумя ситуациями произносится недвусмысленно и четко, – и дальше я буду свободно использовать этот термин.

Когда аналогия между ситуациями A и B вызывающе очевидна (не важно, насколько она проста), мы порой используем ее, чтобы говорить «намеренно случайно» о ситуации B, притворяясь, что говорим лишь о ситуации A. «Эй, Энди! Снимай свою грязную обувь, когда заходишь в дом!» Эта фраза, брошенная в адрес пятилетнего сына, который топчется на пороге со своим другом Биллом, тоже вымазанным в грязи, очевидно, адресована Биллу в той же степени, что и Энди, путем очень простой, очень прозрачной аналогии (скачок с одного мальчика на другого, если угодно, очень похож на предыдущий скачок с одного печенья на другое). Намек по аналогии позволяет нам передать сообщение вежливо, но эффективно. Конечно, нам нужно быть уверенными, что человек, на которого направлено наше неявное сообщение (здесь это Билл), в курсе аналогии A/B, иначе наша хитроумная и дипломатичная уловка пропадет зря.

Вперед и вверх по нашей цепочке примеров! Люди в романтических ситуациях используют такие схемы постоянно. Однажды вечером, во время страстного и нежного объятия Ксеркс спросил свою дорогую Йоланду: «У меня изо рта плохо пахнет?» Он совершенно искренне ждет ответа, и это весьма заботливо с его стороны, но в то же время его вопрос несет в себе (намеренно или нет) второй смысловой уровень, уже не такой заботливый: «У тебя изо рта плохо пахнет!» Йоланда отвечает на его вопрос, но, конечно, она также мигом подхватывает возможный альтернативный смысл. Вообще-то, она подозревает, что настоящим намерением Ксеркса было сказать ей о запахе у нее изо рта, а не узнать насчет своего – он просто был дипломатичен.

Итак, как одно утверждение может говорить сразу на двух уровнях? Как может второй смысл проскочить внутрь первого? Вы знаете ответ, как и я, дорогой читатель, но позвольте все равно его произнести. Точно как и в случае с грязной обувью, здесь есть очень простая, очень громкая, очень выпуклая, очень очевидная аналогия между двумя участниками, и это значит, что любое утверждение о X будет (или, по крайней мере, может быть) отнесено в то же время и к Y. Отображение X/Y, эта аналогия, частичный изоморфизм – как бы вы это ни назвали – эффективно и надежно переносит смысл от одной структуры к другой.

Давайте взглянем на этот режим коммуникации в чуть более деликатной романтической ситуации. Одри, не будучи уверенной, насколько серьезны намерения Бена, «невинно» переводит разговор на их общих друзей, Синтию и Дейва, и «невинно» спрашивает Бена, что он думает о неспособности Дейва признаться Синтии. Бен не дурак и немедленно чувствует угрозу, так что сперва он опасается говорить что-то конкретное, поскольку может изобличить себя, даже говоря «только» о Дейве, но затем он также понимает, что эта опасность дает ему возможность донести до Одри некоторые вещи, которые он не решался обсудить напрямую. Соответственно, Бен с продуманной небрежностью отвечает, что может представить, почему Дейву неловко признаться, ведь Синтия, в конце концов, куда умнее его. Бен надеется, Одри поймет намек, что ему тоже неловко признаться, поскольку она куда лучше разбирается в искусстве, чем он. Он доносит до нее свой намек косвенно, но отчетливо при помощи довольно явной аналогии между парами, которую и Одри, и Бен выстроили в своих головах за несколько последних месяцев, не обмолвившись ни словом. Бену удалось совершенно явственно говорить о себе, не говоря о себе напрямую; более того, и он и Одри это понимают.

Предыдущая ситуация может показаться вам очень надуманной и оставить впечатление, что возможность увидеть одну романтическую ситуацию как «шифр» для другой довольно призрачная и маловероятная. Но нельзя было бы ошибиться сильнее. Если двое состоят в романтических отношениях (и даже если не состоят, но хотя бы один из них допускает возможность искры), то почти каждый разговор между ними о какой бы то ни было романтике, про кого бы он ни зашел, с большой вероятностью будет истолкован одной или обеими сторонами как указывающий на их собственную ситуацию. Такого рода закольцованность почти неизбежна, поскольку романы, даже очень хорошие, полны неопределенности и томлений. Мы всегда в поисках намеков и осознаний нашей романтической жизни, а аналогии – великолепный источник намеков и осознаний. Таким образом, то, что мы замечаем аналогию между собой и другой парой, которая играет центральную роль в разговоре, почти идентично куску торта, поданному нам на тарелочке с голубой каемочкой. Главный вопрос в том, насколько он вкусный.

Непрямые отсылки вроде тех, которые мы обсудили только что, – частый художественный прием в литературе, где из-за мощных аналогий, которые читатели с легкостью проводят между ситуациями A и B, слова, произнесенные персонажами в ситуации A, можно без труда услышать как относящиеся к ситуации B. Порой персонажи в ситуации A совершенно не знают о ситуации B, что может создать юмористический эффект, тогда как в других случаях персонажи в ситуации A те же, что и в ситуации B, но не знают (или не думают) об аналогии, которая связывает две ситуации, в которых они участвуют. Последнее, конечно, создает весьма ироническое впечатление.

Поскольку недавно я увидел славный тому пример, я не могу устоять и не рассказать о нем. Это произошло в конце фильма 1938 года, снятого Марселем Паньолем, – «Жена булочника». Со своей женой Аурелией, что сбежала с местным пастухом, вернувшись домой с повинной три дня спустя, деревенский пекарь с забавным именем Эмабль[19] нежен и мил – но со своей кошкой Помпонетт, которая, так уж вышло, тремя днями ранее тоже сбежала, бросив своего партнера Помпона, и тоже вернулась в один день с Аурелией (все это, разумеется, происходит по чистому совпадению), Эмабль совершенно беспощаден. Встав на сторону пострадавшего Помпона (кто-то скажет, «отождествляя себя с ним»), Эмабль потоком обвинений разносит Помпонетт в пух и прах; все это происходит на глазах у только что вернувшейся Аурелии, и зритель понимает, что все его хлесткие слова вполне могли быть обращены против нее. Словно этого мало, Аурелия съедает хлеб в форме сердца, который Эмабль приготовил себе на ужин (он понятия не имел, что она вернется), пока в то же время гулящая кошечка Помпонетт, на которой надет ошейник с большим сердечком, ест еду, которую только что положили для ее дорогого Помпона.

Воспринимает ли Эмабль вопиюще очевидную аналогию? Может ли он быть настолько доброй и всепрощающей душой и не замечать, что Аурелия и Помпонетт два сапога пара, и может ли изумительно двусмысленная ругань, которую он жестоко (но справедливо) вываливает на кошку, невинно иметь для него лишь один смысл?

Как бы то ни было, я призываю вас пойти и посмотреть этот фильм; это душераздирающий шедевр. И если по странному случаю ваша дорогая половинка, сидя рядом и наслаждаясь фильмом за компанию с вами, только что вернулась в гнездо после небольшой интрижки на стороне, просто представьте, как он или она начнет ерзать во время финальной сцены! Но с чего бы кому-то снаружи фильма чувствовать, как жалит град жестоких упреков, высказанных кем-то внутри фильма? Ох, ну… сила аналогии прямо пропорциональна ее меткости и прозрачности.

Теперь давайте рассмотрим аналогию, грани которой различаются сильнее, чем два печенья или двое любовников, и даже сильнее, чем загулявшая жена и загулявшая кошка. Это аналогия, которая возникает, пусть и неявно, когда мы смотрим программу по телевизору – скажем, шоу о французском пекаре, его жене, его друзьях и его кошке. Суть в том, что на самом деле мы не смотрим на то, как развлекаются люди и кошки – по крайней мере, не буквально. Когда мы так говорим, мы используем удобное условное обозначение, поскольку на самом деле мы видим мириады пикселей, которые идеально синхронизированным пошаговым образом копируют подвижные узоры из цветных пятен, которые однажды были рассеяны одушевленными и неодушевленными объектами где-то далеко и давным-давно в какой-то французской деревне. Мы видим около миллиона точек, которые «шифруют» некоторые произведенные людьми действия, но, к счастью, этот шифр нам расшифровать очень просто – это настолько не требует усилий, что мы втягиваемся в отображение, в этот изоморфизм (в аналогию экран/сцена, если угодно), и нас будто «переносит» в некоторое отдаленное место и время, где мы будто бы наблюдаем за происходящими как по-настоящему событиями; и попытки четко разделить, «в самом деле» мы наблюдаем события или нет, кажутся нам раздражающими придирками. (Говорим ли мы «в самом деле» друг с другом, когда говорим по телефону?)

Слишком просто забыть, что моль, мухи, собаки, кошки, новорожденные, телевизионные камеры и прочие мелкодушные существа не воспринимают телеэкран так же, как мы. Хотя это сложно себе представить, они видят пиксели в сыром, неинтерпретированном виде, и потому телеэкран для них лишен давних-и-далеких смыслов точно так же, как куча листьев, картина Джексона Поллока или газетная статья на малагасийском языке (приношу свои извинения, если вы говорите на малагасийском; в таком случае, пожалуйста, замените его на исландский – и не говорите мне, что знаете и его!). Навык «читать» телеэкран на репрезентативном уровне лежит за пределами интеллекта этих созданий, даже если для большинства людей это становится обычным делом уже около двухлетнего возраста.

Так что собака, бессмысленно глядящая в экран, которая не способна воссоздать никаких образов и даже не знает, что какие-то образы подразумевались, не сильно отличается от лорда Рассела, который пустым взглядом уставился на формулу своей обожаемой системы ПМ и видит только ее «простой» (арифметический) смысл, тогда как другой смысл, смысл, благодаря Гёделю возникший из отображений, лежит за пределами его интеллекта, совершенно недоступный, совершенно немыслимый. Или, возможно, вы думаете, что это сравнение несправедливо по отношению к сэру Бертрану, и я в некотором роде согласен, так что позвольте мне сделать его чуть более реалистичным и щедрым.

Вместо собаки, которая сидит перед экраном телевизора и видит только пиксели на месте людей, представьте маленькую трехлетнюю Шанталь Дюплесси, которая смотрит «Жену булочника» вместе с родителями. Для всех троих французский язык родной, так что языкового барьера у них нет. В точности как ее maman и papa, Шанталь сквозь пиксели видит события в деревне, и, когда наступает прекрасная финальная сцена и Эмабль выговаривает своей кошке, Шанталь все смеется и смеется над яростью Эмабль – но она ни на секунду не подозревает, что для его слов есть другое прочтение. Она слишком юна, чтобы постичь аналогию между Аурелией и Помпонетт, так что для нее тут есть только одно значение. Смысл, переданный режиссером Паньолем через аналогию, принимает как должное «простое» (хоть и ускользающее от собак) отображение пикселей на отдаленные события и потому сидит у этого отображения на закорках; родители воспринимают этот смысл без усилий, но на данный момент он лежит за пределами интеллекта Шанталь и совершенно для нее недоступен. Через несколько лет, конечно, все изменится – Шанталь научится улавливать аналогии между всевозможными сложными ситуациями, – но так обстоят дела сейчас.

С помощью такой ситуации мы можем провести более реалистичную и более щедрую параллель с Бертраном Расселом (и вот еще одна аналогия!). Шанталь, в отличие от собаки, видит не только бессмысленный узор света на экране; она без усилий видит людей и события – «простой» смысл узоров. Но есть и второй уровень смысла, который принимает как должное людей и события, смысла, который передается через аналогию между событиями, и именно этот более высокий уровень смысла ускользает от Шанталь. Очень похожим образом более высокий уровень смысла Гёделя, передающийся через его отображение, через его поразительную аналогию, ускользает от Бертрана Рассела. Из того, что я прочел о Расселе, он так никогда и не увидел второго уровня смысла формул ПМ. В некотором печальном смысле, создатель так и не научился читать свои собственные священные книги.

Как я предположил выше, ваша загулявшая вторая половинка может хорошо считать дополнительный уровень смысла, слушая, как Анабель распекает Помпонетт. Поэтому пьеса или фильм могут нести в себе уровни смыслов, о которых автор и не мечтал. Давайте рассмотрим, например, малоизвестную пьесу 1931 года «Пикетчики у Элитной лавки», написанную общественной деятельницей и драматургом Розалин Уодхэд (слышали про нее?). Пьеса посвящена нелегальной акции протеста, устроенной работниками Элитной лавки Альфа и Берти (признаюсь, я так и не смог понять, чем они торговали). В пьесе есть сцена, в которой покупателей, подходящих ко входу магазина, призывают не пересекать пикетный заслон и не покупать ничего в магазине («Альф и Берти хуже смерти! Пожалуйста, не пересекайте наш пикет у Элитной лавки! Пожалуйста, проходите к семейному магазину напротив!»). Талантливые руки нашего драматурга привели эту простую ситуацию к крайне напряженной драме. Но по каким-то причинам прямо перед премьерой пьесы билетеры театра вступили в отчаянный спор с актерами, игравшими в пьесе, что привело к нелегальной акции протеста союза билетеров в премьерный вечер: они выстроили пикетный заслон и умоляли потенциальных зрителей не пересекать их ряды, чтобы посмотреть «Пикетчиков у Элитной лавки».

Понятное дело, с учетом такого внезапного политического контекста, строки, произносимые актерами внутри пьесы, заключали в себе мощный второй смысл для аудитории, дополнительный смысл, которого Розалин Уодхэд не подразумевала вовсе. Собственно, слова пикетирующей работницы Элитной лавки по имени Кейджи[20], которая после того, как хамоватая матрона отталкивает ее и надменно устремляется в роскошный торговый зал Альфа и Берти, с отвращением заявляет: «Все, кто пересек пикетную линию перед Элитной лавкой Альфа и Берти, мерзавцы», неизбежно трактуется каждым в аудитории (которая по умолчанию состоит исключительно из людей, которые пересекли пикетную линию снаружи театра) как: «Все, кто пересек пикетную линию перед театром, мерзавцы», что, конечно, равносильно словам: «Все, кто сейчас сидит в аудитории, мерзавцы», что также можно услышать как: «Вы не должны слышать эти строки», что диаметрально противоположно намерению актеров, включая ту, что играла Кейджи, по отношению к аудитории, поскольку они невероятно ценили их присутствие в театре, которому препятствовали пикетные заслоны билетеров.

Но что могут актеры поделать с тем фактом, что они, несомненно, называли свою глубокоуважаемую аудиторию «мерзавцами» и намекали на то, что никто не должен был приходить и слушать эти строки? Ничего. Им приходилось цитировать строки пьесы, и возникала аналогия, вопиющая и явная, так что ироничный, перевернутый, самореферентный смысл строк Кейджи, как и многих других в пьесе, был неизбежен. Правда, самореференция была непрямой – переданная посредством аналогии, – но это не делало ее менее реальной или явной, чем прямая отсылка. В самом деле, то, что нам хочется назвать прямой отсылкой, тоже передается посредством кода – кода, связывающего слова и вещи, которым мы обладаем благодаря родному языку (малагасийскому, исландскому и т. д.). Этот код всего лишь проще (или, по крайней мере, лучше нам знаком). В общем, как будто бы отчетливое различие между прямой отсылкой и непрямой отсылкой – это лишь вопрос степени, оно вовсе не черно-белое. Повторюсь, сила аналогии прямо пропорциональна ее меткости и прозрачности.

Что ж, оставим Розалин Уодхэд и удивительную двусмысленность строк в «Пикетчиках у Элитной лавки», в этой правда довольно малоизвестной работе. Давайте лучше поговорим о всемирно известной пьесе «Принц Хиппия, или Мате-драматика», в 1910–1913 годах написанной знаменитым британским драматургом У. Тедом Энраслом (про него вы уж точно слышали!). Наевшись этими больно умными пьесами-о-пьесах, которые тогда были на пике популярности, он вознамерился написать пьесу, которая бы не имела ничего общего ни с драматургией, ни с игрой на сцене. И потому в его прославленной пьесе, как вы наверняка помните, все персонажи строго обязаны говорить о различных, от очень простых до весьма загадочных, свойствах целых чисел. Разве можно было уйти еще дальше от написания пьесы о пьесе? Например, в самом начале первого акта прекрасная принцесса Блоппия делает знаменитое заявление: «7 на 11 на 13 будет 1001!», на что очаровательный принц Хиппия взволнованно отвечает: «И потому число 1001 составное, а не простое!» Поистине небесная математика, не правда ли. (Можете застонать.)

Но вот в третьем акте становится поистине жарко. Кульминация наступает, когда принцесса Блоппия упоминает арифметический факт о некотором очень большом целом числе g, и принц Хиппия отвечает: «И потому число g нахальное, а не принципиальное!» (Редкая аудитория на этом крайне мате-драматическом выкрике Хиппии не вздыхает в унисон.) Любопытный момент заключается в том, что гордый принц, похоже, не имеет представления о важности того, о чем он говорит, и, что еще более иронично, сам драматург У. Тед Энрасл об этом, похоже, не подозревал тоже. Однако же всем известно, что в этом замечании принц Хиппия утверждает – посредством промежуточной связующей плотной аналогии, – что определенная длинная строка типографских символов «ненаписуема» с использованием стандартного набора драматургических правил, какими они были в те стародавние времена. И забавно то, что якобы ненаписуемая строка не иначе, чем то самое заявление, которое только что произнес актер, играющий принца Хиппию!

Как вы можете себе представить, хотя У. Тед Энрасл постоянно выписывал длинные строки символов, которые соответствовали популярным драматургическим правилам (в конце концов, это был его хлеб!), ему и не снилась связь между натуральными числами (своеобразные свойства которых его любопытные персонажи аккуратно произносили) и скромными строками символов, которые он выписывал для того, чтобы затем их прочли и запомнили актеры. Тем не менее когда почти двадцать лет спустя это чудное совпадение разоблачили перед аудиторией театралов в жутко остроумной рецензии «О прежде ненаписуемых заявлениях в “Принце Хиппии, или Мате-драматике” и схожих пьесах (I)» под авторством язвительного молодого турко-венского театрального критика Герда Кюлота (детали я опущу, так как история слишком широко известна), его пронзительная убедительность была тут же оценена многими, и в итоге театралы, которые прочли дерзкую рецензию Кюлота, обрели возможность услышать многие из знаменитых строк, произнесенных в «Принце Хиппии, или Мате-драматике» так, будто они, несмотря на намерение У. Теда Энрасла, были вовсе не о числах, будто это были прямые (и порой весьма колкие) комментарии о самой пьесе У. Теда Энрасла!

И прошло совсем немного времени, прежде чем искушенная аудитория переосмыслила странные замечания чудаковатого нумеролога Кве Джии (героини «Принца Хиппии, или Мате-драматики», которая прославилась тем, что болтала без умолку о том, почему нахальные числа нравятся ей больше, чем принципиальные); посредством аллюзий, которые теперь казались до смешного очевидными, они повествовали о том, почему она предпочитала драматические строки, которые были ненаписуемыми (с использованием актуальных на тот день правил драматургии), тем, которые были написуемы. Театралы-любители нашли этот вариант понимания пьесы восхитительным сверх всякой меры, поскольку он изобличал «Принца Хиппию» как пьесу-о-пьесе (отмщение!), хотя большая часть лавров за это осознание досталась неучтивому молодому иностранному критику, а не почтенному драматургу в годах.

У. Тед Энрасл, бедняга, был просто ошарашен – иначе и не скажешь. Кто в здравом уме мог истолковать слова Кве Джии таким превратным образом? Они были лишь о числах! В конце концов, его единственным намерением было написать драму, которая была бы о числах и только о числах, и он годами батрачил ради того, чтобы достичь этой благородной цели!

У. Тед Энрасл бросился рьяно доказывать в своих публикациях, что его пьеса была решительно не о пьесе и уж точно не о самой себе! В самом деле, он зашел так далеко, что стал настаивать, что рецензия Герда Кюлота была, по всей видимости, не о «Принце Хиппии, или Мате-драматике», а о какой-то другой пьесе, возможно, схожей пьесе, возможно, аналогичной пьесе с похожим названием, написанной парочкой параноидальных парадоксофобов, но ни в коем случае не о его пьесе.

И все же, как бы он ни возражал, У. Тед Энрасл ничего не мог поделать с тем, как аудитория теперь интерпретировала строки его обожаемой пьесы, поскольку две идеи – нахальность определенных целых чисел и ненаписуемость определенных строк сценического диалога – виделись теперь просвещенным театралам как два в точности изоморфных явления (ровно настолько же изоморфных, как параллельные похождения Аурелии и Помпонетт). Искусное отображение, найденное озорным Кюлотом и радостно обнародованное в его рецензии, сделало оба смысла в равной степени применимыми (по крайней мере, для любого, кто прочитал и понял рецензию). Вся соль иронии была в том, что в случае малоальтернативных арифметических реплик, вроде знаменитого выкрика принца Хиппии, было проще и более естественно услышать их как отсылки к ненаписуемым строкам пьесы, нежели как отсылки к непринципиальным числам! Но хоть У. Тед Энрасл и прочел рецензию Кюлота много раз, похоже, он так и не уловил, о чем в ней говорилось.

Ладно, ладно, всему есть предел. Игра окончена! Я хочу признаться. Несколько предыдущих страниц я дурачился, говоря о странно названных пьесах, а также о странно названной рецензии критика со странным именем, но по правде говоря (и вы всю дорогу знали об этом, дорогой читатель), я на самом деле говорил о совсем других вещах – а именно, о странной петле, которую австрийский логик Курт Гёдель (Герд Кюлот) обнаружил и разоблачил внутри «Принципов математики» Рассела и Уайтхеда.

«Так, так, – слышу я протестующий голос (но, конечно, это не ваш голос), – каким образом вы могли на самом деле говорить об Уайтхеде и Расселе и “Принципах математики”, если написанные вами строки были не о них, а об У. Теде Энрасле, “Принце Хиппии, или Мате-драматике” и прочем?» Что ж, опять же все благодаря силе аналогии; это все та же игра, что и в «романах с ключом», в которых писатель не так уж и тайно сообщает о людях из реальной жизни, якобы говоря только о вымышленных персонажах, и читатель точно знает, кто имеется в виду, благодаря таким наглядным и ослепительным аналогиям, что их невозможно упустить любому, кто достаточно осведомлен о культурном контексте.

Итак, мы проделали путь вверх по лестнице моих примеров о высказываниях с двойным дном, от вскользь брошенного в кафе «Это ужасно невкусно» до сверхсложно устроенной драматической строки «Число g непринципиальное». Мы многократно увидели, как аналогии и отображения дают начало вторым смыслам, которые сидят на подкорках у первых. Мы увидели, что каждый первичный смысл завязан на негласные отображения, и в итоге мы увидели, что все смыслы передаются посредством отображений, то есть все смыслы возникают из аналогий. Это и есть то самое глубокое осознание Гёделя, в полной мере разработанное в его статье 1931 года, которое опрокинуло на землю все чаяния, воплощенные в «Принципах математики». Надеюсь, что для всех моих читателей проницательная идея Гёделя теперь понятна как дважды два.

Возможно, что-то стало вас беспокоить, когда вы узнали, что в знаменитых строках принца Хиппии о числе g говорится об их ненаписуемости. Разве тут нет внутреннего противоречия? Если какая-то строка в какой-то пьесе действительно ненаписуема, как бы драматург смог ее написать? Или, переворачивая этот вопрос, как классические строки принца Хиппии возникли бы в пьесе У. Теда Энрасла, если их никогда не писали?

В самом деле, очень хороший вопрос. Но теперь, пожалуйста, вспомните, что я определил «написуемую строку» как строку, которую мог бы написать драматург, тщательно следующий набору твердо установленных драматургических правил. Иными словами, понятие «написуемости» косвенно ссылается на некоторую конкретную систему правил. Это означает, что «ненаписуемой» является вовсе не та строка, которую никто никогда не смог бы написать, а та, которая всего лишь нарушает одно или более драматургических правил, которые большинством драматургов принимаются как должное. Следовательно, ненаписуемая строка вполне может быть написана – просто не тем, кто жестко придерживается этих правил.

Для драматурга, действующего строго в рамках правил, написать такую строку было бы крайне непоследовательно; какой-нибудь грубый театральный критик в поисках новых способов съязвить мог бы даже написать: «Пьеса X просто мегапротиворечивая!» Так что, возможно, именно осознание неожиданной и аномальной «мегапротиворечивости» У. Теда Энрасла вызвало тот вздох в аудитории на мате-драматичном выкрике принца Хиппии. Ничего удивительного, что Герда Кюлота почитали за указание на то, что прежде ненаписуемая строка была написана!

Читатель может решить, что странная петля непременно обладает саморазрушительным или самоотрицающим качеством («Эта формула недоказуема»; «Эта строка ненаписуема»; «Вы не должны присутствовать на этой постановке»). Однако отрицание не играет существенной роли в странной петельности. Странность просто становится более пикантной или смешной, если петля обладает саморазрушительным качеством. Вспомните «Рисующие руки» Эшера. В них нет отрицания – обе руки рисуют. Представьте, если бы одна стирала другую!

В этой книге странность петли происходит единственно из того, каким образом система может «поглотить» себя путем внезапного перекручивания, грубо нарушая то, что мы приняли за нерушимый иерархический порядок. В обоих случаях – и с «Принцем Хиппией, или Мате-драматикой», и с «Принципами математики» – мы увидели, что система, заботливо созданная для того, чтобы говорить только о числах и не говорить о себе, все равно в итоге говорит о себе «скрытным» образом – и это происходит исключительно по причине изменчивой природы чисел, которая так богата и сложна, что эта гибкость позволяет числовым закономерностям отражать совершенно любой другой паттерн.

Ровно настолько же странная петля, хоть и чуть менее драматичная, появилась бы, если бы Гёдель состряпал самоподтверждающую формулу, которая бы задиристо утверждала о себе самой: «Эта формула доказуема при помощи правил ПМ», что напоминает мне о безрассудстве Мухаммеда («Я – Величайший») Али, а также о Сальвадоре («Великом») Дали. И правда, через несколько лет после Гёделя такие самоподтверждающие формулы были состряпаны и изучены логиками вроде Мартина Хуго Лёба и Леона Хенкина. У этих формул также были удивительные и глубокие свойства. Поэтому я повторюсь, что странная петельность локализована не в кувырке из-за слова «не», а в неожиданном, нарушающем иерархию перевороте, вызванном словом «этот».

Однако я должен сразу же указать на то, что фразу вроде «эта формула» внутри скрытной формулы Гёделя вы не найдете – точно так же, как фразы «эта аудитория» вовсе нет в строках Кейджи: «Все, кто пересек пикетную линию перед Элитной лавкой Альфа и Берти, мерзавцы». Непредвиденное значение: «Люди в этой аудитории мерзавцы», скорее, неизбежное следствие вопиюще очевидной аналогии (или отображения) между двумя совершенно разными пикетными линиями (одна снаружи театра, другая на сцене), а значит, если обобщить, между пересекающими пикет зрителями и пересекающими пикет персонажами пьесы, которую они смотрят.

Открытие Гёделя показало: предубеждения, что подозрительные слова вроде «этот» (или «я», или «здесь», или «сейчас» – «индексикалы», как их называют философы, – слова, которые отсылают исключительно к говорящему или к чему-то, что тесно связано с говорящим или с самим сообщением) являются незаменимым ингредиентом для того, чтобы в системе возникла самореференция – наивная иллюзия; напротив, странная перекрученность – это простое, естественное следствие неожиданного изоморфизма между двумя разными ситуациями (той, о которой идет речь, с одной стороны, и той, которая говорит, с другой). Убедившись, что все индексикальные понятия вроде «этот» были совершенно исключены из его формальной системы, Бертран Рассел верил, что его творение будет иметь вечный иммунитет против бича перекрученности, – но своим судьбоносным изоморфизмом Курт Гёдель показал, что подобная вера была лишь неоправданным догматом.

Почему этот вид изоморфизма впервые всплыл, когда кто-то тщательно разглядывал «Принципы математики»? Почему никто не подумал об этом до того, как случился Гёдель? Он всплыл, потому что «Принципы математики» в основе своей о натуральных числах, и Гёдель увидел, что мир натуральных чисел настолько богат, что для любого паттерна из объектов любого типа существуют числа, которые будут идеально отображать эти объекты и их паттерн, числа, танец которых будет в точности совпадать с танцем объектов из этого паттерна. Ключ в том, чтобы танцевать тот же танец.

Курт Гёдель был первым, кто осознал и применил тот факт, что положительные целые числа, хотя они и могут на первый взгляд казаться очень суровыми и разрозненными, на самом деле составляют глубоко разнообразное репрезентативное средство. Они могут повторять или отражать паттерн любого вида. Как любой человеческий язык, где существительные и глаголы (и т. д.) могут пускаться в бесконечно сложные танцы, так и натуральные числа могут пускаться в бесконечно сложные танцы сложения и умножения (и т. д.) и таким образом «говорить», с помощью шифра или аналогии, о событиях любого рода, числовых и нечисловых. Вот что я имел в виду, когда в Главе 9 написал, что на семена разрушения ПМ уже намекал с виду невинный факт, что ПМ была достаточно мощной для того, чтобы говорить о сколь угодно неявных свойствах целых чисел.

Люди в более ранние времена предугадали значительную часть этого богатства, когда попытались запечатлеть природу многих разнообразных аспектов окружающего мира – звезд, планет, атомов, молекул, цветов, кривых, нот, гармоний, мелодий и так далее – в числовых уравнениях и других типах числовых закономерностей. Четыре века назад Галилео Галилей, запустив эту тенденцию, произнес знаменитое: «Книга Природы написана на языке математики» (мысль, которая может казаться шокирующей для людей, которые любят природу, но ненавидят математику). И все же, несмотря на все эти столетия крайне успешной математизации различных аспектов мира, никто до Гёделя не понял, что одной из областей, которую математика может смоделировать, является сама математика.

Итог получается таков: непредвиденный самореферентный поворот, который, как обнаружил Гёдель, проскользнул внутрь «Принципов математики», был естественным и неизбежным следствием глубокой репрезентативной силы целых чисел. Как то, что видеосистема может создать самореферентную петлю, – это вовсе не чудо, а очевидная банальность, объясняемая мощностью видеокамер (или, если быть более точным, чрезвычайно богатой репрезентативной мощностью очень большого массива пикселей), так и то, что «Принципы математики» (или любая другая сравнимая система) содержит самонаправленные фразы вроде формулы Гёделя, поскольку система чисел, как и видеокамера (только еще вернее!) может «указать» на любую систему вообще и может в совершенстве воспроизвести паттерн этой системы на метафорическом «экране», состоящем из набора ее теорем. И, как и в обратной видеосвязи, завихрения, возникающие оттого, что ПМ указывает на саму себя, имеют всевозможные неожиданные, стихийные свойства, которые требуют совершенно новый словарь для их описания.

Как по мне, самым неожиданным явлением, возникшим в результате работы Гёделя 1931 года, стал новый удивительный тип математической причинности (если можно использовать такой необычный термин). Я никогда не видел, чтобы прочие комментаторы освещали его открытие с такой стороны, и все дальнейшее будет моей личной интерпретацией. Чтобы разъяснить мою точку зрения, мне придется вернуться назад к знаменитой формуле Гёделя – назовем ее KG в его честь – и разобрать, что же ее существование означало для ПМ.

Как мы увидели в конце Главы 10, сжатое до своей сути значение KG (или, точнее, вторичное значение – высокоуровневое, нечисловое, нерасселовское значение, которое было обнаружено гениальным отображением Гёделя) представляет собой хлесткое утверждение: «KG недоказуема внутри ПМ». Итак, естественный вопрос – тот самый естественный вопрос: «Что же, KG правда недоказуема внутри ПМ?»

Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно положиться на догмат о том, что все, что доказуемо внутри ПМ, является истинным утверждением (или, наоборот, никакая ложь не доказуема в ПМ). Это счастливое положение дел в Главе 10 мы назвали непротиворечивостью. Если бы ПМ не была непротиворечива, она могла бы доказать уйму неправды о целых числах, поскольку, как только вы докажете одну конкретную ложь (вроде «0 = 1»), из нее по правилам ПМ сразу последует бесконечное число прочих («1 = 2», «0 = 2», «1 + 1 = 1», «1 + 1 = 3», «2 + 2 = 5» и так далее). Вообще-то, все еще хуже: если бы хоть одно, сколь угодно мутное и невразумительное ложное утверждение было бы доказуемо в ПМ, то любое мыслимое арифметическое утверждение, не важно, истинное или ложное, стало бы доказуемым, и все величественное сооружение обрушилось бы, оставив лишь жалкие руины. Короче говоря, доказуемость хотя бы одной лжи означала бы, что ПМ не имеет никакого отношения к арифметической истине в принципе.

Что же тогда было бы самым жутким кошмаром Бертрана Рассела? Им было бы то, что однажды кто-то может придумать ПМ-доказательство формулы, выражающей неверное арифметическое утверждение (хороший пример такового «0 = s0»), поскольку в тот же миг ПМ можно было бы выбрасывать на помойку. Впрочем, к счастью для Рассела, каждый логик на планете скорее поставил бы на то, что снежок за сто лет не растает в аду. Иными словами, самый жуткий кошмар Бертрана Рассела – это всего лишь кошмар, и он никогда не выйдет за пределы страны сновидений.

Почему логики и математики – не только Рассел, но и все остальные (включая Гёделя) – поставили бы на это? Что ж, аксиомы ПМ точно верны, а ее правила вывода настолько просты и незыблемо здравы, насколько только можно вообразить. Как можно получить из этого ложь? Представить, что в ПМ могут быть ложные теоремы, почти буквально так же сложно, как вообразить, что два плюс два равняется пяти. Так что заодно со всеми математиками и логиками поверим Расселу и Уайтхеду на слово и предположим, что их великолепный дворец логики непротиворечив. Отныне и впредь мы будем великодушно предполагать, что ПМ никогда не доказывает никаких ложных утверждений – все ее теоремы определенно являются утверждениями верными. Тогда, вооружившись нашим дружелюбным предположением, давайте зададимся вопросом: «Что было бы, если бы KG была доказуема внутри ПМ?»

В самом деле, читатель, давайте мы с вами предположим, что KG доказуема в ПМ, и затем посмотрим, куда это предположение – я назову его «Сценарий доказуемой KG» – нас приведет. Ирония в том, обратите внимание, что сама KG не верит в Сценарий доказуемой KG. KG упрямо кричит всему миру: «Я не доказуема!» Так что если мы правы насчет KG, дорогой читатель, тогда KG ошибается на свой счет, как бы громко она ни кричала. В конце концов, ни одна формула не может быть сразу и доказуемой (как мы заявляем про KG), и недоказуемой (как KG сама заявляет). Один из нас должен быть не прав. (А для каждой формулы быть неправильной значит быть ложной. Эти два термина синонимы.) Итак… если Сценарий доказуемой KG актуален, то KG неправильна (= ложна).

Хорошо. Наши рассуждения начались со Сценария доказуемой KG и пришли к заключению «KG ложна». Иными словами, если KG доказуема, она также ложна. Но постойте, это что – доказуемая ложь в ПМ? Мы же только что, несколько мгновений назад, твердо заявили, что ПМ никогда не докажет лжи? Да, заявили. Мы согласились с повсеместным убеждением логиков, что ПМ непротиворечива. Если мы своих позиций не сдаем, Сценарий доказуемой KG должен быть неверным, поскольку он ведет к самому жуткому кошмару Рассела. Нам нужно отречься от него, отменить его, отказаться от него, аннулировать его и отозвать его, поскольку принять его – значит прийти к заключению («ПМ противоречива»), которое, как мы знаем, неверно.

Стало быть, тем самым Сценарий доказуемой KG признается негодным, что оставляет нам противоположный сценарий: KG недоказуема. И забавно то, что именно об этом KG и кричит на каждом углу. Мы видим, что заявление KG о самой себе – «Я недоказуема!» – истинно. В общем, мы установили два факта: (1) KG недоказуема в ПМ; (2) KG истинна.

Мы только что обнаружили в ПМ очень странную аномалию: тут есть арифметическое (теоретико-числовое, если быть чуть более точным) утверждение, в истинности которого мы уверены, но столь же мы уверены в том, что оно недоказуемо — и, в довершение всего, эти два с виду противоречивых факта являются следствиями друг друга! Иными словами, KG недоказуема не только хотя она истинна, но, хуже того, потому что она истинна.

Эта странная ситуация решительно беспрецедентная и глубоко извращенная. Это плевок в лицо Кредо Математика, которое утверждает, что истина и доказуемость – две стороны одной монеты, что они всегда вместе, поскольку одно влечет за собой другое. Вместо этого мы только что встретили случай, в котором – поразительно! – истина влечет за собой недоказуемость, и наоборот. Как вам такая щекотливая ситуация?

Тот факт, что существует теоретико-числовая истина, которая недоказуема в ПМ, означает, как вы можете помнить из Главы 9, что ПМ является неполной. В ней есть дырки. (Пока мы видели только одну дыру – KG, – но оказывается, что их гораздо больше – вообще-то, бесконечно много.) Некоторые утверждения теории чисел, которые должны быть доказуемы, ускользнули из обширной сети доказательств ПМ – утекли сквозь ее ячейки. Это, безусловно, другой кошмар – пожалуй, не такой разгромный, как самый жуткий кошмар Бертрана Рассела, но некоторым образом еще более вероломный и удручающий.

Математики и логики в 1931 году, конечно, не ожидали такого положения дел. Ничто не предвещало, что аксиомы и правила вывода «Принципов математики» окажутся слабыми или в чем-то дефектными. Совершенно наоборот: казалось, что они заключают в себе практически всякую истину о числах, которую только можно себе представить. Во введении статьи Гёделя 1931 года, процитированной в Главе 10, это явно обозначено. Если помните, он написал, говоря о «Принципах математики» и теории множеств Цермело – Френкеля: «Эти две системы настолько обширны, что все методики доказательств, ныне используемые, были формализованы в них, т. е. сжаты до нескольких аксиом и правил вывода».

То, что Гёдель здесь излагает, было практически всеобщим кредо на тот момент, так что открытие неполноты ПМ в последовавших за этим двадцати пяти страницах обрушилось как гром среди ясного неба.

Масла в огонь подлило то, что заключение Гёделя происходило не из слабости ПМ, а из ее силы. Этой силой был тот факт, что числа настолько гибкие и «хамелеонные», что их закономерности могут имитировать паттерны рассуждений. Гёдель использовал простой, но удивительный факт, что привычные целые числа могут танцевать совершенно так же, как танцуют непривычные символьные паттерны ПМ. Если говорить конкретнее, принципиальные числа, которые он изобрел, действуют неотличимо от доказуемых строк, а одна из естественных сил ПМ состоит в том, чтобы говорить о принципиальных числах. По этой причине она могла говорить о себе (через код). Одним словом, выразительная сила ПМ и порождает неполноту. Какая фантастическая ирония!

Любое расширение ПМ (скажем, система с бóльшим количеством аксиом, или правил, или и того и другого) была бы столь же выразительной в плане гибкости чисел, как и ПМ (иначе она была бы слабее, а не сильнее), так что она успешно попалась бы в ту же Гёделеву ловушку – с готовностью подорвалась бы на собственной мине.

Позвольте мне растолковать это более подробно. Строкам, доказуемым в большей и предположительно более совершенной системе Супер-ПМ, изоморфно подражало бы множество чисел, более изобильное, чем принципиальные числа (а потому давайте назовем их «суперпринципиальные числа»). На этом этапе Гёдель, в точности как и для ПМ, тут же создал бы новую формулу KH для Супер-ПМ, которая утверждала бы: «Число h не суперпринципиальное», и, конечно, он бы устроил все так, чтобы h было числом Гёделя для самой KH. (Когда это было сделано для ПМ, сделать это для Супер-ПМ легче легкого.) Паттерн рассуждений, по которому мы только что прошли для ПМ, в точности повторился бы снова, и предположительно более мощная система точно таким же образом стала бы жертвой неполноты – ровно по тем же причинам, что и ПМ. Старая пословица говорит об этом коротко и ясно: «Чем выше взлетишь, тем больнее падать».

Иными словами, дырка в ПМ (и в любой другой аксиоматической системе, такой же богатой, как ПМ) произошла не по какому-то беспечному недосмотру Рассела и Уайтхеда; это просто неизбежное свойство любой системы, достаточно гибкой для того, чтобы запечатлеть хамелеонные качества целых чисел. ПМ достаточно богата для того, чтобы суметь обернуться и посмотреть на себя саму, как видеокамера, которая смотрит на экран, на который сама же и отправляет картинку. Если вы соберете достаточно хорошую телесистему, ее способность замкнуть петлю неизбежна. А чем выше разрешение системы, тем более правдивой получается картинка.

Как и в дзюдо, сила оппонента становится причиной его уязвимости. Курт Гёдель, маневрируя как черный пояс, использовал силу ПМ, чтобы разбить ее вдребезги: не так, впрочем, катастрофично, как противоречивостью, но совершенно неожиданным образом – разбить ее неполнотой. Тот факт, что обойти чернопоясный фокус Гёделя без пополнения или расширения ПМ никак нельзя, называется «существенной неполнотой» – второй по степени жути кошмар Рассела. Но в отличие от его самого жуткого кошмара, который остался всего лишь плохим сном, этот кошмар случился наяву.

Мало того, что эта лодка потонет, несмотря на расширение ПМ, хуже того – KG далеко не единственная дырка в ПМ. В любой аксиоматической системе есть бесконечно много путей для гёделевской нумерации, и каждый из них производит нового сородича KG. Они все разные, но похожи между собой как клоны. Если вы вознамерились удержать эту лодку на плаву, вы можете подбрасывать KG и любого из ее клонов в ПМ в качестве новой аксиомы (если на то пошло, можете подбросить их все разом!), но толку от вашего геройства будет мало; рецепт Гёделя немедленно произведет новенького сородича KG. И опять эта новая самореферентная гёделевская строка будет «в точности такой же, как» KG и великое множество ее клонов, но она не будет идентична ни одной из них. И ее вы тоже можете подбросить, и получите еще одного сородича! Кажется, что дыры множатся внутри сопротивляющейся лодки ПМ точно так же, как по весне множатся маргаритки и фиалки. Теперь понятно, почему я называю этот кошмар более вероломным и удручающим, чем первый кошмар Рассела.

Этот удивительно извращенный и все же поразительно прекрасный маневр огорошил не только Бертрана Рассела, но практически каждого математика и мыслителя, включая великого немецкого математика Давида Гильберта, одной из главных целей в жизни которого было строго обосновать всю математику при помощи аксиоматической конструкции (это называлось «программой Гильберта»). Вплоть до того, как в 1931 году грянул Великий гром, повсеместно считалось, что эта благородная цель была достигнута Уайтхедом и Расселом.

Другими словами, математики того времени повсеместно верили в то, что я выше назвал «Кредо Математика (версия “Принципов математики”)». Шокирующее открытие Гёделя, что пьедестал, на котором они вполне обоснованно разместили свою веру, был фундаментально и непоправимо ущербным, следовало из двух вещей. Первой было наше любезное предположение, что пьедестал непротиворечив (то есть мы никогда не найдем лжи, притаившейся среди теорем ПМ); другая заключалась в недоказуемости внутри ПМ KG и всех ее бесконечных родственников, которые, как мы только что показали, были последовательностью, вытекающей из их самореференции – и из непротиворечивости ПМ.

Напоследок подытожим еще раз: что делает KG (или любого из ее родственников) недоказуемой? Выражаясь максимально кратко, ее самореферентное значение. Если бы KG была доказуема, замкнутая петля ее значения перевернулась бы и сделала бы ее недоказуемой, и тогда ПМ стала бы противоречивой – а мы знаем, что это не так.

Но, заметьте, мы не производили никакого детального анализа природы выкладок, которые бы пытались вывести KG. На самом деле мы полностью проигнорировали расселовское значение KG (то, что я называл его первичным значением), то есть заявление, что исполинское число, которое я назвал «g», обладает довольно загадочным и изысканным теоретико-числовым свойством, которое я назвал нахальностью или непринципиальностью. Вы можете заметить, что за последние пару страниц не появлялось ни слова о принципиальных или непринципиальных числах и их теоретико-числовых свойствах и вообще не упоминалось число g. Мы ловко миновали все эти числовые проблемы, глядя только на вторичное значение KG, значение, которого Бертран Рассел так никогда и не понял. Несколько строк абсолютно нечисловых рассуждений (во втором разделе этой главы) убедили нас, что это утверждение (сделанное о числах), по всей видимости, не может быть теоремой ПМ.

Представьте, что команда спутниковых исследователей только что обнаружила неожиданный горный пик в Гималаях (назовем его «KJ»), и представьте, что они немедленно и с полной уверенностью заявляют, что из-за особого, крайне необычного свойства этой вершины, по всей видимости, не существует пути к ней наверх. Едва взглянув на единственный снимок, сделанный вертикально вниз с высоты в 400 километров, команда объявляет KJ неприступным пиком, причем они приходят к этому драматическому заключению, ни на секунду не задумавшись об особенностях горы, заметных с традиционной альпинистской перспективы, не говоря уже о том, чтобы замарать руки и действительно опробовать какой-то из бесчисленных возможных ходов, ведущих по крутым склонам к вершине. «Не-а, ни один не годится! – радостно заявляют они. – Нет смысла проверять какой-либо из них – вы обречены на провал!»

Если бы приключилось такое странное событие, оно бы значительно отличалось от того, как прежде приходили к заключениям о покоряемости гор. До сих пор альпинисты должны были опробовать много маршрутов – да-да, опробовать их многократно, с разнообразным снаряжением и в разных погодных условиях, – и даже тысячи поражений подряд не послужили бы железным доказательством, что эта гора навеки неприступна; все, что можно было заключить, так это то, что она до сих пор не поддавалась восхождению. Правда же, сама идея «доказательства неприступности» совершенно чужда для занятий альпинизмом.

Напротив, наша команда исследователей, даже не подумав ни об одном из бесконечного множества потенциальных маршрутов, ведущих к вершине (и уж точно не опробовав их по-настоящему), заключила по какому-то оригинальному свойству KJ, что она по природе своей неприступна. И все же это их заключение, это их заявление не просто вероятно или весьма похоже на правду, оно сделано с абсолютной уверенностью.

Это представляет собой беспрецедентный, перевернутый с ног на голову, направленный сверху вниз вид причинно-следственных связей в альпинизме. Какое такое свойство может отвечать за неприступность определенной горы? Традиционные альпинисты-эксперты пришли бы в замешательство от безапелляционного заявления, что на каждом возможном маршруте альпинистам неизбежно встретится некое фатальное препятствие. Они могут скромно заключить, что отдаленный пик очень трудно покорить, глядя на него снизу вверх и пытаясь учесть все мыслимые маршруты, по которым можно двигаться к вершине. Но наша отважная команда, напротив, посмотрела только на самую верхушку KJ и заключила сверху вниз, что попросту не существует маршрута, который бы вел к ней от подножия.

Когда на команду надавили очень сильно, исследователи наконец объяснили, как они пришли к такому оглушительному заключению. Оказалось, что фотография KJ, вид сверху, сделана не в обычном освещении, которое бы не выявило ничего особенного, а в недавно открытом «излучении Гёделя». Если воспринимать KJ при помощи этого новейшего средства, обнажается глубоко скрытое множество фатальных структур.

Проблема происходит из консистенции скал, на которых громоздятся ледники у самой верхушки; она настолько хрупка, что, стоит альпинисту подобраться к вершине, малейший добавочный вес (даже крупинка соли; даже ресничка малютки-шмеля!) тут же вызовет разрушительное землетрясение, и вся гора обрушится, не оставив камня на камне. Так что недоступность пика, оказывается, никак не связана с попытками взойти на вершину; она связана с изначальной нестабильностью, присущей самой вершине, и более того, с нестабильностью такого типа, который можно обнаружить только в излучении Гёделя. Какая глупая фантазия, не так ли?

Так и есть. Но сенсация Гёделя, хоть и настолько же фантастическая, фантазией не была. Она была строгой и точной. Она раскрыла поразительный факт, что скрытое значение формулы может иметь особый тип «нисходящей» причинно-следственной силы, определяющей, истинна формула или нет (а также ее выводимость либо невыводимость внутри ПМ или любой другой достаточно богатой аксиоматической системы). Всего лишь зная значение формулы, можно судить о ее истинности или ложности, не прилагая усилий к тому, чтобы вывести ее старомодным образом, который требует методично продираться «вверх» от аксиом.

Это не только странно, это поразительно. Обычно нельзя просто посмотреть на то, что говорит математическое высказывание, и просто призвать содержание этого утверждения самостоятельно сделать вывод, истинно это утверждение или ложно (доказуемо или недоказуемо).

Например, если я вам скажу: «Существует бесконечно много совершенных чисел» (чисел вроде 6, 28 и 496, сумма делителей которых равняется самому числу), вы не будете знать, истинно или нет мое заявление – назовем его «Бес», – и то, что вы будете долго вглядываться в текст заявления «Бес» (не важно, изложено оно при помощи русских слов или некоей тернистой формальной нотации вроде нотации ПМ), ничуть вам не поможет. Вам придется опробовать разные подходы к этому пику. Так вы можете обнаружить, что 8128 – следующее совершенное число после 496; вы можете заметить, что ни одно из совершенных чисел, которые вы придумаете, не является нечетным, что довольно нечестно; вы можете увидеть, что каждое из них имеет форму p (p + 1) / 2, где p – это нечетное простое число (вроде 3, 7 или 31), а p + 1 – это также степень 2 (вроде 4, 8 или 32), и так далее.

Некоторое время спустя, вероятно, долгая череда неудач в доказательстве Беса может постепенно привести вас к подозрению, что это ложь. В таком случае вы можете решить сменить цель и опробовать разные подходы к соседнему пику-сопернику – а именно, к отрицанию Беса, или –Бес, – который является утверждением: «Не существует бесконечного количества совершенных чисел», что равносильно утверждению, что существует самое большое совершенное число (это напоминает о нашем старом знакомом P, предположительно самом большом простом числе на свете).

Но предположим, что на вас снизошла гениальность и вы открыли новую разновидность «излучения Гёделя» (например, какую-нибудь новую хитрую нумерацию Гёделя, включающую всю стандартную гёделевскую механику, которая заставляет принципиальные числа танцевать в идеальной синхронности с доказуемыми строками), которая позволила вам проникнуть взглядом в скрытый второй уровень значений, которыми обладает Бес, – в скрытое значение, которое заявляет для тех счастливчиков, которые знают, как его расшифровать: «Целое число b не принципиально», где b оказалось числом Гёделя для самого Беса. Что ж, дорогой читатель, я подозреваю, вы без промедления узнаете этот сценарий. Вы быстро поймете, что этот Бес, равно как и KG, при помощи нового кода Гёделя делает утверждение о себе: «Бес недоказуем в ПМ».

В этом невероятно приятном, но крайне маловероятном сценарии вы могли бы немедленно, без дальнейших поисков как в мире целых чисел и их делителей, так и в мире строгих доказательств, заключить, что Бес одновременно истинен и недоказуем. Иными словами, вы бы заключили, что утверждение «Существует бесконечно много совершенных чисел» верно, а также вы бы заключили, что у него нет доказательства через аксиомы и правила вывода ПМ, и в конце концов вы бы заключили, что отсутствие доказательства Беса в ПМ – это прямое следствие его истинности.

Вы можете решить, что сценарий, который я только что изобразил, полная чушь, но он полностью аналогичен тому, что сделал Гёдель. Просто вместо того, чтобы начать с априори хорошо известного и интересного утверждения о числах, а затем по счастливой случайности столкнуться с очень странным альтернативным значением внутри его, Гёдель тщательно составил утверждение о числах и обнаружил, что из-за того, как он его построил, у него есть очень странное альтернативное значение. Помимо, собственно, этого, такие два сценария идентичны.

Уверен, вы можете сказать, что гипотетический сценарий Беса и настоящий сценарий KG радикально отличаются от того, как традиционно работала математика. Они представляют собой перевернутые вверх ногами рассуждения – рассуждения вниз от предполагаемых теорем, а не вверх от аксиом, и в особенности рассуждения от скрытого значения предполагаемых теорем, а не от поверхностных заявлений о числах.

Помните Гёру, гипотетическую машину, которая отличает принципиальные числа от нахальных (непринципиальных)? В Главе 10 я заметил, что если бы мы построили такого Гёру или если бы кто-то нам его дал, мы могли бы определять истинность или ложность совершенно любой теоретико-числовой гипотезы. Чтобы это сделать, нам нужно было бы лишь перевести гипотезу Г в формулу ПМ, вычислить ее число Гёделя г (нехитрая задача) и затем спросить Гёру: «Число г принципиальное или нахальное?» Если Гёру возвращается с ответом «г принципиальное», мы объявляем: «Раз г принципиальное, гипотеза Г доказуема и потому истинна»; если же Гёру возвращается с ответом «г нахальное», тогда мы объявляем: «Раз г нахальное, гипотеза Г недоказуема и потому ложна». И поскольку Гёру всегда (мы так условились) выдает нам один или другой из этих ответов, мы можем просто расслабиться и позволить ему решать математические загадки любого уровня сложности, какие мы только сможем придумать.

Это прекрасный сценарий для решения всех задач одним лишь маленьким устройством, но, к сожалению, теперь мы можем увидеть, что в нем есть губительный изъян. Гёдель открыл нам, что в ПМ (на самом деле в любой формальной аксиоматической системе вроде ПМ) между истиной и доказуемостью лежит глубокая бездна. То есть, увы, есть много истинных утверждений, которые нельзя доказать. Так что, если формула ПМ не является теоремой, вы не можете считать это верным признаком того, что она ложна (хотя, к счастью, если формула является теоремой, это верный признак того, что она истинна). Так что даже если Гёру работает точно так, как обещалось в рекламе, и всегда выдает верный ответ «да» или «нет» на любой вопрос вида: «Число n принципиальное?», он все же не сможет ответить на любой наш математический вопрос.

Пусть и не такой информативный, как мы надеялись, Гёру все же был бы славной машинкой в арсенале; но оказывается, что даже это не наш расклад. Надежного разделителя на принципиальное/нахальное вообще не может существовать. (Я не буду тут вдаваться в детали, но их можно найти во множестве текстов по математической логике или вычислимости.) Похоже, что все наши мечты вдруг решили разом обрушиться – и в некотором смысле именно это случилось в 1930-х, когда впервые была обнаружена великая пропасть между абстрактным понятием истины и механическими путями установления истины и поразительный масштаб этой бездны начал доходить до сознания людей.

Один из последних гвоздей в гроб мечтаний математиков в этой сфере вбил логик Альфред Тарский, когда он показал, что не существует даже способа выразить в нотации ПМ утверждение «n является числом Гёделя истинной формулы теории чисел». Открытие Тарского означало, что, хотя существует бесконечное множество чисел, которые соответствуют истинным утверждениям (при использовании некоторой особой гёделевской нумерации), и дополняющее его бесконечное множество чисел, которые соответствуют ложным утверждениям, нет никакой возможности представить это различие как теоретико-числовое. Другими словами, множество всех чисел ППФ разделено на две взаимодополняющие части по дихотомии истина/ложь, но разделительная черта настолько специфична и неуловима, что ее нельзя охарактеризовать никаким математическим образом.

Все это может выглядеть ужасно извращенным, но если так, это чудесная извращенность, которая раскрывает глубину вековых стремлений человечества в математике. Наш общий поиск математической истины показывает себя как поиск чего-то неописуемо зыбкого, и потому, в некотором смысле, священного. Мне снова вспоминается, что имя Гёдель содержит в себе слово «Бог» – и кто знает, какие еще загадки скрываются в этих двух точках сверху?

Как показала вышеописанная экскурсия, странные петли в математической логике обладают очень удивительными свойствами, включающими то, что походит на своего рода перевернутую причинность. Но это вовсе не первый раз, когда мы в этой книге сталкиваемся с перевернутой причинностью. Это явление проглядывало в наших дискуссиях о Столкновениуме и человеческом мозге. Мы заключили, что эволюция предназначила человеческим существам быть воспринимающими созданиями – созданиями, которые фильтруют мир, разделяя его на макроскопические категории. Соответственно, нам суждено описывать то, что происходит с нами, включая то, что делают другие люди и что делаем мы сами, не в терминах лежащей в основе всего физики частиц (которая на много порядков отдалена от нашего ежедневного восприятия и от знакомых нам категорий), а в терминах таких абстрактных и нечетко определенных высокоуровневых паттернов, как матери и отцы, друзья и любовники, продуктовые магазины и кассы, мыльные оперы и реклама пива, безумцы и гении, религии и стереотипы, комедии и трагедии, обсессии и фобии, и, конечно, убеждения и желания, надежды и опасения, страхи и сны, амбиции и зависти, преданности и ненависти, и многие, многие другие паттерны, которые от микромира физической причинности отделяют миллионы метафорических миль.

Отсюда получается любопытная перевернутость нашего обычного человеческого восприятия мира: мы созданы, чтобы воспринимать «большие вещи» вместо «маленьких вещей», хотя, похоже, настоящие двигатели реальности расположены именно в микросфере. Тот факт, что наши умы видят лишь высокий уровень, полностью игнорируя низкий уровень, напоминает мне о возможностях высокоуровневого видения, которое нам открыл Гёдель. Он нашел способ взять колоссально длинную формулу ПМ (KG или ее родственника) и прочесть ее в краткой, легко воспринимаемой манере («KG не имеет доказательства в ПМ»), вместо того чтобы читать ее как низкоуровневое числовое утверждение, что определенное громадное целое число обладает определенным эзотерическим рекурсивно определенным теоретико-числовым свойством (непринципиальностью). Пока стандартное низкоуровневое прочтение строки ПМ лежит на поверхности для всеобщего обозрения, понадобился гений для того, чтобы вообразить, что параллельно с ним может существовать высокоуровневое значение.

Напротив, для создания, которое думает мозгом (или Столкновениумом), читать его собственную мозговую активность на высоком уровне естественно и просто (например: «Я помню, в каком ужасе я был, когда бабушка отвела меня посмотреть “Волшебника страны Оз”»), тогда как невидимая и не вызывающая подозрений низкоуровневая активность, которая поддерживает высокий уровень (бесчисленные нейротрансмиттеры, скачущие как ненормальные через синаптическую щель, или симмы, миллиардами молча влетающие друг в друга), полностью спрятана. Мыслящее создание не знает почти ничего о субстрате, который позволяет этому мышлению случиться, и тем не менее оно знает все о символической интерпретации мира и очень тесно знакомо с тем, что оно называет «Я».

Редкий мыслитель стал бы обесценивать свои повседневные, знакомые символы и свое вездесущее ощущение «Я» и занялся бы дерзкими измышлениями, что где-то физически внутри его черепа (или Столкновениума) может находиться тайный, скрытый, нижний уровень, наполненный неким невидимым бурлением, которое не имеет ничего общего с его символами (или симмболами), но как-то задействует мириады микроскопических крупиц, которые самым загадочным образом начисто лишены символических качеств.

Если так думать о человеческой жизни, кажется довольно любопытным, что мы осознали наш мозг в высокоуровневых, нефизических терминах (вроде надежд и убеждений) задолго до того, как мы осознали его в низкоуровневых невральных терминах. (На самом деле многие люди никогда не вступают в контакт со своими мозгами на этом уровне.) Если бы в случае «Принципов математики» все происходило аналогичным образом, то осознание высокоуровневого гёделевского значения определенных формул ПМ сильно предвосхитило бы осознание их куда более базовых расселовских значений, но это немыслимый сценарий. В любом случае мы, люди, эволюционировали, чтобы воспринимать и описывать себя в высокоуровневых менталистских терминах («Я надеюсь прочесть “Евгения Онегина” следующим летом»), а не в низкоуровневых физикалистских терминах (представьте невообразимо длинный список состояний всех нейронов, ответственных за ваше намерение прочесть «Евгения Онегина» следующим летом), хотя человечество коллективно понемногу движется в направлении к последнему.

Такие менталистские понятия, как «убеждение», «надежда», «вина», «зависть» и прочее, возникли за целую вечность до того, как человек задумался о попытках обосновать их как повторяющиеся, узнаваемые паттерны в некотором физическом субстрате (в живом мозге, рассмотренном на мелкозернистом уровне). Тенденция медленно продвигаться от интуитивного понимания на высоком уровне к научному пониманию на низком уровне напоминает мне о том, что абстрактное представление о гене как о базовой единице передачи наследственности от родителя к потомку было смело постулировано и затем внимательно изучалось в лабораториях за много десятилетий до того, как для него было найдено некое «твердое» физическое обоснование. Когда микроскопические структуры, которые позволили физической «картине» привязаться к абстрактному представлению, были наконец обнаружены, они оказались крайне неожиданными сущностями: ген представлял собой средней длины отрезок очень длинной струны, закрученной спиралью, сделанной из всего лишь четырех видов молекул (нуклеотидов), которые следовали один за другим и образовывали цепочку длиной в миллионы единиц.

А затем чудесным образом оказалось, что химический состав этих четырех молекул в некотором смысле идентичен – в контексте наследования самым главным были их только что открытые информативные свойства, а не традиционные физико-химические. То есть надлежащее описание того, как работает наследование и воспроизведение, в большой степени могло абстрагироваться от химии, сохраняя лишь высокоуровневую картину процесса информационных манипуляций.

В сердце этого процесса информационных манипуляций лежала высокая абстракция под названием «генетический код», которая отображала любое три-нуклеотидное «слово» (или «триплет») из возможных шестидесяти четырех на одну из двадцати разных молекул, принадлежащих к совершенно постороннему семейству химических веществ (аминокислоты). Другими словами, глубокое понимание генов и наследования возможно, только если вы тесно знакомы с высокоуровневым отображением – посредником в передаче значения. Это должно звучать знакомо.

Если вы хотите понимать, что происходит в биологической клетке, вам нужно научиться думать на новом информационном уровне. Хотя теоретически одной физики и достаточно, ее не хватит для разговора о жизнеспособности. Очевидно, что элементарные частицы заботятся о себе, вовсе не заботясь об информационных уровнях биомолекул (не говоря о человеческих категориях восприятия, абстрактных убеждениях, «Я», патриотизме или горячем желании со стороны особенно громадной агломерации биомолекул сочинить набор из двадцати четырех прелюдий и фуг). Из всех этих элементарных частиц, которые занимаются микроскопическими делами, возникают макроскопические события, которые и приключаются с биосуществами.

Однако, как я упоминал ранее, если вы решите сосредоточиться на уровне частиц, вы не сможете провести четкую границу, отделяющую сущность вроде клетки или свиньи от остального мира, в котором они находятся. Понятия вроде «клетки» или «свиньи» незначительны на таком низком уровне. Законы физики элементарных частиц не уважают такие понятия, как «свинья», «клетка», «ген» или «генетический код», и даже понятие «аминокислоты». Законы физики элементарных частиц задействуют только частицы, а более крупные макроскопические границы, проведенные для удобства мыслящих существ, не более значимы для них, чем границы избирательных участков для бабочек. Электроны, фотоны, нейтрино и так далее проносятся сквозь такие искусственные границы без малейших угрызений совести.

Если вы последуете маршрутом частиц, вам придется идти до конца, а это, к сожалению, означает выйти далеко за пределы одной свиньи. Это подразумевает принять в расчет все частицы всех членов свиного семейства, все частицы хлева, в котором они живут, грязи, в которой они валяются, фермера, который их кормит, атмосферы, которой они дышат, капель дождя, которые на них падают, раскатов грома, которые заставляют барабанные перепонки свиней резонировать, частицы всей земли, всего солнца и космического радиоактивного фона, который пропитывает всю Вселенную и распространяется во времени вплоть до Большого взрыва, и так далее. Это слишком масштабная задача для конечных ребят вроде нас, так что нам приходится довольствоваться компромиссом: смотреть на вещи не на таком всеобъемлющем, не на таком детализированном уровне, но (к счастью для нас) на уровне, более простом для понимания – на информационном уровне.

На этом уровне биологи говорят и думают о том, что означают гены, а не сосредотачиваются на их традиционных физико-химических свойствах. И они безоговорочно принимают тот факт, что этот новый «скупой и скромный» образ рассуждений предполагает, что гены, благодаря их информативным свойствам, обладают собственными причинными свойствами – или, иными словами, что определенные крайне абстрактные широкомасштабные события или положения дел (например, высокоуровневая регулярность, с которой золотистые ретриверы склонны быть очень нежными и дружелюбными) могут быть правомерно привязаны к значениям молекул.

Для людей, которые напрямую взаимодействуют с собаками, а не с молекулярной биологией, такого рода вещи сами собой разумеются. Собачники постоянно говорят о темпераменте и ментальных склонностях той или иной породы, как будто все это совершенно оторвано от физики и химии ДНК (не говоря о более тонком физическом уровне, чем ДНК), как будто это располагается на чисто абстрактном уровне «черт характера, присущих породам собак». И поразительно то, что собачники в не меньшей степени, чем молекулярные биологи, могут прекрасно ладить друг с другом, говоря и думая таким образом. Это действительно работает! В самом деле, если бы они (или молекулярные биологи) попытались делать это чисто физическим или чисто молекулярно-биологическим образом, они бы немедленно увязли в бесконечных деталях невообразимого количества взаимодействий микросущностей, составляющих собак и их гены (не говоря об остальной Вселенной).

Итог всего этого в том, что наиболее насущный способ говорить о собаках и свиньях, по словам Роджера Сперри, оперирует высокоуровневыми сущностями, которые безнаказанно помыкают низкоуровневыми сущностями. Вспомните, что именно неосязаемое, абстрактное свойство простоты числа 641 опрокидывает твердые, вещественные кости домино, расположенные в «простом отрезке» Доминониума. Что это, если не обратная причинность; и она напрямую приводит нас к заключению, что самый эффективный способ думать о мозге, в котором есть символы – и для большинства задач самый истинный способ, – это думать, что всеми микроштуками внутри их помыкают идеи и желания, а не наоборот.

По самой сути нашей природы мы, люди, плаваем в мире знакомых и привычных, но довольно трудноопределяемых абстрактных паттернов вроде: «фастфуд» и «томатный сок», «пошлость» и «пришибленность», «рождественские скидки» и «отделы обслуживания клиентов», «сумасбродные затеи» и «опасные типы», «больные на голову» и «слабые места», «верные успехи» и «конечные итоги», «пустые разговоры» и «каторжный труд», «грязные приемы» и «одноразовые контейнеры», «сольные концерты» и «редкие сволочи», «притворное равнодушие» и «мыльные оперы», «обратная связь» и «честная игра», «цели» и «ложь», «страхи» и «сны», «она» и «он» – и, в конце концов, «ты» и «я».

Хотя я и поставил все эти вещи в кавычки, я говорю не о словах и не о наблюдаемых в мире явлениях, на которые эти выражения «указывают». Я говорю о понятиях в моем и вашем сознании, которые эти термины обозначают, – или, возвращаясь к старому термину, о соответствующих символах в нашем мозге.

Своим, смею надеяться, занимательным списком (до которого я урезал куда более длинный) я пытаюсь передать атмосферу повседневной ментальной реальности большинства взрослых людей – обыденные символы, которые могут пробудиться в нашем мозгу, когда мы проживаем наш обычный день, говорим с друзьями и коллегами, стоим на светофоре, слушаем передачу по радио, листаем журналы в приемной у стоматолога и так далее. Мой список – случайная прогулка по ежедневному ментальному пространству, и я составил его, чтобы передать ощущение явлений, которым мы доверяем и которые мы ценим очень сильно (притворное равнодушие и сумасбродные затеи для многих из нас весьма реальны), в отличие от запретного и недоступного уровня кварков и глюонов, или лишь чуть более доступного уровня генов, рибосом и РНК – уровней «реальности», о которых мы можем разглагольствовать сколько угодно, но всерьез думают и говорят о них единицы.

И все же список, пусть он и выглядит сколь угодно реальным, наполнен неясными, размытыми, невероятно туманными абстракциями. Можете себе представить точное определение хотя бы одной из этих вещей? Что это за качество такое – «пошлость»? Можете объяснить его детям? И пожалуйста, приведите мне пример алгоритма распознавания, который бы безошибочно определял паттерн сволочей!

В качестве простой иллюстрации того, как глубоко наше мышление гармонирует с размытыми, смутными категориями макромира, возьмите любопытный факт, что логики – люди, которые профессионально пытаются выписать железные и крайне четкие правила логического вывода, с безукоризненной точностью применимые к языковым выражениям, – для своих канонических примеров фундаментальной, вечной истины очень редко прибегают к уровню частиц и полей, если прибегают вообще. Вместо этого их самые распространенные примеры «истин» – это, как правило, предложения, которые используют совершенно размытые категории – предложения вроде: «Снег белого цвета», «Вода мокрая», «Холостяки – это неженатые мужчины» и «Коммунизм в Китае в ближайшие годы либо ждут, либо не ждут большие неприятности».

Если вы думаете, что эти предложения выражают четкую истину, просто подумайте еще немного… Что такое в действительности «снег»? Это настолько же четкая категория, как «шах и мат» или «принципиальное число»? И что конкретно означает «мокрый»? Никакой неясности, верно? Что насчет «неженатого» – не говоря уж о «ближайших годах» и «больших неприятностях»? Да здесь полно двусмысленностей! И все же, поскольку вот такие классические философские высказывания лежат на уровне, на котором мы привыкли плавать, большинству людей они кажутся куда более реальными (а потому куда более надежными), чем предложения в духе: «Спин электронов равен 1/2», или: «Законы электромагнетизма инвариантны при зеркальном отображении».

Из-за наших сравнительно больших габаритов большинство людей никогда не видели электронов или законов электромагнетизма и не взаимодействовали с ними напрямую. Наше восприятие и наши действия сосредоточены на куда больших, куда более размытых вещах, и глубоко верим мы вовсе не в электроны, а в разные макроскопические объекты, которым мы непрерывно назначаем наши часто или редко используемые ментальные категории (такие, как «фастфуд» и «одноразовые контейнеры» с одной стороны, «слабые стороны» и «отделы обслуживания клиентов» с другой), а также в наблюдаемую причинность, которая будто бы прослеживается между этими большими и размытыми объектами – какой бы смутной и ненадежной она ни была.

Наши самые чуткие догадки о причинно-следственных связях в этом ужасно запутанном мире живых существ однозначно происходят оттого, насколько умело мы разделяем макроуровень на категории. Например, мы можем резко заострить свое внимание на причинах загадочной войны в какой-нибудь отдаленной стране, если вдумчивый комментатор свяжет истоки войны с давним конфликтом между определенными религиозными учениями. С другой стороны, никакого озарения не случится, если физик попробует объяснить войну, говоря, что она случилась из-за триллионов триллионов мгновенных коллизий между эфемерными квантово-механическими крупинками.

Я мог бы продолжать говорить подобные вещи о том, как мы воспринимаем любовные интриги и прочие значительные темы человеческой жизни в терминах неосязаемых ежедневных паттернов крупномасштабного мира, а не в терминах взаимодействий элементарных частиц. Вместо того чтобы заявлять, что квантовая электродинамика является «тем, что вращает наш мир», я бы упомянул такие вечные и неуловимые загадки, как красота, щедрость, сексуальность, ненадежность, верность, зависть, одиночество, и так далее, и так далее, не забыв и о том чудесном трепете двух душ, который мы любопытно именуем «химией», а французы еще более любопытно описывают как avoir des atomes crochus, что означает «иметь переплетенные друг с другом атомы».

Если бы я составлял этот список, это было бы хоть и увлекательным, но простым упражнением, которое бы не сообщило ничего нового. Ключевой момент в том, что мы воспринимаем буквально все в мире на этом уровне и буквально ничего на уровне невидимых компонент, из которых, как мы умом понимаем, мы созданы. Я допускаю, что есть несколько исключений, например наше ясное понимание микроскопических причин заболеваний, а также наш интерес к крошечным взаимодействиям сперматозоида и яйцеклетки, которые порождают новую жизнь, и общеизвестная роль микроскопических факторов в определении пола ребенка – но все это редкие исключения. Общее правило таково, что мы плаваем в мире повседневных понятий и именно они, а не микрособытия, определяют нашу реальность.

Все вышесказанное значит, что лучше всего мы можем понимать наши собственные действия, как и действия других существ, в терминах стабильных, хоть и неосязаемых внутренних паттернов под названием «надежды», «убеждения» и так далее. Но потребность в понимании себя самих простирается куда дальше. Нас неудержимо тянет создать термин, который бы обобщил предполагаемое единство, внутреннюю связность и временную стабильность всех надежд, убеждений и желаний, которые находятся внутри нашего черепа, – и с ранних лет мы узнаем, что этот термин называется «Я». И вскоре эта высокая абстракция выходит из-за кулис и становится наиболее реальной сущностью во Вселенной.

Насколько мы убеждены, что войны и любовные интриги обусловлены идеями и эмоциями, а не частицами, настолько же мы убеждены, что наши действия обусловлены нашим «Я». Великий Помыкатель внутри и снаружи наших тел – это наше «Я», тот самый удивительный шарик, чью гладкость, плотность и размер мы безошибочно ощущаем внутри мутной коробки наших разнообразных надежд и желаний.

Это, конечно, была отсылка к Эпи – несуществующему шарику в коробке с конвертами. Но иллюзия «Я» куда более тонкая и строптивая, чем иллюзия шарика, созданная множеством совпадающих слоев бумаги и клея. Откуда происходит упорность этой иллюзии? Почему она отказывается уходить, сколько бы в нее ни бросались «серьезной наукой»? Пытаясь ответить на эти вопросы, я теперь сосредоточусь на странной петле, которая создает «Я»: где она находится, как возникает и как стабилизируется.

Начнем с того, что у всех нас странная петля нашего уникального «Я» находится внутри мозга. Соответственно, у каждого нормального человеческого существа внутри черепа скрывается одна такая петля. Впрочем, беру эти слова назад, поскольку в Главе 15 я решительно увеличу это число. И все же для начала можно сказать, что эта петля примерно одна.

Когда я ссылаюсь на «странную петлю внутри мозга», имею ли я в виду физическую структуру – некоторую осязаемую замкнутую кривую, может быть, схему, составленную из прицепленных друг за другом нейронов? Можно ли эту нейронную петлю аккуратно вырезать, проведя операцию на мозге, и выложить на всеобщее обозрение на стол как изысканное жемчужное ожерелье? И станет ли после этого человек, чей мозг «обезпетлили (или лишили петли)», бессознательным зомби?

Нет нужды говорить, что я вряд ли имею это в виду. Странная петля, создающая «Я», настолько же определенный и извлекаемый физический объект, насколько петля обратной аудиосвязи – это осязаемый объект, обладающий массой и диаметром. Такая петля может существовать «внутри» аудитории, но то, что она физически локализована, еще не значит, что ее можно поднять и взвесить, не говоря уже о том, чтобы измерить такие ее параметры, как температура и толщина! «Я»-петля, как и петля обратной аудиосвязи, – это абстракция; но абстракция, которая для созданий вроде нас, созданий с высокими показателями на ханекометре, кажется необычайно реальной, почти физически ощутимой.

Как и Столкновениум (как и ПМ), мозг можно рассматривать на по крайней мере двух уровнях – нижний уровень будет включать очень маленькие физические процессы (в которые, вероятно, вовлечены частицы или, может, нейроны – как хотите), а верхний уровень будет включать обширные структуры, выборочно возбуждаемые восприятием, которые в этой книге я называю символами и которые являются структурами нашего мозга, составляющими категории.

Среди бессчетных тысяч символов в репертуаре нормального человеческого существа некоторые куда более часто употребимы и доминантны, чем другие, и одному из таких довольно произвольно выпало имя «Я» (по крайней мере, в русском языке). Когда мы говорим о других людях, мы говорим о них в терминах их амбиций, привычек, симпатий и антипатий, и нам, соответственно, необходимо для каждого из них сформулировать аналог «Я», который находится, естественно, внутри их черепа, а не нашего. Этот аналог нашего «Я», конечно, обретает множество ярлыков, которые зависят от контекста – например, «Дэнни» или «Моника», «ты», «он» или «она».

Процесс восприятия нашей самости, которая взаимодействует с остальной Вселенной (включающей в себя в первую очередь конечно, нашу семью, друзей, любимые музыкальные произведения, любимые книги, фильмы и так далее), продолжается всю нашу жизнь. Соответственно, символ «Я», как и все символы в нашем мозгу, вначале маленький и простой, но он растет, растет и растет и в итоге становится самой главной абстрактной структурой, находящейся в нашем мозгу. Но в каком месте она находится? Она не находится ни в одной конкретной точке; она всюду, поскольку ей нужно включать в себя столь многое о столь многом.

Мой само-символ[21], в отличие от такового моей собаки, простирается довольно достоверно, хоть и весьма выборочно, далеко (и будто бы бесконечно) в прошлое моего существования. Этот фантастический скачок сложности между другими животными и нами, людьми, обеспечен нашей бесконечно расширяемой системой категорий, благодаря которой мы можем выстраивать эпизодическую память – гигантское хранилище наших воспоминаний о событиях, маленьких и больших, простых и сложных, которые случались с нами (и нашими друзьями, членами нашей семьи, персонажами книг, фильмов и газетных статей и так далее до бесконечности) на протяжении десятилетий.

Похожим образом мой само-символ, повинуясь страхам и снам, напряженно, но не особо уверенно вглядывается в плотный туман моего будущего существования. Моя обширная эпизодическая память прошлого вместе со своим двойником, нетвердо указывающим на то, что только должно случиться (думаю, могу назвать его моим эпизодическим проектором), дополнительно приукрашенная фантастическим талмудом альтернативных версий «сослагательных повторений» бесконечного числа эпизодов («если бы только X произошло…»; «как удачно, что Y так и не случилось…»; «было бы здорово, не правда ли, если бы случилось Z…» – а не назвать ли мне это эпизодическим сослагателем?), создают бесконечный коридор зеркал, в котором и заключается мое «Я».

Раз мы воспринимаем не взаимодействие частиц, а макроскопические паттерны, в которых определенные вещи по неясным причинам помыкают другими определенными вещами, и раз Великий Помыкатель внутри и снаружи наших тел – это наше «Я», и раз наши тела помыкают остальным миром, нам не остается ничего, кроме как заключить, что фишка останавливается на нашем «Я». Каждому из нас «Я» кажется истоком всех наших действий, всех наших решений.

Разумеется, это лишь одна сторона истины, поскольку она полностью пренебрегает той точкой зрения, в которой мир вращается благодаря обезличенной физике микрообъектов, но это удивительно надежное и жизненно необходимое искажение. Эти два свойства наивной, нефизической точки зрения – ее надежность и необходимость – еще плотнее встраивают ее в систему наших убеждений, пока мы проходим путь от младенчества сквозь детство к зрелому возрасту.

Я могу добавить, что «Я» специалиста по физике элементарных частиц ничуть не менее закоснелое, чем «Я» писателя или работника обувного магазина. Глубоко освоенная физика ничуть не поможет отменить десятилетия промывки мозгов культурой и языком, не говоря о миллионах лет подготовительной работы эволюции человека. Понятие «Я», будучи ни с чем не сравнимым по эффективности условным обозначением, для нас незаменимый толковательный инструмент, а не какой-то необязательный костыль, который можно радостно выкинуть за борт, когда мы становимся достаточно умудренными наукой.

Что позволило человеческому мозгу стать кандидатом на размещение петли саморепрезентации? Почему мозг мухи или комара не был столь же подходящим кандидатом? Почему, если на то пошло, не бактерия, не яйцеклетка, не сперматозоид, не вирус, не куст помидора, не помидор и не карандаш? Ответ наверняка ясен: человеческий мозг – это репрезентативная система, которая не знает границ расширяемости и гибкости ее категорий. Мозг комара – это, напротив, крошечная репрезентативная система, которая практически не содержит категорий, а о гибкости и расширяемости тут и речи не идет. Очень маленьким репрезентативным системам, как у бактерий, яйцеклеток, сперматозоидов, растений, термостатов и так далее, недоступны радости саморепрезентации. А помидор и карандаш и вовсе не репрезентативные системы, так что для них это конец истории. (Прости, помидорчик! Прости, карандашик!)

Итак, человеческий мозг серьезно претендует на то, чтобы обладать богатой обратной петлей восприятия, а значит, и богатой саморепрезентацией. Но в какие циклы восприятия мы вовлечены? Наша жизнь начинается с самой элементарной разновидности обратной связи о нас самих, которая побуждает нас формулировать категории для наших самых очевидных частей тела, и, основываясь на этой базе, мы вскоре развиваем ощущение нашего тела как гибкого физического объекта. В то же время, получая награду за одни действия и наказание за другие, мы начинаем развивать более абстрактные ощущения «хорошего» и «плохого», а также понятия вины и гордости, и в нас начинает укореняться ощущение самих себя как абстрактных существ, которые обладают силой решать, что должно произойти (вроде того, чтобы продолжать бежать вверх по крутому холму, даже когда наши ноги умоляют нас перейти на шаг).

Для нас в детстве крайне важно как можно лучше отточить свой развивающийся само-символ. Мы хотим (нам нужно) узнать свое место среди всевозможных социальных иерархий и классов, и порой мы узнаем эти вещи, даже если не хотели их знать. Например, нам всем когда-то говорили, что мы «милые»; однако у некоторых из нас это послание закрепилось куда надежнее, чем у других. Таким же образом мы узнаем, что мы «симпатичные», «доверчивые», «шаловливые», «застенчивые», «избалованные», «смешливые», «ленивые», «особенные» и какие угодно еще. На наш растущий само-символ налипают дюжины таких ярлыков и понятий.

Пока мы получаем море разного опыта, значительного и не очень, наша репрезентация этого опыта тоже нарастает на наш само-символ. Конечно, скажем, воспоминание о поездке в Гранд-Каньон будет связано в нашем мозгу не только с нашим само-символом, но и со многими другими символами, но эта связь обогащает наш само-символ и усложняет его представление.

Мой само-символ оформляется и оттачивается непрерывно, без устали, день за днем, мгновение за мгновением – и, в свою очередь, день за днем он провоцирует уйму внешних действий. (Или так для него выглядит причинность, поскольку он воспринимает мир на этом уровне, а не на микроуровне.) Он видит им же выбранные действия (толчки, броски, крики, смех, шутки, подначки, поездки, книги, мольбы, угрозы и т. д.), которые заставляют всевозможные объекты в его окружении реагировать сильно или слабо, и он усваивает эти последствия в терминах своих крупнозернистых категорий (выбирать степень зернистости ему не приходится). Путем бесконечных случайных исследований такого рода, мой само-символ медленно приобретает емкое и важное осознание своей способности выбора и совершения действий в обширном и многообразном, частично предсказуемом мире.

Чуть больше конкретики: я бросаю баскетбольный мяч в кольцо, и благодаря полчищам микроскопических событий в моих руках, пальцах, вращении мяча, воздухе, ободке кольца и так далее, о которых я не имею представления, я либо промахнусь, либо забью мяч. Эта крошечная проба мира, повторенная сотни или тысячи раз, все более точно информирует меня о моем уровне игры в баскетбол (а также помогает мне определить, нравится ли мне этот вид спорта). Ощущение моего навыка – это, конечно, очень крупнозернистая выжимка из миллиардов мелкозернистых фактов о моем теле и мозге.

Похожим образом мои социальные действия вызывают реакцию со стороны других разумных существ. Эти реакции отскакивают обратно ко мне, и я воспринимаю их в терминах моей библиотеки символов, и таким образом я косвенно воспринимаю себя через мое влияние на других. Я выстраиваю свое ощущение того, кем я являюсь в чужих глазах. Мой само-символ сплавляется из того, что вначале было пустотой.

Однажды утром, когда мне было лет шесть, я, призвав всю свою смелость, поднялся во время знакомства первоклашек и гордо объявил: «Я умею улыбаться как Хопалонг Кэссиди!» (Я не помню, как я уверился в том, что обладаю этим грандиозным навыком, но я был уверен в этом как ни в чем другом.) Затем в подтверждение я сверкнул этой очаровательной отработанной улыбкой перед всем классом. И, надо же, в моей эпизодической памяти много десятилетий спустя остался яркий след акта моей решимости, но, к сожалению, у меня есть только смутные воспоминания о том, как отреагировала моя учительница, мисс Макмэн, милая женщина, которую я обожал, и мои маленькие одноклассники – хотя их совместная реакция, какой бы она ни была, точно оказала формирующее влияние на мои ранние годы, то есть и на мое постепенно растущее, медленно стабилизирующееся «Я».

То, что мы делаем – что наше «Я» велит нам делать, – имеет последствия, порой позитивные, порой негативные, и с течением дней и лет мы пытаемся сформировать и вылепить наше «Я» таким образом, чтобы оно перестало приводить нас к негативным последствиям и стало приводить к позитивным. Мы видим, возымела улыбка Хопалонга Кэссиди успех или провалилась, и только в первом случае мы, скорее всего, щегольнем ею еще раз. (Я не демонстрировал ее с первого класса, если честно.)

Когда мы становимся чуть старше, мы наблюдаем, как наши шутки терпят фиаско или вызывают восторженный смех, и в зависимости от результатов мы либо меняем стиль нашего юмора, либо проводим более жесткий отсев, а может, и то и другое. Мы также пробуем разные стили одежды и учимся читать между строк реакции других людей на то, как она на нас смотрится. Когда нам выговаривают за мелкую ложь, мы либо решаем больше не врать, либо учимся врать более искусно, и мы встраиваем наше новое знание о степени нашей честности в наш само-символ. Что работает для лжи, работает, очевидно, и для хвастовства. Большинство из нас подстраивают свой язык под разные общественные нормы, где-то более тщательно, где-то менее. Уровней сложности бесконечно много.

Более века клинические психологи пытались понять природу этой странной скрытой структуры, плотно запертой в глубине каждого из нас, и некоторые из них писали о ней с большим пониманием. Несколько десятилетий назад я прочел пару книг психоаналитика Карен Хорни, и они оставили меня под длительным впечатлением. Например, в своей книге «Наши внутренние конфликты» Хорни говорит об «идеализированном образе», который мы создаем о самих себе. Хотя ее первичный фокус был на том, как мы страдаем от неврозов, ее слова можно применить куда шире.

Хорни, очевидно, говорит не об осознании человеком своих крайне поверхностных черт вроде роста или цвета волос и не о понимании таких пустяковых абстракций, как род своей деятельности и количество получаемого от нее удовольствия, а о (неизбежно искаженном) образе глубочайших черт своего характера, своем месте во всевозможных мутных социальных иерархиях, своих величайших достижениях и неудачах, своих удовлетворенных и неудовлетворенных потребностях и так далее – об образе, который человек формирует на протяжении всей жизни. Ее внимание в этой книге направлено на те аспекты этого образа, которые для нас иллюзорны и потому имеют тенденцию наносить вред, но сама структура, в которой имеют место такие невротические искажения, куда шире. Эта структура и есть то, что я здесь называю «само-символ» или просто «Я».

Более ранняя книга Хорни «Самоанализ» посвящена сложной задаче, в ходе которой человек пытается изменить собственные невротические склонности, что неизбежно ведет к довольно парадоксальному явлению – его «Я» пытается глубоко изменить самое себя. Сейчас не время для того, чтобы погружаться в такие затейливые проблемы, но я вкратце упоминаю о них, поскольку это может помочь читателям вспомнить о безмерной психологической сложности, которая лежит в основе человеческого существования.

Позвольте мне подытожить вышесказанное в чуть более абстрактных терминах. Огромное количество того, что мы называем «Я», в определенный момент коллективно порождает внешнее действие, как камень, брошенный в пруд, порождает расходящиеся круги. Вскоре мириады последствий наших действий начинают отскакивать обратно к нам, как возвращается первая волна ряби, отразившись от берегов пруда. То, что мы получаем обратно, дает нам шанс воспринять, что же натворило наше постепенно преобразующееся «Я». Миллионы крошечных отраженных сигналов сваливаются на нас снаружи, не важно, визуально, на слух, тактильно или как-то еще, и, приземлившись, они вызывают внутренние волны вторичных и третичных сигналов в нашем мозгу. Наконец, этот вихрь сигналов сужается до пригоршни активированных символов – крошечного набора тщательно отобранных категорий, составляющих крупнозернистое понимание того, что мы только что сделали (например: «Черт! Я своим броском на волосок промахнулся!» или, может, «Ого, моя новая прическа его зацепила!»).

И таким образом нынешнее «Я» – самый актуальный набор воспоминаний, устремлений, страстей и смятений – путем вмешательства в обширный, непредсказуемый мир объектов и других людей высекает искру быстрой обратной связи, которая, впитавшись в нас в виде символьной активности, порождает микроскопически измененное «Я»; и так это случается снова и снова, мгновение за мгновением, день за днем, год за годом. Таким образом, через петлю символов, запускающих действия, и отголосков, возбуждающих символы, абстрактная структура, которая являет собой нашу сокровенную суть, медленно, но верно развивается, и в процессе все прочнее закрепляется в нашем сознании. В самом деле, с течением лет «Я» уточняется и стабилизируется так же неминуемо, как визг петли обратной аудиосвязи неминуемо выравнивается и стабилизируется на естественной частоте колебаний системы.

И снова время аналогий! Я хочу еще раз обратиться к миру обратной видеосвязи, поскольку у многого из описанного выше есть эквивалент в этой более простой области. Событие происходит перед камерой и, следовательно, отправляется на экран, но в упрощенном виде, поскольку непрерывные формы (формы с очень мелким зерном) отображаются на сетке дискретных пикселей (крупнозернистое средство). Новый экран воспринимается камерой и отправляется обратно, и так по кругу. В результате всего этого на экране появляется одна легко воспринимаемая целостная форма – некий устойчивый, но уникальный, прежде невиданный завиток.

Так это происходит и со странной петлей, создающей человеческое «Я», только с одним ключевым отличием. В телеустановке, как мы наблюдали ранее, ни на одном этапе внутри петли не происходит никакого восприятия – только передача и получение самих пикселей. Телевизионная петля – это не странная петля, это просто петля обратной связи.

В любой же странной петле, которая порождает человеческую самость, напротив, перескакивающие между уровнями акты восприятия, абстрагирования и категоризации – это ключевые, необходимые элементы. Именно скачок вверх от чистых стимулов до символов насыщает петлю «странностью». Итоговая целостная «форма» личности человека – так сказать, «стабильный завиток» странной петли, составляющей его «Я», – поступает не в безразличную, нейтральную камеру; она воспринимается в высоко субъективной манере путем активных процессов категоризации, ментального воспроизведения, размышления, сравнения, построения гипотез и суждений.

Пока вы читали анекдот про мою бравую попытку улыбки в стиле Хопалонга Кэссиди во время «покажи и расскажи» в первом классе, возможно, в вашем сознании промелькнул вопрос: «Почему Хофштадтер снова упускает из виду элементарные частицы?» А может, и не промелькнул. Надеюсь на последнее! Правда же, почему вдруг такая странная мысль должна возникнуть у здравого человека, который читает этот пассаж (включая самых упорных специалистов по физике элементарных частиц)? Даже самое призрачное, самое беглое упоминание физики элементарных частиц в том контексте выглядело бы неуместным абсурдом, потому что каким вообще образом глюоны, мюоны, протоны и фотоны должны быть как-то связаны с маленьким мальчиком, который подражает своему кумиру, Хопалонгу Кэссиди?

Хоть уйма частиц, несомненно, непрерывно клокотала «где-то там» в мозгу маленького мальчика, они были такими же невидимыми, как и мириады симмов, сталкивающихся в Столкновениуме. Роджер Сперри (мой более поздний кумир, чьи труды, если бы я только прочел и понял их в первом классе, могли сподвигнуть меня встать и смело заявить одноклассникам: «Я умею философствовать как Роджер Сперри!») дополнительно указал бы на то, что частицы в мозгу маленького мальчика обслуживали (то есть ими помыкали) куда более высокоуровневые символические события, в которых участвовало «Я» мальчика и в которых оно формировалось. По мере того, как это «Я» усложнялось и становилось все реальнее для себя самого (то есть все более необходимым для стараний мальчика категоризировать и понять никогда не повторяющиеся события в его жизни), шансы, что любой другой, лишенный «Я» путь понимания мира мог бы возникнуть и состязаться с ним, сравнялись с нулем.

В то же время, пока я сам все больше привыкал к тому, что это «Я» отвечает за мои действия, мои родители и друзья все сильнее убеждались в том, что «там, внутри» действительно было что-то очень правдоподобное (иными словами, что-то похожее на шарик, что-то с собственными марками «твердости», «упругости» и «формы»), что заслуживает называться «ты», или «он», или «Дугги», и что также заслуживает называться «Я» со стороны Дугги – и так, опять же, ощущение реальности этого «Я» укреплялось снова и снова, тысячами способов. К тому времени, как мозг провел в этом теле пару лет, «Я» закрепилось в нем настолько, что надеяться изменить это было уже немыслимо.

И все же было ли это «Я», несмотря на его чрезвычайную стабильность и кажущееся удобство, реальной вещью или все-таки просто удобным мифом? Я думаю, нам тут понадобится помощь нескольких старых добрых аналогий. Итак, я спрашиваю тебя, дорогой читатель, являются ли температура и давление реальными вещами или они просто фигуры речи? Является ли реальной вещью радуга или ее не существует? Возможно, ближе к сути – был ли «шарик», который я обнаружил в коробке конвертов, реальным?

Что, если бы коробка была запечатана и я бы никак не мог посмотреть на отдельные конверты? Что, если мое знание о коробке с конвертами непременно возникло оттого, что я имел дело с сотней конвертов в ней как с единым целым и невозможно было перемещаться туда и обратно между крупно– и мелкозернистой перспективой? Что, если я бы я даже не знал, что в коробке лежат конверты, а просто думал, что там есть что-то, что можно сжать – податливая масса мягковатой начинки, которую я могу взять рукой, – и что в центре этой мягкой массы было что-то более жесткое на ощупь и, несомненно, сферической формы?

Если вдобавок оказалось бы, что разговор об этом предполагаемом шарике обладает невероятно удобной силой объяснять мою жизнь и если бы, ко всему прочему, у всех моих друзей были подобные картонные коробки и все они говорили бы не переставая – и без всякого скептицизма – о «шариках» внутри их коробок, тогда мне вскоре стало бы невозможно противиться тому, чтобы принять собственный шарик как часть мира и часто упоминать его в своих объяснениях различных явлений этого мира. Правда же, все чудаки, отрицающие существование шарика внутри своих картонных коробок, обвинялись бы в том, что шарики у них заехали за ролики.

И так же дела обстоят в случае с «Я». Поскольку это понятие так аккуратно и эффективно воплощает в себе то, что мы воспринимаем как поистине важные аспекты причинности этого мира, мы не можем перестать привязывать реальность к нашим «Я» и к «Я» других людей – в самом деле, наивысший возможный уровень реальности.

Давайте еще раз вернемся назад и поговорим о комарах и собаках. Есть ли у них что-то вроде символа «Я»? В Главе 1, когда я говорил о «маленьких душах» и «больших душах», я сказал, что это не черно-белая история, а некий уровень на шкале. Так что мы должны спросить, есть ли странная петля – сложная петля обратной связи с нахлестом уровней – в голове у комара? Есть ли у комара богатая символьная репрезентация самого себя, включающая репрезентацию его желаний и сущностей, которые угрожают его желаниям, и есть ли у него саморепрезентация в сравнении с другими личностями? Может ли комар подумать что-то напоминающее «Я могу улыбаться как Хопалонг Кэссиди!» – например, «Я могу кусать как Жужжалия Жаклин»? Думаю, ответ на эти и подобные вопросы вполне очевиден: «Да ни за что на свете!» (из-за невероятно спартанской библиотеки символов в мозгу комара, которая едва ли больше, чем библиотека символов унитаза или термостата), и соответственно, я с чистой совестью отметаю идею о существовании странной петли самости в таком крошечном и хрупком мозгу, как у комара.

С другой стороны, если речь идет о собаках, неудивительно, что я вижу куда больше смысла задуматься о том, что у них есть хотя бы зачатки такой петли. Мало того что в мозгу собаки располагается довольно много тонких категорий (вроде «почтового грузовика» или «вещей, которые я могу поднять и таскать в зубах по дому, не боясь наказания»), у них еще, похоже, есть зачаточное представление о собственных желаниях и желаниях других, будь то другие собаки или другие люди. Собака часто понимает, что хозяин ею недоволен, и машет хвостом в надежде восстановить хорошие отношения. И все же у собаки, явно лишенной свободно расширяемой библиотеки понятий и потому обладающей только зачатками эпизодической памяти (и конечно, совершенно лишенной постоянного хранилища воображаемых будущих событий, выстроенных вдоль мысленной временной оси, не говоря о гипотетических сценариях, окутывающих прошлое, настоящее и даже будущее), саморепрезентация непременно гораздо проще, чем у взрослого человека, и по этой причине у собаки куда более мелкая душа.

Я был крайне впечатлен, когда прочитал про «Стэнли», мобильного робота, разработанного в Стэнфордской лаборатории искусственного интеллекта, который не так давно самостоятельно пересек пустыню Невада, полагаясь лишь на свои лазерные дальномеры, видеокамеру и GPS-навигацию. Я не мог не задаться вопросом: «Как много у Стэнли “Я”?»

В интервью, вышедшем вскоре после триумфального пересечения пустыни, один оптимистичный индустриалист, заведующий научно-исследовательской работой Intel (запомните, что Intel изготовил аппаратное обеспечение бортового компьютера Стэнли), громко заявил: «Deep Blue (шахматный робот IBM, который победил мирового чемпиона Гарри Каспарова в 1997 году) обладал лишь вычислительной мощностью. Он не думал. Стэнли думает».

Что ж, при всем уважении к значимому коллективному достижению, которым является Стэнли, я могу лишь заметить, что эта ремарка есть бесстыдное, чистейшее и наивное надувательство. Я вижу это совершенно иначе. Если и когда Стэнли приобретет способность формировать неограниченно разрастающиеся категории вроде тех, что были в списке в начале этой главы, тогда я буду рад сказать, что Стэнли думает. Однако на данный момент способность пересекать пустыню целым и невредимым кажется мне сравнимой с тем, как муравей может проследовать по напитанной феромонами тропе через пустырь и не погибнуть. Подобную автономность мобильного робота не стоит недооценивать, но это в корне отличается от мышления и в корне отличается от «Я».

В какой-то момент видеокамера Стэнли засекла впереди другого мобильного робота (это был H1, робот-соперник из Университета Карнеги – Меллона), и в итоге Стэнли объехал H1, оставив соперника глотать пыль позади. (Кстати, я старательно избегаю местоимения «он» в этом тексте, хотя в упоминаниях журналистами Стэнли это само собой разумелось, как, возможно, и в лаборатории ИИ, потому как этому средству передвижения дали человеческое имя. К сожалению, такая лингвистическая небрежность служит началом скользкой тропинки, которая скоро приведет нас в абсолютный антропоморфизм.) Это событие, кульминацию всей истории, можно увидеть на видеозаписи, сделанной этой камерой. Понял ли Стэнли в этот критический момент, что другой робот – это существо «вроде него»? Подумал ли он, радостно обгоняя H1: «Не дай бог оказаться в такой ситуации» или, может, «Ага, съел!». Если на то пошло, почему я написал, что Стэнли «радостно обгонял» H1?

Что нужно мобильному роботу, чтобы думать такие мысли и чувствовать такие чувства? Достаточно ли жестко вмонтированной камере Стэнли суметь развернуться, чтобы Стэнли усвоил собственный визуальный образ? Конечно, нет. Это может быть необходимым шагом в долгом процессе обретения «Я», но, как мы знаем на примере кур и тараканов, восприятие частей своего тела еще не порождает самость.

То, чего не хватает Стэнли для обретения «Я» и что, похоже, не являлось частью исследовательской программы разработчиков подвижных роботов, – это глубокое понимание его места в этом мире. Под этим я, разумеется, не подразумеваю расположение робота на поверхности земли, которое с точностью до сантиметра обеспечивается GPS; я подразумеваю богатую репрезентацию собственных действий робота и его отношений с другими роботами, богатую репрезентацию его целей и «надежд». Для этого роботу потребовалась бы полная эпизодическая память о тысячах его переживаний, а также эпизодический проектор (того, что он ожидал бы в своей «жизни», того, на что он надеется и чего боится), а также эпизодический сослагатель, снабжающий его мысли подробностями о его промахах и о том, что бы случилось, обернись все немного иначе.

Итак, Стэнли, роботизированный паровик[24], должен был бы быть способен строить предположения о собственном будущем вроде: «Ох, интересно, вывернет ли H1 специально прямо передо мной, чтобы помешать мне его обойти, или, может, спихнет меня с дороги вон в ту яму? Я бы так сделал на месте H1!» Затем, несколько мгновений спустя, он бы должен был мысленно развить свою гипотезу: «Уф! Я так рад, что H1 не настолько умный, как я боялся, – или, может, H1 просто не такой амбициозный, как я!»

В статье журнала Wired была описана легкая паника в стэнфордской команде разработчиков – когда до соревнования в пустыне оставалось тревожно мало времени, они поняли, что кое-чего еще очень не хватает. В статье буднично говорилось: «Им нужен был алгоритмический эквивалент самосознания», а затем в ней говорилось, что вскоре они действительно достигли этой цели (это заняло у них целых три месяца работы!). Еще раз: когда со всеми расшаркиваниями в сторону важного достижения команды было покончено, нужно было еще осознать, что внутри Стэнли не происходило ничего такого, что заслуживало бы очень нагруженного, очень антропоморфного ярлыка «самосознание».

Петля обратной связи в вычислительной аппаратуре Стэнли достаточно хороша для того, чтобы провести его по длинной пыльной дороге, изъеденной рытвинами и усыпанной неряшливыми цереусами и перекатиполем. Я отдаю ему честь! Но если обратить внимание не только на передвижение, но также на мышление и сознание, то петля обратной связи у Стэнли недостаточно странная – и даже рядом с ней не лежит. Человечеству предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем оно коллективно напишет искусственное «Я».

Возможно, вы недоумеваете, почему я называю выработанную с годами петлю саморепрезентации человеческого существа, как описано в предыдущей главе, странной петлей? Вы принимаете решения, действуете, влияете на мир, получаете обратную связь, встраиваете ее в себя, затем обновленные «вы» принимаете новые решения и так далее, снова и снова. Это, без сомнения, петля – но где же то парадоксальное качество, которое я называл необходимым условием для странной петельности? Почему это не обычная петля обратной связи? Что общего у этой петли с фундаментальной странной петлей, которая, как обнаружил Курт Гёдель, неожиданно проскользнула внутрь «Принципов математики»?

Прежде всего, мозг априори может показаться таким же не подходящим на роль почвы для самореференции и ее богатых и контринтуитивных последствий, как и крайне грозный труд «Принципы математики», из которого самореференция была строго исключена. Человеческий мозг – это просто большая губчатая луковица из неодушевленных молекул, плотно застрявшая в твердом как скала черепе, в котором она просто сидит, пассивная как булыжник или бревно. Почему самореференция и самость должны скрываться именно в такой странной среде, почему не в гранитной глыбе? Где в мозгу «Я»?

Как в каменной крепости «Принципов математики» должно происходить что-то очень странное, чтобы туда просочилось противозаконное «Я» гёделевских фраз вроде «Я недоказуема», так и в костяном черепе, набитом неодушевленными молекулами, должно происходить что-то очень странное, чтобы в нем зародилась душа, «горящий огонек», уникальная человеческая личность и «Я». И держите в уме, что «Я» не возникает как по волшебству во всех мозгах, внутри всех черепов за счет «правильного вещества» (то есть определенного «особого» типа молекул); это происходит, только если в этой среде возникают надлежащие паттерны. Без таких паттернов система именно такова, какой выглядит на первый взгляд: просто губчатый комок, бездушный, без «Я», лишенный какого бы то ни было внутреннего света.

Когда появились первые мозги, это были простые устройства с обратной связью, менее сложные, чем сливной механизм в унитазе или термостат на вашей стене, и, будучи такими устройствами, они выборочно заставляли примитивные организмы двигаться в сторону определенных вещей (еды) и прочь от других (опасностей). Однако под давлением эволюции сортировка мозгом окружающей среды становилась все более многоуровневой и сложной, и в итоге (мы говорим о миллионах и миллиардах лет) библиотека соответствующих категорий стала настолько богатой, что система, как видеокамера на достаточно длинном проводе, стала способной в некоторой степени «обернуться» на себя. Этот первый крошечный проблеск самости был ядром осознанности и «Я», но в нем все еще кроется величайшая загадка.

Неважно, насколько сложным и изощренным стал мозг, он в основе своей всегда остается не чем иным, как множеством клеток, которые «брызгаются химическими элементами» друг в дружку (я позаимствовал фразу первопроходца-робототехника и провокационного писателя Ханса Моравека), что немного похоже на нефтеперерабатывающий завод, где жидкости бесконечно перекачиваются из одного бака в другой. Как может система перекачивания жидкости таить в себе очаг перевернутой причинности, где смыслы значат куда больше, чем физические объекты и их перемещения? Как могут радость, грусть, любовь к картинам импрессионистов и ехидное чувство юмора населять такую холодную и неодушевленную систему? С тем же успехом можно искать «Я» в каменной крепости, туалетном бачке, рулоне туалетной бумаги, телевизоре, термостате, ракете с тепловым наведением, охапке пивных банок или на нефтеперерабатывающем заводе.

Некоторые философы рассматривают наши внутренние огоньки, наши «Я», нашу человечность, наши души как происходящие из самой природы нижнего слоя – то есть из органических химических свойств углерода. Для меня это самое странное дерево, на которое только можно повесить игрушку сознания. По сути, этот загадочный рефрен ничего не объясняет. Почему химический состав углерода обладает магическим свойством, совершенно непохожим на свойства других веществ? И что это за магическое свойство? И как оно делает нас сознательными существами? Почему только мозг обладает сознанием, а не коленные чашечки и не печень, если все дело в органической химии? Почему наши углеродные родственники комары не настолько же сознательны, как мы? Почему коровы не настолько сознательны? Не важна ли тут организация или паттерн? Конечно, важна. И если так, почему одной только ее недостаточно?

Сосредоточившись на посреднике вместо сообщения, на глине вместо узора, на обложке вместо книги, философы, которые заявляют, что что-то неописуемое в химии углерода необходимо для осознанности, оказываются в пролете. Как однажды остроумно заметил Дэниел Деннет, возразив утомительному рефрену Джона Сёрла про «правильное вещество»: «Дело не в мясе, дело в движениях». (Это было неявным реверансом в сторону названия одной явно и однозначно эротической песни, написанной в 1951 году Луи Манном и Генри Гловером, известность которой принесло исполнение Марии Малдор.) Как по мне, магия, происходящая в плоти мозгов, имеет смысл, только если вы знаете, как смотреть на движения, которые их наполняют.

Мозг принимает совсем другой вид, если вместо того, чтобы фокусироваться на его химических брызгах, вы продвинетесь на уровень выше, оставив нижний уровень далеко позади. Чтобы нам было легче говорить о таких скачках вверх, я и придумал аллегорию со Столкновениумом, так что позвольте мне еще раз напомнить ключевые моменты этой фантазии. Отдаляясь от уровня симмов, которые сталкиваются как сумасшедшие, и вместо этого глядя на систему в ускоренной перемотке, в которой локально хаотичное бурление симмов становится лишь размытой дымкой, можно увидеть, как появляются другие сущности, которые прежде были совершенно невидимы. И на этом уровне – удивительное дело! – появляется смысл.

Теперь видно, что симмболы, наполненные смыслом, совершают величавый танец посреди размытого супа и не имеют ни малейшего подозрения о том, что этот суп состоит из маленьких взаимодействующих магнитных шариков под названием «симмы». А причина, по которой я говорю, что симмболы «наполнены смыслом», конечно, не в том, что из них сочится некий загадочный липкий семантический сок под названием «смысл» (хотя некоторых мясоориентированных философов эта идея может привлечь), а в том, что их величавый танец глубоко синхронизирован с событиями окружающего мира.

Симмболы синхронизированы с внешним миром таким же образом, каким в «Жене булочника» возвращение гулящей кошечки Помпонетт было синхронизировано с возвращением гулящей Аурелии: там было многогранное сходство ситуации «П» с ситуацией «А». Однако это сходство ситуаций в кульминации фильма было лишь шуткой сценариста; ни один зритель «Жены булочника» ни на секунду не предполагает, что еще много месяцев кошачьи похождения продолжат идти в параллели с похождениями жены (или наоборот). Мы знаем, что это было просто совпадением, и потому находим его настолько смешным.

Танцующие символы Столкновениума, напротив, будут продолжать следить за миром, будут оставаться в синхронности с ним, будут сохранять с ним сходство. В этом (по авторскому произволу!) сама природа Столкновениума. Симмболы систематически синхронизируются с тем, что происходит в мире, в точности как в конструкции Гёделя принципиальные числа систематически синхронизируются с доказуемыми формулами ПМ. Это единственная причина, по которой можно сказать, что симмболы что-то означают. Не важно, в каком субстрате – в конструкторе, туалетной бумаге, пивных банках, симмах, целых числах или нейронах, – значение есть автоматическое, неизбежное следствие надежного и стабильного сходства; это было уроком Главы 11.

Наши мозги не отличаются от Столкновениумов, не считая, конечно, того, что Столкновениум – это лишь моя маленькая фантазия, а человеческие мозги – нет. Символы в нашем мозгу правда совершают колдовство, которое у них так хорошо получается, и совершают они его посреди электрохимического супа нейронных событий. Странность в том, что за ту вечность, которую заняла эволюция наших мозгов из протомозгов, смыслы как-то тихонько, почти незаметно проскользнули в повествование. Никто не разрабатывал никакого великого плана за миллионы лет заранее, по которому бы высокоуровневые осмысленные структуры – физические паттерны, представляющие собой абстрактные категории, – однажды пришли и поселились в больших и навороченных мозгах; наоборот, эти паттерны («символы» этой книги) попросту возникли как незапланированный побочный продукт чрезвычайно эффективного пути, на возможность иметь все больший и больший мозг помогала существам выживать все лучше и лучше в ужасно жестоком мире.

Как Бертран Рассел был захвачен врасплох неожиданным появлением высокоуровневых г ёделевских значений в самом сердце сверхзащищенной крепости «Принципов математики», так кто-то, кто никогда не решался посмотреть на мозг на другом уровне, кроме уровня брызгающих химических элементов Ханса Моравека, был бы крайне удивлен возникновением символов. Как Гёдель видел огромный потенциал в том, чтобы сместить внимание на совершенно другой уровень строк ПМ, так и я предлагаю нам (хотя мне, конечно, до него далеко) перевести наше внимание на гораздо более высокий уровень мозговой активности, чтобы обнаружить символы, понятия, значения, желания и, в конечном счете, нашу самость.

Забавно то, что все мы, люди, и так сосредоточены на этом уровне, никакого выбора у нас в этом вопросе нет. Мы автоматически видим нашу мозговую активность как полностью символическую. Я нахожу в этом что-то удивительно странное и перевернутое вверх тормашками, и я сейчас попробую показать почему с помощью аллегории.

Представьте, если угодно, маленькую одинокую планету Аустраний, единственные обитатели которой – племя клюдгеротов. С незапамятных времен клюдгероты увлекательно проживали свой век в густых джунглях крайне длинных строк ПМ, некоторые из которых они спокойно могли переваривать (строки были их единственным источником пропитания), а другие они не должны были употреблять в пищу, иначе бы смертельно отравились. К счастью, находчивые клюдгероты нашли способ различать эти совершенно разные сорта строк ПМ, поскольку, если изучить их внешний вид, некоторые строки образовывали послание, которое сообщало на мелодичном клюдгеротском языке: «Я съедобна», тогда как другие образовывали послание, которое на клюдгеротском значило: «Я несъедобна». И, что весьма удивительно, по милосердной благодати Гёёсподней каждая строка ПМ, заявлявшая о своей съедобности, оказывалась съедобной, а каждая строка ПМ, заявлявшая о своей несъедобности, оказывалась несъедобной. Так клюдгероты бесчисленные гёёды обитали на своей прекрасной планете.

В один судьбоносный дёёнь аустранийского мёёсца спёё необычный оранжевый космический корабль пикировал с отдаленной планеты Укия и приземлился прямо на Северном пёёлюсе Аустрания. Наружу шагнул здоровенный белоголовый пришелец, который представился следующими словами: «Я Альфберт. Вот он я!» Едва проронив эти слова, пришелец укатил в аустранийские джунгли, где провел не только остаток спёё, но также и блёё, после которого он прикатил, слегка потрепанный, но в остальном невредимый, обратно к своему кораблю. Ранним утром следующего днёё Альфберт в одиночку созвал всех клюдгеротов Аустрания на встречу. Как только все собрались, Альфберт завел речь.

«Добрый дёёнь, достойные клюдгероты, – провозгласил Альфберт. – Для меня большая честь сообщить вам, что я совершил открытие, которое потрясет Аустраний». Клюдгероты сидели в вежливом, хоть и скептическом молчании. «Каждая строка ПМ, растущая на этой планете, – продолжил Альфберт, – оказалась не только длинной и довольно извилистой, но также, что весьма поразительно, оказалась сообщением, которое можно прочесть и понять. Верьте мне!» Услышав эту вовсе не новость, многие клюдгероты дружно зевнули, а после выкрика «Расскажи нам об этом еще, беловолосый!» раздались разрозненные смешки. Осмелев, Альфберт так и поступил: «Я сделал фантастическое открытие, что каждая строка ПМ делает заявление на моем прекрасном родном альфбертском языке о неких дивных сущностях под названием “целые числа”. Многим из вас, несомненно, не терпится, чтобы я объяснил вам очень простыми словами так, чтобы вы поняли, что это за “целые числа”».

Когда этот термин был озвучен, по собравшейся толпе пробежал громкий шелест. Альфберту не было известно, что многие поколения клюдгеротов считали сущность под названием «целые числа» невыносимо абстрактной; в самом деле, целые числа были единогласно признаны настолько отвратительными, что были навечно запрещены на планете вместе со всеми их именами. Понятно, что сообщение Альфберта тут не приветствовалось. Оно было ложью (это и без слов было понятно), но мало того, что оно было ложью, оно было совершенно абсурдным и вдобавок противным.

Но белоголовый Альфберт, находясь в блаженном неведении об отторжении, которое породили его слова, продолжил говорить, а толпа между тем шелестела все более возбужденно. «Да, жители Аустрания, как бы сказочно это ни звучало, в каждой строке ПМ заключено значение. Все, что требуется, это уметь посмотреть на строку с нужной стороны. Используя одно подходящее отображение, можно…»

Тут вдруг поднялся адский шум: неужели Альфберт только что произнес отвратительное слово «один», давным-давно запрещенное имя самого ужасного из всех целых чисел? «Гоните прочь пришельца! Долой его белую голову!» – кричала разъяренная толпа, и мгновение спустя группа клюдгеротов схватила разглагольствующего пришельца. Но даже когда его тащили прочь, Альфберт продолжал вещать и терпеливо доказывать клюдгеротам, что он лишь пытается просветить их, что он может постичь судьбоносные факты, скрытые от них, читая строки на языке, который им неизвестен, и что… Но бушующая толпа заглушила высокопарные слова Альфберта.

Пока наглого пришельца готовили к встрече с его ужасной судьбой, клюдгеротов вдруг охватило волнение; они совсем забыли многовековую и почитаемую традицию – устроить Предшествующий-свершению-ужасной-судьбы пир! В Вёёв, главный парк планеты, в запретное святилище, в которое прежде не ступал ни один клюдгерот, была отправлена команда за самыми сладкими строками ПМ; и когда команда вернулась из Вёёв с отличным урожаем сочных строк, на каждой из которых ясно читалось «Я съедобна», ее приветствовали громоподобными аплодисментами. После того как клюдгероты выразили благодарность Гёсподу, начался традиционный Предшествующий-свершению-ужасной-судьбы пир, и до сознания Альфберта стало наконец доходить, что он и вправду вскоре встретится со своей ужасной судьбой. Когда этот зловещий факт овладел им, он почувствовал, что его белая голова закружилась, потом поплыла, а потом…

Тут Альфберт, потерявший сознание от ужаса, когда пирующие начали свои ритуальные гуляния, пришел в себя. Сперва он услышал раздающиеся повсюду возбужденные вопли, а затем, когда осмелился посмотреть, его взору предстало поразительное зрелище: везде, куда ни падал его взгляд, массы клюдгеротов с однозначным восторгом пялились на что-то движущееся, на что-то над его белой головой. Он повернулся посмотреть, что это могло быть, и как раз успел поймать промелькнувший узкий объект, который издавал странный высокий шипящий звук, стремительно падая на…

Приношу свои извинения покойному Амброзу Бирсу за это довольно бледное подражание сюжету его виртуозного рассказа «Случай на мосту через Совиный ручей», но у меня были благие намерения. Суть и смысл моей довольно небрежной аллегории в том, чтобы перевернуть с ног на голову классическую трагикомедию, в которой снимались Альфред Норт Уайтхед, Бертран Рассел (по совместительству пришелец Альфберт) и Курт Гёдель (инопланетяне клюдгероты). Я положил в основу характеров диковинных персонажей, которые не могут представить себе какое-либо теоретико-числовое значение в строках ПМ, но тем не менее видят эти строки как осмысленные послания – только видят в них исключительно высокоуровневое гёделевское значение. Это диаметрально противоположно тому, что можно простодушно ожидать, поскольку нотация ПМ была изобретена именно для того, чтобы записывать утверждения о числах и их свойствах, а точно не для того, чтобы записывать гёделевские утверждения о себе!

Здесь последует несколько замечаний, чтобы избежать путаницы, которую эта аллегория могла породить. В первую очередь, длина любой строки ПМ, которая говорит о своих собственных свойствах (прототипом которой, конечно, служит Гёделева строка KG), не просто «огромна», как я описал в начале аллегории; она непостижима. Я никогда не пытался подсчитать, из скольких символов состояла бы гёделевская строка, записанная в чистой нотации ПМ, поскольку я едва ли знал, как начать подсчет. Я подозреваю, что количество символов в ней вполне могло бы превзойти «число Грэма», которое обычно указывается как «самое большое число, которое когда-либо появлялось в математическом доказательстве», но даже если нет, оно бы задало ему жару. Так что мысль о том, что кто-то напрямую читает строки, растущие на Аустрании, на низком ли уровне, как утверждения о целых числах, или на высоком, как утверждения об их собственной съедобности, это полная чепуха. (Конечно, как и мысль, что строки математических символов могут расти в джунглях на отдаленной планете; как и мысль, что их можно есть, – но это все на правах аллегории.)

Гёдель создал свое утверждение KG, выстроив последовательность из 46 восходящих этапов, в которой он показал, что теоретически определенные понятия о числах могут быть записаны в нотации ПМ. Типичным таким понятием является «показатель степени k-го простого числа в разложении на простые множители числа n». Это понятие зависит от предыдущих понятий, определенных на более ранних этапах, таких как «показатель степени», «простое число», «k-е простое число», «разложение на простые множители» (ни одно из которые не является «встроенным понятием» в ПМ). Гёдель нигде не выписывает напрямую ПМ-выражения для этих понятий, поскольку для этого потребовалось бы записать непозволительно длинную цепочку символов ПМ. Вместо этого каждому отдельному понятию дается имя, своего рода аббревиатура, которую теоретически можно развернуть в чистую нотацию ПМ, если необходимо, и которая затем используется в дальнейших шагах. Гёдель снова и снова использует ранее определенные аббревиатуры в определении следующих аббревиатур, таким образом аккуратно выстраивая башню возрастающей сложности и абстрактности, проделывая путь к вершине, которой является понятие принципиального числа.

Это могло прозвучать слегка замысловато и труднодоступно, так что позвольте мне предложить аналогию. Представьте, что у вас есть задача написать понятное объяснение значения современного термина «стеллаж с программками мыльных опер» на древнем языке санскрите. Основное ограничение в том, что вам нужно использовать только чистый санскрит, каким он был в свою золотую пору, и нельзя добавлять ни единого нового слова в язык.

Чтобы детально передать значение «стеллаж с программками мыльных опер», вам бы для начала пришлось объяснить явление электричества и электромагнитных волн, видеокамер, передатчиков и телевизоров, телесериалов и рекламы, понятие стиральных машин и соперничества между производителями моющих средств, представление о ежедневных эпизодах предсказуемых банальных мелодрам, которые транслируются в дома миллионов людей, образ зрителей, зависимых от бесконечно повторяющихся сюжетов, понятие продуктового магазина, кассы, журналов, стеллажей с товарами, и так далее, и так далее. Каждое из слов «мыльный», «программка», «стеллаж» в итоге развернулось бы в цепочку древних слов на санскрите, в тысячи раз превосходящую по длине сами эти слова. В результате текст занял бы сотни страниц, чтобы передать значение этой фразы из пяти слов, обозначающей современную обыденность.

Подобным образом гёделевская строка KG, которую мы традиционно выражаем в суперсжатой форме при помощи фраз вроде: «Я недоказуема в ПМ», была бы чудовищно длинной, записанная в чистой нотации ПМ, – и все же, несмотря на ее устрашающий размер, мы в точности понимаем, о чем она говорит. Как это возможно? Это результат ее сжимаемости. KG – это не случайная последовательность символов ПМ, это формула, обладающая значительной структурностью. Как миллиарды клеток, составляющие сердце, настолько невероятно организованы, что их можно обобщить одним словом – «насос», так и мириады символов в KG можно обобщить несколькими как следует подобранными словами.

Возвращаясь к задаче с санскритом: представьте, что я изменил правила, позволив вам определять новые санскритские слова и использовать их в определении следующих новых санскритских слов. Таким образом, «электричество» может быть определено и использовано в описании видеокамер, телевизоров и стиральных машин, а «телепрограмма» может быть использована в определении «мыльной оперы», и так далее. Если аббревиатуры могут таким образом неограниченно наслаиваться на другие аббревиатуры, то похоже, что вместо объяснения «стеллажа с программками мыльных опер» длиной в книгу вам потребуется лишь несколько страниц, а может, и меньше. Конечно, всем этим вы радикально измените санскрит, продвинув его на несколько тысячелетий вперед во времени, но именно так обычно и развивается язык. И так же работает человеческий мозг – смешивая старые идеи с новыми структурами, которые становятся новыми идеями, которые, в свою очередь, могут быть задействованы в смешении, и снова, и снова без конца, все более отдаляясь от базовых приземленных образов – почвы каждого языка.

В моей аллегории и у клюдгеротов, и у Альфберта предполагается способность читать чистые строки ПМ – строки, которые не содержат каких бы то ни было аббревиатур. Поскольку на одном уровне (на уровне, который воспринимают клюдгероты) эти строки говорят о себе, они схожи с гёделевской KG, а это значит, что эти строки, за неимением лучшего термина, бесконечно огромны (по крайней мере, для любых практических целей). Это значит, что любая попытка прочесть их как утверждения о числах никогда не приведет ни к чему вразумительному, так что описанная способность Альфберта совершенно невозможна. Но аналогично и для клюдгеротов – они тоже утонут в бесконечном море символов. Единственная надежда для обоих – и Альфберта, и клюдгеротов – в том, чтобы заметить, что в море символов определенные паттерны используются снова и снова, и дать этим паттернам имена, сжимая таким образом строку во что-то более посильное, а затем продолжить процесс поиска паттернов и сжатия на новом, более коротком уровне, и каждый раз сжимать все сильнее, и сильнее, и сильнее, пока наконец вся строка не схлопнется до одной простой идеи: «Я несъедобна» (или, переводя обратно из аллегории, «Я недоказуема»).

Бертран Рассел и представить не мог такого сдвига уровней, когда думал о строках в ПМ. Он был в ловушке вполне понятного предубеждения, что утверждения о целых числах – не важно, насколько они могли стать длинными и сложными, – всегда будут сохранять знакомый аромат стандартных теоретико-числовых утверждений вроде «Существует бесконечно много простых чисел» или «Существует только три полных степени в последовательности Фибоначчи». Ему никогда не приходило в голову, что некоторые утверждения могут обладать такими замысловатыми иерархическими структурами, что теоретико-числовые идеи, которые они выражают, больше не будут ощущаться как идеи о числах. Как я заметил в Главе 11, собака не воображает и не понимает, что определенные большие массивы цветных точек могут быть так структурированы, что это уже не просто огромные массивы цветных точек, а картинки людей, домов, собак и многих других вещей. Более высокий уровень с точки зрения восприятия превосходит нижний уровень и в процессе становится «более реальным» из двух. Нижний уровень забывается и теряется в суматохе.

Такой сдвиг вверх по уровням глубоко меняет восприятие, и когда он случается в незнакомых, абстрактных условиях, например в мире строк «Принципов математики», он может звучать очень неестественно, хотя, когда он случается в знакомых условиях (например, на экране телевизора), он до смешного очевиден.

Моя аллегория была написана с целью проиллюстрировать нисходящий сдвиг, который кажется очень маловероятным. Клюдгероты видят только высокоуровневые значения вроде «Я съедобна» в определенных огромных строках ПМ, и предполагается, что они не могут представить никакого низкоуровневого значения, которое бы тоже заключалось в этих строках. Для нас, тех, кто знает изначальное предназначение строк символов в «Принципах математики», это звучит как необъяснимо упертое предубеждение, но, когда дело доходит до понимания нашей собственной природы, ситуация меняется, поскольку очень похожее упертое предубеждение насчет высокоуровневого (и только высокоуровневого) восприятия, оказывается, заполняет и даже определяет «человеческое состояние».

Нам – сознательным и сознающим себя людям, которыми движет наше «Я», – почти невозможно представить, каково будет спуститься ниже, ниже, еще ниже, до нейронного уровня наших мозгов, и замедлиться сильнее, сильнее, еще сильнее, чтобы суметь увидеть (или хотя бы представить), как каждый химический элемент впрыскивается в каждую синаптическую щель – гигантский сдвиг в перспективе, который, похоже, тут же лишает мозговую активность любых символических качеств. Там, внизу, не остается никаких значений, никакого липкого семантического сока – только астрономическое число бессмысленных, неодушевленных молекул, бессмысленно брызгающих куда-то весь безжизненный, бесконечный день напролет.

Ваш типичный человеческий мозг, пребывающий в блаженном неведении относительно своих мельчайших физических компонент и их тайного математизируемого режима микроскопического функционирования и вместо этого процветающий на бесконечно далеком уровне сопливых сериалов, сезонных скидок, спортивных трюков, СМИ, СТО, СВЧ, Санта-Клауса, суперсовременных аквапарков, серфинга, снежков, секс-скандалов (и не будем забывать о сволочах), придумывает о собственной природе настолько правдоподобную историю, насколько возможно, главную роль в которой вместо коры головного мозга, гиппокампа, миндалины, мозжечка или любой другой склизкой физической структуры со странным названием играет анатомически невидимое, мутное нечто «Я», а содействуют ему другие призрачные актеры, известные как «идеи», «мысли», «воспоминания», «убеждения», «надежды», «страхи», «намерения», «желания», «любовь», «ненависть», «соперничество», «зависть», «эмпатия», «честность» и так далее – и в нежном, бесплотном, свободном от нейрологии мире этих актеров ваш типичный человеческий мозг воспринимает свое собственное «Я» как помыкателя и двигателя, ни на минуту не допуская мысли, что главным актером в нем может быть всего лишь удобное условное обозначение мириад бесконечно малых сущностей и невидимых химических взаимодействий, происходящих миллиардами – нет, миллионами миллиардов – каждую секунду.

Человеческое состояние глубоко аналогично состоянию клюдгеротов: ни один вид не может увидеть или хотя бы вообразить нижние уровни реальности, которая тем не менее невероятно важна для их существования.

Почему символ «Я» никогда не разовьется в системе обратной видеосвязи, какими бы закрученными, хитросплетенными или многослойными ни были формы, которые появляются на ее экране? Ответ прост: видеосистема, сколько бы в ней ни было пикселей или цветов, не развивает в себе никаких символов, поскольку видеосистема ничего не воспринимает. Нигде вдоль цикличного пути видеопетли нет запускаемых символов – ни понятий, ни категорий, ни значений; их там ничуть не больше, чем в пронзительно визжащей петле обратной аудиосвязи. Система обратной видеосвязи не соотносит со странными галактическими формами, возникающими на экране, никакой причинно-следственной силы, благодаря которой что-то происходит. В общем-то она ничто ни с чем не соотносит, поскольку без символов видеосистема не может о чем-либо подумать – и не думает!

То, что позволяет странной петле возникнуть в мозге, а не в системе обратной видеосвязи, это способность – способность думать, а это двусложное слово обозначает, в сущности, обладание достаточно большой библиотекой запускаемых символов. Как богатство целых чисел дало ПМ силу представлять собой феномен бесконечной сложности и потому повернуться и поглотить себя с помощью гёделевской конструкции, так и наша расширяемая библиотека символов дала нашим мозгам силу представлять собой феномен бесконечной сложности и потому повернуться и поглотить себя с помощью странной петли.

Но во всем этом есть и обратная сторона, второй ключевой ингредиент, который позволяет петле в человеческом мозгу считаться «странной», позволяет «Я» появиться будто из ниоткуда. Обратная сторона, довольно иронично, в неспособности – а именно, в нашей клюдгеротской неспособности заглянуть под уровень наших символов. Это наша неспособность видеть, чувствовать или как-либо ощущать постоянное неистовое бурление и волнение микровещества, неощутимое клокотание и кипение, которое лежит в основе нашего мышления. Именно это – наша врожденная слепота к крошечному миру – провоцирует наши галлюцинации о глубоком расколе между бесцельным материальным миром шаров, палок, звуков и света, с одной стороны, и наполненным целями абстрактным миром надежд, убеждений, радостей и страхов, в котором как будто заправляют радикально иные виды причинности, – с другой.

Когда мы, наделенные символами люди, смотрим на систему обратной видеосвязи, мы, естественно, уделяем внимание цепляющим формам на экране, и нас искушает мысль дать им затейливые имена вроде «винтовой коридор» или «Вселенная», но все же мы знаем, что в конечном счете они состоят всего лишь из пикселей, и какой бы узор ни возник перед нашими глазами, это происходит единственно по локальной логике пикселей. Простое и ясное понимание лишает эти странные фрактальные формы какой-либо иллюзии жизни или автономности. Нас не тянет связать желания или надежды, не говоря о сознании, с закрученными формами на экране – не больше, чем нас тянет принять пушистые кучевые облака за профиль художника или за избиение мученика.

И все же, когда дело доходит до восприятия себя самих, мы рассказываем другую историю. Все куда более туманно, когда мы говорим о себе, чем когда мы говорим об обратной видеосвязи, поскольку у нас нет прямого доступа к какому-то аналогу пикселей и их локальной логике внутри наших мозгов. Интеллектуальное знание, что наш мозг – это плотная сеть нейронов, не знакомит нас с нашим мозгом на этом уровне – не более, чем знание, что французские стихи состоят из букв латинского алфавита, делает нас экспертами французской поэзии. Мы – создания, которые от рождения не могут фокусироваться на микромеханике, которая заставляет наши разумы тикать, – и, к сожалению, мы не можем просто прогуляться до аптеки на углу и выбрать пару дешевых очков, чтобы вылечить этот недостаток.

Кто-то может заподозрить, что нейробиологи, в отличие от людей несведущих, настолько хорошо знакомы с низкоуровневой аппаратурой мозга, что они поняли, как нужно думать о загадках вроде сознания или свободы воли. Но часто оказывается, что все ровно наоборот: близость многих нейробиологов к низкоуровневым аспектам мозга делает их скептиками в вопросе, могут ли сознание и свобода воли в принципе быть объяснены в физических терминах. Их так озадачивает то, что кажется неприступным ущельем между разумом и материей, что они бросают все попытки увидеть, как сознание и самость могут происходить из физических процессов, и вместо этого поднимают белый флаг и становятся дуалистами. Печально видеть, что ученые сдаются таким образом, но это случается слишком часто. Мораль истории в том, что стать профессиональным нейробиологом вовсе не то же самое, что глубоко понимать мозг, – не более, чем стать профессиональным физиком значит глубоко понимать ураганы. В самом деле, порой то, что вы увязли в уйме подробных знаний, как раз таки и блокирует глубокое понимание.

Наша врожденная человеческая неспособность заглянуть ниже определенного уровня внутри нашего черепа заставляет наш внутренний аналог закрученной вселенной на телеэкране – обширную закрученную вселенную нашего «Я» – выглядеть для нас бесспорным очагом причинности, а не просто пассивным эпифеноменом, происходящим из нижних уровней (как и вселенная обратной видеосвязи). Нас так одурачила воспринимаемая сферическая твердость этого «шарика» в наших умах, что мы приписываем ему максимальную известную нам реальность. И из-за бесконечного замыкания «Я»-символа, которое с течением лет неизбежно происходит в петле обратной связи человеческого самовосприятия, причины и следствия меняются местами, и «Я» как будто занимает место у руля.

В общем, соединение этих двух ингредиентов – один из которых способность, а другой неспособность – порождает странную петлю самости, ловушку, в которую невольно попадаем все мы без исключения. Хотя вначале все было так же невинно, как скромный механизм поплавка в унитазе или петля обратной аудио– или видеосвязи, в которых нигде не постулируется контринтуитивный тип причинности, человеческое самовосприятие в итоге неизбежно начинает полагаться на новую сущность, которая применяет к миру обратную причинность и приводит к значительному усилению и окончательному, непреодолимому, бесповоротному закреплению этого убеждения. Конечным результатом часто становится ярое отрицание возможности какой-либо другой точки зрения.

Я только что сказал, что все мы попадаем в эту «ловушку», но на самом деле я смотрю на вещи не так пессимистично. Эта «ловушка» не особо вредна, если ее подсолить; скорее это то, чему нужно порадоваться и отдать должное, поскольку именно она делает нас людьми. Позвольте мне еще раз процитировать изящные слова Роджера Сперри:

Если свести это к сути, все, что сделал Сперри, – не побоялся рискнуть и высказать в серьезной научной публикации банальную, дежурную, обычную уверенность любого прохожего, что у того, что мы называем «Я», есть подлинная реальность (т. е. причинная мощь). В научном мире подобное утверждение всерьез рискует заслужить скептические взгляды, поскольку оно звучит поверхностно, будто отдает картезианским дуализмом (чудесные и загадочно звучащие слова приходят мне на ум, когда я читаю этот пассаж: élan vital, «сила жизни», «дух улья», «энтелехия» и «холоны»).

Однако Роджер Сперри очень хорошо знал, что он не увлекся ни дуализмом, ни мистицизмом, и именно поэтому отважился пойти на решительный шаг и сделать заявление. Его позиция – тонкое проявление баланса, прозорливость которого, я убежден, однажды заметят и прославят и его признают аналогичным тонкому проявлению баланса Курта Гёделя, который продемонстрировал, как высокоуровневые, внезапно появляющиеся самореферентные значения в формальной математической системе могут иметь причинную мощь настолько же реальную, как и у строгих, застывших низкоуровневых правил вывода.

Две главы назад я объявил, что в каждом человеческом черепе есть по одной странной петле и что эта петля составляет наше «Я», но также я упомянул, что это всего лишь грубый пристрелочный выстрел. В самом деле, это жуткое упрощение. Так как все мы воспринимаем и представляем внутри нашего черепа сотни других людей на совершенно разных уровнях детализации и достоверности и так как самый главный аспект всех этих людей – это их собственное самоощущение, мы неизбежно отражаем и потому размещаем в нашей голове огромное количество других странных петель. Но что конкретно означает фраза, что каждая человеческая голова – очаг размножения «Я»?

Что ж, я не знаю точно, что это значит. Хотел бы я знать! И я считаю, что если бы я знал, я был бы величайшим в мире философом и психологом одновременно. Будучи далеко у подножия этого Парнаса, лучшее, что я могу предположить, это значит, что мы изготавливаем невероятно упрощенную версию нашей собственной странной петли самости и устанавливаем ее в основании символов для других людей, позволяя изначально грубой петельной структуре изменяться и расти со временем. В случае с людьми, которых мы знаем лучше всего – наших супругов, родителей, братьев и сестер, наших детей, наших дорогих друзей, – каждая из этих петель со временем разрастается и становится очень богатой структурой, сдобренной тысячами индивидуальных ингредиентов, и каждая достигает значительной автономности, вырастая из семечка упрощенной ванильной странной петли.

На идею ванильной странной петли можно пролить больше света с помощью нашей старой метафоры – петли обратной аудиосвязи. Представим, что микрофон и колонку соединили так, что даже самый легкий шум быстро входит в цикл и с каждым оборотом петли становится все громче и громче, пока не превратится в пронзительный визг. Но представим, что изначально в комнате стоит гробовая тишина. Что произойдет в таком случае? Произойдет следующее: в комнате сохранится гробовая тишина. Петля работает нормально, но на входе у нее нулевой шум и на выходе у нее нулевой шум, поскольку ноль, умноженный на что-то, это все еще ноль. Когда в петлю обратной связи не поступает сигнал, она не возымеет никакого ощутимого эффекта; с тем же успехом ее вообще может не быть. Сама по себе аудиопетля не создает визг. Нужно какое-то ненулевое воздействие, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Теперь давайте переведем этот сценарий в мир обратной видеосвязи. Если направить видеокамеру на центр пустого экрана и если камера будет видеть только экран без рамки, то, несмотря на наличие петли, все, что произведет эта установка – не важно, стоит камера ровно, наклоняется, поворачивается, приближается или отдаляется (так и не достигая краев экрана), – это неизменная белая картинка. Как и прежде, тот факт, что картинка получается из замкнутой петли обратной связи, не играет роли, поскольку ничто снаружи не служит содержимым этой петли. Я буду называть такую петлю обратной связи без содержимого ванильной петлей, и очевидно, что две ванильные видеопетли будут неразличимы – это просто пустые оболочки без узнаваемых черт и без «персональной идентичности».

Однако, если камера повернется достаточно далеко влево или вправо или отдалится достаточно сильно, чтобы вместить что-то снаружи пустого экрана (пусть даже крошечное цветное пятнышко), кусочек экрана станет непустым, и затем непустое пятнышко немедленно затянет в видеопетлю и закрутит снова и снова, как ветку дерева, попавшую в торнадо. Вскоре экран наполнится множеством цветных точек, образующих сложный и сам себя стабилизирующий узор. Этой неванильной петле придает узнаваемую идентичность не только тот факт, что картинка содержит себя, но и не менее важный факт, что частью картинки являются внешние объекты, расположенные определенным образом.

Если мы вернем эту метафору обратно в контекст человеческой идентичности, мы можем сказать, что «голая» странная петля самости не порождает отдельную личность – это просто базовая ванильная оболочка, которой требуется контакт с чем-то еще в этом мире, чтобы она начала приобретать явственную идентичность, явственное «Я». (Для тех, кто наслаждается запретной дрожью плохо обоснованных[25] множеств – множеств, которые, вопреки Расселу, могут содержать в качестве членов самих себя, – я могу загадать загадку про два одноэлементных множества x и y, каждое из которых в качестве членов содержит себя и только себя. Являются ли x и y одинаковыми сущностями? Или разными? Попытка разгадать эту загадку, определив, что два множества идентичны в том и только, в том случае, когда у них одинаковые члены, немедленно приведет к бесконечному регрессу, так что ответа мы не получим. Я предпочитаю нагло разрубить Гордиев узел и объявить эти два множества неразличимыми и потому идентичными.)

Хотя я только что создал понятие ванильной странной петли в человеческом мозгу, я вовсе не подразумевал, что человеческое дитя уже с рождения наделено этой «голой» петлей самости – то есть полностью реализованной, хоть и ванильной, оболочкой чистого, дистиллированного «Я», – только благодаря наличию человеческих генов. И еще меньше я подразумевал, что нерожденный человеческий эмбрион приобретает голую петлю самости, находясь еще в утробе (а то и в момент оплодотворения!). Реализация человеческой самости и близко не настолько автоматическая и генетически предопределенная, как можно подумать.

Замыкание странной петли человеческой самости глубоко зависит от скачка между уровнями, которым является восприятие, что подразумевает категоризацию, а потому чем богаче и мощнее инструменты категоризации у организма, тем более реализованным и богатым будет его «Я». И наоборот, чем беднее у организма библиотека категорий, тем более скудным будет «Я», пока, в пределе, «Я» и вовсе не исчезнет.

Я многократно подчеркивал, что у комаров, по сути, нет символов, а значит, и личностей. Внутри головы комара нет странной петли. Как это работает у комаров, так это работает и у младенцев, и тем более у человеческих эмбрионов. Просто младенцы и эмбрионы благодаря своим человеческим генам обладают фантастическим потенциалом стать вместилищем огромных символьных библиотек, которые будут расти и расти многие десятилетия, тогда как у комаров нет такого потенциала. Из-за изначальной скудости и фиксированной нерасширяемости их символьных систем комары обречены на бездушность (ох, простите – на сознание около 0,00000001 ханекера, на волосок выше уровня термостата).

К худу или к добру, мы, люди, рождаемся лишь с тончайшими намеками на то, во что система нашего восприятия превратится в течение десятилетий, которые мы будем взаимодействовать с миром. При рождении наша библиотека категорий настолько мала, что я в практических целях назвал бы ее нулевой. Лишенный вызываемых символов, младенец не может разобраться в том, что Уильям Джеймс выразительно назвал «большим цветущим гудящим беспорядком» его чувственного восприятия. Построение само-символа для младенца пока далеко в будущем, так что у младенца нет странной петли самости – или почти что нет.

Говоря прямо, поскольку его будущий символический аппарат на 99 % отсутствует, у новорожденного человека, каким бы умопомрачительно милым он ни был, попросту нет «Я» – или, говоря чуть великодушнее, если он обладает минимальной порцией «Я», она, наверное, стоит около одного ханекера – и тут особо не разгуляешься. Итак, мы видим, что в голове человека может быть меньше одной странной петли. Как насчет более чем одной?

Чтобы более предметно изучить идею двух странных петель, сосуществующих в одной голове, давайте начнем с легкой вариации нашей старой видеометафоры. Предположим, что две видеокамеры и два телевизора установлены так, что камера A видит экран A и вдали от нее камера B видит экран B. Кроме того, предположим, что камера A всегда охватывает все, что есть на экране A (плюс что-то поблизости, чтобы в A-петле было «содержимое») и отправляет это обратно на A, и, аналогично, камера B берет все, что есть на экране B (плюс какое-то внешнее содержимое), и отправляет обратно на B. Итак, раз системы A и B по условию находятся далеко друг от друга, интуитивно понятно, что A и B образуют отдельные, разъединенные петли обратной связи. Если локальное окружение, поступающее в камеры A и B, различается, то на экранах A и B будут явно разные паттерны, так что «идентичности» этих двух систем легко будет отличить друг от друга. Пока что эта метафора заводит все ту же шарманку (точнее, две шарманки) – про две разных головы, в каждой из которых по одной петле.

Но что случится, если системы A и B постепенно сводить ближе, чтобы они начали друг с другом взаимодействовать? Камера A теперь будет видеть не только экран A, но также экран B, так что петля B станет частью содержимого петли A (и наоборот).

Давайте естественным образом допустим, что камера A ближе к экрану A, чем к экрану B (и наоборот). Тогда петля A будет занимать больше места на экране A, чем петля B, а значит, и больше пикселей, так что петля A будет воспроизводиться на экране A в лучшем разрешении. Петля A будет большой и мелкозернистой, тогда как петля B будет маленькой и крупнозернистой. Но это только на экране A. На экране B все будет наоборот: петля B будет больше и более мелкозернистой, тогда как петля A будет меньше и более крупного зерна. Последнее, о чем я хочу напомнить, прежде чем мы перейдем к новому абзацу, это о том, что теперь петля A, хоть она и называется просто A, тем не менее включает также петлю B (и наоборот); каждая из этих двух петель теперь играет роль в определении другой, хотя петля A играет большую роль в собственном определении, чем петля B (и наоборот).

Теперь у нас есть метафора для двух индивидов, A и B, у каждого из которых есть своя персональная идентичность (то есть их собственная странная петля) – и все же часть этой частной идентичности сделана из частной идентичности другого индивида и потому от нее зависит. Более того, чем более достоверно изображение одного экрана на другом, тем сильнее переплетаются «частные» идентичности двух петель и тем больше они смешиваются, размываются и даже становятся, я придумал специальное слово, нераспутываемыми.

Хоть мы и следовали исключительно за очень любопытной технологической метафорой, тут, я думаю, мы подошли довольно близко к пониманию, что же из себя представляет подлинная человеческая идентичность. Как вообще кому-то пришло в голову, что получится обрести глубокое понимание загадки человеческой идентичности, не столкнувшись с какой-нибудь незнакомой абстрактной структурой? Зигмунд Фрейд ввел понятия “эго”, “ид” и “суперэго”, и подобные абстракции вполне могут существовать в архитектуре человеческой души (пожалуй, не конкретно эти три, но некие паттерны того же рода). Мы, люди, так сильно отличаемся от других явлений природы, даже от большинства живых существ; нам следует ожидать, что для того, чтобы взглянуть на нашу истинную суть, нам придется искать ее в очень неожиданных местах. Хотя мои странные петли, очевидно, очень отличаются от понятий Фрейда, по духу они определенно схожи. Оба взгляда на то, что такое «Я», включают абстрактные паттерны, которые невероятно далеки от биологического субстрата, в котором они обитают, – по сути, так далеки, что особенности этого субстрата кажутся чрезвычайно неважными.

Допустим, некая будущая телевизионная технология сумеет избавить камеры и экраны от зернистости, так что картинки станут безупречными при любом приближении. Такой занимательный сценарий аннулирует приведенный выше аргумент о том, что репрезентация в петле A петли B менее достоверна, чем репрезентация петли в самой себе, поскольку на нее ушло меньше пикселей. Теперь на экране A есть идеальная репрезентация петли B и наоборот. Так что же теперь отличает A от B? Может, теперь они стали неразличимы?

Что ж, нет. Между A и B по-прежнему есть фундаментальное отличие, несмотря на то что в каждой из них есть идеальное представление другой. Отличие в том, что камера A отправляет изображение напрямую на экран A (а не на экран B), тогда как камера B – напрямую на экран B (а не на экран A). Таким образом, если камера A наклонится или приблизится, вся картинка на экране А последует ее примеру и тоже наклонится или увеличится, в то время как картинка на экране B останется на месте. (Разумеется, встроенная картинка экрана A на экране B наклонится или вырастет, а вместе с ней и вся череда еще более встроенных картинок – но у экрана на верхнем уровне системы B ориентация и размер останутся неизменными, тогда как для верхнего экрана системы A они напрямую будут отражать то, что делает камера A.)

Целью этой вариации было прояснить, что отдельные идентичности по-прежнему существуют даже в случае глубоко переплетенных петель, поскольку воспринимающая аппаратура системы напрямую связана только с этой системой. Она может оказывать косвенное воздействие на всевозможные виды других систем, и эти воздействия могут быть очень важными, но каждая воспринимающая аппаратура соединяется в первую и важнейшую очередь с системой, которую она напрямую питает (или с которой она «жестко смонтирована», говоря на современной смеси вычислительного и нейрологического жаргона).

Говоря менее метафорично, мои органы чувств напрямую питают мой мозг. Они также питают мозги моих детей, моих друзей и других людей (моих читателей, например), но они это делают не напрямую – обычно через промежуточный языковой канал (хотя порой через фотографию, изобразительное искусство или музыку). Я рассказываю детям смешную историю о том, что случилось на кассе в магазине, и, ей-богу, они тут же так ясно видят ее перед своим внутренним взором! Покупатель с черно-белой газетой Weekly World News в корзине, странный взгляд кассирши, когда она берет ее и читает заголовок о том, что в спасательной шлюпке «Титаника» найден ребенок, целый и невредимый; смущенный смешок покупателя, шутка следующего человека в очереди и так далее. Образ, созданный таким способом в мозгах моих детей, моих друзей и других людей, может порой посоперничать в живости с картинками, поступающими к ним напрямую через органы чувств.

Наша способность таким образом опосредованно ощущать жизнь – поистине восхитительный аспект человеческой коммуникации, но, конечно, большая часть пищи для восприятия поступает к человеку из его собственной воспринимающей аппаратуры, и только небольшая часть поступает отфильтрованной через других людей. Говоря прямо, это именно то, почему я в первую очередь остаюсь собой, а вы в первую очередь остаетесь вами. Впрочем, если бы мое восприятие полилось в ваш мозг так же быстро и неистово, как и в мой, мы бы играли в совершенно другую игру. Но, по крайней мере, на данный момент мы не рискуем выйти на такие высокие обороты коммуникации между, скажем, моими глазами и вашим мозгом.

Сперва я предположил, что человеческое «Я» получается из-за существования очень особенной странной петли в человеческом мозгу, но теперь мы видим, что, раз в нашем мозгу отражается множество людей, там будет много петель разных размеров и разной степени сложности, так что нам нужно уточнить наше понимание. Часть уточнения, как я уже сказал, обусловлена тем фактом, что одна из этих петель в мозгу привилегирована – посредством системы восприятия, которая подключена напрямую к этому мозгу. Впрочем, есть и другая часть истории, которая касается того, что мозг контролирует, а не того, что он воспринимает.

Термостат в моем доме не регулирует температуру в вашем доме. Аналогично, решения, принятые моим мозгом, не контролируют тело, которое жестко смонтировано с вашим мозгом. Когда мы с вами играем в теннис, мой мозг контролирует только мои руки! Или так только кажется поначалу. Если подумать, это явное упрощение, и именно тут все снова начинает расплываться. У меня есть частичный и косвенный контроль над вашими руками – в конце концов, куда я послал мяч, туда вы и побежите, и мой удар в значительной мере связан с тем, как вы взмахнете руками. Так что некоторым косвенным способом мой мозг может контролировать ваши мышцы при игре в теннис, но этот способ не слишком надежен. Точно так же, если я еду на машине по дороге и вдруг ударю по тормозам, водитель за мной тоже ударит по тормозам. То, что происходит в моем мозгу, имеет некоторый контроль над действиями того водителя, но это ненадежный и неточный контроль.

Тип внешнего контроля, который я только что описал, не размывает идентичности двух разных людей достаточно сильно. Теннис и вождение не влекут за собой глубокого взаимопроникновения душ. Но все становится гораздо сложнее, когда на сцену выходит язык. По большей части именно через язык наш мозг может возыметь значительный косвенный контроль над телами других людей – явление, знакомое не только родителям и сержантам-инструкторам, но также рекламщикам, политическим «раскрутчикам» и вечно ноющим и клянчущим подросткам. При помощи языка тела других людей могут стать гибким продолжением наших собственных тел. В этом смысле получается, что мой мозг привязан к вашему телу примерно так же, как и к моему, – единственное, что это соединение, опять же, не смонтировано жестко. Мой мозг прикреплен к вашему телу при помощи каналов коммуникации, которые куда менее быстрые и прямые, чем те, что связывают его с моим телом, так что и контроль куда менее эффективен.

Например, мне бесконечно лучше удастся собственноручно нарисовать свою подпись, чем попытаться заставить вас это сделать, объясняя все крошечные детали множества кривых, которые я исполняю бессознательно и так гладко каждый раз, когда расписываюсь на кассе магазина. Но изначальный тезис о том, что существует фундаментальное и абсолютное различие между тем, как мой мозг связан с моим телом и как он связан с чьим-то еще телом, кажется преувеличенным. Есть отличие в степени, это понятно, но непонятно, есть ли отличие в характере.

Когда мы успели забраться так далеко в обсуждении переплетенных душ? Мы увидели, что я могу косвенно воспринимать ваше восприятие и что я могу косвенно контролировать ваше тело. Точно так же вы можете косвенно воспринимать мое восприятие (именно это вы сейчас и делаете!) и косвенно контролировать мое тело, хотя бы чуть-чуть. Мы также увидели, что каналы коммуникации достаточно медленные, поэтому у нас есть две явно раздельные системы, которым мы без проблем можем дать разные имена. Тот факт, что мы, люди, имеем четко разделенные тела (не считая союза матери и плода, а также сиамских близнецов), позволяет нам совершенно естественно назначить отдельное имя каждому отдельному телу, и на поверхностном уровне акт выдачи отдельных имен отдельным телам как будто решает вопрос раз и навсегда. «Я Тарзан, ты Джейн». Наш обычай именования не только поддерживает, но и значительно помогает закрепить удобную идею, что мы – наши «Я» – это четко разделенные сущности. «Я Тарзан, ты Джейн», конец истории.

Впрочем, язык и дальше играет роль в вопросе определения тела как очага идентичности. Он не только выдает нам одно имя на тело («Тарзан», «Джейн»), он также дает нам личные местоимения («я», «ты»), которые делают столько же, сколько имена, чтобы укрепить идею о кристально ясном и четком различии между душами, железно ассоциируя с каждым телом ровно одну душу. Давайте посмотрим на это поближе.

Однажды, несколько лет назад, я придумал любопытный философский фантастический мир, в который, с вашего позволения, я отправлю вас на несколько грядущих разделов. Хотя в тот момент я не придумал этому месту имя, думаю, здесь я назову его Близнецовией. Особенность Близнецовии в том, что в 99 % случаев здесь рождаются идентичные близнецы, и только в 1 % случаев – единственный ребенок, который называется здесь иначе: «половинок». Близнецы в Близнецовии (которые, как и в нашем мире, не абсолютно идентичны, но имеют одинаковый набор генов) вырастают и везде ходят вместе, носят одинаковую одежду, поступают в одну школу, посещают одинаковые курсы, вместе делают домашние задания, заводят одних и тех же друзей, учатся играть на одинаковых музыкальных инструментах, в конце концов, одной командой устраиваются на одну работу и так далее. Пару идентичных близнецов в Близнецовии называют, довольно неизбежно, двуловеком или дивидом (или даже просто дуалом).

Каждому дивиду в Близнецовии при рождении дают имя – так, двуловек мужского пола может зваться «Грег», а двуловек женского пола – «Карен». Если вам интересно, есть способ обращаться к каждой из «половин» двуловека, хотя, так уж повелось, что необходимость в этом возникает очень редко. Однако из соображений полноты я опишу, как это делается. Нужно просто добавить в конце имени дивида апостроф и однобуквенный суффикс – либо «л», либо «п». (Этимологи Близнецовии определили, что согласные «л» и «п» не произвольны, а на самом деле являются остатками слов «левый» и «правый», хотя никто толком не понимает, почему это так.) Таким образом, Грег состоит из «левой половины», Грега’л, и «правой половины», Грега’п. Аналогично, Карен состоит из Карен’л и Карен’п – но, как я уже сказал, большую часть времени никто не чувствует необходимости обратиться к «левой» или «правой» половине двуловека, так что эти суффиксы почти никогда не используются.

Что же представляет собой «друг» в Близнецовии? Ну, другой двуловек, разумеется, – кто-то, кто ВВам очень нравится. А что насчет любви и брака? Что ж, если вы уже догадались, что двуловек влюбляется в другого двуловека и вступает с ним в брак, вы совершенно правы! На самом деле, по чумовому совпадению, все те же Карен и Грег, которых я только что упомянул, это типичная близнецовская парочка; более того, они гордые родители двоих дветей – двевочки по имени Натали и двальчика по имени «Лукас». (Для особо любопытных я должен пояснить, что не имею понятия, кто из Карен’л и Карен’п родил кого из дветей, а также кто из Грега’п и Грега’л был, так сказать, инициатором в обоих случаях. Никто в Близнецовии никогда не задумывается о таких интимных вещах – не более, чем мы в нашем мире задумываемся о том, из правого или левого яичка отца произошел сперматозоид, который привел к рождению ребенка, или о том, из правого или левого яичника матери вышла яйцеклетка. Ни то и ни другое – сформировалась цвигота, и родился обенок, вот и все, что имеет значение. В общем, пожалуйста, не задавайте слишком много вопросов по этой сложной теме. Это далеко от сути моей фантазии!)

В Близнецовии есть негласное и очевидное понимание, что базовые единицы – это двуловеки, а не правые или левые их половины, и что, несмотря на то что каждый дивид состоит из двух физически отдельных и различимых половин, связь между этими половинами настолько крепка, что их физическая раздельность не слишком важна. То, что все сделаны из правой и левой половины, это просто привычный факт жизни, который принимают как должное, как и факт, что у каждой половины есть две руки, а на каждой руке есть пять пальцев. У вещей, конечно, есть части, но это не значит, что у них при этом нет целостности!

Левая и правая половины двуловека порой физически находятся далеко друг от друга, хотя обычно только на короткое время. Например, одна половина обих может сбегать в магазин взять что-то, что оби забыли купить, пока вторая половина готовит обим обед. Или, если оби спускаются на сноуборде с холма, оби могут разделиться и объехать дерево с разных сторон. Но большую часть времени две половины предпочитают находиться поблизости. И хотя у половин случаются разговоры, большую часть мыслей так легко предугадать, что много слов не требуется даже для того, чтобы передать довольно сложные мысли.

Теперь мы подошли к хитрому вопросу дваличных местоимений в Близнецовии. Начнем с того, что у них есть что-то вроде знакомого нам местоимения «Я» для отдельных половин, но оно пишется с маленькой буквы «я». Это потому, что «я», во многом как и суффиксы «л» и «п», это очень редкое обозначение, которое используется только при необходимости педантичной точности. Куда более распространенным, чем «я», является местоимение, которое обе половины двуловека используют, чтобы сослаться на целого двуловека. Я говорю не о местоимении «мы», поскольку это слово простирается за пределы говорящего двуловека и включает других двудей. Таким образом, «мы» может означать, например, «вся наша школа» или «все, кто был на вчерашнем ужине». Вместо него есть специальный вариант «мы» – «Дмы» (всегда пишется с заглавной «Д») – который обозначает только того двуловека, правой или левой половиной которого говорящий является. И, конечно, есть аналогичное местоимение «ВВы» (хоть оно и выглядит так, будто должно произноситься «вывы», на деле произносится как «двы»), которое используется для обращения именно к другому двуловеку. Таким образом, например, когда они впервые познакомились, Грег (то есть либо Грег’л, либо Грег’п – я не знаю, какая двего половина) очень несмело сказал Карен (которая двим тогда нравилась): «Сегодня после ужина Дмы идем в кино; не хотите и ВВы присоединиться, Карен?»

Местоимение «вы» в Близнецовии тоже существует, но только как множественное число, то есть оно никогда не используется для обращения к одному дивиду – оно всегда обозначает группу. «Вы умеете кататься на лыжах?» можно спросить у целой семьи, но никогда у одного обенка или родвителя. (Способом задать такой вопрос будет, конечно: «ВВы умеете кататься на лыжах?») Аналогично, «они» никогда не обозначает одного дивида. «Они оба приходили на нашу свадьбу» – речь идет о двоих двуловеках (иначе говоря, про четыре половины – или про четверых «человек», в причудливой терминологи выходцев из нашего мира). Что до местоимения третьего двалица единственного числа, есть и такое – «двони» – и оно не имеет пола. Так что «Ходили ли двони на концерт вчера вечером?» может быть вопросом либо про Карен, либо про Грега (но не про обоих сразу, иначе потребовалось бы «они») и «У двуних корь?» можно спросить либо о Лукасе, либо о Натали, но, конечно, не про двоих сразу.

Юный двуловек растет в Близнецовии с естественным ощущением целостности, несмотря на то что двони состоят из двух разъединенных частей. «Каждый дивид неделим», говорится в древней близнецовской пословице. Всевозможные устои Близнецовии систематически укрепляют и закрепляют это ощущение единства и неделимости. Например, за работу в школе ВВы получаете только одну оценку. Возможно, что одна половина ВВас немного слабее, чем другая, скажем, в математике или рисовании, но это не влияет на ВВаш совместный образ себя; считаются только командные достижения. Когда обенок учится играть на музыкальном инструменте, у обеих половин есть свой собственный инструмент, двони разучивают одни и те же пьесы и делают это одновременно. Чуть позже, когда ВВы уже в колледже, ВВы читаете произведения, написанные двудьми, ходите на выставки картин, написанных двудьми, и изучаете теоремы, доказанные двудьми. Одним словом, доверие и вина, слава и стыд, пренебрежение и известность раздаются всегда двудям и никогда только их половинам.

Культурные нормы в Близнецовии принимают как должное и потому укрепляют взгляд на пару половин как на естественную и неделимую единицу. Если в нашем обществе близнецы часто стремятся расстаться друг с другом, вести самостоятельную жизнь, показать миру, что они не идентичные люди, подобные желания и поведение в Близнецовии расценивали бы как аномальное и невероятно загадочное. Две половины двуловека почесали бы двою голову (или головы друг друга – почему нет?) и сказали бы друг другу, возможно даже синхронно: «Какого близнеца двони расстались? Как можно захотеть стать половинком? Это было бы таким полушным существованием!»

Я вначале упомянул, что в 1 % случаев в Близнецовии рождается половинок, а не двуловек. На самом деле это не 1 % – скорее 0,99 %. Но, как ни крути, очень юные двуди в Близнецовии иногда задумываются, каково это было бы – родиться половинком, а не состоять из двух практически идентичных «левой» и «правой» половин, которые постоянно болтаются вместе, повторяют друг за другом слова, думают мысли друг друга, образуя тесную команду. Второе состояние кажется настолько нормальным, что очень сложно представить крайне странную, полушную и обедненную жизнь (которую часто называют полужизнью).

Что насчет оставшейся доли новорожденных, которые появляются лишь в 0,01 % случаев? Что ж, в ходе беременности может возникнуть любопытное явление: обе оплодотворенные яйцеклетки, составляющие цвиготу, одновременно делятся пополам (никто не знает почему, но это происходит), и в результате вместо одного обенка на свет появляется двое генетически идентичных дветей! (Странно, что их называют «идентичными близзнецами», хотя они не бывают полностью идентичны.) Родвители близзнецов, конечно, любят своих «идентичных» отпрысков одинаково и очень часто дают им мило перекликающиеся пары имен (вроде Натали и Наталья, если эти близзнецы двевочки, или Лукас и Люк, если двальчики).

Порой близзнецы, подрастая, чувствуют потребность расстаться друг с другом, вести самостоятельную жизнь, показать миру, что они не идентичные двуди. Но, опять же, некоторые близзнецы до самого конца с радостью играют в почти-идентичную игру. Рой и Брюс Нэйбл, например, типичная парочка двальчиков-близзнецов (впрочем, они уже выросли), которые любят одурачивать своих друзей, отправляя Брюса на встречи, на которых ожидается Рой, и наоборот. Почти все в Близнецовии считают такие розыгрыши весьма забавными, потому что в Близнецовии обычным двудям совершенно чуждо явление близзнецов. В самом деле, нормальный (не-близзнецовый) двуловек в Близнецовии не имеет почти никакого понимания, каково это – быть близзнецом. Как странно, должно быть, расти бок о бок с кем-то практически идентичным!

Один писатель Близнецовии даже придумал однажды любопытный философский фантастический мир под названием «Близзнецоввия», главными особенностями которого было то, что в 99 % случаев там рождались так называемые «идентичные близзнецы», – но это совсем другая история.

Наша короткая и, надеюсь, вызывающая вылазка неизбежно затрагивает несколько связанных друг с другом проблем. Самая броская из них, конечно, в том, что в Близнецовии одно человеческое тело – половина – выстраивает восприятие себя как «я» (с маленькой буквы!), в то время как пара человеческих тел – двуловек – выстраивает восприятие себя как «Дмы». Второй процесс происходит отчасти благодаря генетике (один геном, находящийся в цвиготе, определяет двуловека), отчасти благодаря привитию культурных норм, усиленных кучей лингвистических обычаев, некоторые из которых я упомянул.

Допустим, мы хотели бы применить перегруженное слово «душа» к существам из Близнецовии. Кто или что в Близнецовии обладает душой? Даже существительное «существо» – уже перегруженное слово. Что представляет собой существо в Близнецовии? Я думаю, ответ на оба этих вопроса тот же, что и на следующий вопрос: «Сущность какого типа в Близнецовии выстраивает незыблемую убежденность в собственном “Я”? Половина, двуловек или оба?» В действительности мы спрашиваем здесь о том, насколько сильна каждая из выпуклых и соперничающих аналогий: а именно, насколько сильна аналогия между «я» и «Я» и насколько сильна аналогия между «Дмы» и «Я»?

Я подозреваю, что каждый человек, читающий эту главу, с легкостью может сопоставить себя с близнецовской половиной (вроде Карен’л и Грега’п), из чего можно предположить, что аналогия «я»/«Я» выглядит убедительной для большинства читателей. Однако я надеюсь, что мои читатели также увидят убедительную аналогию между «Дмы» и «Я», даже если для кого-то она слабее, чем между «я» и «Я». В любом случае, поскольку Близнецовия – это лишь фантазия, каждый может менять ее характеристики по собственному усмотрению. И вы, читатель, и я вольны крутить ручки Близнецовии как угодно, делая «я» слабее, а «Дмы» сильнее, и наоборот.

Для предпринятого нами блиц-визита я выставил рычажки, определяющие Близнецовию, на средний уровень, чтобы сделать обе аналогии примерно одинаково убедительными, а соревнование между «я» и «Дмы» – довольно напряженным. Но сейчас я хочу подправить Близнецовию так, чтобы сделать «Дмы» чуть сильнее. В этом новом фантастическом мире, который я назову Сиамской Близнецовией, вместо постулата о том, что в 99 % случаев новорожденные – это обычные идентичные близнецы, я постулирую, что в 99 % случаев рождаются сиамские близнецы, соединенные, скажем, бедрами. Более того, я поставлю условием, что близнецовское местоимение «я» не существует в Сиамской Близнецовии. Тогда единственная оставшаяся аналогия будет между нашим понятием «Я» и их понятием «Дмы». Это может выглядеть сильно притянутым за уши, но любопытно то, что наш обычный земной мир имеет с Сиамской Близнецовией много общего. И вот почему.

Все мы имеем два мозговых полушария (правую и левую половину), каждое из которых может функционировать достаточно неплохо и в одиночку, если какая-то часть нашего мозга повреждена. Я буду предполагать, что оба ваших полушария, дорогой читатель, в хорошей форме – в этом случае то, что вы подразумеваете, говоря «Я», включает в себя очень тесную команду из вашего левого и правого полумозга, каждый из которых напрямую подключен к одному из ваших глаз и одному из ваших ушей. Однако коммуникация между двумя членами вашей команды настолько мощная и быстрая, что объединенная сущность – сама команда – выглядит как один предмет, как одно абсолютно неделимое «Я». Вы знаете, как это ощущается, потому что так вы и созданы! И если вы хоть немного похожи на меня, ни один из ваших полумозгов не расхаживает, называя себя «я» и нагло провозглашая себя автономной душой! Напротив, оба они вместе составляют одно заглавное «Я». Короче говоря, состояние человека в нашем, реальном мире довольно схоже с таковым у двудей в Сиамской Близнецовии.

Коммуникация между двумя половинами дивида в Близнецовии (что в Сиамском, что в обычном варианте), конечно, менее эффективна, чем таковая между двух мозговых полушарий в человеческой голове, поскольку наши полушария жестко смонтированы друг с другом. С другой стороны, коммуникация между половинами в Близнецовии более эффективна, чем между почти любыми двумя индивидами нашего «нормального» мира. Так что степень соединенности двух близнецовских половин пусть и не так глубока, как у двух мозговых полушарий, но зато глубже, чем у двух очень близких братьев или сестер в нашем мире, глубже, чем у близнецов, глубже, чем у жены и мужа.

После того как я написал первый черновик этой главы и приступил к следующей, в основу которой легла наша электронная переписка с Дэном Деннетом в 1994 году, я заметил, что в одном из сообщений он ссылался на необычную пару близнецов из Англии, которую он упоминал в 1991 году в своей книге «Объясненное сознание» (которую я прочел в виде рукописи). Я забыл об этом письме Дэна, поэтому решил найти отсылку в его книге и обнаружил следующий пассаж:

Я не помню в точности, когда мне в голову пришли первые наброски, зачатки, распустившиеся здесь в виде довольно детальной фантазии о Близнецовии, хотя мне нравится думать, что это было до того, как я прочел о близнецах Чаплин в книге Дэна. Но пришла ли мне эта идея от Дэна или я сочинил ее сам, не так важно; мне было приятно обнаружить, что эта идея была созвучна не только Дэну, что были очевидцы реального поведения людей, которые заявляли о чем-то очень похожем на то, о чем я только мечтал. Так Близнецовия оказалась на шаг ближе к достоверности, чем я мог ожидать.

Есть еще одна диковинка, которая по чистой случайности поразительно вписывается в эту главу. Спустя пару дней после окончания работы над Близнецовией мне посчастливилось заметить бумажку на своем прикроватном столике, и на ней карандашом моим собственным почерком было написано четыре немецких слова – O du angenehmes Paar («О ты, отрадная пара»). Эта короткая фраза мне ни о чем не сказала, но по ее старинному и возвышенному тону я предположил, что это, наверное, первая строка какой-нибудь арии из кантаты Баха, которую я однажды услышал по радио и, сочтя прекрасной, наскоро записал. Из интернета я быстро узнал, что моя догадка верна – это были слова, открывавшие арию баса из Кантаты № 197, Gott ist unsre Zuversicht («Бог есть наше упование»). Оказалось, что это «свадебная кантата» – она была предназначена сопровождать свадебный обряд.

Вот слова, которые бас поет о паре, приведенные сперва в немецком оригинале, а затем в моем собственном переводе, соблюдающем одновременно схему размера и рифмы оригинала:

Эти слова, дорогой читатель, не кажутся вам довольно странными? Мне бросилось в глаза то, что, хотя их поют о паре, в них используются местоимения единственного числа – du, dir, dich в немецком и устаревшие местоимения thou и thee в моем переложении на английский. На некотором уровне эти местоимения второго лица единственного числа звучат странно и неправильно, и все же, обращаясь к паре в единственном числе, они передают глубокое ощущение грядущего объединения двух в священном союзе. Как по мне, эти стихи предполагают, что свадебный обряд, в котором они участвуют, представляет собой «слияние душ», которое порождает новую единицу, у которой есть только одна «высокоуровневая душа» – как две капли воды, которые сближаются, соприкасаются и затем незаметно сливаются, показывают нам, что порой один плюс один равняется одному.

Я нашел перевод этой арии на французский и итальянский, и в них тоже использовалось tu по отношению к паре, и это, как и в немецком, звучало для меня куда страннее, чем в английском, поскольку tu (в обоих языках) сегодня используется совершенно нормально (в отличие от thou), но всегда адресовано только одному человеку и совершенно никогда паре или какой-либо небольшой группе людей.

Чтобы испытать подобного рода семантическую встряску в современном английском, вам нужно сместиться со второго лица к первому и представить противоположность авторскому «мы» – а именно, пару людей, которые говорят о союзе, который они образуют, «я». Так что я теперь гипотетически продолжу кантату 197, представив, что еще одна завершающая радостная ария поется соединенной парой в самом конце свадебного обряда. Первой ее строкой было бы: Jetzt bin iсh ein strahlendes Paar – «Я теперь прекрасная чета», – и новоиспеченные жена и муж пели бы ее в совершенный унисон с начала и до конца, вместо того чтобы петь две мелодии в типично баховской полифонии, поскольку это неуместно привлекало бы внимание к их отдельным личностям. В этой завершающей арии «я» обозначало бы саму пару, а не кого-либо из ее членов, и эта ария считалась бы предназначенной единому новому голосу пары, а не двум независимым голосам.

Настоящей целью фантазии о Близнецовии было подвергнуть сомнению догмат, в нашем мире обычно неоспоримый, который можно сформулировать как слоган: «Одно тело, одна душа». (Если вам не нравится слово «душа», можете без проблем заменить его на «Я», «личность», «самость» или «очаг сознания».) Хотя эту мысль озвучивают редко, она настолько сама собой разумеется, что кажется большинству людей совершеннейшей тавтологией (если они не отрицают существование души вовсе). Но визит в Близнецовию (или размышления о нем, если поездку организовать не выходит) выставляет эту догму на всеобщее обозрение, и с ней приходится сразиться, а то и распрощаться. Итак, если я смог убедить моих читателей не быть предвзятыми к противоестественной идее о двух телах как возможном общем очаге одной души – то есть о возможности идентифицировать себя с двуловеком вроде Карен или Грега так же легко, как с R2-D2 или C3-PO из «Звездных войн», – Близнецовия поработала на славу.

Частично на фантазию о Близнецовии меня вдохновило представление о женатой паре как о разновидности «высокоуровневого индивида», сделанного из двух обычных индивидов; вот почему мое неожиданное столкновение с бумажкой O du angenehmes Paar было таким поразительным совпадением. Многие женатые пары приобретают такой взгляд естественным образом в течение брака. Надо сказать, я смутно ощущал что-то подобное интуитивно до того, как я женился, и я помню, что перед самой свадьбой, когда длились полные предвкушения недели, я счел эту мысль скрытой и трогательной темой книги «Люди в браке: быть вместе в эпоху разводов», написанной Франсин Клагсбрун. Например, в заключение главы о терапии и консультировании женатых пар Клагсбрун пишет: «Я убеждена, что терапевт должен оставаться нейтральным и непредвзятым к партнерам, двум пациентам в браке, но нарушением этики не будет пристрастность к третьему пациенту – браку». Я был глубоко поражен идеей о том, что сам брак проходит терапию как пациент, чтобы поправиться, и, должен сказать, за прошедшие годы ощущение истинности этого образа изрядно помогло мне в тяжелые времена моего брака.

Связь, возникающая между людьми, которые долгое время женаты, часто настолько крепкая и мощная, что после смерти одного из них другой тоже вскоре умирает. А если он и живет, то зачастую с жутким ощущением, что у него вырвали половину его души. В счастливые дни самого брака у обоих партнеров, конечно, есть собственные интересы и стиль, но в то же время начинает выстраиваться набор общих интересов и стилей, и со временем эта новая сущность приобретает форму.

В случае с моим браком это была сущность Кэрол-и-Дуг, а порой она в шутку называлась «Докэ» или «Кэдо». Наше единство в двойственности начало ясно проявляться в моем сознании во время нескольких случаев в течение первого года нашего брака, когда мы приглашали некоторых друзей на ужин и, после того как они уходили, начинали прибираться. Мы относили тарелки на кухню и вместе стояли у раковины, отмывая, ополаскивая и вытирая, вспоминая весь вечер настолько подробно, насколько позволял наш совместный разум, радостно хохоча над неожиданными остротами и снова смакуя неожиданные моменты, обсуждая, кто выглядел счастливым, а кто мрачным, – и что было самым примечательным в этой постпраздничной уборке, так это то, что по пути мы почти всегда соглашались друг с другом. Что-то, кое-что, созданное из нас обоих, появлялось на свет.

Я помню, как спустя несколько лет после свадьбы нам стали иногда делать очень странное замечание: «Вы так похожи!» Я находил это поразительным, поскольку считал Кэрол прекрасной женщиной, совершенно не похожей на меня внешне. И все же с течением времени я начал видеть, что в ее взгляде было что-то, что-то о том, как она смотрела на этот мир, что напоминало мне о моем собственном взгляде, о моем собственном отношении к миру. Я решил, что это «сходство», которое видели наши друзья, не заключалось в анатомии наших лиц; скорее, что-то изнутри наших душ проецировалось наружу и выглядело как высокоабстрактная особенность наших лиц. Я мог очень явно наблюдать это на некоторых наших совместных фотографиях.

Связь между нами, впрочем, несомненно, стала глубже всего после рождения наших двоих детей. Будучи женатой бездетной парой, мы еще не полностью объединились – на деле, как и большинство пар, порой мы были совершенно потеряны. Но когда новые, уязвимые, крошечные люди появились в нашей жизни, какие-то векторы внутри нас полностью совпали. Есть много пар, которые не могут согласиться в том, как растить своих детей, но мы с Кэрол счастливо обнаружили, что мы одними глазами смотрим почти на все, что касается наших. И когда кто-то из нас не был уверен, разговор с другим всегда возвращал картине ясность.

Эта совместная цель – вырастить наших детей в безопасности, счастье и мудрости среди этого огромного, безумного и зачастую страшного мира – стала главенствующей темой нашего брака, и она скроила нас по одному лекалу. Несмотря на то что мы были отдельными индивидами, эта отдельность будто бы растворялась, почти полностью исчезала, когда дело доходило до родительства. Впервые на этой арене жизни, а затем и на других аренах, мы были одним индивидом с двумя телами, одним-единственным «двуловеком», одним «неделимым дивидом», одним цельным «дуалом». Мы вдвоем были Дмы. У нас были совершенно одинаковые чувства и реакции, совершенно одинаковые страхи и сны, совершенно одинаковые надежды и опасения. Эти надежды и мечты не были только мои или только Кэрол, дважды скопированные, – это был один набор страхов и мечтаний, они были нашими страхами и мечтами.

Я не хочу звучать таинственно, будто я считаю, что наши общие надежды плавали в каком-то эфемерном нигде, независимо от наших мозгов. Я вовсе не так это вижу. Конечно, наши надежды были физически подкреплены дважды, по одному разу в каждом из наших мозгов, – но, если смотреть на это на достаточно абстрактном уровне, эти надежды имели один и тот же паттерн, просто воплощенный в двух отдельных физических средах.

Ни у кого нет проблем с идеей, что «один и тот же ген» может существовать в двух разных клетках, в двух разных организмах. Но что такое ген? Ген – это не реальный физический объект, ведь если бы он им был, он мог бы располагаться только в одной клетке, в одном организме. Нет, ген – это паттерн, особая последовательность нуклеотидов (которую обычно кодируют на бумаге при помощи последовательности букв четырехбуквенного алфавита «АЦГТ»). Итак, ген – это абстракция, и потому «тот же самый ген» может существовать в разных клетках, в разных организмах, даже в организмах, жизни которых разделяют миллионы лет.

Ни у кого нет проблем с идеей, что «одна и та же повесть» может существовать на двух разных языках, в двух разных культурах. Но что такое повесть? Повесть – это не какая-то особенная последовательность слов, поскольку, будь это так, она могла бы быть написана только на одном языке, в одной культуре. Нет, повесть – это паттерн: определенный набор персонажей, событий, настроений, интонаций, шуток, аллюзий и еще много чего. Итак, повесть – это абстракция, и потому «та же самая повесть» может существовать на разных языках, в разных культурах, даже в культурах, разделенных сотнями лет.

Так что ни у кого не должно быть проблем с идеей, что «те же самые надежды и мечты» могут населять мозги двух разных людей, особенно если эти двое людей годами живут вместе и как пара породили новые сущности, на которых сосредоточены все эти надежды и мечты. Возможно, это выглядит слишком романтично, но так я чувствовал себя тогда, так я себя чувствую и сейчас. Разделяя так много, особенно в том, что касается двоих детей, наши души настроились каким-то неосязаемым, инстинктивным образом, и в некотором жизненном измерении мы превратились в одну единицу, которая ведет себя целостно – подобно косяку рыб, который ведет себя как высокоуровневая сущность с единым сознанием.

В декабре 1993 года, когда прошла еще лишь четверть моего академического отпуска в Италии, в Тренто, моя жена Кэрол очень внезапно, без какого-либо предупреждения, скончалась от опухоли мозга. Ей не было и 43 лет, а нашим детям, Дэнни и Монике, было пять и два. До нашей свадьбы я и вообразить не мог, что однажды буду так разбит. В этих глазах светилась яркая душа, и эта душа внезапно померкла. Этот свет погас.

Самым большим ударом тогда оказалась не моя личная потеря («Ох, что же теперь делать? К кому я приду в момент нужды? Под чьим боком я буду засыпать?»), а личная потеря Кэрол. Конечно, я скучал по ней, скучал чудовищно – но куда больше меня беспокоило, что я не мог смириться с тем, что она потеряла: возможность увидеть, как взрослеют ее дети, увидеть, как формируется их характер, насладиться их талантами, утешить их в минуту печали, читать им сказки на ночь, петь песни, улыбаться их детским шуткам, покрасить их комнаты, отмечать карандашом их рост на стенке шкафа, учить их ездить на велосипеде, путешествовать с ними в другие страны, открывать им другие языки, завести им собаку, познакомиться с их друзьями, покататься с ними на лыжах и на коньках, смотреть вместе старые видео в нашей детской и так далее, и так далее. Это будущее, которое когда-то само собой разумелось, мы с Кэрол потеряли в мгновение ока, и я не мог с этим смириться.

Как-то раз, уже много месяцев спустя, когда я вернулся в Соединенные Штаты, я попробовал записаться в группу психотерапии для недавно овдовевших супругов – кажется, она называлась «Залечивая сердца», – и я увидел, что большинство людей, чьи партнеры умерли, были сосредоточены на собственной боли, на собственной утрате, на том, что делать теперь им самим. Этот смысл, конечно, был заложен в названии группы – вы должны были вылечиться, поправиться. Но как мне было вылечить Кэрол?

Я всерьез чувствовал, что мы с другими людьми в группе говорили на разных языках. У нас были совершенно разные печали! Только у меня супруга умерла, когда дети были еще маленькими, и в этом факте, казалось, и было все дело. У Кэрол отобрали все, и я не мог думать – но не мог и перестать думать – о том, чего ее лишили. Эта горькая несправедливость по отношению к Кэрол захватила меня с головой, и мои друзья продолжали мне говорить (что удивительно, из добрых намерений утешить меня): «Ты не можешь сочувствовать ей! Она умерла! Больше сопереживать некому!» Как же ужасно, катастрофически неправильно это звучало.

Однажды, когда я глядел на фотографию Кэрол, сделанную за несколько месяцев до ее смерти, я посмотрел на ее лицо и заглянул так глубоко, что увидел что-то в ее взгляде и вдруг понял, что повторяю сквозь слезы: «Это я! Это я!» И вместе с этими простыми словами ко мне вернулось множество мыслей, которые были у меня раньше, – о слиянии наших душ в одну высокоуровневую сущность, о том, что в основании наших душ лежали одинаковые надежды и мечты о наших детях, о понимании, что эти надежды были не отдельными и не обособленными, а одной-единственной надеждой, одной чертой, которая определяла нас обоих, которая спаяла нас в единое целое, настолько целое, какое я мог разве что смутно представить до того, как женился и завел детей. Я понял, что, хотя Кэрол умерла, эта важнейшая ее часть вовсе не умерла, а продолжила очень сознательно жить в моем мозгу.

В абсурдные месяцы после трагической и внезапной смерти Кэрол я обнаружил, что меня непрестанно преследует загадка исчезновения ее сознания, в которой я не мог разобраться, и тот бесспорный факт, что я продолжал думать о ней в настоящем времени, что тоже меня смущало. В несмелых попытках выписать эти крайне мутные вещи на бумагу в конце марта 1994 года я начал вести электронную переписку с моим близким другом и коллегой Дэниелом Деннетом, который был за океаном, в Массачусетсе, поскольку соображения Дэна о разуме и о понятии «Я» всегда, казалось, были на одной волне с моими (что, вероятно, объясняет, почему мы так хорошо поладили, когда в 1981 году вместе редактировали книгу под названием «Глаз разума». Дэн также провел большую часть своей профессиональной жизни, размышляя и рассуждая о такого рода проблемах, так что выбор корреспондента не был случайным!

После того как я начал этот обмен, в течение нескольких месяцев мы время от времени отправляли послания туда-сюда через Атлантику, и последнее пришло от меня в конце августа того года, прямо перед тем, как мы с детьми вернулись в Штаты. Обмен было довольно однобоким: на мне было примерно 90 % «говорения» – так я старался сформулировать эти размытые, порой почти невыразимые идеи, а Дэн в основном делал только короткие комментарии о том, согласен он или нет, и намекал почему.

Пока я работал над последними главами книги «Я – странная петля», я перечитал всю нашу переписку, которая, когда я ее распечатал, оказалась длиной примерно в 35 страниц, и, хоть она и не была образцом великой прозы, я понял, что некоторые ее части в той или иной форме и последовательности стоит включить в новую книгу. Мои размышления, конечно, были невероятно личными. Это были попытки глубоко потрясенного мужа ухватиться за что-то после того, как его жена попросту испарилась без какой-либо причины. Я решил включить сюда выдержки из них не потому, что я хочу сделать постфактум какое-то громкое публичное заявление о любви к своей жене, хотя нет никаких сомнений в том, что я горячо любил и люблю ее. Я решил включить некоторые из моих размышлений по той простой причине, что это – прочувствованные попытки сразиться с вопросами, которые лежат в самом сердце этой книги. Ничто из того, что я писал по теме человеческой души и человеческого сознания, не шло от сердца настолько, насколько мои письма к Дэну; и, пусть мне и хочется думать, что теперь я разбираюсь в этих вопросах несколько лучше, чем тогда, я сомневаюсь, что сегодня я смогу написать что-то, что будет хотя бы приблизительно столь же насущным, как это было в дни невероятных мук и смятения.

Я решил, раз стиль моих электронных исканий отличается от остальной книги и раз они происходят из другого временного периода, я посвящу им отдельную главу – и вот она, эта глава. Чтобы подготовить ее, я пробрался через 35 страниц писем, которые часто бывали запутанными, избыточными и туманными и время от времени включали обрывки второстепенных, а то и вовсе отвлеченных тем, и отредактировал их до приблизительно четверти их изначальной длины. Я также поменял местами отрывки из моих писем и позволил себе внести небольшие ситуативные изменения в собственный текст, чтобы сделать повествование более логичным. Следовательно, то, что вы увидите здесь, это никоим образом не сырая стенограмма моей стороны беседы, поскольку ее было бы действительно трудно читать, а достоверная выжимка самых важных тем.

Хотя мы вели диалог, голос Дэна остался за пределами этой главы, поскольку, как я раньше сказал, он в основном служил в качестве сдержанной, спокойной доски для моих добела раскаленных эмоциональных исканий. Он не пытался придумать новых теорий; он просто слушал, будучи моим другом. Впрочем, в апреле 1994 года был момент, когда Дэн поэтично высказался о том, через что я проходил в те дни, и, я думаю, его слова станут превосходной прелюдией к этой главе, так что я процитирую их ниже. Все, что последует дальше, будет моим голосом, цитирующим (в слегка отретушированной форме) мои электронные размышления между мартом и августом 1994 года.

Имя Кэрол означает для меня куда больше, чем просто тело, которого теперь нет, – скорее, очень обширный паттерн, стиль, набор вещей, включающих воспоминания, надежды, мечты, убеждения, симпатии, мнения о музыке, чувство юмора, сомнения в себе, щедрость, сострадание и так далее. Эти вещи в некоторой степени объективны, их можно размножать и многократно воссоздавать, как программу на дискете. И мое обсессивное записывание воспоминаний, и множество видеозаписей с ней, и наши совместные воспоминания о Кэрол, которые хранятся в разных мозгах, позволяют этим проявлениям ее паттерна все еще существовать, хоть и в рассеянной форме – рассеянной по разным видеозаписям, по мозгам разных друзей и родственников, по разным тетрадям с желтыми страницами и так далее. Как ни крути, в этом физическом мире существует очень ярко выраженный рассеянный паттерн Кэрольности. И в этом смысле Кэрольность живет.

Под «Кэрольность живет» я имею в виду, что даже люди, которые никогда ее не встречали, могут видеть, каково было быть рядом с ней, вместе с ней, – они могут ощутить ее остроумие, увидеть ее улыбку, услышать ее голос и ее смех, услышать о приключениях ее юности, узнать, как мы с ней познакомились, посмотреть, как она играет со своими маленькими детьми, и так далее…

Тем не менее я все пытаюсь понять, до каких пределов я верю в то, что из-за моих воспоминаний о ней (в моем мозгу или на бумаге) и из-за воспоминаний других часть сознания Кэрол, ее внутренний мир остаются на этой планете. Будучи ярым сторонником децентрализованности сознания, его распределенности, я склоняюсь к мысли, что, хотя сознание любого индивида хранится в первую очередь в одном специальном мозге, оно также отчасти присутствует и в других мозгах тоже; так что, когда основной мозг разрушен, крошечные фрагменты живого индивида остаются – остаются живы, иначе говоря.

Также будучи сторонником положения о том, что внешняя память является очень реальной частью наших личных воспоминаний, я думаю, что бесконечно малый клочок сознания Кэрол хранится даже в бумажках, на которых я запечатлел некоторые из самых ее метких острот, а чуть более крупные ее осколки (хотя по-прежнему крошечные) хранятся в желтых линованных тетрадях, в которых я за прошедшие месяцы горевания записал так много о том, что мы пережили вместе. Конечно, эти переживания уже были зашифрованы в моем мозгу, но их овеществление однажды позволит разделить их со мной другим людям, которые ее знали, и таким образом как-то ее воскресить – отчасти. Поэтому даже статичное описание на бумаге может содержать элементы «живой» Кэрол, сознания Кэрол.

Все это напомнило мне разговор, который случился между мной и моей мамой через несколько недель после того, как умер мой отец. Она сказала, что время от времени смотрит на его фотографию, которую так любит; отец на ней улыбается, и иногда она замечает, что начинает улыбаться ему в ответ, улыбаться, глядя на нее. Свою реакцию она прокомментировала так: «Улыбаться этой фотографии так неправильно, поскольку это не он – это лишь плоский и бессмысленный кусок бумаги». От этого она очень разочаровалась в себе и почувствовала себя еще более удрученной его потерей. Какое-то время я размышлял над ее страдальческим замечанием, и, хотя я мог понять, что она имеет в виду, мне казалось, что ситуация была куда сложнее, чем то, как она ее описала.

Да, на первый взгляд кажется, что фотография – это пассивный, безжизненный и бездушный кусок бумаги, но как-то он достучался до нее, как-то он ее тронул. И это навело меня на мысль о кипе безжизненных, бездушных бумажек, составляющих полное собрание фортепианных пьес Фредерика Шопена. Пусть это были лишь бумажки, но они обладали невероятным влиянием на людей по всему миру. Так же это может быть и с той фотографией моего отца. Она определенно вызывала громыхание в моем мозгу, когда я смотрел на нее, а также в мозгу моей сестры Лоры и многих других. Для нас это фото не просто физический объект, обладающий массой, размером, цветом и так далее; это паттерн, пропитанный фантастической пусковой силой.

И, конечно, кроме чьего-то фото и полного сборника чьих-то работ, есть так много других примеров детализированных паттернов, содержащих фрагменты душ, – представь, например, многочасовое видео, в котором Бах играет на органе и говорит о своей музыке, или в котором Джеймс Клерк Максвелл говорит о физике и описывает момент, когда он открыл, что свет должен быть электромагнитной волной, или в котором Пушкин цитирует собственные стихи, или в котором Галилей говорит о том, как он открыл спутники Юпитера, или в котором Джейн Остин объясняет, как она придумала своих персонажей и их сложные интриги…

Где же находится эта точка «критической массы», в которой наличие паттерна – возможно, большой подборки видео или, может, подробного дневника (как у Анны Франк) – равняется значительной части личности – значительной части их самости, их души, их «Я», их сознания, их внутреннего мира? Если ты допускаешь, что значительная часть человека может существовать в некоторой точке этого спектра, при условии, что у нас есть достаточно большой паттерн, мне кажется, что тебе придется допустить, что даже наличие куда меньшего паттерна вроде фотографии или моей драгоценной коллекции бонмо от Кэрол уже дает тебе ненулевую (пусть и микроскопическую) крупицу самой личности – ее «внутреннего зрения», – а не только того, каково было быть с ними.

Был третий день рождения Моники – радостное, но по очевидным причинам очень печальное событие. Мы с детьми в компании некоторых друзей сидели в открытой пиццерии в Коньоле, в нашей деревне, на склоне холма чуть севернее Тренто, и нам открывался прекрасный вид на окружавшие нас высокие горы. Маленькая Моника сидела в своем детском кресле прямо напротив меня. Поскольку это событие было таким эмоциональным и Кэрол непременно хотела бы поучаствовать в нем, я старался смотреть на Монику «за Кэрол» – а потом, конечно, гадал, что же это такое я делал, что же я имел в виду, подумав такую мысль.

Идея «смотреть на Монику за Кэрол» привела меня к яркому воспоминанию о старине Дуге и старине Кэрол (или, если предпочитаете, «о молодом Дуге и молодой Кэрол»), которые сидели на террасе ресторана «Вок», нашего любимого китайского ресторана в Блумингтоне, далеким летом 1983 года и смотрели на очаровательную темноволосую маленькую девочку двух или трех лет, бродившую неподалеку в темно-синем вельветовом платье. Мы еще не поженились, еще даже не поднимали тему свадьбы, но часто и очень эмоционально говорили о детях и оба жаждали стать родителями такой же маленькой девочки. Это стремление определенно было общим, хоть и негласным.

Так что теперь, одиннадцать лет спустя, когда наша дочь Моника действительно существует, могу ли я, наконец, почувствовать за старину Дуга ту радость, о которой он мечтал, которой он жаждал в далеком 1983-м? Могу ли я сейчас смотреть на его дочь Монику «за старину Дуга»? (Или я имею в виду «смотреть на мою дочь за него»? Или и то и другое?) И если я вправе заявить, что могу сделать это за старину Дуга, то почему я не вправе сделать то же и за старину Кэрол? В конце концов, наше стремление завести общую дочь тем давним летним вечером было глубоко разделенным стремлением, было одним и тем же стремлением, пылающим одновременно в обоих наших мозгах. Так что вопрос вот в чем: могу ли я сейчас испытывать эту радость за старину Кэрол, могу ли я сейчас смотреть на Монику за старину Кэрол?

Что здесь кажется главным – это глубина взаимопроникновения душ, ощущение общих целей, которое ведет к общей идентичности. Так, например, Кэрол всегда очень, очень искренне хотела, чтобы Моника и Дэнни стали лучшими друзьями, когда вырастут, и всегда бы ими оставались. Это желание также в очень яркой форме существует или сохраняется внутри меня (на самом деле у нас всегда была эта совместная надежда, и я изо всех сил старался благоприятствовать ее воплощению еще до ее смерти), и теперь оно оказывает еще большее влияние на мои действия, чем раньше, именно потому, что она умерла; так что теперь, учитывая, что я лучший ее представитель в этом мире, я чувствую себя глубоко ответственным за нее.

Вместе с желаниями Кэрол, ее надеждами и так далее, в моем мозгу представлено ее личное ощущение «Я», поскольку я был так близок к ней, поскольку я так сильно ей сопереживал и прочувствовал вместе с ней очень многое, поскольку я мог видеть вещи с ее внутренней точки зрения, когда мы разговаривали, – будь то ее физические страдания (когда она писала через час после сигмоидоскопии, пока в ее внутренностях бурлили остаточные пузырьки воздуха), ее величайшие радости (дьявольски остроумное бонмо Дэвида Мозера, первоклассный индийский обед в Кембридже), ее самые заветные надежды, ее мнения о фильмах или что угодно еще.

На краткие периоды времени во время разговоров и даже в бессловесные моменты ярких ощущений я был Кэрол, в точности как и она порой была Дугом. Так что ее «зародыш личности» (заимствуя термин Станислава Лема из его рассказа «Не буду прислуживать») породил несколько размытую, крупнозернистую копию себя в моем мозгу, создал вторичный гёделевский завиток в моем мозгу (первичным, конечно, является мой собственный «Я»-завиток), гёделевскую петлю, которая позволила мне быть ею, или, иначе говоря, гёделевский завиток, который позволил ее «Я», зародышу ее личности запуститься (в упрощенной форме) на моем «железе».

Но похож ли хоть в чем-то этот вторичный завиток, который теперь живет у меня в мозгу, эта симуляция зародыша личности, на настоящий завиток, на первичный завиток, который однажды жил в ее мозгу, а теперь исчез? Есть ли еще где-то в этом мире сознание Кэрол? То есть возможно ли для меня смотреть на Монику «за Кэрол» и, хотя бы в крошечной степени, стать Кэрол, которая смотрит на Монику? Или этот зародыш личности был окончательно, полностью и безвозвратно уничтожен?

Личность – это точка зрения; не просто физическая точка зрения (взгляд определенных глаз с определенного места во Вселенной), но, что более важно, психическая точка зрения: набор чувственных ассоциаций, укорененных в громадном банке воспоминаний. Последнюю из них постепенно со временем может впитать кто-то другой. Таким образом, это похоже на пошаговое изучение иностранного языка.

Какое-то время речь человека в основном «поддельная» – то есть человек думает на родном языке, но достаточно быстро заменяет слова, чтобы создать впечатление, что он мыслит на втором языке; однако по мере того, как растет опыт взаимодействия со вторым языком, формируются новые грамматические привычки, которые, как и тысячи лексических единиц, медленно превращаются в рефлексы; и второй язык укореняется все больше и больше, становится все более и более подлинным. Человек постепенно начинает бегло думать и говорить на другом языке, и он уже не «поддельный», даже если у человека есть акцент. Так же мы учимся видеть мир через призму чьей-то другой души.

Мои родители, например, очень глубоко усвоили психические точки зрения друг друга за почти пятьдесят лет брака, так что каждый из них постепенно научился «бегло быть» другим. Возможно, когда моя мать «была» моим отцом, она была им «с акцентом», и наоборот, но для каждого из них акт бытия другим был определенно подлинным, неподдельным.

Подобно моим родителям, я с некоторой степенью достоверности мог быть Кэрол, когда она была жива, и наоборот. Хотя мне потребовалось несколько лет, чтобы научиться «быть» Кэрол, и хотя я определенно так и не достиг уровня «носителя языка», я думаю, будет справедливым сказать, что во время самой тесной близости я мог «бегло быть» моей женой. Я разделил с ней так много воспоминаний – и с той поры, когда мы были вместе, и с тех пор, когда мы еще даже не встретились, – я знал очень многих людей, которые сформировали ее, я любил так много тех же музыкальных пьес, фильмов, книг, друзей, шуток, я разделял столь многие из ее самых сокровенных желаний и надежд. Так что ее точка зрения, ее внутренний мир, ее «Я», которое изначально имело экземпляр только в одном мозгу, приобрело второй экземпляр, хоть и гораздо менее полный и замысловатый, чем оригинальный. (Вообще-то, задолго до того, как она меня встретила, ее точка зрения уже породила другие экземпляры, поскольку, конечно, она была в разной степени и на разных уровнях достоверности воплощена у ее братьев, сестер и родителей.) Стоит ли говорить, что точка зрения Кэрол всегда не в пример более основательно была воплощена в ее мозгу.

Речь про то, что кто-то может «быть» кем-то еще, напоминает мне рождественскую вечеринку в отделе лингвистики в конце 1970-х, когда наш с Кэрол давний друг Том Эрнст изумительно пародировал своего профессора Джона Голдсмита (тоже нашего друга), уловив очень много его характерных движений. Было жутковато смотреть, как Том «надевает» и «снимает» стиль Джона – тем самым поддевая Джона и создавая отличные его снимки.

Есть более поверхностные аспекты личности и более глубокие; более глубокие насыщают поверхностные подлинным смыслом. Думаю, это звучит загадочно. Я имею в виду, что если я убежден в утверждении X (например, «Шопен великий композитор») и кто-то другой также убежден в X, то, несмотря на это мнимое согласие между нами, наши внутренние чувства при мысли об X могут быть неописуемо разными, несмотря на то что на поверхностном уровне наши убеждения одинаковы. С другой стороны, если у наших душ есть глубокое сходство, то обе наши уверенности в X по сути будут очень похожи и мы будем интуитивно резонировать друг с другом. Общение (хотя бы на эту тему) не потребует особых усилий.

Что действительно важно для взаимопонимания двух людей – это, например, иметь схожие мнения о музыке (не только согласие в том, что нравится, но и в том, что не нравится), иметь схожие мнения о людях (и снова я имею в виду и симпатии, и антипатии), иметь схожие степени эмпатии, честности, терпения, сентиментальности, храбрости, амбициозности, состязательности и так далее. Эти краеугольные камни личности, характера и темперамента являются определяющими во взаимопонимании.

Взять, например, разрушительное переживание постоянного ощущения, что ты хуже других людей. Некоторым людям это прекрасно знакомо, некоторым незнакомо вовсе. Человек с большим запасом уверенности в себе попросту никогда не сможет почувствовать, каково это – быть парализованным от недостатка уверенности; они просто этого «не улавливают». Именно такие аспекты, такие потаенные аспекты души (в противовес относительно объективным и легко перенимаемым штукам, как посещенные страны, прочитанные романы, приготовленные блюда, знакомые исторические факты и так далее) приводят к уникальности души.

Меня занимает, можно ли перенести более глубокие аспекты личности, те, которые порождают самость и «Я», в другую личность, может ли их впитать другая личность (то есть мозг другого человека). Другой человек не должен менять свой собственный характер или мнения, чтобы впитать личность первого; это может быть скорее как альтер-эго, которое, как предмет одежды, амплуа или сценическую роль, можно время от времени надеть или примерить (я представляю себе Тома Эрнста, который надевает и снимает амплуа Джона Голдсмита, только, конечно, на гораздо более глубоком уровне), своего рода «вторая точка наблюдения», с которой можно смотреть на мир.

Но ключевой вопрос вот в чем: сколько бы ты ни впитал от другой личности, сможешь ли ты впитать от нее так много, что, когда первичный мозг погибнет, ты сможешь чувствовать, что эта личность погибла не полностью, поскольку она (или значительный ее осколок) все еще реализована в твоем мозгу, поскольку она все еще живет во «втором нейронном доме»?

По моему мнению, чтобы напрямую разобраться с этим вопросом, нужно сосредоточиться на том, что я называю «гёделевским “Я”-завитком». Тогда ключевой вопрос таков: когда указатели на «себя» – структуры, которые за годы укрепления и самостабилизации породили «Я», – были скопированы во вторичном мозге некоторым неидеальным образом, в низком разрешении, куда конкретно они в итоге указывают?

Моя внутренняя модель Кэрол, конечно, «тощая» и скудная в сравнении с оригинальной «Я»-моделью (той, что была расположена в ее собственном мозгу), но ключевая проблема не в этой скудности. Основное затруднение вот в чем: даже если моя внутренняя модель Кэрол была бы невероятно богатой (например, как, скажем, модель моего отца у моей матери или даже в десять раз более основательной), была бы она все же неправильным типом структуры для того, чтобы породить «Я»? Отличалось бы это чем-то от странной петли? Было бы это структурой, указывающей не на себя, а на что-то еще и потому лишенной того главного вихревого, закрученного, самореферентного качества, которое образует «Я»?

Мое предположение таково, что если модель крайне богата, крайне достоверна, то место назначения всех этих указателей, в сущности, было бы гибким – иными словами, указатели внутри моей модели Кэрол могли бы перескакивать и указывать на ее символ в моем мозгу, равно как и на ее собственный само-символ. Если так, то исходная закрученность, исходная самость структуры была бы успешно перенесена во вторую среду и достоверно (хоть и куда более зернисто) в ней восстановлена.

«Внешние» слои личности состоят из множества указателей, которые указывают в основном на стандартные универсальные аспекты мира (например, дождь, мороженое, пикирование ласточек, и т. д., и т. д.); «средние» уровни личности состоят из указателей на вещи, более прочно связанные с жизнью человека (например, лица и голоса его родителей, его любимая музыка, улица, на которой он вырос, его любимый питомец из детства, его любимые книги и фильмы и много других важных вещей); затем, во внутреннем святилище, хранятся тонны запутанных указателей на очень глубоко «показательные» вещи вроде неуверенностей человека, его сексуальных чувств, его самых сильных страхов, его самых глубоких пристрастий и множества других вещей, которые я не могу выделить. Все это очень приблизительно и нужно только для того, чтобы предложить некий образ, в котором стрелки самых наружных слоев в основном указывают наружу, в средних слоях стрелки вперемешку указывают и наружу, и внутрь, а внутреннее ядро содержит массу стрелок, которые указывают обратно на него же. Город Странной Петли – это «Я» для тебя!

Именно эта характерная основательная замкнутость внутреннего ядра на себя, как я подозреваю, делает таким трудным его перенос куда-то еще; именно она делает душу так глубоко, почти безвозвратно привязанной к одному-единственному телу, одному-единственному мозгу. Внешние слои, конечно, перенести сравнительно просто, учитывая их сравнительно малое количество внутренних указателей, а средние слои перенести умеренно сложно. Кто-то настолько близкий к Кэрол, как я, может перенять много верхних слоев, некоторые из средних и кусочки внутреннего ядра, но может ли кто-то усвоить достаточно от этого ядра, чтобы сказать, хотя бы в сильно разбавленном смысле, что «она все еще среди нас»?

Возможно, я преувеличиваю трудность переноса. В некотором смысле все гёделевские петли самости (то есть странные петли, порождающие «Я») изоморфны на самом крупнозернистом уровне, и потому в самом грубом приближении их может быть вовсе нетрудно перенести; отличными друг от друга их делают только «добавки», состоящие из воспоминаний и, конечно, генетических предрасположенностей, талантов и так далее. Итак, в тех пределах, в каких мы способны быть хамелеонами и можем импортировать «пряности» историй жизни других людей (пряности, которые наполняют их «Я»-петли особой индивидуальностью), мы способны видеть мир их глазами. Их психическая точка зрения переносимая и сборная – а не запертая внутри лишь одного смертного куска «железа».

Если это верно, то Кэрол выжила, потому что выжила ее точка зрения – или, скорее, она выжила в той мере, в какой выжила ее точка зрения – в моем мозгу и в мозгах других. Вот почему так хорошо вести записи, записывать воспоминания, хранить фотографии и видео, и делать это с максимальной аккуратностью – поскольку благодаря этим записям ты можешь «владеть» или «быть во владении» мозгов других людей. Вот почему Фредерик Шопен, реальный человек, даже сегодня в значительной степени живет в нашем мире.

Однажды, когда я впервые посмотрю наши видеозаписи, на которых есть Кэрол, мое сердце разобьется, потому что я снова увижу ее, снова буду жить ею, быть ею – и, хотя меня будет наполнять любовь, меня также будет наводнять чувство, что это подделка, что меня обманывают, и все это заставит меня задуматься, что же происходит в моем мозгу.

Нет никаких сомнений, что паттерны, которые вспыхнут в моем мозгу при просмотре этих видео – символы, которые запустятся, восстановятся, воскреснут в моем мозгу, оживут впервые с тех пор, как она умерла, и начнут танцевать внутри меня, – будут вспыхивать так же сильно, как они вспыхивали в моем мозгу при ней самой во плоти, когда она по-настоящему делала те вещи, которые теперь – лишь картинки на пленке. Танец символов в моем мозгу, вспыхнувший из-за видео, будет тем же танцем, исполненным теми же символами, что и тогда, когда она была рядом со мной.

Итак, в моем мозгу есть набор структур, который на таком глубоком уровне доступен для видеозаписей и фотографий и других крайне насыщенных записей – набор структур во мне, которые, когда она была жива, соотносились с Кэрол, находились в глубоком резонансе с ней, структур, которые представляли Кэрол, структур, которые, казалось, во всех отношениях были Кэрол. Но, когда я буду смотреть эти видео, зная, что ее нет, обман тут же вскроется, хоть и будет глубоко меня смущать, поскольку я буду как будто бы видеть ее, как будто проживать ее снова, как будто верну ее, прямо как в своих снах. Поэтому я гадаю: в чем же природа этих структур, совместно формирующих «символ Кэрол» в моем мозгу? Насколько велик символ Кэрол? И, что важнее всего: насколько близко подбирается символ Кэрол внутри Дуга к тому, чтобы быть личностью, а не только представлять или символизировать личность?

Следующее должно быть куда более простым вопросом (хотя, я думаю, на самом деле он не проще). Какова была природа «символа Холдена Колфилда» в мозгу Дж. Д. Сэлинджера в то время, когда он писал «Над пропастью во ржи»? Эта структура – все, чем когда-либо был Холден Колфилд, но она была так богата. Может, этот символ и не был так же богат, как полноценная человеческая душа, но в Холдене Колфилде будто бы так много от личности, в нем есть истинное ядро, истинная душа, истинный зародыш личности, пусть и миниатюрный. Нельзя и подумать о более богатом представлении, о более богатом отражении одной личности внутри другой, чем то, что составляло символ Холдена Колфилда внутри мозга Сэлинджера – чем бы оно ни было.

Я надеюсь, Дэн, что набор этих идей звучит для тебя в целом связно, хотя то, что я сказал, определенно соткано из множества бессвязных ниточек. Ужасно трудно формулировать эти вещи, и особенно трудно это из-за вмешательства сильных чувств, которые хотели бы, чтобы все было определенным образом, и которые в некоторой степени подталкивают ответы в желаемую сторону. Конечно, именно сила этих желаний и ставит вопросы так остро и так принципиально, как они не встали бы, не случись эта трагедия.

Я должен признать, что я чувствую себя слегка человеком, который пытается ухватиться за квантово-механическую реальность, когда квантовая механика развивалась, но еще не была полностью и строго сформирована – кем-то около 1918 года, кем-то вроде Зоммерфельда, кто обладал глубоким пониманием так называемых «полуклассических» моделей, которые были тогда доступны (удивительный атом Бора и много его улучшенных версий), но еще задолго до того, как появились Гейзенберг и Шрёдингер, добравшиеся до самой сути вопроса и исключившие любые недопонимания. Около 1918 года до многих истин было рукой подать, но даже те, кто был на гребне волны, могли с легкостью впасть обратно в классическую модель мышления и безнадежно запутаться.

Вот так я чувствую себя в вопросах личности, души и сознания в эти дни. Я чувствую, будто очень хорошо знаю, но все же порой не могу вспомнить, о распределенности сознания и об иллюзии души. Очень досадно чувствовать, что я постоянно скатываюсь назад в традиционные интуитивные («классические») взгляды на эти вопросы, тогда как глубоко внутри я знаю, что мой взгляд радикально им противоречит («квантово-механический»).

Сильно позже того, как эта глава (без P. S.) была приведена в конечную форму, мне показалось, что некоторых читателей может соблазнить мысль, что в свете смерти Кэрол ее глубоко подавленный супруг прогнулся под ужасным давлением потери и поспешил выстроить некую продуманную интеллектуальную суперструктуру, при помощи которой он мог отрицать для себя то, что было очевидно для всех остальных: что его жена умерла и полностью исчезла, вот и все.

Такой скептицизм или даже цинизм довольно естественен, и я признаю, что даже я сам, оглядываясь на свою борьбу, не мог не задуматься, не было ли отрицание реальности или окончательности смерти значительной частью моей мотивации во всех этих мучительных размышлениях о душах и выживании, в которые я оказался вовлечен не только в течение 1994 года, но и во многие последующие годы. Поскольку я знал себя достаточно хорошо, я не думал, что дело было в этом (хотя порой я был не вполне уверен, в чем было дело), но что определенно меня беспокоило, так это мысль, что читатели, которые меня не знают, могут с легкостью прийти к такому заключению, и потому проигнорировать мою борьбу как горячечный бред страдающего индивида, который целенаправленно изменил систему своих убеждений, чтобы утешить свое горе.

Потому для меня стало таким облегчением, когда я листал старые папки в своих архивных шкафах – файлы с названиями вроде «Идентичность», «Странные петли», «Сознание» и так далее – и натолкнулся на множество записей, в которых в кристально ясной форме были выдвинуты все те же идеи задолго до того, как над горизонтом нависли тучи. Я нашел бесконечные рассуждения, записанные от руки, в которых я говорил о размытых идентичностях человеческих душ, и, в частности, я нашел несколько мест, где я недвусмысленно говорил о сплавлении наших с Кэрол душ в один тесный союз, или о «духовном слиянии» Кэрол и Дэнни.

В этих импровизированных строках я часто воображал довольно занимательные, но очень серьезные мысленные эксперименты, в которых я возился со скоростью возможного потока информации между двумя мозгами (в одном из случаев включающем прямое соединение моего мозга с мозгом зомби – как по мне, очаровательная идея!). Стало очевидным, что эти мысли о том, кто мы и что делает личность уникальной, варились и копошились в моей голове десятилетиями, и все это стало активно кипеть, когда я женился и особенно когда я узнал, каково это – завести детей и воспитывать их с кем-то, чья любовь к ним так жутко похожа и так жутко переплетена с моей собственной любовью.

Теперь моя книга завершена, а все эти старые бумажные папки были к ней обширной прелюдией. Возможно, однажды что-то из того, что я тогда писал, увидит свет, а может, и нет, но, по крайней мере, меня самого успокаивает знание, что во время своей величайшей нужды я не просто влюбился в какую-то легкодоступную систему убеждений, которая мне подмигнула, но вместо этого остался верен своим давним принципам, заботливо выработанным за много лет до этого. В этом знании о себе я нахожу небольшое утешение.

Когда мне было лет двенадцать, продавались наборы, из которых можно было собирать электронные схемы, выполняющие разные интересные функции. Можно было построить радио; схему, которая складывала два двоичных числа; устройство, которое кодировало или декодировало сообщение с использованием подстановочного шифра; «мозг», который бы играл с вами в крестики-нолики, и еще несколько подобных устройств. Каждая из этих машин была специализированной: она могла проделывать только один трюк. Таково привычное значение слова «машина», на котором мы выросли. Мы привыкли к мысли, что холодильник – это специальная машина для охлаждения, будильник – специальная машина, чтобы нас разбудить, и так далее. Но в последнее время мы начинаем привыкать к машинам, которые превосходят свое родное назначение.

Возьмем, к примеру, мобильные телефоны. Из соображений конкуренции мобильные телефоны рекламируются не слишком активно (пожалуй, даже очень слабо) на основании их исходного назначения – как средства коммуникации; вместо этого продажи зависят от количества мелодий, которые они вмещают, количества игр, в которые на них можно играть, качества фотографий, которые они делают, и бог знает от чего еще! Мобильные телефоны однажды были специализированными машинами, но больше ими не являются. Почему же? Потому что их внутреннее устройство переступило определенный порог сложности и этот факт позволяет им обладать хамелеонной природой. Вы можете использовать «железо» внутри телефона, чтобы разместить на нем текстовый редактор, браузер, полчища видеоигр и много чего еще. В этом и заключается суть компьютерной революции: когда пройден некий четко определенный порог – я называю его порогом Гёделя – Тьюринга, – компьютер может воссоздать машину любого типа.

Таков смысл термина «универсальная машина», введенного в 1936 году английским математиком и компьютерным первопроходцем Аланом Тьюрингом, и сегодня мы тесно знакомы с его основной идеей, хотя большинство людей не знают технического понятия и термина. Мы запросто скачиваем из интернета виртуальные машины, которые могут преобразовать наши универсальные ноутбуки во временно специализированные устройства для просмотра фильмов, прослушивания музыки, запуска игр, совершения дешевых международных звонков – подумать только! Всевозможные машины поступают к нам через провода или даже по воздуху, посредством программного обеспечения, посредством паттернов; они ломятся в нашу вычислительную аппаратуру и заселяют ее. Одна-единственная универсальная машина обрастает новыми функциональностями по щелчку, или, точнее говоря, по двойному щелчку мыши. Я переключаюсь между почтовой программой, текстовым редактором, браузером, фотогалереей и дюжиной других «приложений», которые живут в моем компьютере. В каждый момент времени большая часть из этих независимых, специальных машин спит, дремлет в терпеливом (точнее, бессознательном) ожидании, когда мой царственный двойной щелчок разбудит их, чтобы послушно оживиться и исполнить мои указания.

Вдохновленный гёделевским отображением ПМ на себя саму, Алан Тьюринг понял, что критический порог для вычислительной универсальности такого рода случается именно в той точке, в которой машина становится достаточно гибкой, чтобы читать и корректно интерпретировать набор данных, который описывает ее собственную структуру. После этого критического перехода машина в теории может напрямую, шаг за шагом увидеть, как она выполняет каждую конкретную задачу. Тьюринг понял, что машина, обладающая критическим уровнем гибкости, может подражать любой другой машине, какой бы сложной последняя ни была. Другими словами, нет ничего более гибкого, чем универсальная машина. Универсальность – наш предел!

Вот почему мой Macintosh, если ему скормить подходящее программное обеспечение, может вести себя неотличимо от более дорогого и быстрого компьютера моего сына Alienware (и запускать любую программу), и наоборот. Единственная разница будет в скорости, поскольку мой Mac глубоко внутри себя навсегда останется Mac’ом. Так, подражая быстрому чужому «железу», он должен будет постоянно консультироваться с таблицами данных, которые буквально описывают другое «железо», и все эти запросы он будет выполнять очень медленно. Это похоже на то, как я бы пытался заставить вас выполнить мою подпись, написав длинный список инструкций, рассказывающих, как изобразить каждый крошечный изгиб. В теории это возможно, но это было бы гораздо дольше, чем расписаться при помощи моего ручного обеспечения!

Есть прочная аналогия, связывающая универсальные машины такого рода с универсальностью, о которой я говорил раньше (хоть я и не использовал это слово), когда описывал мощь «Принципов математики». То, чего не подозревали Бертран Рассел и Альфред Норт Уайтхед, но понял Курт Гёдель: просто в силу того, что формальная система ПМ представляла определенные фундаментальные характеристики натуральных чисел (базовые свойства вроде коммутативности, дистрибутивности, правила математической индукции), они нечаянно перевели ее через ключевой порог, который делал ее «универсальной», то есть способной задавать теоретико-числовые функции, которые бы подражали другим паттернам произвольной сложности (или, в самом деле, способной даже перевернуться и подражать самой себе – что повлекло за собой мастерский маневр Гёделя).

Рассел и Уайтхед не поняли, что они написали, поскольку им не пришло в голову использовать ПМ, чтобы она «притворилась» чем-то еще. Этой идеи не было на экране их радаров (если на то пошло, самого радара тогда еще не было ни на одном экране радара). Простые числа, квадраты, суммы двух квадратов, суммы двух простых, числа Фибоначчи и так далее казались лишь прекрасными математическими узорами – а числовые узоры, пусть и сказочно замысловатые и бесконечно завораживающие, не казались тогда изоморфными чему-то еще, не говоря о том, чтобы казаться знаками и потому обозначать что-то еще. После Гёделя и Тьюринга, впрочем, эта наивность мигом испарилась.

В общем и целом инженеры, которые спроектировали самые ранние электронные компьютеры, точно так же, как Рассел и Уайтхед, понятия не имели о богатстве того, что они нечаянно создали. Они думали, что строят машины для очень ограниченных и чисто военных целей – например, машины, вычисляющие траектории баллистических ракет с учетом ветра и сопротивления воздуха, или машины для взламывания очень специфических вражеских шифров. Они видели свои компьютеры специализированными, однозадачными машинами – примерно как заводные музыкальные шкатулки, которые могли играть только одну мелодию.

Но в какой-то момент, когда абстрактная теория вычислений Алана Тьюринга, в значительной степени основанная на работе Гёделя 1931 года, столкнулась с конкретными инженерными реалиями, некоторые из самых проницательных людей (сам Тьюринг и особенно Джон фон Нейман) сложили два и два и поняли, что их машины воплощают богатство арифметики целых чисел, мощь которой показал Гёдель, и потому универсальны. Внезапно эти машины стали как музыкальные шкатулки, которые умели читать любые бумажные ленты с дырочками и потому могли играть любую мелодию. С этого момента было лишь вопросом времени, когда мобильные телефоны смогут примерить много других амплуа кроме старого амплуа сотового телефона. Все, что им нужно было сделать, – это перешагнуть порог сложности и размера памяти, который ограничивал их единственной «мелодией», и тогда они научились быть чем угодно.

Инженеры ранних компьютеров думали о своих компьютерах как об устройствах для обработки чисел и не видели, что числа – это универсальные посредники. Сегодня мы (под «мы» я подразумеваю нашу культуру в целом, а не отдельных специалистов) тоже не видим числа в таком свете, но наш недостаток понимания имеет совершенно другую причину – на самом деле причину совершенно противоположную. Сегодня это происходит потому, что все эти числа так ловко спрятаны за экранами наших ноутбуков и мониторов, что мы совершенно забыли о том, что они там есть. Мы смотрим, как на нашем экране разворачиваются виртуальные футбольные матчи между «командами мечты», которые существуют только в центральном процессоре (который выполняет арифметические инструкции, для которых и был спроектирован). Дети строят виртуальные города, населенные виртуальными человечками, которые виртуально катаются на виртуальных велосипедах, пока листья виртуально падают с деревьев, а дым виртуально рассеивается в виртуальном воздухе. Космологи создают виртуальные галактики, запускают их в свободное плавание и наблюдают, что происходит, когда они виртуально сталкиваются. Биологи создают виртуальные белки и смотрят, как они сворачиваются в соответствии со сложной виртуальной химией виртуальных субмолекул в их составе.

Я мог бы привести сотни вещей, которые происходят на компьютерных экранах, но очень немногие задумываются, что все это случается благодаря сложению и умножению чисел в глубине аппаратного уровня. Но это и есть то, что происходит. В конце концов, мы называем компьютер вычислительной машиной не без причины! По сути они вычисляют суммы и произведения чисел, выраженных в двоичной форме. И в этом смысле гёделевская миропереворачивательная, расселоповергающая, гильберторазрушительная концепция 1931 года стала такой банальностью в нашей скачивающей, обновляющей, гигабайтовой культуре, что, хоть мы и плаваем в ней постоянно, едва ли кто-то ее осознает. Пожалуй, единственным заметным или, скорее, «слышным» следом изначального открытия в нашем окружении остается само слово «компьютер». Этот термин намекнет вам, если вы рискнете задуматься, о том, что под этими красочными картинками, соблазнительными играми и молниеносным интернет-поиском происходит не что иное, как целочисленная арифметика. Что за уморительная шутка!

Вообще-то, ровно по тем же причинам, которые я расписал в Главе 11, все не так однозначно. Где бы ни возник паттерн, его можно рассматривать либо сам по себе, либо как обозначение того, чему он изоморфен. Слова, применимые к загулявшей Помпонетт, оказывается, также применимы к загулявшей Аурелии, и ни одна из интерпретаций не является более истинной, чем другая, даже если какая-то из них подразумевалась изначально. Аналогично, операция с целыми числами, записанными в двоичной форме (например, преобразование «0000000011001111» в «1100111100000000»), которое кто-то может описать как умножение на 256, другой – как сдвиг на восемь бит влево, третий – как перенос цвета пикселя к его соседу, а кто-то еще – как удаление алфавитно-цифрового символа из файла. До тех пор, пока каждый вариант является корректным описанием происходящего, ни один из них не обладает преимуществом. Итак, мы называем компьютеры «вычислительными машинами» по исторической причине. Они произошли из целочисленных калькуляторов, и, конечно, их справедливо можно так описывать до сих пор – но теперь мы понимаем, как когда-то в 1931 году понял Гёдель, что эти устройства можно не менее справедливо воспринимать и обсуждать, используя термины, которые фантастически отличаются от того, что задумывали их основатели.

Мы, люди, тоже являемся своего рода универсальными машинами: наше нейронное «железо» может копировать произвольные паттерны, даже если у эволюции не было никакого великого плана касаемо возникновения такой «репрезентативной универсальности». При помощи наших ощущений и символов мы можем интернализировать разнообразные внешние явления. Например, когда мы наблюдаем расходящиеся круги на поверхности пруда, наши символы повторяют их округлую форму, извлекают ее и гораздо позже могут воспроизвести суть этих форм. Я говорю «суть», потому что некоторые – на самом деле почти все – детали теряются; как вы прекрасно знаете, мы сохраняем не все уровни того, с чем сталкиваемся, а только те, которые наше «железо» под давлением естественного отбора стало считать наиболее важными. Я также должен прояснить (хотя, я надеюсь, никто из читателей не попадется в эту ловушку), когда я говорю, что наши символы «интернализируют» или «копируют» внешние паттерны, я не имею в виду, что, когда мы смотрим на рябь в пруду или «проигрываем» воспоминания об этой сцене (или о множестве таких сцен, слившихся в одну), некий круговой паттерн буквально расползается по какой-то горизонтальной поверхности в нашем мозгу. Я имею в виду, что совместно активируется масса структур, связанных с понятиями воды, влажности, прудов, горизонтальных поверхностей, окружности, распространения, качания волн вверх и вниз и так далее. Я говорю не о кинотеатре внутри головы!

Репрезентативная универсальность также означает, что мы можем импортировать идеи и события, не будучи их непосредственными свидетелями. Например, как я упомянул в Главе 11, люди (но не большинство других животных) могут с легкостью обрабатывать двумерный массив пикселей на экране телевизора и видеть эти постоянно меняющиеся массивы как шифр для отдаленных или вымышленных трехмерных ситуаций, которые разворачиваются во времени.

На лыжном курорте в Сьерра-Неваде, вдали от дома, мы с детьми воспользовались «собачьей камерой» в питомнике Блумингтона, куда отвезли нашего золотистого ретривера Олли, и благодаря интернету перед нами предстала прерывистая последовательность снимков пары дюжин собак, которые бесцельно слонялись по огороженной игровой площадке, что слегка было похоже на частицы в хаотичном броуновском движении; и хотя каждый песик отображался довольно небольшим набором пикселей, мы часто узнавали Олли по незначительным особенностям вроде того, под каким углом расположен его хвост. По некоторым причинам мы с детьми сочли этот акт подглядывания за Олли довольно смешным, и хотя мы легко могли бы описать эту забавную сцену нашим человеческим друзьям и я готов поставить значительную сумму на то, что несколько этих строк вызвали перед вашим внутренним взором и сцену с собаками в питомнике, и сцену с людьми на лыжном курорте, все мы понимали, что нет ни малейшей надежды на то, что мы сможем объяснить самому Олли, что мы «шпионили» за ним, находясь за тысячи миль. Олли бы этого никогда не узнал, никогда не смог бы узнать.

Почему нет? Потому что Олли собака, а собачьи мозги не универсальны. Они не могут постичь идеи вроде «прерывистая последовательность снимков», «24-часовая трансляция», «подглядывать за собаками, которые играют в питомнике» и даже, если на то пошло, «расстояние в 2000 миль». В этом огромный и фундаментальный разрыв между людьми и собаками – в общем-то, между людьми и всеми остальными видами. Именно это ставит нас особняком, делает нас уникальными и в итоге дает нам то, что мы называем душами.

В мире живых существ магический порог репрезентативной универсальности пересечен тогда, когда репертуар символов системы становится расширяемым безо всякого заметного предела. На уровне видов этот порог был пересечен где-то на пути от ранних приматов до нас. Системы, находящиеся выше этого аналога порога Гёделя – Тьюринга – давайте для краткости называть их «существа», – обладают возможностью моделировать внутри себя других существ, с которыми они сталкиваются, – наскоро сколачивать модели существ, с которыми они едва знакомы, уточнять эти грубые модели со временем, даже придумывать новых воображаемых существ буквально с потолка. (Существа, склонные изобретать других существ, часто неформально называются писателями.)

Однажды преодолев магический порог, универсальные создания как будто неизбежно становятся невероятно жадными до внутреннего мира других универсальных созданий. Вот почему у нас есть фильмы, мыльные оперы, телевизионные новости, блоги, интернет-трансляции, желтая пресса, журналы People, The Weekly World News и многие другие. Люди жаждут забраться в головы других людей, чтобы «выглянуть» изнутри другого черепа, чтобы поглотить переживания других людей.

Несмотря на то что я изобразил это весьма цинично, репрезентативная универсальность и создавамая ею почти что ненасытная жажда опосредованных переживаний находятся в шаге от эмпатии, которая мне кажется самым замечательным качеством человечества. «Быть» кем-то другим до глубины души – это значит не просто интеллектуально видеть мир так, как они его видят, чувствовать принадлежность к местам и времени, в которых они формировались и росли; это значит гораздо больше. Это значит принимать их ценности, признавать своими их желания, жить их надеждами, чувствовать их потребности, разделять их мечты, вздрагивать от их страхов, участвовать в их жизни, сливаться с их душой.

Однажды утром, не так давно, я проснулся с воспоминаниями об отце, которые перекатывались в моей голове. На одно сияющее мгновение мой спящий мозг как будто вернул его к жизни самым убедительным образом, несмотря на то что «ему» пришлось парить в разреженной среде декораций моего мозга. И все равно это ощущалось так, будто он правда ненадолго вернулся, а затем, к сожалению, в одно мгновение испарился. Как нужно понимать это сладостно-горькое переживание, такое знакомое каждому взрослому человеку? Какой степенью реальности обладают эти существа-программы, которые нас населяют? Почему я взял «ему» в кавычки несколькими строками выше? Что за предосторожности, что за перестраховка?

Что на самом деле происходит, когда вы мечтаете или думаете, не вскользь, а более внимательно, о ком-то, кого вы любите (не важно, умер этот человек много лет назад или прямо сейчас разговаривает с вами по телефону)? Если говорить на языке этой книги, тут нет никакой неопределенности. Внутри вашего черепа активируется символ этого человека, выводится из сна так же уверенно, как если бы кто-то дважды щелкнул по его иконке. И в момент, когда это происходит, как и в случае с игрой, которая открывается на вашем экране, ваш мозг начинает вести себя иначе, чем он вел бы себя в «нормальном» контексте. Вы позволяете «чужому универсальному существу» вторгнуться в себя, и в некоторой степени этот пришелец встает у руля в вашем черепе, начинает помыкать всем так, как ему нравится, заставляет ваш мозг пузыриться словами, мыслями, воспоминаниями и ассоциациями, которые обычно бы в нем не возникли. Активация символа любимого человека приводит в движение целый набор согласованных склонностей, которые представляют избранный стиль этого человека, его своеобразный способ быть частью этого мира и смотреть на него. Как следствие, во время этого визита в ваш череп вы удивите сами себя, придумывая шутки, отличные от тех, что придумываете обычно, глядя на вещи в ином эмоциональном свете, вынося другие оценочные суждения и так далее.

Но главный вопрос, который мы сейчас должны себе задать, таков: является ли ваш символ для другого человека настоящим «Я»? Может ли этот символ иметь внутренние переживания? Или он так же безжизненен, как ваш символ для палки, камня или качелей с детской площадки? Я выбрал пример качелей на площадке не случайно. В тот момент, когда я его предложил, не важно, на какой площадке вы их разместили, не важно, из чего вы представили сделанным сиденье, не важно, насколько высокой вы представили перекладину, с которой они свисают, – вы можете видеть, как они качаются туда-сюда, болтаются немного забавно, как это делают все качели, теряют энергию, если их не подтолкнуть, и вы можете также услышать их слегка позвякивающие цепочки. Хотя никто не назовет сами качели живыми, нет никаких сомнений, что их ментальный заместитель танцует в кипучем субстрате вашего мозга. В конце концов, для этого мозг и создан – быть сценой для танца активных символов.

Если вы всерьез верите, как верю я и как я утверждал большую часть книги, что понятия – это активные символы в мозгу, и, более того, если вы всерьез верите, что люди не менее чем объекты, представлены символами в нашем мозгу (иными словами, что каждый знакомый вам человек отражается внутри вашего мозга в виде понятия, хоть и очень сложного), и если, наконец, вы всерьез верите, что самость – это тоже понятие, только еще более сложное (а именно, «Я», «зародыш личности», каменно твердый «шарик»), то необходимым и неизбежным следствием этого набора убеждений станет то, что ваш мозг в разной степени населен другими Я, другими душами, и значимость каждого из них зависит от степени достоверности, с которой вы представляете каждого конкретного индивида и резонируете с ним. Я добавил оговорку «и резонируете с ним», поскольку нельзя просто натянуть на себя любую другую душу, как нельзя натянуть на себя любой предмет одежды; некоторые души и некоторые костюмы просто «подходят» лучше, чем другие.

Моей любимой иллюстрацией представления о лучшем или худшем совпадении, или «резонансе», душ является музыкальный вкус. Я никогда не забуду, что случилось около тридцати лет назад, когда одна моя подруга-пианистка на все лады расхвалила Второй скрипичный концерт Белы Бартока и стала настаивать на том, чтобы я с ним ознакомился. Это был ответный жест на то, что несколько лет назад я познакомил ее с одним из самых волнующих произведений из тех, что я знал, – с Третьим фортепианным концертом Прокофьева. Тогда она целиком и полностью, невероятно живо откликнулась на Прокофьева – что как будто свидетельствовало о нашей музыкальной синхронизированности; так что я отнесся к ее страстному отзыву о Втором скрипичном концерте Бартока весьма серьезно. Подначивая меня, она сказала, что Барток не только снова и снова использовал ее любимую гармонию из Прокофьева, но использовал ее лучше. Ни слова больше! Я тут же вышел и купил запись. Тем же вечером, предвкушая восторг, я поставил ее и внимательно послушал. К моему разочарованию, я был совершенно не впечатлен. Это меня озадачило. Я послушал снова. И затем снова. И снова. И снова. Через пару недель я, должно быть, послушал это хваленое произведение дюжину, если не пару дюжин раз, и все же ничего внутри меня так и не произошло, только где-то посередине один фрагмент длиной в пятнадцать секунд слегка меня зацепил. Можете назвать это слепым – или глухим – пятном внутри меня, или, что я бы предпочел, вы просто можете сказать, что «совпадение» между моей душой и душой Бартока крайне слабое. И это многократно подтвердилось с другими произведениями Бартока, так что теперь я вполне уверен, что случится (или, скорее, не случится) внутри меня, когда я его слушаю. Хотя мне нравится несколько коротких пьес (основанных на народных песнях), которые он написал, основная масса его творений ничего мне не говорит. Так ощущение, что у нас с подругой сильно совпадают музыкальные вкусы, значительно ослабло, да и наша дружба впоследствии действительно угасла.

Написав этот абзац, я задался вопросом, не могло ли оказаться ложным воспоминание тридцатилетней давности, и не открылась ли моя душа за это время новым музыкальным горизонтам, так что я подошел прямо к моему проигрывателю (да, пластинок), еще раз поставил скрипичный концерт Бартока и очень внимательно послушал его от начала до конца. Моя реакция была совершенно такой же. По моему мнению, это произведение просто ходило кругами, но так никуда и не приходило. Когда я его слушал, я чувствовал себя магнитным полем, стремглав врезающимся в сверхпроводник – не пройдет ни на микрон! Если для вас эта метафора слишком эзотерична, я скажу, что просто вставал как вкопанный у самой поверхности. Для меня в этом не было никакого смысла; эта музыка представляется мне непроницаемой идиомой. Это как смотреть на книгу, написанную инопланетным шрифтом: за ним могут скрываться какие-то сведения – возможно, их там полно! – но у вас нет ровно никаких догадок, о чем речь.

Я подробно изложил этот довольно мрачный анекдот, поскольку он стоит в одном ряду с тысячами жизненных переживаний, в которых замешано то, что мы, за неимением лучшего слова, называем химией между людьми. Между мной и Бартоком попросту нет химии. Я уважаю его ум, его творческое рвение и его высокие моральные стандарты, но у меня нет представления о том, что заставляет его сердце биться. Ни малейшего. И я могу сказать это про тысячи людей – но все же есть и те, для кого столь же твердо верно обратное. Например, ни одно музыкальное произведение в мире не значит для меня больше, чем Первый скрипичный концерт Прокофьева, написанный всего за несколько лет до концерта Бартока. (К моему удивлению, я даже видел, как их упоминают наряду друг с другом, будто они одного поля ягоды. Возможно, в их структурах кое-где и есть поверхностное сходство, но для меня они настолько же разные, как Бах и Эминем.) В то время как Барток скатывается с меня как с гуся вода, Прокофьев течет сквозь меня как бесконечно пьянящий эликсир. Он говорит со мной, парит внутри меня, разжигает меня, выкручивает громкость моей жизни на полную катушку.

Нет нужды продолжать, поскольку я уверен, что каждый читатель испытывал химию и не-химию такого сорта – возможно, даже в прямо обратном отношении к скрипичным концертам Бартока и Прокофьева, но если и так, послание, которое я стремлюсь донести, будет звучать четко и ясно. Для меня музыка – это прямой путь к сердцу или между сердцами; по сути, самый прямой. Всестороннее совпадение музыкальных вкусов, включающее и любовь, и ненависть – то, что встречается очень редко, – самый надежный указатель на родство душ, какой я только встречал. А родство душ означает, что эти люди могут стремительно узнать суть друг друга, что они в значительной степени способны жить внутри друг друга.

В детстве, в юности и даже в подростковом возрасте все мы – подражатели. Мы невольно и автоматически встраиваем в наш репертуар всевозможные фрагменты поведения других людей. Я уже упоминал свою «улыбку Хопалонга Кэссиди» из первого класса, которая, полагаю, все еще смутно влияет на форму моей «настоящей» улыбки, и у меня есть дюжины подробных воспоминаний о других подражательных действиях в том возрасте и позже. Я помню, как восхищался и затем копировал неровный, рваный почерк одного моего друга, бойкий и крутой стиль, которым бахвалился мой одноклассник, важную походку старшего приятеля, то, как французский билетер из фильма «Вокруг света за восемьдесят дней» произносил слово américain, привычку моего друга из колледжа всегда говорить имя своего собеседника в конце телефонного разговора и так далее. И, когда я смотрю видео с собой, меня постоянно обескураживает, как много жутко знакомых выражений моей сестры Лоры (в каждом из которых так много ее) проскальзывает на моем лице. Кто из нас позаимствовал их у другого? Когда? Зачем? Я никогда не узнаю.

Я давно наблюдал, что двое моих детей повторяют броские интонационные узоры и любимые фразы их американских друзей, и я могу слышать, как характерные звуки и фразы их итальянских друзей отдаются эхом в их итальянском. Были времена, когда, слушая, как они говорят, по потоку слов и звуков я практически мог перечислить имена их друзей.

Маленькие фортепианные пьесы, которые я сочинял под накалом страстей – накалом, который ощущался абсолютно моим, – как ни странно, усеяны узнаваемыми деталями, очевидно происходящими из Шопена, Баха, Прокофьева, Рахманинова, Шостаковича, Скрябина, Равеля, Форе, Дебюсси, Пуленка, Мендельсона, Гершвина, Портера, Роджерса, Керна и еще дюжины или более композиторов, чью музыку я бесконечно слушал в те годы. Мой писательский стиль несет на себе отпечаток бесчисленных писателей, которые обращались со словом таким удивительным образом, что я мечтал подражать им. Мои мысли происходят от моей матери, моего отца, друзей моей юности, учителей… Все, что я делаю, это в некотором роде видоизмененное заимствование у тех, с кем я был близок реально или виртуально, причем виртуальные влияния – одни из самых глубоких.

Во многом моя материя соткана из одолженных кусочков и фрагментов переживаний тысяч знаменитых личностей, с которыми я никогда не встречался лицом к лицу и почти наверняка никогда не встречусь, и потому они для меня лишь «виртуальные люди». Среди них: Нильс Бор, Доктор Сьюз, Кэрол Кинг, Мартин Лютер Кинг, Билли Холидей, Микки Мэнтл, Мэри Мартин, Максин Салливан, Анвар Садат, Шарль Трене, Роберт Кеннеди, П.А.М. Дирак, Билл Косби, Питер Селлерс, Анри Картье-Брессон, Синъитиро Томонага, Джесси Оуэнс, Граучо Маркс, Джанет Марголин, Роальд Даль, Франсуаза Саган, Сидней Беше, Ширли Маклейн, Жак Тати и Чарльз Шульц.

Все упомянутые люди имели огромное положительное влияние на мою жизнь, и их жизни значительно пересекались с моей, так что я мог (по крайней мере, в теории) столкнуться с ними лично. Но во мне также остались мириады следов от тысяч личностей, с которыми я не мог встретиться или взаимодействовать, среди которых У. К. Филдс, Галилео Галилей, Гарри Гудини, Пауль Клее, Клеман Маро, Джон Баскервиль, Фэтс Уоллер, Анна Франк, Холден Колфилд, Капитан Немо, Клод Моне, Леонард Эйлер, Данте Алигьери, Александр Пушкин, Евгений Онегин, Джеймс Клерк Максвелл, Сэмюэл Пиквик, эсквайр, Чарльз Бэббидж, Архимед и Чарли Браун.

Некоторые из людей в последнем списке, разумеется, вымышленные, тогда как другие колеблются между вымышленными и реальными, но это не более важно, чем тот факт, что в моем сознании они все лишь виртуальные создания. Важны не измерения вымышленный/невымышленный или виртуальный/невиртуальный, а продолжительность и глубина взаимодействия индивида с моим внутренним миром. В этом отношении Холден Колфилд занимает примерно одно положение с Александром Пушкиным и куда более высокое, чем Данте Алигьери.

Все мы – занимательные коллажи, странные маленькие планеты-спутники, которые растут, накапливая чужие привычки, мысли, стили, тики, шутки, фразы, мелодии, надежды и страхи, как будто это метеориты, которые устремились к нам откуда ни возьмись, столкнулись с нами и застряли. Черты – сперва искусственные, чужие – медленно сливаются с нашей начинкой, как воск, тающий на солнце, и постепенно становятся настолько же частью нас, насколько до это были чьей-то еще частью (хотя тот человек вполне мог изначально позаимствовать ее у кого-то другого). Хотя моя метеоритная метафора может звучать так, будто мы все – жертвы случайного обстрела, я не имею в виду, что мы рады прирастить к поверхности своей сферы каждую встречную черту: мы очень избирательны и обычно заимствуем черты тех, кем восхищаемся или о ком мечтаем; но даже на сам наш выборочный подход с течением лет влияет то, во что мы превратились в результате наших постоянных приращений. И то, что однажды было прямо на поверхности, постепенно оказывается погребенным как римские руины, все ближе и ближе подбираясь к нашему ядру, пока наш радиус продолжает расти.

Все это означает, что каждый из нас является мозаикой фрагментов душ других людей, просто иначе сложенных. Но, конечно, не все доноры представлены одинаково. Те, кого мы любим и кто любит нас, представлены внутри нас сильнее всего, и наше «Я» сформировано сложным уговором между всеми их влияниями, долгие годы эхом отдававшимися в нас. Удивительная «паркетная деформация», нарисованная чернилами в 1964 году рукой Дэвида Олесона (ниже), иллюстрирует эту идею не только графически, но и с помощью каламбура, поскольку называется «Я в центре»:

Здесь в центре можно увидеть метафорического индивида, форма которой (буква «I») – следствие форм его соседей. Их формы, аналогично, следствие форм их соседей, и так далее. По мере приближения к краю рисунка фигуры постепенно становятся все более и более отличными друг от друга. Что за чудесная визуальная метафора для того, как всех нас определяют люди, с которыми мы близки, – и особенно самые близкие!

Если мы пару минут взаимодействуем с кассиром в магазине, мы, очевидно, не выстраиваем подробного представления об огоньке, который горит внутри этого человека. Наше представление настолько частичное и беглое, что мы, скорее всего, даже не узнаем этого человека через несколько дней. Так же, только еще в большей степени, это работает с сотнями людей, мимо которых мы проходим по забитой улице в разгар рождественского подарочного безумия. Хотя мы хорошо знаем, что в основании каждого человека есть странная петля вроде нашей, детали, которые насыщают ее уникальностью, настолько для нас недоступны, что этот их основной аспект остается совершенно никак не представленным. Вместо этого мы отмечаем только поверхностные аспекты, которые не имеют никакого отношения к их внутреннему пламени, к тому, кем они на самом деле являются. Это типичные случаи картинок с «усеченным коридором», которые мы строим в мозгу для большинства людей, с которыми встречаемся; у нас нет ощущения странной петли в их основании.

Многие из широко известных личностей, которых я привел в списке выше, являются ключевыми для моей идентичности в том смысле, что я не могу представить, кем бы я был, если бы не познакомился с их идеями или деяниями, но есть и тысячи других знаменитых людей, которые едва зацепили мое существо; кто-то оставил ссадину, кто-то – благодарность. Эти более периферийные личности представлены внутри меня в основном разнообразными известными достижениями (не важно, влияли они на меня в лучшую или худшую сторону) – произнесенная хлесткая фраза, открытое уравнение, сделанный снимок, созданный шрифт, отбитый мяч, поднятое восстание, спасенный беженец, выношенный сюжет, наскоро сочиненный стих, предложенное перемирие, нарисованный мультфильм, придуманный каламбур или намурлыканная баллада.

Основные же, напротив, представлены в моем мозгу сложными символами, которые простираются куда дальше оставленных ими внешних следов; они подарили мне искру того, каково это было – жить внутри их головы, каково было смотреть на мир их глазами. Я чувствую, что зашел на заветную территорию их внутреннего мира, в некоторых случаях весьма глубоко, а они, в свою очередь, просочились в мой.

И все же, несмотря на все удивительные влияния, которые наши самые любимые композиторы, писатели, художники и так далее оказывают на нас, мы неизбежно еще более близки с теми людьми, которых знаем лично, вместе с которыми провели годы, которых мы любим. Это люди, о которых мы заботимся так сильно, что достижение ими какой-то особой личной цели становится важной внутренней целью для нас, и мы проводим изрядное количество времени, раздумывая, как бы прийти к этой цели (и я специально выбрал нейтральную фразу «эта цель», поскольку довольно неясно, это их цель или наша).

Мы живем внутри таких людей, а они живут внутри нас. Возвращаясь к метафоре двух взаимодействующих систем обратной видеосвязи, наш близкий человек представлен на нашем экране вторым бесконечным коридором, вдобавок к нашему собственному бесконечному коридору. Мы можем вглядеться в него до самого конца – их странная петля, зародыш их личности встроен в нас. И все же, возвращаясь к этой метафоре, раз наша камера и наш экран зернисты, мы не можем обладать таким же глубоким и точным представлением о любимых людях, каким является наше самопредставление и каким является их самопредставление.

В моих тягостных электронных обращениях к Дэну Деннету в 1994 году был момент, когда я беспокоился о том, как буду себя чувствовать, когда впервые после смерти Кэрол буду смотреть видео с ней. Мне казалось, что символ Кэрол в моей голове будет мощно активирован картинками на пленке – мощнее, чем все время с тех пор, как она умерла, – и я боялся силы иллюзии, которую это создаст. Я как будто бы увижу, что она стоит у лестницы, и все же, очевидно, если я поднимусь и пройду по дому к месту, где она однажды стояла, я никого там не найду. Хотя я видел бы ее ясное лицо и слышал бы ее смех, я не смог бы подойти к ней и обнять ее за плечи. Просмотр записей обострил бы мучения от ее смерти, поскольку казалось бы, что она физически вернулась, но в реальности ничего такого бы не произошло. Ее физическое естество не вернулось бы назад через видеозаписи.

Но что насчет ее внутреннего естества? Когда Кэрол была жива, ее присутствие регулярно запускало определенные символы в моем мозгу. Весьма очевидно, что видео запустило бы те же символы вновь, хоть и в меньшей степени. Какова была бы природа символического танца, запущенного таким образом в моем мозгу? Когда видеозаписи неизбежно дважды кликнут по моей иконке «Кэрол», что внутри меня произойдет? Странная и сложная штука, которая поспешит очнуться от мутного сна, будет реальной – или, по крайней мере, столь же реальной, сколь реально «Я» внутри меня. Тогда ключевой вопрос таков: насколько эта странная штука в моем мозгу отличается от «Я», которое однажды процветало в мозгу Кэрол? Это штука совершенно другого типа или того же, просто менее проработанная?

Из всего множества реакций Дэна Деннета на мою борьбу той жестокой весной 1994 года была одна фраза, которая всегда выделялась в моем сознании: «Из того, что ты говоришь, ясно, что Кэрол будет думать твоим мозгом еще какое-то время». Я оценил ее и отозвался на эту вызывающую фразу, которую, как я обнаружил позже, Дэн с некоторой вольностью повторил за нашим общим другом Марвином Минским, первопроходцем искусственного интеллекта – подражатели повсюду!

«Она будет думать твоим мозгом». Это высказывание Деннета – Минского значило для меня примерно следующее. Поступающие ко мне входные сигналы будут, при определенных обстоятельствах, следовать в моем мозгу тропинками, которые ведут не к моим воспоминаниям, а к воспоминаниям Кэрол (или, скорее, к моим крупнозернистым, низкокачественным их «копиям»). Лица наших детей, голоса ее родителей, братьев и сестер, комнаты в нашем доме – такие вещи порой будут обрабатываться в контексте отсылок, которые будут насыщать их смыслом в стиле Кэрол, располагая их в системе, которая будет укреплять их и соотносить их с ее переживаниями (опять же, грубо воссозданными в моем мозгу). Семантика, которой будут обрастать проникающие в меня сигналы, корнями будет уходить в ее жизнь. В той мере, в какой я за годы нашей совместной жизни старательно впитывал и пересаживал переживания, которые прикрепляли Кэрол к этой земле, она будет способна реагировать на мир и продолжать жить во мне. В этой и только этой мере Кэрол будет думать моим мозгом, чувствовать моим сердцем, жить в моей душе.

Поскольку все зависит от слов «в той мере, в которой X», кажется, что наибольшую роль здесь играет степень достоверности соответствия оригиналу – мысль, для которой я вскоре нашел метафору, основанную на портретах, исполненных в виде мозаики из маленьких цветных камешков. Чем ближе кто-то подбирается к тому, чтобы вас узнать, тем более мелкозернистым будет ваш «портрет» внутри его головы. Ваш портрет наивысшего качества – это, конечно, автопортрет в вашей голове, ваша собственная мозаика себя, ваш само-символ, выстроенный в течение всей вашей жизни, изысканно мелкозернистый. Поэтому, в случае с Кэрол, ее собственный само-символ был со значительным отрывом самым мелкозернистым портретом ее внутренней сути, ее внутреннего огонька, зародыша ее личности. Но среди следующих по разрешению определенно была моя мозаика Кэрол, более крупнозернистая копия ее внутреннего мира, которая располагалась в моей голове.

Само собой разумеется, что мой портрет Кэрол был более крупнозернистым, чем ее собственный; разве могло быть иначе? Я не рос в ее семье, не ходил в ее школу, не проживал ее детство и юность. И все же, за многие годы, проведенные вместе, за тысячи часов обыденных и интимных разговоров я перенял копии очень многих переживаний, существенных для ее идентичности. Воспоминания Кэрол о ее юности – о ее родителях, ее братьях и сестрах, о ее колли Барни, о семейных «образовательных прогулках» в Геттисберг и музеи Вашингтона, о их летних каникулах в домике на озере в Центральном Мичигане, о ее подростковом увлечении пестрыми носками, о ее детской любви к чтению и классической музыке, о ее чувстве отличия и изолированности от многих детей ее возраста – все они отпечаталось копиями в моем мозгу, мутными, но все же копиями. Некоторые ее воспоминания были настолько яркими, что они стали моими собственными, будто я сам проживал те дни. Некоторые скептики могут немедленно отмахнуться от этого со словами: «Это просто ложные воспоминания!» Я бы ответил им: «В чем разница?»

Мой друг однажды рассказал мне о своей замечательной поездке, описав ее в таких ярких красках, что спустя несколько лет я думал, что сам побывал в ней. Ситуация усугублялась тем, что я даже не помнил, что мой друг имел какое-то отношение к «моей» поездке! Однажды эту поездку упомянули в разговоре, и, конечно, мы оба стали настаивать на том, что в ней побывали именно мы. Это нас совершенно запутало! Однако после того, как мой друг показал мне свои фотографии из поездки и упомянул куда больше деталей о ней, чем я был способен, я осознал свою ошибку – но кто знает, сколько еще раз в моей голове возникала путаница такого рода, которая не была исправлена и оставила ложные воспоминания неотъемлемыми элементами моего представления о себе?

В конце концов, какова разница между настоящими, личными воспоминаниями и воспоминаниями ложными? Очень маленькая. Я могу вспомнить некоторые эпизоды из повести «Над пропастью во ржи» или из фильма «Дэвид и Лиза» так, будто они случились со мной – а если и не случились, ну и что? Они настолько ясные, будто я это пережил сам. То же можно сказать и о многих фрагментах других произведений искусства. Они являются частью моей эмоциональной библиотеки, спят на полках в ожидании, пока не появится подходящий триггер и не оживит их, – точно так же, как этого ожидают мои «настоящие» воспоминания. Нет никакой абсолютной и фундаментальной разницы между тем, что я помню по причине того, что сам это прожил, и тем, что я помню с чужих слов. И с течением времени, когда четкость воспоминаний (и ложных воспоминаний) падает, разница становится все более смутной.

Даже если большинство читателей согласны со многим из того, что я говорю, возможно, самым трудным для многих из них будет понять, как я мог поверить, что активация символа в моей голове, каким бы сложносочиненным он ни был, может захватить что-то из чужого переживания мира от первого лица, что-то из другого сознания. Что за безумие могло заставить меня подозревать, что чье-то другое «Я» – моего отца, моей жены – может испытывать чувства, учитывая, что все это происходит по милости нейрологической аппаратуры в моей голове, и также учитывая, что каждая клетка мозга другого человека давным-давно сгинула вместе с его плотью?

Так что ключевой вопрос очень простой и очень прямой: играет ли роль сама аппаратура? Только ли клетки Кэрол, ныне переработанные в обширную и безличную экосистему нашей планеты, имели возможность поддерживать то, что я могу назвать «чувствами Кэрол» (как будто чувства проштампованы какой-то маркой, по которым их можно однозначно идентифицировать), или другие клетки, даже те, что внутри меня, могут делать эту работу?

По моему мнению, на этот вопрос существует недвусмысленный ответ. Клетки внутри мозга не являются носителями сознания; носителями сознания являются паттерны. Имеет значения паттерн организации, а не вещество. Дело не в мясе, дело в движениях! Иначе нам пришлось бы назначить молекулам внутри наших мозгов особые свойства, которых у них нет снаружи наших мозгов. Например, если я увижу последний кусочек кукурузных чипсов на дне коробки, которую собираются выбросить, я могу подумать: «А ты счастливая чипсинка! Если я тебя съем, твои безжизненные молекулы, если им повезет по моей крови добраться в мой мозг и осесть там, смогут насладиться опытом бытия мной! Так что я должен поглотить тебя, чтобы не лишать твои пассивные молекулы шанса насладиться опытом человеческой жизни!» Я надеюсь, эта мысль звучит нелепо почти для всех моих читателей. Но если молекулы, из которых вы сделаны, не «наслаждаются» вашими чувствами, то кто это делает? Остаются одни только паттерны. А паттерны можно скопировать из одной среды в другую, даже если они радикально отличаются. Этот акт называется пересадкой или, иначе, переводом.

Роман может выдержать пересадку даже несмотря на то, что читатели на «гостевом языке» не жили на земле, на которой говорят на языке оригинала; ключевой момент в том, что они переживали по сути те же явления на своей собственной земле. В самом деле, все романы, переведенные или нет, полагаются на такого рода пересаживаемость, поскольку нет таких двух людей, даже говорящих на одном языке, которые бы выросли на одной и той же земле. Как иначе мы, современные американцы, могли бы сопереживать книгам Джейн Остин?

Душа Кэрол может выдержать пересадку на почву моего мозга, поскольку, хоть я и не рос в ее семье, в нескольких их домах, я в некоторой степени знаю все ключевые элементы ее ранних лет. Во мне прочно живут и выживают ранние внутренние корни, из которых выросла ее душа. Плодородная почва моего мозга – почва души – не идентична, но очень похожа на ее. Так что я могу «быть» Кэрол, пусть и с легким акцентом Дуга, как и любовная, мелодичная и лиричная пересадка пушкинского «Евгения Онегина» на английский язык, выполненная Джеймсом Фаленом, совершенно точно и несомненно является тем же самым романом, хоть и с некоторым американским акцентом.

Печальная правда, конечно, в том, что никакая копия не совершенна и мои копии воспоминаний Кэрол очень несовершенные и неполные, крайне далекие по уровню детализации от их оригиналов. Печальная правда, конечно, в том, что, обитая в моем черепе, Кэрол уменьшилась до крошечного осколка того, чем она была раньше. Печальная правда в том, что в мозаике моего мозга сущность Кэрол куда более крупнозернистая, чем в той особой мозаике, которая хранилась в ее мозгу. Такова печальная правда. Смерть по-прежнему невозможно отрицать. И все же жало смерти вовсе не такое абсолютное и всеобъемлющее, каким может казаться.

Во время солнечного затмения вокруг солнца остается корона, кольцевое сияние. Когда кто-то умирает, он оставляет за собой сияющую корону, сияющий след в душах тех, кто был ему близок. Неизбежно с ходом времени это сияние ослабевает и в итоге меркнет, но для этого требуется много лет. Когда, наконец, все его близкие тоже умирают, то остывают все угольки, и в этот момент уже «прах к праху, пыль к пыли».

Несколько лет назад мой друг по переписке Джеймс Плат, будучи в курсе моих размышлений на эту тему, отправил мне абзац из романа Карсон Маккалерс «Сердце – одинокий охотник», которым я хотел бы завершить эту главу.

Среди самых общечеловеческих убеждений есть идея «одно тело, один человек», или, что то же самое, «один мозг, одна душа». Я буду называть эту идею «метафора птички в клетке», где клетка, разумеется, череп, а птичка – душа. Этот образ настолько сам собой разумеется и так безоговорочно встроен в процесс нашего мышления о себе, что произнести его открытым текстом будет так же бессмысленно, как сказать «один круг, один центр» или «один палец, один ноготь»; усомниться в этом значило бы рискнуть создать впечатление, что у вас живет несколько тараканов в голове. И все же именно в том, чтобы усомниться, и заключалась задача последних глав.

В противоположность метафоре птички в клетке, идея, которую я предлагаю здесь, такова: раз нормальный взрослый мозг является универсальной репрезентативной «машиной» и раз люди – социальные существа, взрослый мозг служит очагом не только одной странной петли, составляющей личность первичного человека, связанного с этим мозгом, но многих странно-петельных паттернов, которые являются крупнозернистыми копиями первичных странных петель, расположенных в других мозгах. Таким образом, мозг 1 содержит странные петли 1, 2, 3 и так далее, каждая с собственным уровнем детализации. Но, поскольку это верно для любого мозга, а не только для мозга 1, есть и обратная сторона: каждая нормальная человеческая душа расположена во многих мозгах с разной степенью достоверности, и потому каждое человеческое сознание, или «Я», в разной степени живет одновременно в целой коллекции разных мозгов.

Конечно, есть «первичное место жительства», или «главный мозг», для каждого отдельного «Я», что означает, что в простых и естественных высказываниях вроде «моя душа располагается в моем мозгу» остается значительное количество истины; и все же, хоть это и близко к правде, такому утверждению не хватает чего-то очень важного, а именно, идеи, которая, возможно, сперва прозвучит странно – что «моя душа в какой-то степени живет не в моих мозгах».

Тут нам нужно хотя бы вскользь подумать о значении невинно звучащих фраз вроде «мой мозг» и «не мои мозги». Если бы у меня было пять сестер, фраза «моя сестра» была бы если не бессмысленной, то по крайней мере очень неоднозначной. И, соответственно, если мой само-символ существует, скажем, в пятнадцати разных мозгах (в пятнадцати разных степенях достоверности, разумеется), то неоднозначна не только фраза «мой мозг», но и слово «мой»! Кто это говорит? Это напоминает мне о ныне закрывшемся баре в области залива Сан-Франциско, вывеска которого бесконечоно веселила меня каждый раз, когда я проезжал мимо: «У моего брата». Хорошо, но у чьего брата? Кто говорит эту фразу? Я никак не мог этого понять (полагаю, как и все остальные) и ценил умышленное легкомыслие этой вывески.

К счастью, существование «главного мозга» означает, что у «моего мозга» есть недвусмысленное первичное значение, даже если душа, произносящая эти слова, в то же самое время в некоторой степени живет в четырнадцати других мозгах. И обычно говорящая душа использует свой главный мозг (а значит, свое главное тело и свой главный рот), так что большинство слушателей (включая говорящего) без особых усилий поймут, что имеется в виду.

Непросто найти сильную, яркую метафору для того, чтобы противопоставить ее метафоре птички в клетке. Я рассмотрел несколько возможностей, включающих такие разные сущности, как пчелы, торнадо, цветы, звезды и посольства. Образ роя пчел или туманности ясно передает идею распределенности, но в них нет явного аналога для клетки (или, точнее, для головы, мозга или черепа). (Улей не подходит, поскольку летящий рой вовсе не располагается в нем.) Образ ячейки торнадо привлекателен, поскольку он включает винтовые элементы, напоминающие о петлях обратной видеосвязи, о которых мы так часто говорили, и поскольку он содержит несколько таких спиралей, распределенных в пространстве; но, опять же, нет никакого аналога «домашней локации», а также неясно, что какой-то из торнадо в ячейке первичен. Затем есть образ растения, распространяющего подземные побеги и прорастающего в нескольких местах одновременно, в котором есть первичная ветвь и вторичные побеги, что является важной составляющей идеи, и, схожий с ним, образ страны с посольствами во многих других странах несет в себе важный аспект того, что я ищу. Но ни одной из этих метафор я не удовлетворен полностью, так что, вместо того чтобы остановиться на одной, я просто брошу их все разом в надежде, что они всколыхнут какой-то подходящий образ в вашем сознании.

Весь этот разговор о том, как одна личность одновременно населяет несколько тел, может выглядеть противоречащим здравому смыслу, который однозначно нам говорит, что мы всегда находимся в одном месте, а не в двух или более. Но давайте слегка исследуем эту общепринятую аксиому.

Если вы пришли в кинотеатр IMAX и катаетесь там на лихих американских горках, то где вы? Так и подмывает сказать: «Я сижу в кинотеатре», но если это так, почему вам так страшно? Что пугающего в паре дюжин рядов неподвижных кресел, запахе попкорна и тонком экране, висящем в сорока-пятидесяти футах от вас? Ответ очевиден: когда вы смотрите фильм, аудиовизуальный входной сигнал поступает в ваш мозг как будто не изнутри кинотеатра, а откуда-то еще, из места, которое далеко от театра и которое не имеет к нему никакого отношения. И именно этот сигнал вы не можете не расценивать как информацию о том, где вы находитесь. Вы ощущаете, что перенеслись в место, где ваше тело на самом деле не находится и где ваш мозг не находится тоже, если на то пошло.

Конечно, поскольку просмотр фильма – очень привычное занятие, нас не сбивает с толку феномен виртуального перемещения, и мы принимаем мысль, что наше недоверие просто временно приостанавливается, чтобы мы могли посетить другой мир виртуально, опосредованно и беспечно. Это переживание, похоже, не порождает никаких серьезных философских ребусов, и все же для меня эта первая трещинка позволяет двери ко множественным одновременным местонахождениям «Я» открыться куда шире.

Теперь давайте вспомним опыт перемещения из лыжного курорта калифорнийской области Сьерра-Невада в питомник в Блумингтоне посредством «собачьей камеры» и Всемирной компьютерной сети. Наблюдая за тем, как собаки играют на своей площадке, ни я, ни мои дети вовсе не чувствовали себя «в шкуре Олли», но давайте чуть подправим параметры ситуации. Предположим, например, что пропускная способность изображения была бы сильно выше. Более того, предположим, что веб-камера была бы закреплена не на фиксированном месте над огороженной игровой зоной, а на голове Олли и что в ней также был бы микрофон. И, наконец, предположим, что у вас были бы дисплейные очки (очки с наушниками), которые, когда вы их надеваете, транслировали бы вам эту сцену в очень высоком аудиовизуальном качестве. Пока вы можете то надевать их, то снимать, эти телепортирующие очки кажутся лишь игрой, но что, если бы они на несколько часов были бы прикреплены к вашей голове и служили бы единственным способом посмотреть на мир? Не думаете ли вы, что вы бы начали ощущать себя немного Олли? Какое бы вам было дело до того, что вы находитесь на отдаленном лыжном курорте Калифорнии, если бы ваши собственные глаза и уши не могли дать вам никакого калифорнийского сигнала?

Вы можете возразить, что невозможно чувствовать себя Олли, если его действия вам не подконтрольны. В этом случае мы можем добавить джойстик, который будет склонять Олли к тому, чтобы повернуть налево или направо, по вашему усмотрению (как это устроено, здесь не имеет значения). Итак, теперь ваша рука контролирует движения Олли и вы получаете аудиовизуальную информацию исключительно из камеры, закрепленной у Олли на голове, в течение нескольких часов без перерыва. Это слегка гротескный сценарий, но, я думаю, вы с легкостью можете увидеть, что вскоре почувствуете себя так, будто вы в большей степени в питомнике в Индиане, где вы вольны перемещаться, чем на каком-то калифорнийском лыжном курорте, где вы фактически прикованы к креслу (поскольку на вас дисплейные очки, то есть вы не можете видеть, куда вы идете, то есть вы не решитесь никуда отправиться). Мы будем называть это ощущение, когда вы, благодаря сверхбыстрой передаче данных, находитесь где-то далеко и от своего тела, и от своего мозга, словом «телеприсутствие» (этот термин был придуман Патом Гункелем и популяризирован Марвином Мински около 1980 года).

Возможно, самый яркий опыт телеприсутствия я получил, когда набирал свою книгу «Гёдель, Эшер, Бах». Это было в конце 1970-х, когда заниматься этим самому автору считалось неслыханным, но я имел счастье получить доступ к одной из единственных (на тот момент) двух типографских компьютерных систем в мире, обе из которых по стечению обстоятельств были расположены в Стэнфорде. Проблема заключалась в том, что я был доцентом Индианского университета в далеком Блумингтоне и мне нужно было вести занятия по вторникам и четвергам. Вдвойне задачу усложняло то, что не было интернета, так что я не мог заниматься набором, будучи в Индиане. Чтобы набрать свою книгу, мне нужно было располагаться в Стэнфорде, но мое преподавательское расписание позволяло мне добраться туда только по выходным, и не на каждых это удавалось. Так что прилетев в Стэнфорд на выходные, я немедленно отправлялся в Вентура-холл, грохался на стул, за терминал в так называемой «комнате Imlac» и вгрызался в работу, которая была невероятно напряженной. Однажды я проработал сорок часов кряду, пока не свалился без сил.

И какое же отношение это все имеет к телеприсутствию? Что ж, каждая долгая, изнурительная рабочая сессия в Стэнфорде была довольно гипнотической, и, когда я уходил, я все равно наполовину чувствовал, что я там. Однажды, когда я вернулся в Блумингтон, я понял, что допустил серьезную типографскую ошибку в одной из глав, поэтому я в панике позвонил моему другу Скотту Киму, который также проводил бесконечные часы в комнате Imlac, и с облегчением обнаружил, что он на месте. Скотт был крайне рад сесть за терминал Imlac и загрузить нужную программу и нужный для работы файл. Так что мы взялись за работу: я объяснял Скотту весь долгий и кропотливый процесс, а Скотт зачитывал мне то, что видел на экране. Поскольку я только что провел там бессчетное количество часов, я мог с легкостью представить перед своим внутренним взором все, что Скотт мне передавал, и я помню, с какой рассеянностью я каждый раз вспоминал, что мое тело все еще в Блумингтоне, поскольку по всем признакам я чувствовал себя так, будто был в Стэнфорде, будто работал напрямую с терминала Imlac. И, напомню, это мощное визуальное ощущение телеприсутствия возникло исключительно из звуковых возможностей телефона. Как будто мои глаза, хоть и были в Блумингтоне, смотрели на экран Imlac в Калифорнии благодаря глазам Скотта и ясности его слов по телефону.

Можете назвать мое ощущение иллюзией, если хотите, но перед этим подумайте, какой примитивной была эта, ныне доисторическая, реализация телеприсутствия. Сегодня можно с легкостью представить, как мы выкручиваем все технологические рычаги до максимума. В Калифорнии мог бы быть подвижный робот, чьи движения были бы под моим мгновенным и точным контролем (снова идея с джойстиком) и чьи мультимедийные «органы чувств» тут же передавали бы то, что они уловили, ко мне в Индиану. В результате я мог бы быть полностью погружен в виртуальные переживания за тысячи миль от того, где находился мой мозг, и это могло продолжаться любое количество времени. Сильнее всего с толку все еще сбивал бы момент перемены, когда я снимал бы шлем, который заставлял меня чувствовать себя так, будто я был в Калифорнии, и потому испытывать перемещение на две тысячи миль восточнее за долю секунды – или, наоборот, когда я надевал бы свой шлем и в мгновение ока проплывал весь путь до западного побережья.

Что, в конечном счете, заставляло меня полагать, что мое присутствие в Индиане было реальнее, чем мое присутствие в Калифорнии? Одной зацепкой, я полагаю, был бы красноречивый факт, что для того, чтобы «быть» в Калифорнии, я всегда надевал бы какой-то шлем, тогда как для того, чтобы «быть» в Блумингтоне, мне не требовалось такого устройства. Другой подсказкой могло быть то, что, если бы я взял какую-то еду, расхаживая по Калифорнии, я не смог бы поместить ее в мой желудок, который обосновался в Индиане! Эта маленькая проблема, однако, могла бы решиться легко: просто прицепите ко мне в Индиане аппарат внутривенного питания и устройте так, чтобы он подавал питательные вещества в мою кровь всякий раз, когда я – то есть мое роботизированное тело – отыскиваю какую-то «еду» в Калифорнии (и эта еда не должна быть настоящей, поскольку достаточно положить на нее мои удаленные роботизированные руки, чтобы активировать аппарат внутривенного питания дома, в Индиане).

Исследуя эти сбивающие с толку, но технологически реализуемые идеи виртуального присутствия «где-то еще», человек начинает понимать, что с развитием технологий телеприсутствия «первичная» локация становится все менее и менее первичной. В самом деле, можно представить пресловутый «мозг в пробирке», который контролирует из Блумингтона бродячего робота в Калифорнии и полностью убеждает себя в том, что он – физическое создание там, на западе, и не верит ни единому слову о том, что он – мозг в пробирке. (Многие из этих идей были, между прочим, исследованы Дэном Деннетом в его философской фантазии «Где я?».)

Я стесняюсь приводить слишком много сценариев в научно-фантастическом стиле, чтобы объяснить и оправдать свои идеи о душе и сознании, поскольку это может создать впечатление, что моя точка зрения, по сути дела, привязана к неразборчивому уму закоренелого фаната научной фантастики, которым я ни в коей мере не являюсь. И все же, я думаю, такие примеры часто помогают освободиться от древних, глубоко укоренившихся предрассудков. Но вряд ли нужно говорить о прикрепленных к голове видеокамерах, роботах с удаленным управлением и аппаратах внутривенного питания, чтобы напомнить людям о том, как регулярно мы переносимся в виртуальные миры. Один только акт чтения повести, пока вы отдыхаете в кресле у окна гостиной, – превосходный пример этого явления.

Когда мы читаем роман Джейн Остин, мы смотрим лишь на мириады черных клякс, расставленных в аккуратные ряды на стопке белых прямоугольников, – и все же, как нам кажется, мы «видим» (и должен ли я использовать эти кавычки?) особняк в английской глубинке, упряжку лошадей, везущих экипаж по сельской дороге, изящно одетую леди и джентльмена, которые сидят в экипаже и обмениваются любезностями, завидев бедную старушку, вышедшую из своего скромного деревенского дома у дороги… Нас так захватывает то, что мы «видим», что в каком-то важном и серьезном смысле мы не замечаем комнату, в которой мы сидим, деревья за окном, не замечаем даже черных клякс, усеивающих белые прямоугольники в наших руках (несмотря на то, что мы, как ни парадоксально, полагаемся на эти кляксы в том, чтобы они донесли до нас визуальные образы, которые я только что описал). Если вы мне не верите, подумайте о том, что вы делали последние тридцать секунд: обрабатывали черные кляксы, покрывающие белые прямоугольники, и при этом «видели» кого-то, кто читает роман Джейн Остин в кресле в гостиной, и вдобавок видели особняк, сельскую дорогу, экипаж, элегантную пару и старушку… Черные завитушки на белом фоне, расставленные должным образом, переносят нас за миллисекунды в сколь угодно далекие, давно ушедшие или никогда не существовавшие места или эпохи.

Смысл всего этого в том, что я настаиваю на идее, что мы можем быть в нескольких местах одновременно, в один момент поддерживать сразу несколько точек зрения. Вы только что смогли! Вы где-то сидите и читаете эту книгу, хотя мгновение назад вы также были в кресле в гостиной и читали роман Джейн Остин и в то же время вы в экипаже катили по сельской дороге. Как минимум три точки зрения одновременно сосуществовали в вашем черепе. Который из этих зрителей был «настоящим»? Который был «по-настоящему вами»? Нужно ли отвечать на эти вопросы? Можно ли на них ответить?

Несколько дней назад я вел машину и затормозил на красный свет рядом с бегуньей. Она переминалась на месте, а потом, когда свет сменился, она пересекла дорогу и исчезла. На короткий миг я побывал «в ее шкуре». Я никогда не видел ее раньше и, наверное, больше никогда не увижу, но я был на ее месте много раз. Я по-своему проживал этот опыт, и хотя я почти ничего про нее не знаю, я разделил этот опыт с ней. Конечно, я не смотрел на мир ее глазами. Но давайте снова ненадолго заскочим во вселенную слегка ребяческих технологических причуд.

Предположим, что все носили бы крошечную видеокамеру на переносице и что у всех были бы очки, которые можно было бы настроить на прием сигнала с любой выбранной камеры на земле. Если бы был способ определить личность по ее GPS-координатам (что точно не выглядит далеким от жизни), то все, что осталось бы сделать, это настроить мои очки на получение сигнала с камеры на переносице той бегуньи, и – вуаля! – я бы вдруг увидел мир с ее перспективы. Когда я был в машине и после смены сигнала светофора она побежала и исчезла, я мог бы последовать за ней, смотреть, куда она направляется, слышать, как щебечут птицы, когда она пробегает по лесистой дороге, и так далее. И в любой момент я мог бы переключить каналы и увидеть мир через камеру на носу моей дочери Моники, или моего сына Дэнни, или кого угодно еще. Итак, где я? «По-прежнему там, где ты есть!» – щебечет мне здравый смысл. Но это слишком упрощенно, слишком неоднозначно.

Что определяет «где я»? Если мы еще раз поставим условием идею с получением питания за выполнение определенных удаленных действий и если мы вернем возможность контролировать дистанционные движения при помощи джойстика или даже при помощи определенных событий в мозге, почва снова станет неопределенно-зыбкой. Конечно, подвижный робот находится не там же, где и управляющий им компьютер. Робот может разгуливать по Луне, тогда как его компьютеризированная система управления расположена в какой-то земной лаборатории. Или самодвижущаяся машина вроде Стэнли может пересекать пустыню Невада, а его компьютерная система управления может быть как на борту, так и в калифорнийской лаборатории, соединяясь с ним по радиосвязи. Но зачем нам думать о том, где компьютер? Почему мы должны думать о том, где он находится?

Мы чувствуем, что робот там, где его тело. Так что, когда мой мозг может добровольно (с помощью вышеописанных очков) переключаться между обитанием в сотне разных тел – или, хуже того, населять несколько тел сразу, одновременно обрабатывая разного рода информацию от каждого из них (допустим, визуальный сигнал от одного, звуковой от другого, тактильный от третьего), – ответ на вопрос «где я?» становится крайне невнятным.

И вновь давайте покинем научно-фантастические сценарии и подумаем о будничных событиях. Я сижу в самолете, который начинает снижаться, и подслушиваю случайные обрывки разговоров вокруг – замечания о том, какой отличный в Индианаполисе зоопарк, о том, что в «Броад Риппл» появились новые деликатесы и так далее. Каждый обрывок приносит мне толику чьего-то другого мира, дает мне отведать крохи чьей-то другой точки зрения. Я могу очень слабо резонировать с этой точкой зрения, но, даже если так, я чуть-чуть вхожу в «частную» вселенную этого человека, и это вторжение, пусть и совершенно обыденное для человеческого существа, куда глубже, чем любое из вторжений одной собаки во вселенную другой, которые когда-либо случались.

И если я провел бесчисленное количество часов с другим человеком за разговорами на всевозможные темы, включая самые интимные чувства и самые доверительные признания, взаимопроникновение наших миров становится настолько значительным, что наши точки зрения начинают смешиваться. Как я мог перескочить в Калифорнию, говоря по телефону со Скоттом Кимом в комнате Imlac, так я могу перескочить в голову другого человека каждый раз, когда при помощи слов и интонаций они озвучивают свои самые горячие надежды и свои самые мучительные страхи.

Мы, люди, в разной степени уже живем внутри других людей, даже в мире, лишенном каких бы то ни было технологий. Взаимопроникновение душ – неизбежное следствие мощи универсальных репрезентативных машин, которыми являются наши мозги. Это самое истинное значение слова «эмпатия».

Я способен быть другими людьми, даже если это всего лишь эконом-версия того, как можно ими быть, даже если это ощутимо не дотягивает до того, как можно ими быть в полную силу и с полной глубиной, с какими они являются сами собой. Я обладаю счастливой возможностью – по крайней мере, я обычно считаю ее счастливой, хотя порой и сомневаюсь, – в любой момент шагнуть обратно и вернуться к тому, чтобы быть «просто мной», поскольку есть только одна первичная личность, расположенная в моем мозгу. Если же в моем мозгу было бы несколько мощных личностей, которые соревновались бы между собой за первенство, то значение слова «Я» действительно стояло бы на кону.

Образ нескольких личностей, соревнующихся за первенство внутри одного мозга, который я только что сочинил, может показаться вам крайне странным, но на деле переживание внутреннего конфликта между несколькими «конкурирующими личностями» всем нам близко знакомо. Мы знаем, каково это – разрываться между желанием купить этот шоколадный батончик и желанием удержаться. Мы знаем, каково это – разрываться между тем, чтобы проехать «еще миль двадцать», и тем, чтобы свернуть на следующей остановке и наконец позволить себе подремать. Мы знаем, каково это – думать: «Всего один абзац, и я пойду соображу что-то на ужин», и в то же время думать: «Только сперва я дочитаю главу». Который из этих противоречивых внутренних голосов действительно я? Взрослея, мы учимся не задавать таких вопросов и не пытаться ответить на них. Мы бездумно принимаем эти маленькие конфликты как части «человеческого состояния».

Если вы одновременно опустите левую руку в миску с горячей водой, а правую – в миску с холодной, оставите их так на минуту, а затем погрузите их обе в теплую раковину, вы обнаружите, что две ваши руки – обычно надежные разведчики и свидетели во внешнем мире – теперь сообщают вам радикально противоположные вещи об одной и той же раковине с водой. В ответ на этот парадокс вы, скорее всего, пожмете плечами и улыбнетесь, подумав про себя: «Какая мощная тактильная иллюзия!» Вы вряд ли подумаете про себя: «Этот когнитивный раскол в моем мозге – первый звоночек об иллюзорности обыденного убеждения, что существует только одна личность внутри моей головы». А причина, по которой почти все будут сильно сопротивляться такому умозаключению, в том, что этой простой истории, которую мы сами себе рассказываем, нам достаточно практически для любых целей.

Эта ситуация слегка напоминает о ньютоновой физике, законы которой исключительно надежны, пока не появляются объекты, которые двигаются мимо друг друга с относительной скоростью, близкой к скорости света, – и в таких случаях ньютонова физика идет наперекосяк и дает очень неправильные ответы. В большинстве знакомых ситуаций нет, однако, никаких причин отказываться от ньютоновой физики, включая вычисление орбит космических кораблей, путешествующих к Луне или к другим планетам. Скорости таких кораблей, хоть они и огромны в сравнении со скоростями реактивных самолетов, все же являются мизерной долей от скорости света, и отказ от Ньютона ничем не оправдан.

Соответственно, почему мы должны отказываться от нашей повседневной позиции по поводу того, сколько душ населяет наш мозг, если мы прекрасно знаем, что ответ – всего одна? Единственный ответ, который я могу дать, – да, ответ очень близок к единице, но, когда доходит до дела, мы можем видеть небольшие отклонения от точного первого приближения. Более того, мы даже можем постоянно ощущать эти отклонения в нашей будничной жизни – просто мы либо стремимся объяснять их пустяковыми иллюзиями, либо попросту игнорируем. Такая стратегия работает весьма неплохо, поскольку мы никогда не достигаем «скорости света», на которой наивная картина «птицы в клетке» нас подведет. Если говорить менее метафорично, крупнозернистые души с меньшим разрешением, которые дерутся и грызутся за шанс поселиться в нашем мозгу, никогда так и не составят настоящей конкуренции командующему «Номер Один», так что давнишней наивной догме птички в клетке «один мозг, одна душа» почти никогда не бросают вызов.

Возможно, самым действенным вызовом тезису о том, что одна душа – скажем, ваша – распределена между несколькими отдельными мозгами, кажется следующий вопрос: «Хорошо, допустим, что я как-то распределен между большим количеством мозгов. Тогда какой из них я в действительности ощущаю? Я не могу находиться одновременно и там, и тут!» Но в этой главе я постарался показать, что вы действительно можете быть в двух местах в одно время, даже не замечая при этом, что происходит что-то странное. Вы можете одновременно быть в Блумингтоне и в Стэнфорде. Вы можете одновременно быть на лыжной базе на перевале Доннера и в игровой зоне питомника в Мидвест-таун. Вы можете одновременно быть в плюшевом кресле в вашей гостиной и в неудобном экипаже, который трясется по английской проселочной дороге девятнадцатого века.

Если эти примеры на ваш вкус слишком далекие или высокотехнологичные, просто подумайте о смиренной акуле-молот. Глаза бедняги, расставленные по разные стороны головы, частенько смотрят на два совершенно разных пейзажа. Так какой же из них акула видит на самом деле? Где, как она считает, она по-настоящему находится? Конечно, никто не задается таким вопросом. Мы просто принимаем мысль, что акула может «вроде как» быть в этих двух мирах одновременно, поскольку мы думаем, что, как бы эти пейзажи ни отличались, они все равно являются близлежащими частями подводного мира в окрестностях акулы, так что подлинной проблемы с местонахождением тут нет. Но это суждение поверхностно и уходит от вопроса.

Чтобы подвергнуть вопрос более пристальному рассмотрению, давайте изобретем вариацию акулы-молот. Положим, есть такое существо, чьи глаза воспринимают одну ситуацию (скажем, в Блумингтоне), а уши воспринимают другую, никак не связанную ситуацию (скажем, в Стэнфорде). И один мозг будет обрабатывать эту информацию одновременно. Надеюсь, вы не заявите, что это невыполнимая задача! Если ваше намерение таково, пожалуйста, сперва вспомните, что вы ведете машину, реагируя на другие машины, окружающую среду, рекламные плакаты и дорожные знаки, в то же время разговаривая по мобильному телефону с далеким другом (и темы, затронутые в разговоре, могут живо переносить вас в еще какие-то места), и вместе с тем в вашей голове крутится недавно услышанная мелодия, вас беспокоит ваша спина, из окна до вас доносится запах навоза, а ваш желудок вопит: «Я голоден!» Вы прекрасно справляетесь с обработкой всех этих разнообразных синхронных миров – и тем же образом ничто не помешает человеческому мозгу синхронно разбираться с несвязанными мирами стэнфордских звуков и блумингтонских изображений, как и акулий мозг не возражает: «Невозможно обработать!» Так что идея «я не могу быть сразу и тут и там» обращается в прах. Мы все и так постоянно находимся сразу и тут и там, даже в нашей будничной жизни.

Но, может быть, вы чувствуете, что вышеописанное не отвечает на изначально заданный вопрос – в каком из многочисленных мозгов вы все-таки на самом деле; что если вы либо тут, либо там, то, как бы эмоционально близки вы ни были с другим человеком, его чувства всегда его, а ваши – ваши и двое никогда не встретятся. Это снова образ птички в клетке, с которого начиналась глава, и он определенно не перестанет отращивать свою мерзкую голову, сколько бы раз я ни пытался ее отсекать. И все же давайте попробуем подступиться к этой медузе с другой стороны.

Если я заявлю, что отчасти существую в своей сестре Лоре, а она отчасти существует во мне, все же, очевидно, если она будет проезжать мимо нашей любимой фалафельной в Сан-Хосе и остановится съесть фалафель, я не почувствую вкуса этого фалафеля, сидя в своем учебном рабстве в Блумингтоне, штат Индиана. И потому я не там, а тут! И потому мое сознание локально, а не глобально, не распределено! И потому этим все сказано!

Но все не так просто. Я могу получить вести о фалафеле Лоры час спустя, поговорив с ней по телефону. Когда она красочно его опишет (или даже не красочно, раз я так хорошо его знаю), мой рот наполнится слюной, как только я вспомню ту самую текстуру маленьких хрустящих шариков и восхитительный острый красный соус. Я знаю этот фалафель как свои тридцать два зуба. Хотя мой язык не ласкает эти маленькие неоднородные поджаристые кусочки, что-то в моем мозгу получает чувственное наслаждение от того, что я назвал бы (подражая фразе «симпатическая боль») симпатическим удовольствием. Пусть в слабой дозе, пусть час спустя, но я разделю удовольствие Лоры. Ну и что, что подражание слабое, а одновременность неполная? Даже если мое удовольствие является низкокачественной копией ее и смещено во времени, это все равно удовольствие, и это удовольствие «про» Лору, а не про меня. Ее наслаждение было мощно переадресовано мне. И вот – через расстояние, с задержкой и в меньшей степени, но я оказался на ее месте, а она – на моем.

Единственное, что я утверждаю, – что здесь есть нечеткость. Что часть происходящего в других мозгах копируется, пусть и крупнозернисто, в мозг «Номера Первого» и что чем теснее эмоциональная близость между двумя мозгами, тем чаще их начинка копируется туда и обратно, из одного мозга в другой и тем достовернее эти копии. Я не утверждаю, что копирование происходит одновременно, безупречно или в полном объеме, – я говорю лишь, что каждая личность живет частично в мозгу другой и что если делать пропускную способность выше, выше, выше, еще выше, то они будут все больше жить друг в друге – до тех пор, пока, в пределе, ощущение четких границ между ними постепенно не растворится, как это происходит у двух половин двуловека в Близнецовии (и в еще большей степени у двуловека в Сиамской Близнецовии).

Так уж вышло, что мы не живем в двойственном мире вроде Близнецовии, как не живем и в мире, где существованию относительно четких границ между душами неумолимо угрожал бы приход крайне высокоскоростного межмозгового сообщения – в мире, где сигналы между мозгами пересылаются так быстро и стремительно, что отдельные тела перестали быть признаком отдельных индивидов. У нас дело обстоит иначе, и я не предвижу таких обстоятельств в ближайшем будущем (хотя я не футуролог и вполне могу ошибаться).

Однако мой посыл в том, что мы постоянно ощущаем привкус ложности мифа о непроницаемых границах между душами, но, поскольку соотносить одно тело с одной и только одной душой так удобно и привычно, поскольку соблазн рассматривать тело и душу как идеальный союз так силен, а привычка настолько въелась, мы предпочитаем преуменьшать или полностью игнорировать значимость ежедневных проявлений взаимопроникновения душ.

Подумайте, как глубоко вас могут захватывать победы и поражения близкого друга, его очень личные бурные радости и страдания. Если опосредованное наслаждение фалафелем моей сестры кажется мне ярким, подумайте, насколько более ярким и насыщенным будет ваш опосредованный восторг, когда ваш вечно одинокий друг наконец-то встретит замечательного человека и у них завяжется многообещающий роман или когда ваш давно разочаровавшийся друг-актер наконец-то пробьется и получит блестящие отзывы в прессе. Или, наоборот, подумайте, как сильно в вас чувство несправедливости, когда с вашим близким другом вдруг приключилось ужасное несчастье. Не иначе, как вы живете их жизнь внутри собственной головы!

И все же мы описываем подобные явления очень привычного типа в более простых, не таких вызывающих терминах вроде: «Он отождествляет себя с ней», или: «Она такая чуткая женщина», или: «Я знаю, через что ты проходишь», или: «Я тебе сочувствую», или: «Мне больно видеть, с чем ей приходится сталкиваться», или: «Не рассказывай больше – я этого не вынесу!». Стандартные выражения вроде этих, хоть они и правда отражают чье-то частичное существование внутри другого, редко принимаются как буквальные предположения, что наши души проникают и смешиваются друг с другом, если принимаются вообще. Эта мысль слишком неопрятная или даже страшная для того, чтобы иметь с ней дело, так что мы настаиваем, что в действительности никакого пересечения нет, что мы друг для друга – как разные галактики. В нас пожизненно въелась привычка без вопросов принимать метафору «птички в клетке» для души, и очень трудно освободиться от привычки, укоренившейся так глубоко.

Образ птички в клетке по сути подразумевает, что разные люди – как разные точки на одной линии, у которых нулевой диаметр, и потому они никак друг с другом не пересекаются. В самом деле, если мы возьмем так называемую «вещественную прямую» элементарной алгебры в качестве метафоры, то метафора птички в клетке назначит каждой личности «серийный номер» – бесконечную десятичную дробь, которая однозначно определяет, каково это – быть тем человеком. В таком представлении и вы, и я – как бы нам ни казалось, что мы похожи, сколько бы жизненных переживаний мы ни разделили, даже если бы мы были идентичными или сиамскими близнецами, – попросту получили бы разные серийные номера при рождении, и потому мы бы обитали в двух точках нулевой размерности на прямой – вот и все. Вы – это вы, я – это я, и мы не пересекаемся ни на йоту, как бы близки мы ни были. Я не могу знать, каково это – быть вами, и наоборот.

Противоположный тезис утверждал бы, что каждая личность равномерно распределена по всей прямой, и потому все индивиды на самом деле – одна и та же личность! У этого утрированного взгляда, хотя к нему прибегают реже, есть современные сторонники, например философ Дэниел Колак с его недавней книгой «Я – это вы» (I Am You). Я в этой точке зрения вижу мало смысла, как и в панпсихизме, который утверждает, что каждая сущность – каждый камень, каждый стол для пикника, каждый пикник, каждый электрон, каждая радуга, каждая капля воды, водопад, нефтеперерабатывающий завод, билборд, ограничивающий скорость знак, штрафной талон, окружная тюрьма, побег из тюрьмы, соревнование по легкой атлетике, фальсификация результатов голосования, гейт в аэропорту, весенняя распродажа, закрытие сериала, фотография Мэрилин Монро и так далее, до тошноты, – наделена сознанием.

Точка зрения упомянутой книги лежит где-то между этими двумя крайностями, представляя индивидов не как точечные бесконечные десятичные серийные номера, а как довольно локализованные размытые интервалы, рассыпанные вдоль этой прямой. Тогда как некоторые из этих интервалов имеют значительные пересечения, большинство их них пересекаются слабо или не пересекаются вообще. В конце концов, два пятна, каждое в дюйм шириной, расположенные на расстоянии многих миль, очевидно, не будут пересекаться вовсе. Но два пятна в дюйм шириной, чьи центры расположены лишь в полудюйме друг от друга, будут пересекаться значительно. Каждое из них, наоборот, простирается внутрь другого, каждое отчасти живет в другом.

Ранее в этой главе я вкратце предложил аналогию образа «Я» со страной, у которой есть посольства во многих других странах. Теперь я хочу развить похожую идею, только начну с очень упрощенного представления о том, чем является страна, и буду дальше отстраиваться от него. Итак, рассмотрим слоган «одна страна, один народ». Такой слоган предполагает, что каждый народ (духовное и культурное понятие, включающее историю, традиции, язык, мифологию, литературу, музыку, изобразительное искусство, религию и так далее) всегда отчетливо и абсолютно соответствует некоторой стране (физическому и географическому понятию, включающему океаны, озера, реки, горы, долины, прерии, месторождения полезных ископаемых, города, трассы, законодательно установленные границы и так далее).

Если бы мы и вправду верили в строгий географический аналог метафоры птички в клетке для человеческого «Я», мы бы придерживались забавного убеждения, что все индивиды, находящиеся внутри определенного географического региона, всегда имеют одну культурную идентичность. Фраза «американец в Париже» была бы бессмысленной, поскольку французская национальность в точности совпадала бы с границами физической местности под названием Франция. Не могло бы быть ни американцев во Франции, ни французов в Америке! И, конечно, аналогично дело обстояло бы для всех стран и народов. Это, конечно, абсурд. Миграция и туризм – повсеместные явления, они постоянно смешивают страны и народы.

Это, разумеется, не значит, что нет таких явлений, как народ или страна. Оба понятия остаются удобными, несмотря на то что каждое из них невероятно расплывчато. Например, задумайтесь на минутку об Италии. В северо-западной ее области под названием Валле-д’Аоста широко распространен французский язык, тогда как в северо-восточной области под названием Альто-Адидже (также Южный Тироль) широко распространен немецкий. Более того, к северу от Милана, уже за границей, в швейцарском кантоне Тичино говорят на итальянском. Так каковы же отношения между страной Италией и итальянцами? Они, мягко говоря, неаккуратные и неточные – и все же мы считаем удобным говорить об Италии и итальянцах. Просто мы знаем, что оба понятия очень размыты. И то, что работает для Италии, работает для любой страны. Мы знаем, что каждая национальность – это размытое, распределенное явление, сосредоточенное в одном географическом регионе, но не ограниченное им, и мы совершенно привыкли к этому. Мы вовсе не чувствуем в этом ни путаницы, ни парадокса.

Так что давайте воспользуемся нашей определенностью с отношениями между местом и людьми, чтобы лучше разобраться в отношениях между телом и душой. Возьмем Китай, из которого за последние пару веков эмигрировали миллионы людей. Может быть, Китай попросту забыл об этих людях, считает их дезертирами и вычеркнул из коллективной памяти? Вовсе нет. Китай питает сильные остаточные чувства к «заморским китайцам». Этих дорогих, но далеких людей побуждают «вернуться домой» хотя бы на время, и, когда они возвращаются, их встречают тепло, как давно потерянных родственников (каковыми они, разумеется, и являются). Поэтому эта заморская ветвь Китая внутри Китая очень даже считается его частью. Это «ореол» китайскости, который простирается далеко за физические пределы страны.

Такой ореол, конечно, есть не только у Китая, а у всех стран, и он сияет – где-то ярко, где-то тускло – вокруг каждой страны на земле. Если бы на уровне стран существовал аналог человеческой смерти, то народ, чье «тело» было уничтожено (в ходе какого-то катаклизма, например падения метеорита на их страну), мог бы выжить, хотя бы частично, благодаря сияющему ореолу, который существует за физическими пределами их страны.

Эта картина, пусть и ужасная, вовсе не кажется там противоречивой, поскольку мы понимаем, что физическая страна, как бы ее ни прославляли песни и сказания, не является необходимой для выживания национальности. Географическое место – это лишь традиционная благодатная почва для древнего набора генов и мемов – типов лица и тела, цвета волос, традиций, слов, пословиц, танцев, мифов, костюмов, рецептов и так далее – и если критическая масса носителей этих генов и мемов, находящихся за границей, переживет этот катаклизм, все это богатство может продолжить существовать и процветать где-то еще, а исчезнувшее физическое место может и дальше прославляться в песнях и сказаниях.

Хотя ни одна страна не была физически уничтожена, подобные события происходили в прошлом. Мне вспоминается полное поглощение польской земли соседями Польши в восемнадцатом и девятнадцатом веках – так называемые «разделы Польши». Поляки вытерпели это, хоть и оказались физически бездомными. Осталась нация – naród polski, – живая и полная сил, хоть и полностью лишенная земли. В самом деле, слова, с которых начинается польский национальный гимн, прославляют ее стойкость: «Еще Польша не погибла, если мы живем!» Схожим образом исконные евреи, в библейские времена изгнанные из колыбели их культуры, продолжили выживать, сохраняя свои традиции, язык и веру в диаспоре.

То, что продолжает жить после смерти человека, – это множество остаточных свечений, поярче и послабее, в совокупности мозгов всех самых дорогих людей. Когда приходит их черед умирать, свечение становится крайне блеклым. А когда и этот внешний слой отправляется в небытие, свечение становится еще более тусклым и через некоторое время гаснет совсем.

Этот медленный процесс угасания, который я описал, мрачен, но все же чуть менее мрачен, чем стандартный взгляд. Поскольку телесная смерть такая явная, такая острая и драматическая и поскольку мы стремимся придерживаться точки зрения «птички в клетке», смерть кажется нам мгновенной и абсолютной, острой, как лезвие гильотины. Мы интуитивно верим, что этот огонь гаснет сразу и насовсем. Я полагаю, что для человеческих душ дело обстоит иначе, поскольку суть человеческого сознания – и в этом радикальное отличие от сути комара, змеи, птицы или свиньи – распределена среди многих мозгов. Требуется пара поколений для того, чтобы душа умолкла, чтобы мерцание прекратилось, чтобы догорели последние угольки. Хотя «прах к праху, пыль к пыли» может, в конечном счете, быть правдой, описанный переход вовсе не такой резкий, как мы привыкли считать.

И потому мне кажется, что интуитивное, хоть и редко проговоренное назначение похорон или памятной службы – вновь объединить людей, которые были покойному ближе всего, и вновь разжечь в них всех, в последний раз, то особое живое пламя, которое являет собой суть дорогого человека; люди получают прямую и косвенную выгоду от присутствия друг друга, чувствуют разделенное присутствие покойного в оставшихся мозгах и таким образом в максимально возможной степени закрепляют в них это остаточное мерцание вторичного зародыша личности. Хотя первичный мозг померк, в тех, кто остался, кто собрался вспомнить и вновь пробудить дух покойного, осталась его составная сияющая корона. Вот что означает человеческая любовь. Следовательно, слово «любовь» невозможно отделить от слова «Я»; чем глубже укоренен чей-то символ внутри вас, тем больше любовь, тем ярче свет, который останется его следом.

С самого начала этой книги я использовал несколько ключевых терминов, которые почти полностью заменяли друг друга: «самость», «личность», «душа», «Я», «внутренний свет» и «сознание». Для меня все это – названия одного и того же феномена. Для других людей они могут не выглядеть так, будто обозначают одну-единственную вещь, но для меня они выглядят именно так. Как простые числа вида 4n + + 1 и простые числа, которые являются суммой двух квадратов – с виду это похоже на описание двух совершенно разных сущностей, но при более тщательном рассмотрении оказывается, что они обозначают совершенно одно и то же.

С моей точки зрения, все эти явления – оттенки серого, и какой оттенок один из них имеет в определенном создании (естественном или искусственном), такой же имеют и все остальные. Поэтому я чувствую, что, говоря о «Я», я также всецело говорю и о сознании. И все же я знаю: некоторые люди возразят, что, хотя я обращался к вопросам личностной идентичности, а также к понятиям «самости» и «Я», я ни разу не затронул куда более глубокую и таинственную загадку сознания. Они скептично спросят меня: «Что же тогда есть переживание в терминах твоих странных петель? Как странные петли в мозгу сообщают нам о том, каково это – быть живым, слышать аромат жимолости, видеть закат или слушать перестук дождевых капель по крыше? Ведь сознание именно об этом! Как это вообще связано с твоей странной идеей петельности?»

Я сомневаюсь, что мои ответы на эти вопросы смогут удовлетворить этих радикально настроенных скептиков, поскольку они наверняка сочтут то, что я скажу, одновременно и слишком простым, и слишком уклончивым. И все же вот мой ответ, обнаженный до сути: сознание – это танец символов внутри черепа. Или, если сжать еще сильнее, сознание – это мышление. Как сказал Декарт, cogito ergo sum.

К сожалению, я подозреваю, что этот ответ слишком краток даже для самых моих сочувствующих читателей, так что я постараюсь изложить его чуть более подробно. Большую часть времени каждый конкретный символ в нашем мозгу дремлет – как книга, пассивно стоящая на дальней полке огромной библиотеки. Время от времени какое-нибудь событие запускает процесс извлечения этой книги с полки, ее открывают, и ее страницы оживают для читателя. Подобным образом внутри человеческого мозга воспринимаемые внешние события непрерывно и крайне выборочно запускают пробуждение символов ото сна, заставляют их оживать во всевозможных неожиданных и небывалых конфигурациях. Этот танец символов в мозгу и есть сознание. (А также – мышление.) Заметьте, что я говорю «символы», а не «нейроны». Этот танец нужно воспринимать на таком уровне, чтобы он представлял собой сознание. Вот вам и чуть более развернутая версия.

«Но кто читает эти символы и их конфигурации? – спросят меня скептики. – Кто чувствует, что символы “оживают”? Где аналог читателя извлеченной с полки книги?»

Я подозреваю, эти скептики стали бы спорить, что сам по себе танец символов – это лишь движение материи, никем не ощущаемое, так что вопреки моему заявлению этот танец не может представлять собой сознание. Скептики захотели бы, чтобы я назвал или указал на некий особый очаг субъективной осознанности, благодаря которой мы знаем о наших мыслях и впечатлениях. Я же чувствую, что такая надежда говорит о заблуждении, поскольку она опирается на то, что я считаю лишь очередным синонимом «сознания» – а именно, «осознанность», – чтобы еще раз поставить тот же вопрос, просто на другом уровне. Иными словами, люди, ищущие «читателя» конфигураций активированных символов, могут принять идею о великом множестве символов, которые запускаются в мозгу, но они отказываются назвать это бурление сознанием, поскольку теперь они хотят, чтобы сами символы тоже воспринимались. Эти люди, наверное, будут крайне разочарованы, если в этот момент я вспомню метафору Столкновениума и предположу, что сам танец симмболов в Столкновениуме представляет собой сознание. Они бы возразили, что это лишь столкновения груды крошечных шариков на пресловутом бильярдном столе и что эти столкновения очевидно пусты и лишены сознания. Им нужно что-то большее.

Эти скептики, по сути, просто толкают проблему вверх по лестнице – вместо того чтобы успокоиться на идее, что мозговая активность на символьном уровне (или активность Столкновениума на симмбольном уровне), которая отражает внешние события, и есть сознание; они теперь настаивают на том, что внутренние события мозговой активности должны, в свою очередь, тоже восприниматься, чтобы возникло сознание. Это грозит нам построением бесконечной цепочки, и тогда мы будем уходить все дальше от ответа на загадку сознания, вместо того чтобы нацелиться на ответ.

Впрочем, нужно отдать должное этим людям: я согласен, что сама символьная активность – важный, основной фокус внимания человеческого мозга (но я бы сразу добавил, что это не работает так у кур, лягушек и бабочек и крайне слабо работает у собак). Мозг взрослого человека постоянно пытается снизить сложность того, что он воспринимает, а это значит, что он постоянно пытается заставить незнакомые и сложные паттерны, сделанные из множества символов, которые только что дружно активировались, запустить всего один знакомый, ранее существующий символ (или очень маленький их набор). На самом деле это основная задача человеческого мозга – брать сложные ситуации и выделять то, что в них важно, извлекать из изначального сумбура ощущений и мыслей то, о чем на самом деле эта ситуация; нашаривать суть. Для Шарика, однако, суть не особо важна, и уж точно она ничего не значит для мухи, сидящей у Шарика на виляющем хвосте.

Я подозреваю, что все это может звучать слегка невразумительно и расплывчато, так что в качестве иллюстрации я приведу типичный пример.

Потенциальная новая аспирантка по имени Николь приехала на один день в город, чтобы разузнать о возможности написания кандидатской работы в моей исследовательской группе. После того как мы с моими аспирантами пообщались с ней несколько часов – сперва в нашем центре, а затем за ужином в китайском ресторане, – мы сошлись на том, что находим ее ум восхитительно живым, что ее мысли текут на одной волне с нашими, и было совершенно ясно, что наш энтузиазм взаимен. Нужно ли говорить, что все мы надеялись, что она присоединится к нам следующей осенью. Вернувшись домой, Николь отправила нам письмо со словами о том, что она все еще очень взбудоражена нашими идеями и что они продолжают сильно откликаться в ее сознании. Я отреагировал ободряющим письмом, и затем на пару недель повисла электронная тишина. Когда я наконец отправил ей повторное письмо, в котором сказал, что все мы с нетерпением ждем ее в следующем году, спустя пару дней пришел краткий и слегка чопорный ответ, что ей жаль, но она решила поступить в аспирантуру другого университета. «Но я надеюсь, что нам еще представится возможность посотрудничать», – вежливо добавила она в конце.

Что ж, этот небольшой эпизод очень свеж в моей памяти. Николь – уникальная личность, все наши живые дискуссии с ней были особенными, и сложная конфигурация символов, активированных в моем мозгу этим событием, по определению беспрецедентна. И все же на другом уровне это совершенно неверно.

В моей эпизодической памяти размером в много десятков лет полно прецедентов этого эпизода, если только «подумать о нем в широком смысле». На самом деле, не прикладывая ни единого усилия, я нахожу несколько старых воспоминаний, всплывающих впервые за много лет, вроде того случая почти тридцать лет назад, когда очень перспективный молодой претендент на наш факультет казался таким заинтересованным, но потом, к нашему огромному удивлению, отказался от нашего чрезвычайно щедрого предложения. Или тот случай несколько лет спустя, когда один мой невероятно сообразительный аспирант был так рад поехать со мной в Калифорнию в мой академический отпуск, а затем передумал и вскоре полностью пропал из поля зрения; я никогда больше о нем не слышал. Или тот печальный случай, когда я страшно увлекся молодой женщиной из далекой страны, чьи сигналы сперва казались мне такими многообещающими, но затем она без объяснений охладела и спустя неделю или около того в итоге сказала мне, что у нее роман с другим (вообще-то, это случалось со мной куда чаще, чем однажды, к моему огорчению…).

И вот так, одна за другой, все эти пыльные старые «книги» снимаются неким эпизодом с дремлющих полок, поскольку эта «беспрецедентная» ситуация, если представить ее на абстрактном уровне, если снять с нее корку и очистить ее ядро, прямо указывает на определенные саги из прошлого, сложенные на полках моей «библиотеки», и, снимаясь с полок, одна за другой помещаются под прожектор активации. Эти старые саги, давным-давно упакованные в аккуратные ментальные коробки, праздно стояли на полках моего мозга в ожидании запуска, если и когда «то же самое» возникнет под новой личиной. И к сожалению, это произошло!

Пока вся эта активность постепенно разворачивается и воспоминания запускают воспоминания, которые запускают воспоминания, что-то постепенно кристаллизуется – своего рода «осадок», если позаимствовать термин у химиков. В данном случае это выварилось до всего одного слова: «кинули». Да, я чувствую, что меня кинули. Мою исследовательскую группу кинули.

Какое феноменальное снижение сложности! Мы начали со встречи, которая длилась несколько часов в двух разных местах, включала много людей, обмен многими тысячами слов, бесчисленные зрительные впечатления и затем несколько писем вдогонку, но в конечном счете все это утряслось (или я должен сказать «сдулось»?) до одного лишь очень обидного слова из шести букв. Ясное дело, это не единственная идея, которую я вынес из этой саги, но «кинули» стало одной из главных ментальных категорий, с которой всегда будет ассоциироваться визит Николь. И, конечно, сага про Николь была аккуратно упакована и сложена на полку моей эпизодической памяти, чтобы ее потом, возможно, извлекло это мое «Я», кто знает, где и когда.

Механизм, который обеспечивает этот удивительно текучий тип абстрактного восприятия и извлечения воспоминаний, по крайней мере чуть-чуть похож на то, чего требовали вышеописанные скептики, – это разновидность восприятия внутренних символьных паттернов, а не внешних событий. Кто-то как будто смотрит на конфигурации активированных символов и воспринимает их суть, тем самым вызывая извлечение других дремлющих символов (которые, как мы только что видели, могут быть очень обширными структурами – коробками в памяти, в которых хранятся целые романтические саги, например), и это идет по кругу, порождая яркий цикл символьной активности – гладкий, но полностью импровизированный символьный танец.

Стадии, составляющие этот цикл запуска символов, могут сперва показаться вам сильно отличными от процесса распознавания, скажем, дерева магнолии в потоке визуальной информации, поскольку это подразумевает обработку внешнего явления, тогда как я, наоборот, смотрю на танец моих собственных активированных символов и пытаюсь зафиксировать суть этого танца, а не суть какого-то внешнего явления. Но я бы сказал, что пропасть между ними куда меньше, чем можно предположить на первый взгляд.

Мой мозг (и ваш тоже, дорогой читатель) постоянно ищет возможность наклеить ярлык, категоризировать, найти прецеденты и аналоги – иными словами, упростить, не упуская сути. Он неустанно занимается этой работой не только в ответ на новоприбывшую визуальную информацию, но также в ответ на свой собственный внутренний танец, и между этими двумя случаями на деле не так много разницы, поскольку стоит сенсорной информации пробраться за сетчатку, барабанную перепонку или кожу, как она входит в мир внутреннего, и с этого момента восприятие – полностью внутреннее дело.

Короче говоря, и это должно удовлетворить скептиков, существует своего рода восприниматель символьной активности, но что им не понравится, так это то, что этот «восприниматель» сам по себе – дальнейшая символьная активность. Нет никакого особого «очага сознания», где происходит какая-то магия, что-то кроме того же самого, никакого места, где танцующие символы контактируют с… Ну, с чем? Что удовлетворит скептиков? Если «очаг сознания» окажется просто физической частью мозга, разве это сможет их успокоить? Они бы по-прежнему возражали, что если по моему заявлению это и есть сознание, то это просто неразумная физическая активность, которая ничем не отличается и ничем не лучше бездумного мельтешения симмов на неодушевленной арене Столкновениума – и это не имеет никакого отношения к сознанию!

Я думаю, на этом моменте может быть полезным позволить голосам моих внутренних скептиков слиться в одну бумажную личность (надеюсь, не бумажного тигра!) и этой личности сцепиться в объемном диалоге с другой личностью, которая фактически представляет идеи этой книги. Я назову голос книги Странной петлей № 641, а голос скептиков – Странной петлей № 642.

Некоторым читателям может показаться, что я несправедливо создаю предвзятое впечатление, называя «странной петлей» не только себя (или, скорее, моего представителя), но и моего достопочтенного оппонента, поскольку это может выглядеть как предположение, что игра закончилась, не начавшись. Но это не более чем ярлыки. В диалоге важно то, что говорят эти персонажи, а не то, как я их называю. Так что если вы предпочитаете выдать Странным петлям № 641 и № 642 альтернативные имена Внутренний свет № 7 и Внутренний свет № 8, или даже Сократ и Платон, я не против.

И теперь, без дальнейших реверансов, мы включаем канал как раз тогда, когда две наших странных петли (или два внутренних света) начинают свои дружеские дебаты. Ой! Похоже, я слишком долго болтал и мы, как это ни печально, пропустили часть вступительных острот этих двоих друзей. Ох, ну что же, такова жизнь. Я уверен, мы с вами сможем вскочить на ходу, не слишком много потеряв. Давайте попробуем…

В диалоге выше Странная петля № 642 настойчивее всего задавала вот какой вопрос: «Что поместило меня именно в этот мозг, а не в какой-то другой?» Однако хоть Странная петля № 641 и попыталась несколькими способами дать ответ на эту загадку, у Странной петли № 642 сохранялось зудящее чувство, что Странная петля № 641 на самом деле не понимает вопроса и глубинной его значимости для человеческого существования. Может ли быть, что произошел фундаментальный разрыв в коммуникации и что некоторые люди попросту никогда не осознают этот вопрос, поскольку он слишком туманный и тонкий?

Что ж, если вам не претит научно-фантастический сценарий, тот же самый вопрос можно задать настолько живо и прямо, что, я надеюсь, все смогут осмыслить эту загадку и глубоко озаботиться ею. Один из способов сделать это возник в новаторской книге «Причины и личности» (Reasons and Persons) оксфордского философа Дерека Парфита. Вот как Парфит формулирует эту головоломку:

Прошло несколько лет, в течение которых я часто телетранспортировался. И вот я снова в кабинке и снова готов отправиться на Марс. Но на этот раз, когда я нажимаю зеленую кнопку, я не теряю сознание. Раздается жужжание, затем – тишина. Я выхожу из кабинки и говорю оператору: «Не сработало. Что я сделал не так?»

«Все сработало», – отвечает он, протягивая мне карточку. На ней написано: «Новый Сканер записывает Вашу копию, не разрушая Ваш мозг и Ваше тело. Мы надеемся, что Вы оцените возможности, которые предлагает эта новая технология».

Оператор говорит мне, что я один из первых, кто использовал Новый Сканер. Он добавляет, что, если я задержусь на час, я смогу воспользоваться интеркомом для того, чтобы посмотреть на себя на Марсе и поговорить с собой.

«Погодите, – отвечаю я, – если я тут, я не могу быть и на Марсе тоже».

Рядом вежливо покашливают, и мужчина в белом халате предлагает поговорить наедине. Мы идем в его офис, где он просит меня присесть и замолкает. Затем он говорит: «Боюсь, что у нас проблемы с Новым Сканером. Он записал вашу копию совершенно верно, вы убедитесь, когда поговорите с собой на Марсе. Но, похоже, в процессе сканирования он нарушает кардиосистему. Судя по результатам, хоть вы и будете вполне здоровы на Марсе, здесь, на Земле, в течение нескольких дней у вас, должно быть, случится остановка сердца».

Позже оператор подзывает меня к интеркому. На экране я вижу себя, точно как в зеркале по утрам. Но есть два отличия. На экране я не отражен слева направо. И, пока я стою, потеряв дар речи, я могу видеть и слышать, как я в студии на Марсе начинаю говорить.

Поскольку мой Дубликат знает, что я вот-вот умру, он пытается утешить меня теми же словами, какими я недавно пытался утешить умирающего друга. Печально узнать, оказавшись их адресатом, насколько они неутешительны. Мой Дубликат уверяет меня, что он сможет перенять мою жизнь, когда меня не станет. Он любит мою жену, и вместе они будут заботиться о моих детях. И он закончит книгу, которую я пишу. У него не только есть все мои черновики, у него есть все мои намерения. Я вынужден признать, что он сможет закончить книгу так же хорошо, как и я. Все эти факты слегка меня утешают. Умирать, зная, что у меня будет Дубликат, не так плохо, как просто умирать. И все же вскоре я потеряю сознание навсегда.

Проблемы, вокруг которых вращается двухчастная история Парфита, абсолютно те же самые, что преследовали Странную петлю № 642. В первой части мы вместе с Парфитом беспокоимся о том, сможет ли он и вправду вновь существовать после того, как его разобрали на атомы на Земле, а сигналы, описывающие его ультраподробную копию, достигли Марса и определили конструкцию его нового тела; мы боимся, что заново выстроенный человек будет лишь кем-то, что выглядит и думает в точности как Парфит, но не будет им. Вскоре, однако, мы с облегчением обнаруживаем, что наше беспокойство безосновательно: у Парфита все получилось, вплоть до последней царапинки. Отлично! И откуда же мы знаем, что ему это удалось? Потому что он сам нам и сказал! Но что за «он» сообщает нам эти хорошие новости? Это Дерек Парфит, философ и автор, или Дерек Парфит, отважный космический путешественник?

Это Парфит-путешественник. Оказывается, Парфит-философ просто рассказывает хорошую байку, стараясь изобразить ее ужасно реалистично, но вскоре мы обнаруживаем, что на самом деле он сам не верит в некоторые части своей истории. Начало второго эпизода его фантазии идет вразрез с первым. Когда мы узнаем, что Новый Сканер, в отличие от старого, не разрушает «оригинал», мы продолжаем читать с негласной убежденностью, что Парфит, отважный космический путешественник, никуда не отправился. Мы не удивляемся тому, что он выходит из кабинки на Земле, поскольку он все еще тут.

Ох, ну мы и простофили! Купившись на тему Эпизода I («телепортация равняется путешествию»), проглотив ее со всеми потрохами, в Эпизоде II мы бездумно идем по пути наименьшего сопротивления, который формулируется как-то так: «Если есть две разные вещи, которые выглядят, думают и болтают как Дерек Парфит, и если одна из них расположена там, где мы видели Парфита в последний раз, а другая – где-то далеко, то, ей богу, ближайший, разумеется, настоящий, а дальний лишь копия – клон, подделка, самозванец, фальшивка».

Здесь уже полно пищи для размышлений. Если копия на Марсе в Эпизоде II – подделка, почему она не была подделкой в Эпизоде I? Почему мы были такими простаками, когда читали Эпизод I? Мы наивно купились на убедительную улыбку его жены за завтраком, а потом, когда он вышел из марсианской кабинки, красноречивый порез на его лице избавил нас от любых сомнений. Мы поверили его словам, что тот, кто шагнул из кабинки, – это и правда был он. Но чего еще мы могли ожидать? Могло ли новорожденное тело шагнуть из кабинки и провозгласить: «О ужас, я – это не я! Я кто-то еще, кто лишь выглядит как я и у кого есть все мои воспоминания вплоть до самого детства, даже воспоминания о недавнем завтраке с моей женой! Я лишь подделка, но какая же хорошая!»

Конечно, свежесозданный марсианин не произнесет чего-то настолько бестолкового, поскольку он никак не мог бы узнать о том, что он – фальшивка. Он бы изо всех сил верил в то, что он и есть оригинальный Дерек Парфит, который мгновение назад дезинтегрировался в сканере на Земле. В конце концов, именно это говорил бы ему его мозг, раз он был идентичен мозгу Дерека Парфита! Это демонстрирует нам, что мы должны с огромной осторожностью относиться к заявлениям о личной идентичности, даже к тем, которые исходят из первых уст.

Итак, что же с нашим новым прагматическим подходом мы должны подумать об Эпизоде II? Нам сказали, что Парфит, мнимый космический путешественник, вышел все-таки из кабинки на Земле, причем с сердечной недостаточностью. Но откуда нам знать, что именно он – Парфит? Почему бы Парфиту-рассказчику не рассказать нам историю с точки зрения нового марсианина, который тоже называет себя «Дерек Парфит»? Предположим, история звучала бы так: «В тот момент, когда я вышел из марсианской кабинки, мне рассказали ужасную новость: оказывается, другой Парфит – бедняга там, на Земле, – получил травму сердца, отправляя меня сюда. Я был потрясен услышанным. Вскоре мы с ним разговаривали по телефону, и я оказался в странном положении, пытаясь утешить его точно так же, как недавно утешал умирающего друга…»

Если бы это было изложено достаточно гладко, мы могли бы не удержаться от мысли, что вот это тело, рожденное на Марсе, и есть Дерек Парфит. В самом деле, Дерек Парфит, опытный философ-рассказчик, мог бы даже заставить нас вообразить, что земное тело с поврежденным сердцем было лишь претендентом на Уникальную Душу, привязанную с рождения и по божественному указанию к имени Дерек Парфит.

Кажется, то, каким образом пересказан этот научно-фантастический сценарий, играет ключевую роль в нашем интуитивном ощущении его достоверности. Мой давний коллега и друг Дэн Деннет многократно подчеркивал это в дискуссиях вокруг изобретательных философских мыслительных экспериментов. В самом деле, Дэн называет такие искусно созданные басни двигателями интуиции, и он прекрасно знает, о чем говорит, поскольку сам придумал немало проницательных двигателей интуиции в области философии сознания.

И я должен сказать, пока я перепечатывал рассказ Парфита из его книги 1984 года в эту главу, тоненький голосок нежно напевал мне: «Скажи, это не напоминает тебе предисловие Дэна к “Глазу разума”, его гениальную фантазию о телепортации, которая привлекла стольких читателей к нашей книге, когда она вышла в 1981 году?» Так, набрав рассказ Парфита до конца, я снял с полки экземпляр «Глаза разума» и перечитал первые несколько страниц. Должен сказать, что у меня просто отвисла челюсть. Это была ровно та же фантазия, только с заменой полов и планет и рассказанная в более американском стиле. Там была точно такая же двухчастная структура, в первой части фигурировал «телеклон Марк IV», который разрушил оригинал, а во второй части фигурировала новая-и-улучшенная версия («Марк V»), которая сохранила оригинал.

Что тут сказать? Мне нравятся обе истории с разных сторон Атлантики, не важно, является одна из них «клоном» другой или их происхождение независимо (хотя это вряд ли, поскольку «Глаз разума» указан у Парфита в библиографии). В любом случае, сняв с души этот небольшой груз, я продолжу комментировать провокационный рассказ Парфита (и, конечно, благодаря референтной силе аналогии также рассказ Дэна).

Ключевой вопрос, который поднимает рассказ Парфита, таков: «Где на самом деле находится космический путешественник Дерек Парфит после того, как произошла телепортация в Эпизоде II?» Иначе говоря, который из двух претендентов на то, чтобы быть Парфитом, действительно Парфит? В Эпизоде I Парфит-рассказчик подкинул нам самый правдоподобный с виду ответ, но затем в Эпизоде II он так же правдоподобно его разрушил. В этот момент вы почти можете услышать, как Странная петля № 642, напряженно отождествляя себя с космическим путешественником, вопит: «Которым из двух был бы я?»

Как по мне, нельзя всерьез заявлять что-то о загадке сознания, если вы не можете предложить (и отстоять) никакого ответа на этот крайне закономерный и острый вопрос. Я думаю, что вы уже знаете мой ответ на него, но, может быть, и нет. В любом случае я дам вам немного поразмышлять над этой задачкой, а сам пока что в общих чертах объясню, что об этом думает сам Парфит.

Этот вопрос лежит в основе книги Парфита, и объяснение его позиции занимает около сотни страниц. Ключевую идею, которой он оппонирует, он называет чистым картезианским Эго, или, для краткости, картезианским Эго. Проще говоря, картезианское Эго представляет собой ровно один квант чистой души (также известной как «персональная идентичность»), и оно на 100 % неразбавленное и неделимое. Одним словом, это то, что делает вас вами, а меня – мною. Мое картезианское Эго только мое и ничье больше, с рождения и до смерти, и этим все сказано. Это мой абсолютно личный взгляд на мир, неразделенный и неделимый. Это субъект моего опыта. Это мой совершенно уникальный внутренний свет. Ну, вы поняли!

В скобках я должен признать, что каждый раз, когда я вижу слова «картезианское Эго», какая-то часть меня неизменно вместо буквы «г» видит «йц»[28], и в моем мозгу всплывает образ яйца – «картезианское Эйцо», если позволите, – яйцо прекрасной формы с безупречно белой скорлупой, которая защищает идеально круглый и бесконечно прекрасный желток. В этой странной искаженной картине желток является секретом человеческой идентичности; и, увы, главная цель Парфита в его книге – безжалостно раздавить это яйцо, а с ним и священный желток!

Есть два вопроса, на которые Парфит очень старается дать ответ. Первый: когда Парфит телепортировался на Марс в Эпизоде I, его картезианское Эго телепортировалось вместе с ним или было разрушено вместе с телом? Второй вопрос, как будто еще более трудный и острый: когда Парфит телепортировался на Марс в Эпизоде II, куда делось его картезианское Эго? Могло ли оно, покинув его на Земле, отправиться на Марс? В таком случае кем был тот, кто остался на Земле? Или, может быть, картезианское Эго Парфита просто осталось на Земле? В таком случае кто высадился из кабинки на Марс и высадился ли кто-то? (Заметьте, что мы отождествляем слово «кто» и фразу «кем он был» с понятием особенного, уникального идентифицируемого картезианского Эго.) Соблазну задать эти вопросы (и верить, что на них существуют объективные и верные ответы) почти невозможно сопротивляться, и все же именно общечеловеческую интуицию, которая порождает этот соблазн, Парфит намерен побороть в своей книге.

Если точнее, Парфит стойко сопротивляется идее, что понятие «личной идентичности» имеет смысл. Конечно, оно имеет смысл в повседневном мире, в котором мы живем – в мире без телеклонирования и занимательных операций «вырезать-вставить» на сознании и мозгах. На самом деле все мы в той или иной степени принимаем идею картезианского Эго в нашей повседневной жизни как должное; она встроена в наш здравый смысл, в наши языки и в наш культурный контекст так же глубоко, негласно, последовательно и незаметно, как и идея, что время идет или что вещи, передвигаясь, сохраняют свою идентичность. Но Парфит стремится изучить, насколько хорошо древняя идея картезианского Эго выдержит экстремальные, небывалые давления. Будучи вдумчивым мыслителем, он поступает аналогично тому, как поступил Эйнштейн, когда представил, что движется с околосветовой скоростью, – он доходит до предела классических представлений, и, как и Эйнштейн, он обнаруживает, что классические взгляды не всегда работают в мирах, радикально отличных от тех, в которых эти взгляды родились и сформировались.

За примерно сто страниц размышлений над вопросом Парфит анализирует множество мысленных экспериментов, придуманных как им самим, так и другими современными философами, и его анализ всегда четкий и ясный. Я не собираюсь воспроизводить здесь эти эксперименты и его аналитику, но я обобщу его выводы. Суть его позиции в том, что личная идентичность, доведенная до предела, становится неопределяемым понятием. В экстремальных условиях – как, например, в Эпизоде II – вопрос «Который из них я?» не имеет правильного ответа.

Многие читатели книги Парфита, как и моей книги, будут крайне не удовлетворены и встревожены. Пока мы растем на планете Земля, наша интуиция не готовит нас ни к чему хотя бы отдаленно похожему на сценарий неразрушающей телепортации, так что мы требуем простого и буквального ответа – хотя в то же время интуитивно чувствуем, что его не предвидится. В конце концов, мы можем сочинить Эпизод III, в котором будет фигурировать сценарий разрушающей телепортации из Эпизода I, только сигналы будут одновременно отправляться на приемники Венеры и Марса. В этом сценарии, вскоре после разрушения тела и мозга оригинального Парфита, два новеньких Парфита (полноценных, с порезом от бритья) будут собраны примерно в одно время на двух планетах, и теперь точно не будет никакого обоснованного преимущества у одного над другим (если вы не хотите поспорить, что первый законченный должен удостоиться картезианского Эго, но в этом случае мы можем увильнуть, просто постановив, что их собирают синхронно).

Для наших обыденных, домашних сознаний в стиле СП № 642 все очень очевидно и очень просто: один из Парфитов – поддельный. Мы не можем представить существование в двух местах сразу, поэтому думаем (идентифицируя себя с отважным путешественником): «Либо я должен быть тем, что на Венере, либо тем, что на Марсе, либо ни тем, ни другим». Но ни одного из этих ответов не достаточно для нашей классической интуиции.

Ответ самого Парфита вообще-то ближе к мысли, которую я грубо отмел в предыдущем абзаце: мы в двух местах одновременно! Я говорю, что он ближе к этому ответу, а не что ответ такой и есть, потому что Парфит, как и я в этой книге, видит вещи, которые кажутся черно-белыми, в оттенках серого – просто в обычных обстоятельствах эти вещи настолько близки к чисто черному или белому, что все намеки на серость спрятаны от глаз. Это происходит не только благодаря внешне очевидному факту, что у всех нас отдельные физические мозги, расположенные в отдельных черепах, но также благодаря обширной сети лингвистических и культурных условностей, которые коллективно подсознательно настаивают на том, что каждый из нас – ровно одна личность (это «метафора птички в клетке» из Главы 18, а также концепция картезианского Эго), и которые косвенно отбивают у нас охоту представлять какое-то смешение, наложение или разделение душ.

Я также не могу отрицать, что глубоко внутри каждого из нас есть абсолютная уверенность, что я не могу быть в двух местах сразу. В более ранних главах я изо всех сил постарался привести разнообразные контрпримеры этой идеи, и Парфит тоже сделал все возможное, чтобы привести разные другие свидетельства возможного распределения идентичности. На самом деле он воздерживается от термина «личностная идентичность», предпочитая заменять его другим термином, который с меньшей вероятностью спровоцирует образ неделимого «кванта души» (аналогичного уникальному заводскому серийному номеру государственных документов подтверждения личности). Парфит предпочитает термин «психологическая непрерывность», под которым подразумевает то, что я бы назвал «психологическим подобием». Другими словами, хотя его идеи и не пахнут математикой, Парфит, по сути, предлагает абстрактную «функцию расстояния» (которую математики назвали бы метрикой) между личностями в «личностном пространстве» (или между мозгами, хотя нигде не уточняется, на каком структурном уровне мозги должны быть описаны для «вычисления дистанции» между ними, и трудно представить, что это должен быть за уровень).

Используя такую метрику для сознаний, я бы был очень близок к человеку, которым я был вчера, чуть менее близок к человеку, которым я был два дня назад, и так далее. Иначе говоря, хотя пересечение между Дугласом Хофштадтером сегодняшним и Дугласом Хофштадтером вчерашним очень велико, они не идентичны. Мы тем не менее дежурно (и машинально) принимаем их идентичными, поскольку это так удобно, так естественно и так легко. Это сильно упрощает жизнь. Этот обычай позволяет нам давать предметам (и одушевленным, и неодушевленным) определенные имена и говорить о них изо дня в день без необходимости постоянно обновлять наш лексикон. Более того, этот обычай укореняется в нас еще в детстве – примерно в той же стадии развития Пиаже, в которой мы узнаем, что мячик, закатившийся за коробку, все еще существует, хоть его и не видно, и даже может через секунду-другую вновь появиться с другой стороны коробки!

Разоблачить бессознательные убеждения, которые уходят корнями так глубоко и так довлеют над нашим взглядом на мир, – предприятие пугающее и дерзкое, по тонкости и трудности сравнимое с тем, чего добился Эйнштейн, когда создал специальную относительность (голой логикой подорвав наше самое сокровенное и бесспорное интуитивное ощущение природы времени), и чего целое поколение блестящих физиков во главе с Эйнштейном добилось совместно, создав квантовую механику (подорвав наше самое сокровенное и бесспорное интуитивное ощущение природы причинности и непрерывности). Новый взгляд, который предлагает Парфит, радикально пересматривает понимание того, что значит быть, и в чем-то он крайне дискомфортный. Но в чем-то другом он крайне освобождающий! Парфит даже посвящает пару страниц рассказу о том, как этот радикально новый взгляд на человеческое существование освободил его и глубоко изменил его отношение к жизни, смерти, любимым людям и людям вообще.

В Главе 12 «Причин и личностей», смело озаглавленной «Почему наша идентичность не имеет значения», есть серия цепляющих размышлений с восхитительно провокационными названиями. Поскольку я так восхищаюсь этой книгой и ее стилем, я просто процитирую названия разделов, в надежде тем самым раззадорить вас на ее прочтение. Вот они: «Разделенные умы»; «Чем объясняется единство сознания?»; «Что происходит, когда я разделяюсь?»; «Что важно, когда я разделяюсь?»; «Почему нет критерия идентичности, который удовлетворял бы двум убедительным требованиям»; «Витгенштейн и Будда»; «По сути, я – мой мозг?»; и наконец: «Можно ли верить в истинный взгляд?».

Несмотря на то что каждый раздел богат на откровения, именно последним из них я восхищен больше всего, поскольку в конце Парфит спрашивает себя, верит ли он сам в доктрину, которую только что построил. Как если бы Альберт Эйнштейн вдруг осознал, что его идеи оставят от механики Ньютона одни руины, а потом остановился бы и спросил себя: «Правда ли я доверяю течению своих мыслей так сильно, что я могу поверить в дикие, противоречащие интуиции выводы, к которым я пришел? Не слишко ли самонадеянно я отвергаю целую внутренне непротиворечивую сеть переплетенных идей, которая была тщательно разработана на протяжении двух-трех веков моими выдающимися предшественниками-физиками?»

И хотя Эйнштейн вел чрезвычайно скромную жизнь, его ответ самому себе (впрочем, насколько мне известно, он никогда не писал таких вдумчивых эссе) был в целом таков: «Да, у меня есть эта странная вера в правильность моего ума. Природа должна быть такой, что бы другие до меня ни говорили. Я почему-то получил возможность заглянуть во внутреннюю логику природы глубже и внимательнее, чем все, кто до меня. Мне несказанно повезло, и, хотя я не присваиваю себе эти результаты, я хочу опубликовать их, чтобы поделиться этим ценным видением с другими».

Парфит куда более осторожен. Для меня его выводы не менее радикальны, чем выводы Эйнштейна (хотя я нахожу слегка натянутой картину, в которой радикальные идеи о невыразимости личностной идентичности приводят к удивительным технологическим последствиям, тогда как идеи Эйнштейна, разумеется, привели), но убежден он в них не так сильно, как, похоже, был убежден Эйнштейн. Он вроде бы уверен в своей системе взглядов, но уверен не до конца. Он не считает, что она покачнется и рухнет, стоит лишь на нее встать, но все же признает, что она может так сделать. Давайте послушаем, как он сам высказывается на эту тему.

[Философ сознания Томас Нагель] однажды заявил, что мы психологически не способны поверить в редукционистские взгляды, даже если они верны. Так что я вкратце рассмотрю аргументы, которые приводил выше, а затем спрошу, могу ли я честно сказать, что верю в собственные выводы. Если я смогу, я буду полагать, что я не единственный; что еще хотя бы несколько человек смогут поверить в истину.

[Несколько страниц спустя] <…> Я рассмотрел главные аргументы в пользу редукционистского взгляда. Считаю ли я, что поверить в них невозможно?

Я считаю так. Я могу поверить в него на интеллектуальном или рефлексивном уровне. Я убежден аргументами в пользу этого взгляда. Но, скорее всего, на каком-то другом уровне у меня всегда будут сомнения <…>

Я подозреваю, что обзор моих аргументов не сможет полностью избавить меня от сомнений. На рефлексивном и интеллектуальном уровнях я буду убежден, что редукционистский взгляд верен. Но на каком-то более глубоком уровне я все еще буду склонен верить в то, что между некоторой будущей личностью, которая является мной и которая является кем-то еще, есть настоящая разница. Что-то подобное происходит, когда я смотрю из окна с верхушки небоскреба. Я знаю, что я в безопасности. Но, глядя вниз с такой головокружительной высоты, я боюсь. Я бы тоже испытывал иррациональный страх, если бы собирался нажать зеленую кнопку.

<…> Трудно быть искренне верным моим редукционистским выводам. Трудно поверить, что личностная идентичность – это не то, что имеет значение. Если завтра кто-то будет в агонии, трудно поверить, что вопрос, могу ли я ощущать эту агонию, не имеет смысла. И трудно поверить, что в шаге от потери сознания может не быть ответа на вопрос: «Я вот-вот умру?»

Должен сказать, что я нахожу готовность Парфита столкнуться со своими сомнениями и поделиться ими с читателями невероятно редкой и удивительно освежающей.

В последнем абзаце, процитированном выше, Парфит отсылает к мысленному эксперименту, придуманному частично философом Бернардом Уильямсом, частично им самим (другими словами, придуманный гибридом Уильямса – Парфита, которого могли бы звать Бернеком Уилфитсом), в котором он собирается пройти особый тип нейрооперации, точный характер которой определяется числовым параметром – а именно, сколько будет переключено рубильников. Что делают индивидуальные рубильники? Каждый из них заменяет одну из черт характера Парфита на другую, которая принадлежит не кому иному, как Наполеону Бонапарту («не кому иному» я здесь понимаю буквально и скоро объясню почему). Например, переключение одного рубильника делает Парфита куда более вспыльчивым, другой убирает невыносимость для него видеть убийства людей, и так далее. Заметьте, что в предыдущем предложении я использовал имя собственное «Парфит» и местоимение «его», которое недвусмысленно указывает на Парфита. Однако главный вопрос в том, законны ли подобные использования. Если дергать рубильники один за другим, все больше превращая Парфита в Наполеона, на каком этапе он – или, точнее, на каком этапе эта медленно мутирующая личность – попросту будет Наполеоном?

Как я уже дал понять, вопрос, в какой конкретно точке прямой произойдет превращение, с точки зрения Парфита не имеет смысла, поскольку важна именно психологическая непрерывность (то есть близость личностей или мозгов в этом квазиматематическом пространстве, о которой я недавно говорил) – а этот параметр окрашен во все оттенки серого. Это не 0 или 1, не все или ничего. Человек может частично быть Дереком Парфитом и частично Наполеоном Бонапартом и смещаться от одного к другому, пока мы дергаем рубильники. И это означает не только то, что человек становится все больше и больше похож на Наполеона Бонапарта, это означает, что человек действительно постепенно становится Наполеоном Бонапартом.

С точки зрения Парфита, картезианское Эго Наполеона не является неделимым, как и картезианское Эго Дерека Парфита. Скорее это похоже на ползунок на шкале, и два индивида (которые не являются индивидами в этимологическом смысле, потому что это слово означает «неделимый») могут произвольно сливаться и изменяться по мере сдвига этого ползунка в желаемую позицию на шкале. Результатом является гибридная личность, на одной десятой, трети, половине или трех четвертях пути между двумя концами – какую пропорцию захотите, от Дерека Парфита до Дерена Парфита, до Дереона Парпита, до Делеона Парапита, до Долеона Парапарта, до Даолеона Панапарта, до Даполеона Понапарта, до Наполеона Бонапарта. Большинство людей, в отличие от Парфита, хотят, чтобы был, и уверены, что должен быть строгий ответ «да» или «нет» на вопрос «Является ли этот человек Дереком Парфитом?» в каждой точке спектра случаев. Конечно, это классический взгляд – взгляд, который негласно подразумевает идею о картезианском Эго самого Дерека Парфита. Так что большинство людей оказывается в очень неловком положении, в котором им приходится говорить, что стоит только полозку пересечь одно определенное место на шкале, как вдруг, без предупреждения, картезианское Эго Парфита исчезает и заменяется на Эго Наполеона Бонапарта. Всего мгновение назад мы имели дело с некоторой личностной вариацией Дерека Парфита – но все же Дерека Парфита, – которая искренне переживает чувства Дерека Парфита, а теперь перед нами вдруг вариация Наполеона Бонапарта, и она переживает чувства Наполеона, а вовсе не Парфита!

Интуитивные ощущения, которые я пытаюсь потеснить, очень эмоциональны и уходят глубоко в нашу культуру и в наши взгляды на жизнь. Особенно ярко я это испытываю, когда вставляю себя в этот сценарий и начинаю воображать альтернативные черты характера, которые нейрохирург может получить, переключая один рубильник за другим.

Например, для начала я представляю, что по щелчку Рубильника № 1 моя любовь к Шопену и Баху заменяется на глубинное отвращение к их музыке и вместо этого в «моем» мозгу расцветает великое благоговение перед Бетховеном, Бартоком, Элвисом и Эминемом.

Затем я представляю, что Рубильник № 2 заставляет меня каждый выходной (и каждую свободную минуту) вместо построения амбиграмм и плотной работы над книгой о том, каково быть странной петлей, часами напролет смотреть профессиональную игру в футбол на широченном экране и довольно глазеть на грудастых девочек в рекламе пива.

А затем (Рубильник № 3) я представляю, что мои политические взгляды встают с ног на голову, в том числе десятилетия войны с сексистским языком. Теперь я в каждую фразу вставляю «мужики», а каждого, кто возразит, я высмеиваю как «политкорректную обезьянку» (как можете понять, это будет самым мягким эпитетом из тех, что я использую).

По следующему щелчку я отделаюсь от своей пожизненной склонности к вегетарианству и обменяю ее на страсть к охоте на оленей и других диких животных – и, конечно, чем они больше, тем лучше. Таким образом, после Рубильника № 4 я просто обожаю заваливать слонов и носорогов из моей верной винтовки! Самое веселое занятие на свете! И каждый раз, когда одно из благородных созданий смиренно склоняется перед моими победоносными пулями, я вскидываю руку в жесте «я великолепен», который так часто можно видеть, когда футболист делает тачдаун.

И, наконец, нужно ли говорить, что по щелчку Рубильника № 5 я полностью соглашаюсь с экспериментом Джона Сёрла «Китайская комната», а также считаю, что мысли Дерека Парфита о личностной идентичности – это полная чушь. Ох, я забыл – это невозможно, поскольку я вообще никогда не задавался философскими вопросами!

Вы могли заметить, что я взял слово «мой» в кавычки, когда говорил о мозге, в котором расцвело благоговение перед Людвигом, Белой, Элвисом и Эминемом. После этого, впрочем, я не озаботился кавычками, хотя, наверное, стоило. В конце концов, все, что я придумал выше, это диаметральная противоположность того, что я считаю ключевой мной-ностью. Расстаться с любой из этих черт достаточно для того, чтобы я подумал: «Этот человек больше не я. Это не могу быть я. Это несовместимо с фибрами моей души».

Конечно, мы можем представить более мягкие изменения вроде альтернативной жизни, в которой я каким-то образом избежал знакомства с Первым концертом Прокофьева. Это была бы другая версия меня, куда более бедная, конечно, но она для меня по-прежнему ощущалась бы мной. Или мы можем представить, что я время от времени все еще ем гамбургеры и чувствую за это вину или что раз в сто лет я добровольно включаю футбольный матч по телевизору. Это оттенки серого, создающие сияние «возможных Дугов» вокруг Дуга, которым мне случилось стать благодаря сотням особенных индивидов, которым случилось оказаться в моей жизни (и миллионам других, которым не случилось, не говоря о бесконечном количестве гипотетических индивидов, не оказавшихся в моей жизни!). Мы обычно не думаем про то, «кем/чем/каковым я являюсь» в таких оттенках серого, но вот я немного расписал вам свои.

Кстати, я могу добавить, что, по-моему, слово «кто» порой наделяется слишком большой подсознательной силой, как это происходит с местоимениями «он» и «она» (можете вспомнить краткий диалог с Келли о местоимениях, применяемых к животным, из Главы 1). В 1980-х Памела Маккордак написала историю об искусственном интеллекте с провокационным и гениальным названием «Те из машин, кто думает» (Machines Who Think). Слово «кто» в заголовке вызывает образ, радикально отличный от наших непроизвольных ассоциаций с такими стандартными машинами, как консервные ножи, холодильники, пишущие машинки и даже компьютеры; оно предполагает, что по крайней мере у некоторых машин есть что-то «внутри», или, как сказал бы Томас Нагель, «можно сказать, каково это – быть этой машиной» (фраза, которую, кстати, трудно перевести на другие языки). Это негласно подразумевает, опять же, явную, черно-белую дихотомию между множеством гипотетических «машин, которые думают» (такие машины только думали бы, но не имели внутреннего мира) и другим множеством гипотетических «машин, кто думает» (эти машины имели бы внутренний мир, и каждая из них была бы кем-то особенным).

Мне часто кажется, что на самом деле, когда я думаю о том, кто мои близкие друзья, все сводится к тому, какие они – как они улыбаются, как говорят, как смеются, как слушают, как страдают, как делятся переживаниями и так далее. Я думаю, что самая глубинная суть каждого из друзей выполнена из тысяч таких «как» и что эта коллекция «как» и есть ответ – полный ответ – на вопрос: «Кто этот человек?»

Может показаться, что это взгляд от третьего лица, со стороны, и что он крадет или даже отрицает всю перспективу от первого лица. Может показаться, что он недодает «Я» или походя отмахивается от него. Однако я так не думаю, поскольку я думаю, что это все, чем является «Я» даже для самого себя. Загвоздка в том, что «Я» очень преуспело в убеждении самого себя, что оно куда больше этого – в чем, собственно, и заключается главная задача слова «Я»! «Я» кровно заинтересовано в том, чтобы продолжать эту аферу (даже если само станет ее жертвой)!

И вот мы наконец возвращаемся к загадке «Венера против Марса» из Эпизода III. Я уже сказал, что Парфит слегка обходит вопрос, попросту отрицая существование картезианских Эго, и поэтому говорит, что вопрос не имеет осмысленного ответа. Но в своей книге он также довольно часто ссылается на так называемое «двойное существование», что, по сути, означает пребывание в двух местах сразу. Он неоднократно пишет, что двойное существование едва ли равносильно смерти (то есть не существованию) и что число два не должно сводиться к нулю! Так что же он имеет в виду? Что на вопрос нет ответа или что он на самом деле удвоился и теперь есть два Дерека Парфита?

Мне трудно разобраться, поскольку он, кажется, говорит и то и другое достаточно часто, чтобы можно было привести доводы в пользу любого из вариантов. Но как я смотрю на этот вопрос? Думаю, я голосую в пользу «двух я». На первый взгляд это звучит так, будто я принимаю теорию картезианского Эго, только представляю, что яйцо клонировали и получилось два идентичных картезианских Эго, одно на Венере, другое на Марсе. Но затем СП № 642 начинает вопить: «Какой из них я?» Как будто я вовсе не ответил на вопрос или как будто я хочу взять яйцо с собой на Марс и съесть его и там, на Венере.

Чтобы вернуть себе подобие последовательности, я должен вернуться к лейтмотиву СП № 641, который заключается в том, что явление «Я» – это изначально и в конце концов галлюцинация. Давайте применим Эпизод III, мой сценарий телепортации со свежими копиями на Венере и на Марсе и отсутствием копий на Земле, не к Парфиту, а ко мне. В этом случае каждый из новых мозгов – тот, что на Марсе, и тот, что на Венере, – убежден, что он – я. Все их ощущения настолько же мои, насколько и всегда. Все та же потребность сказать «я тут, а не там» всплывает в обоих мозгах так же рефлекторно, как дергается моя нога, если стукнуть по коленке. Но есть автоматизм или нет, истина в том, что нет такой штуки, как «Я» – ни твердого шарика, ни драгоценного желтка, защищенного картезианской скорлупкой, – есть только стремления, склонности, привычки, в том числе вербальные. В итоге мы должны поверить обоим Дугласам Хофштадтерам, когда они говорят: «Я – тот, кто тут», хотя бы в той мере, в какой мы верим Дугласу Хофштадтеру, который прямо сейчас печатает эти слова, сидя в своем кабинете, и печатными словами говорит нам: «Я – тот, кто тут». Говорить так и настаивать, что это правда, – это лишь стремление, склонность, привычка – по сути, рефлекторная реакция – и больше ничего, пусть и кажется, что это нечто гораздо большее.

В конечном счете, «Я» – это галлюцинация; и все же, как ни парадоксально, это самое дорогое, что у нас есть. Как Дэн Деннет замечает в «Объяснении сознания» (Consciousness Explained), «Я» немного похоже на денежную купюру: мы чувствуем, что она дорого стоит, но, в конечном счете, это лишь социальная условность, своего рода иллюзия, которую мы все негласно приняли, хотя нас даже не спрашивали, и которая, несмотря на иллюзорность, поддерживает всю нашу экономику. И все же купюра – лишь бумажка без какой-либо внутренней ценности.

В Главах с 15-й по 18-ю я доказывал, что каждый из нас распределен в пространстве и что, несмотря на наши интуитивные ощущения, каждый из нас расположен, хотя бы частично, в разных мозгах, которые могут быть рассеяны по всей планете, вдоль и поперек. Эта точка зрения равносильна идее, что мы можем быть в двух местах сразу, несмотря на нашу первую рефлекторную реакцию на эту сумасшедшую мысль. Если вы не понимаете, как можно быть в двух или более местах сразу, попробуйте поменять местами время и пространство. То есть положим, что вы без проблем можете представить, что существуете завтра и послезавтра. Кто из этих будущих людей на самом деле будет вами? Как могут два разных вас существовать и претендовать на ваше имя? «Ах, – ответите вы, – но я скоро там окажусь, как поезд, который проезжает разные станции». Но это лишь уход от ответа. Почему это тот же поезд, если по дороге он высадил нескольких пассажиров и нескольких подобрал, возможно, сменил пару вагонов или целый локомотив? Он просто называется «Поезд № 641», вот почему это «тот же поезд». Это лингвистическая условность, хоть и очень хорошая. Это очень естественная условность для классического мира, в котором мы существуем.

Если Поезд № 641, отправляясь на восток из Милана, всегда должен был бы разделяться пополам под Вероной, чтобы одна часть отправилась на север, к Больцано, а вторая продолжила двигаться на восток, к Венеции, мы бы, скорее всего, больше не называли эти части Поездом № 641, а дали бы им отдельные имена. Но мы также могли бы называть их «Поезд № 641а» и «Поезд № 641б» или даже оставить оба Поездом № 641. В конце концов, может быть так, что после Больцано северная половина всегда будет вдруг брать восточнее, а восточная часть, достигнув Венеции, тоже будет вдруг брать севернее, и эти две половины всегда будут воссоединяться в Беллуно на своем пути – на его пути – к Удине!

Вы можете возразить, что у поездов нет внутренней точки зрения, что «641» – это лишь наименование для третьего лица, а не повествование от первого. Могу только сказать, что это очень соблазнительная позиция, но ей нужно сопротивляться. Те поезда, кто едет, и те, которые едут, – одно и то же, по крайней мере, если у них есть достаточно богатая система репрезентации, позволяющая им оборачиваться и представлять самих себя. Большинство поездов сегодня таковой не имеют (то есть таких вовсе нет), так что мы обычно не наделяем их правом на местоимение «кто». Но, может, однажды такие появятся – и их мы наделим. Впрочем, переход с одного местоимения на другое не будет резким и внезапным; он будет постепенным, как угасание веры в картезианское Эго по мере того, как будут развиваться люди.

Вам может показаться, что эта глава была основана на таких странных научно-фантастических сценариях, что она не имеет ровно никакого отношения к тому, как мы думаем о реальном мире и реальных людях, об их реальных жизнях и смертях. Но я уверен, что это ошибочно.

У стареющего отца одного моего близкого друга болезнь Альцгеймера. Уже несколько лет мой друг с грустью наблюдает, как его отец понемногу теряет контакт с разными аспектами реальности, которые еще несколько лет назад составляли его незыблемую основу, абсолютно надежную почву его внутренней жизни. Он больше не помнит своего адреса, он лишился понимания таких бытовых вещей, как кредитные карты, и он больше не уверен, кто его дети, хотя они выглядят смутно знакомыми. И свет не разгорается, а только меркнет.

Возможно, Джим забудет свое имя, забудет, где он вырос, что он любит есть и многое другое. Он направляется в тот же жуткий, плотный, всепоглощающий туман, в котором жил президент Рейган в течение последних низкоханекеровых лет своей жизни. И все же что-то от Джима явно живет – живет в другом мозге благодаря человеческой любви. Его легкое чувство юмора, его бескрайняя радость от путешествий по просторам прерий, его идеалы, его щедрость, его простота, его надежды и мечты – и (хоть я и не ручаюсь за это) его понимание кредитных карт. Все эти вещи живут на разных уровнях во многих людях, которые благодаря близкому взаимодействию с ним в течение лет и десятилетий составляют его «духовную корону», – его жена, трое его детей и его многочисленные друзья.

Еще до того, как тело Джима физически умрет, его душа станет совсем мутной и блеклой, все равно что исчезнет – духовное затмение будет полным; и все же, несмотря на затмение, его душа все еще будет существовать в частичных, низкокачественных копиях, рассеянных по миру. Взгляд Джима время от времени будет вспыхивать и гаснуть в разных мозгах. Он, хоть и в крайне разбавленной версии, будет существовать то тут, то там. Где будет Джим? Особо нигде, спору нет, но в некоторой степени сколько-то от него будет сразу во многих местах. Его будет страшно мало, но он будет везде, где будет его «духовная корона».

Это очень печально, но в то же время прекрасно. В любом случае это наше единственное утешение.

Спор о том, какое относительное местоимение будет подходящим для некоей гипотетической думающей машины однажды в будущем – «кто» или «который», – несомненно, покажется некоторым людям квинтэссенцией педантичных придирок к семантике, но есть и другие люди, для которых этот вопрос поднимает проблему жизненной важности. В самом деле, это совершенно семантическая проблема, в которой требуется решить, какой вербальный ярлык применить к тому, чего никогда раньше не было; но поскольку назначение категорий напрямую связано с основой мышления, они определяют наше отношение ко всему на свете, включая вопросы жизни и смерти. По этой причине я чувствую, что эта местоименная проблема, даже если она «всего лишь семантическая», имеет огромную важность для нашего ощущения, кем и чем мы являемся.

Знаменитый австралийский философ сознания Дэвид Чалмерс, не только мой дорогой друг, но также мой бывший аспирант, посвятил много лет отстаиванию провокационной идеи, что могут быть как «те машины, которые мыслят», так и «те машины, кто мыслит». Для меня идея о сосуществовании обоих типов машин не имеет смысла, поскольку, как я заявил в Главе 19, слово «мыслить» обозначает танец символов в черепе или Столкновениуме (или на другой подобной арене) и это же обозначается словом «сознание». Раз осознанность удостоилась местоимения «кто» (а также, конечно, местоимений «я», «мой» и так далее), то и мышление тоже – и для меня на этом вопрос закрыт. Иными словами, фраза «те из машин, которые мыслят» бессвязна из-за ее относительного местоимения, и если однажды действительно появятся машины, которые мыслят, они по определению будут машинами, кто мыслит.

Дэйв Чалмерс исследует этот вопрос беспрецедентным образом. Он рисует картину мира, в котором есть две машины, идентичные до последнего винтика, транзистора, атома и кварка, и эти две машины, стоя рядышком на старом дубовом столе в Комнате № 641 Центра исследований сознания и когнетики в Пакистанском университете, выполняют одно и то же задание. Чтобы быть более конкретными, давайте скажем, что обе машины, используя нестрогие геометрические соображения вместо строгих математических правил, стараются доказать простую, но удивительную «теорему об углах и дуге»[29] из евклидовой геометрии, которая утверждает: если точка (A на рисунке ниже) движется по дуге окружности, то угол (α), опирающийся на фиксированную хорду (BC), на которую эта точка «смотрит», будет постоянным.

Я выбрал эту элементарную, но элегантную теорему, потому что именно ее мы с Дэйвом обсуждали много лет назад с огромным удовольствием и некоторые его комментарии были настолько проницательными, что буквально изменили мою жизнь. Пожалуй, эта судьбоносная развилка даже позволяет представить Рубильник № 6, щелчок которого удалил бы из моего мозга все знания об этой теореме и последующую страсть к геометрии, которой я загорелся, вдумчиво размышляя над доказательством…

Как я уже сказал, эти две совершенно идентичные машины приступают к выполнению задачи в одну и ту же терасекунду по атомным часам и в точной пошаговой синхронности продвигаются к ее решению, симулируя, допустим, точно тот же процесс, который происходил в мозгу самого Дэйва Чалмерса, когда он впервые нашел невероятно изящное визуальное доказательство. Детали программы, выполняющейся в обеих машинах, здесь не важны; важно то, что Машина К (сокращение от «квалиа»[30]) действительно что-то чувствует, тогда как Машина М (сокращение от «мертва») не чувствует ничего. И здесь идеи Дэйва становятся недоступными для моего понимания.

Теперь я должен признать, что для простоты понимания я слегка изменил историю, которую рассказывает Дэйв. Я разместил эти машины рядышком на старом дубовом столе в ЦИСиК, хотя Дэйв этого не делал. Он бы даже возразил, сказав что-то вроде: «Это чертовски непоследовательно – утверждать, что две идентичные машины выполняют идентичные процессы на одном дубовом столе, где одна из них что-то чувствует, а другая нет. Это нарушает законы Вселенной!»

Я полностью принимаю это возражение и признаю себя виновным в искажении слов Дэйва. Чтобы искупить мой грех и превратить мою историю в его, я для начала уберу одну из машин со старого дубового стола в Комнате № 641. Давайте назовем оставшуюся там машину, как бы ее ни звали до этого, «Машина К». Теперь (следом за Дэйвом) мы сделаем довольно неожиданный шаг: мы представим другую, но изоморфную (то есть «отдельную, но неотличимую») вселенную. Мы назовем первую «Вселенной К», а новую – «Вселенной М». В обеих вселенных законы физики одинаковы, и в каждой из них законы физики – это все, что нужно для предсказания будущих событий при известной изначальной конфигурации частиц.

Одним из мириадов следствий моих слов о том, что эти две вселенные неотличимы, является то, что во Вселенной М, как и во Вселенной К, есть галактика Млечный Путь, в ней есть звезда по имени Солнце с солнечной системой из девяти планет, третья из которых называется Землей, и на Земле из Вселенной М есть Пакистанский университет с Центром исследований сознания и когнетики, а в нем – старая добрая Комната № 641. Там даже есть «такой же» старый дубовый стол, а на нем, подумать только, стоит «та же самая машина». Вы ее видите, верно? Но, поскольку эта машина из Вселенной М, мы будем называть ее Машиной М, просто чтобы у нас были разные имена для этих неотличимых машин, расположенных в неотличимом окружении.

Теперь мы, конечно, не можем запустить Машины К и М в «одно и то же мгновение», поскольку они принадлежат разным вселенным с независимыми временными линиями, но, к счастью, законы физики в этих двух вселенных совершенно одинаковы, так что в синхронизации нет необходимости. Мы просто запускаем их и предоставляем самим себе. Как и раньше, они делают ровно одно и то же, поскольку они обе следуют одним и тем же законам физики, и физики достаточно, чтобы определить их поведение с точностью до малейших деталей. И все же что бы вы думали? Как ни странно, хотя обе машины на уровне кварков и далее делают совершенно одно и то же, Машина К наслаждается ощущением того, что она делает, тогда как Машина М – нет. Машина К находится в экстазе, тогда как Машина М не чувствует ничего. Ничегошеньки. Ноль.

Вы можете спросить: «Разве это возможно?» И я, не менее озадаченный, задаю тот же вопрос. Но Дэйв очень охотно объясняет: «О, это потому, что во вселенной Машины К есть что-то еще сверх законов физики, что позволяет чувствам сопровождать определенные типы физических процессов. Несмотря на то что эти чувства не имеют и не могут иметь никакого влияния на что-либо физическое, они все же реальны, они правда там есть».

Иными словами, хотя во Вселенных К и М физика идентична, во Вселенной М напрочь отсутствуют чувства; в ней есть только пустое движение. Таким образом, Машина М проговаривает все точь-в-точь как Машина К. Она заявляет, что в экстазе от доказательства (в точности как и Машина К), снова и снова повторяет, сколько видит в нем красоты (в точности как и Машина К), но на самом деле ничего не чувствует. Ее слова пусты.

Что же за дополнительный ингредиент делает Вселенные К и М настолько существенно разными? Дэйв не говорит, но он рассказывает нам, что это само содержимое сознания – я назову его élan mental[31], – и если вы родились во вселенной, где оно есть, то вы счастливчик, а если вы родились во вселенной без него, что ж, не повезло, потому что там внутри вас нет нет ни «вас», ни «меня», ни «кого» (ни «его», ни «ее») – только «оно». Несмотря на эту огромную разницу, все объективные явления в этих двух вселенных идентичны. Так что в обеих есть фильмы братьев Маркс[32], и когда люди М во Вселенной М смотрят «Ночь в опере», они смеются точно так же, как люди К во Вселенной К, когда они смотрят «Ночь в опере».

Самая восхитительная ирония в том, что как и во Вселенной К (в которой мы живем) есть Дэйв Чалмерс, так и во Вселенной М есть некто Дэйв Чалмерс, и «оно» колесит по свету, проводя лекции о том, почему во вселенной, в которой «оно» родилось, есть чувства и почему их нет в изоморфной вселенной, где родился его несчастный «зомби-близнец». Ирония, конечно же, в том, что Дэйв Чалмерс врет и не краснеет, не имея ни малейшего представления о том, что «оно» врет. Хотя «оно» верит, что осознанно, это не так. Увы, этот Дэйв – жертва иллюзии сознания, которая не что иное, как банальный побочный продукт странной петли, глубоко встроенной в его мозг, тогда как его изоморфный аналог во Вселенной К, используя все те же слова и интонации, говорит правду, потому что он правда в сознании! Почему? Потому что не только его мозг наделен странной петлей, но он сам – счастливчик! – живет во вселенной, наделенной élan mental.

Пожалуйста, не думайте, что я потешаюсь над своим другом Дэйвом Чалмерсом, поскольку он действительно колесит по свету, посещая философские факультеты, устраивая коллоквиумы, в которых он с радостью описывает своего «зомби-близнеца» и беззаботно фыркает над его беспомощным заблуждением, ведь зомби-близнец повторяет слово в слово и смешок за смешком всю ту же лекцию, ничего не чувствуя. Дэйв – очень проницательный мыслитель; он, как и я, полностью осведомлен о внешнем безумии его разделения между Вселенными К и М, между Машинами К и М и между им самим и его мнимым зомби-близнецом, но в то время, как я нахожу все это неприемлемой глупостью, Дэйв убежден, что, как бы ни было возмутительно это разделение, загадочный, нематериальный и лишенный причинности добавочный ингредиент «élan mental» – близкий родственник «чувствия», который обсуждали Странные петли № 641 и № 642, – является недостающей ключевой деталью необъяснимой никак иначе природы сознания.

Последнее время изрядное количество философов сознания, как и Дэйв, повально увлеклись таким понятием, как «зомби». (Хотя скорее это больше похоже на «понятие, которое мы любим ненавидеть».) Оно вроде бы произошло из вудуистских ритуалов на Карибах, оттуда попало в ужастики и затем – в мир литературы. Поиск в интернете быстро выдаст вам всю желаемую информацию, которая в целом достаточно забавна.

По сути, зомби – это бессознательный гуманоид, который действует так, будто он – ох, простите, я имел в виду «оно» – сознательно. В голове зомби никого нет, хотя со стороны можно решить, что есть. Я должен признать, что раз в сто лет сталкиваюсь с кем-нибудь, чей остекленевший взгляд создает жуткое впечатление, что за ним никого нет. Конечно, я не воспринимаю такие ощущения всерьез. Но для многих философов пустая, остекленевшая картинка превратилась в хрестоматийный страх, и сегодня нет недостатка в философах сознания, которые считают зомби не только ужасно мерзким, но и на удивление логичным явлением. Этих философов так беспокоит угроза появления зомби, что они считают своим священным долгом показать, что наш мир – это не холодная и пустая Вселенная М, а теплая и уютная Вселенная К.

Тут вы можете сказать, что вся эта книга согласуется с холодной, остекленевшей зомби-версией взгляда на человечество, поскольку она постулирует, что «Я», в конечном счете, – иллюзия, уловка сознания, фокус, которым мозг обманул сам себя; галлюцинация, привидевшаяся галлюцинации. Это означает, что все мы бессознательны, хотя мы верим, что сознательны, и ведем себя соответственно. Ладно. Я согласен, что это справедливое описание моих взглядов. Но уйма философов из страха перед зомби хотят, чтобы наше внутреннее существование было чем-то большим. Они заявляют, что могут с легкостью вообразить холодную как лед вселенную, населенную одними лишь жуткими пустыми зомби, которая никаким объективным способом не была бы отличима от нашей вселенной; в то же время они настаивают, что мы живем не в такой вселенной. Если их послушать, мы, люди, не только выглядим осознанными или заявляем, что осознанны; мы поистине являемся осознанными, и это совершенно другое дело. Так что Хофштадтер и Парфит ошибаются, а Дэвид Чалмерс прав.

Что ж, я думаю, Дэн Деннет со своей критикой в адрес этих философов попадает не в бровь, а в глаз. Дэн утверждает, что эти мыслители, несмотря на торжественные обещания, не воображают себе мир, идентичный нашему, но населенный зомби. Они даже не особенно пытаются. Они ведут себя как СП № 642, которая, представляя, что сказала бы странная петля, глядя на великолепный лиловый цветок, выбирает обесчеловеченное слово «монотонный», чтобы описать, как она будет говорить, и уподобляет свой голос механическому записанному голосу ненавистного телефонного меню. СП № 642 стереотипно представляет себе странную петлю бездушной, и этот предрассудок грубо обходится с образом совершенно естественного, нормального человеческого поведения. Аналогично, философы, которые боятся зомби, боятся их потому, что боятся механической монотонности, остекленевшего взгляда и леденящей бесчеловечености, которые наверняка наводняли бы мир одних лишь зомби – даже если мгновение назад они подписались под идеей, что этот мир был бы неотличим от нашего.

Один из самых часто задаваемых вопросов во время обсуждения сознания примерно таков: «Что именно в сознании помогает нам выживать? Почему бы нам, обладая всем тем же когнитивным аппаратом, не быть просто машинами, которые ничего не чувствуют и не имеют переживаний?» Я слышу этот вопрос примерно так: «Почему сознание добавляется к мозгам, которые достигают определенного уровня сложности? Почему мы выторговали себе сознание как какой-то бонус? Какие дополнительные эволюционные блага обеспечивает обладание сознанием, и обеспечивает ли?»

Если вы задаете этот вопрос, вы негласно подразумеваете, что могут быть мозги любого желаемого уровня сложности, в которых сознания нет. Это значит, что вы купились на отличие между Машинами К и М, которые стоят рядышком на старом дубовом столе в Комнате № 641, выполняя одинаковые операции, но одна из них делает это с чувством, а другая – без. Это предполагает, что сознание – некая доступная для заказа «дополнительная опция», которую некоторые, даже самые навороченные модели, могут иметь или не иметь – как, например, дорогие автомобили, которые можно заказать с DVD-плеером, с люком на крыше или без них.

Но сознание – это не люк на крыше (можете меня цитировать). Сознание – это не дополнительная опция, которую можно заказать независимо от того, как построен мозг. Вы не можете заказать автомобиль с двухцилиндровым мотором, а потом сказать продавцу: «А также, пожалуйста, добавьте “Гоночную мощность”». (Конечно, ничто не может вам помешать сделать такой заказ, но не стоит очень уж ожидать его получения.) Нет смысла и в том, чтобы заказать автомобиль с горячим шестнадцатицилиндровым двигателем, а затем попросить: «Извините, сколько еще нужно докинуть, чтобы получить “Гоночную мощность”?»

Как мое дурацкое упоминание опции «Гоночная мощность», которая на деле не что иное, как верхний край непрерывного спектра лошадиных сил, автоматически доступных двигателю из-за его конструкции, сознание – это не что иное, как верхний край спектра уровней самовосприятия, которые автоматически доступны мозгу из-за его конструкции. Навороченные гоночные мозги в 100 ханекеров и выше вроде наших с вами обладают большим объемом самовосприятия, а потому и большим объемом сознания, тогда как очень примитивные игрушечные мозги вроде комариных им вовсе не обладают, и, наконец, средненькие мозги на пригоршню ханекеров (как у двухлетнего ребенка, домашней кошки или собаки) обладают им чуть-чуть.

Сознание – это не добавочная опция для мозга в 100 ханекеров; это неизбежно возникающее следствие того, что в системе есть достаточно сложная библиотека категорий. Как и странная петля Гёделя, которая автоматически появляется в достаточно мощной формальной системе теории чисел, странная петля самости автоматически появляется в любой достаточно сложной библиотеке категорий, а получив самость, вы получаете и сознание. В élan mental нет необходимости.

Философы, которые верят, что сознание возникло из чего-то помимо и сверх законов физики, являются дуалистами. Они верят, что мы населяем мир в духе магического реализма, в котором есть два типа сущностей: магические сущности, которые обладают élan mental, и обычные, у которых его нет. Если точнее, у магических сущностей есть нематериальная душа, то есть они наделены ровно одной «порцией сознания» (и эта порция – стандартная единица élan mental), тогда как обычные сущности этой порции лишены. (Дэвид Чалмерс верит в два типа вселенных, а не в два типа сущностей внутри одной вселенной, но для меня это схожая дихотомия, раз мы можем представить разные вселенные сущностями внутри большей «метавселенной».) Теперь мне нужно убедиться, дорогой читатель, что мы с вами одинаково понимаем эту дихотомию между магическими и обычными сущностями, и, чтобы максимально ее прояснить, я очень аккуратно ее спародирую.

Представьте философскую школу под названием «лифософия», ученики которой, известные как «лифософы», верят в смутное – даже неопределимое – и все же крайне важное нематериальное качество под названием Листокучность (всегда с заглавной «Л») и которые также верят, что есть определенные особые сущности в нашей вселенной, которые наделены этим счастливым качеством. Не слишком удивительно, что эти благословенные сущности – то, что мы с вами назвали бы «кучей листьев» (сколь бы туманной ни была эта фраза). Если вы или я заметим такую штуку и будем в хорошем настроении, мы можем воскликнуть: «Ого, смотри-ка – куча листьев!» Такого восторженного вопля для нас с вами, я подозреваю, будет достаточно. Мы вряд ли захотим сильно углубляться в ситуацию.

Но лифософа она приведет к следующей мысли: «Ага! Итак, вот еще одна из этих редких сущностей, наделенных порцией Листокучности, этой загадочной, нематериальной, потусторонней, но очень реальной аурой, которая никогда не присуща стогам сена, стопкам бумаги или порциям картошки фри – только кучам листьев! Если бы не Листокучность, куча листьев была бы не более, чем пестрой кучей обломков деревьев, но благодаря Листокучности все эти пестрые кучи стали Листокучными! И поскольку каждая порция Листокучности так отличается от остальных, это значит, что каждая куча листьев на Земле наделена совершенно уникальной идентичностью! Что за удивительный и глубокий феномен – Листокучность!»

Что бы вы ни думали о сознании, читатель, я подозреваю, вы почешете голову над положениями лифософии. Было бы неестественно не задуматься: «К чему вся эта чокнутая Субстанция с заглавной буквы? Что следует из обладания невидимой и неосязаемой аурой?» Скорее всего, вы также задумаетесь: «Что или какой природный посредник решает, какие сущности в физическом мире получат порцию Листокучности?»

Такие размышления могут привести вас к другим трудным вопросам, например: что именно представляет собой куча листьев? Сколько листьев какого размера нужно взять, чтобы получилась куча листьев? Какие листья ей принадлежат, а какие нет? «Принадлежность» к некоторой куче листьев – это черно-белый вопрос? Что насчет воздуха между листьями? Что насчет грязи на листьях? Что, если листья сухие и несколько (половина или больше) из них раскрошились на мелкие кусочки? Что, если есть две соседние кучи листьев, между которыми есть несколько общих листьев? Всегда ли на 100 % ясно, где находятся границы кучи листьев? В общем, как мать-природа смогла точно и однозначно определить, какие объекты достойны порции Листокучности?

Если бы вы были в еще более философском настроении, вы могли бы спросить себя: что случится, если по какой-то нелепой случайности или чудовищной ошибке порция Листокучности достанется, скажем, куче листьев, по которой ползет муравей (то есть составной сущности, состоящей из листьев и муравья)? Или только верхним двум третям кучи листьев? Или куче водорослей? Или рыхлому песчаному замку на пляже? Или зоопарку Сан-Франциско? Или галактике Андромеда? Или моему приему у стоматолога на следующей неделе? Что случится, если две порции Листокучности случайно выпадут всего одной куче листьев? (Или ноль порций, создав «зомби» кучу листьев?) Ужасными или удивительными будут последствия?

Подозреваю, читатель, что вы не примете всерьез лифософа, который бы доказывал, что Листокучность – центральный и загадочный аспект космоса, что он превосходит законы физики, что объекты, наделенные Листокучностью, принципиально отличаются от всех других объектов во Вселенной и что у каждой кучи листьев есть уникальная идентичность – благодаря не ее уникальной внутренней композиции, а той особенной порции Листокучности, которая была ей выделена неизвестно кем и откуда. Надеюсь, вы вместе со мной скажете: «Лифософия – это пестрая куча дуалистьев», и полностью проигнорируете ее.

Достаточно про лифософов. Теперь обратимся к философам, которые видят сознание как смутное – даже неопределимое – и все же крайне важное нематериальное проявление Вселенной. Чтобы различать это понимание сознания и то, о котором я говорил в книге, я буду писать его с заглавной буквы: «Сознание». Как только увидите это слово с заглавной буквы, думайте о нематериальной субстанции под названием élan mental или проводите аналогию с «Гоночной мощностью» или Листокучностью; в любом случае вы не сильно ошибетесь.

На этом моменте я должен признать, что моя фантазия довольно слабо рисует Субстанции с заглавной буквы. Пытаясь вообразить физический объект, наполненный нематериальной субстанцией (вроде Листокучности или élan mental), я неотвратимо возвращаюсь к образам из чисто физического мира. Так что любая моя попытка представить «порцию Сознания» или «нематериальную душу» неизбежно воскрешает в уме полупрозрачный, сияющий вихрь тумана, плавающий внутри и, возможно, немного снаружи физического объекта, который он населяет. Заметьте, я прекрасно знаю, что это крайне неправильно, поскольку этот феномен по определению не физический. Но, как я уже сказал, моя фантазия слабовата и мне приходится опираться на такой физический костыль.

В любом случае идея четкой дихотомии между объектами, наделенными порцией Сознания, и теми, которые ее лишены, ведет ко всевозможным головоломкам. Например, таким.

Какие физические сущности обладают Сознанием, а какие нет? Обладает ли Сознанием все тело человека? Или в Сознании только человеческий мозг? И может ли быть, что в Сознании только часть человеческого мозга? Где проходят конкретные границы Сознательной физической сущности? Благодаря какому организационному или химическому свойству физическая структура удостаивается права быть наполненной порцией Сознания?

Какой природный механизм заставляет неуловимый эликсир Сознания западать на одни физические сущности и пренебрегать другими? Каким таким чудесным алгоритмом распознавания паттернов обладает Сознание, что он позволяет безошибочно узнавать только нужные типы физических объектов, которые заслуживают его одобрения?

Почему Сознание все это умеет? Оно как-то путешествует по миру в поисках претендентов, к которым может прилепиться? Или оно метафорически светит на землю метафорическим фонариком и изучает ее по кусочку, время от времени говоря себе: «Ага! Вот же та сущность, которая заслуживает одной моей стандартной порции!»?

Как Сознание привязывается к определенным физическим структурам, но не попадает случайно на соседние кусочки материи? Что за «клей» используется для этой связи? Может ли этот «клей» износиться, а Сознание – случайно упасть или перенестись на что-то еще?

Чем ваше Сознание отличается от моего Сознания? Соответствующие порции шли под разными серийными номерами или с разными «вкусами», установив таким образом между нами непроницаемый водораздел? Если ваша порция Сознания привяжется к моему мозгу и наоборот, будете ли вы писать этот текст, а я – его читать?

Как Сознание сосуществует с законами физики? То есть как порция Сознания помыкает материей, не входя в жесткое противоречие с тем фактом, что одних физических законов достаточно, чтобы определить ее поведение?

Здесь некоторые читатели могут сказать, что я питаю недостаточно уважения к élan mental (также известному как Сознание). Они могут сказать, что выдача этой субстанции варьируется так, что некоторые сущности могут получить много, тогда как другие получают довольно мало или не получают вообще. Это не «все или ничего»; скорее количество сознания, привязанного к отдельно взятой физической структуре, это не ровно одна порция, а любое количество порций (включая дробное). Прогресс!

И все же к таким читателям у меня остается ряд вопросов вроде тех, что приведены ниже.

Надеюсь, этот список головоломок прояснил, что количество вопросов, которые влечет за собой Субстанция с заглавной буквы под названием «Сознание», или élan mental, растет и умножается без конца. Вера в дуализм ведет к безнадежно широкой и мутной яме, полной тайн.

Последний вопрос, который я хочу обсудить, касается знаменитого зомби-близнеца Дэвида Чалмерса во Вселенной М. Напоминаю, что этот Дэйв искренне верит в свои слова, когда «оно» заявляет, что любит мороженое и лиловые цветы, но на самом деле говорит ложь, поскольку «оно» ничего не любит, поскольку «оно» ничего не чувствует – как ничего не чувствуют шестеренки, которые крутятся и вертятся в колесе обозрения. Что ж, меня здесь беспокоит некритическое желание сказать, что этот абсолютно бесчувственный Дэйв во что-то верит, и, более того, верит искренне. Разве искренняя вера – не разновидность чувства? Разве шестеренки в колесе обозрения во что-то искренне верят? Я надеюсь, что вы ответите «нет». Разве поплавок в туалетном бачке во что-то искренне верит? И я снова надеюсь, что вы ответите «нет».

Тогда предположим, что мы немного придержали искреннюю составляющую и просто говорим, что Дэйв из Вселенной М верит в ложь о том, что «оно» любит это или то. Что ж, опять же, нельзя ли поспорить о том, что вера – это разновидность чувства? Я не буду приводить здесь аргументы, поскольку суть не в этом. Суть в том, что видимое различие между явлениями, которые касаются чувств, и явлениями, которые их не касаются, как и многие различия в нашем сложном мире, какое угодно, но не черно-белое.

Если бы я попросил вас выписать список терминов, которые постепенно смещаются от полностью эмоциональных и чувственных до полностью безэмоциональных и бесчувственных, думаю, вы бы легко это сделали. Пожалуй, давайте даже попробуем. Вот несколько глаголов, которые пришли мне на ум, перечисленные в приблизительном порядке убывания эмоциональности и чувственности: мучиться, ликовать, страдать, наслаждаться, желать, слушать, слышать, ощущать, воспринимать, замечать, считать, доказывать, спорить, заявлять, верить, помнить, забывать, знать, вычислять, говорить, запечатлевать, реагировать, отскакивать, поворачивать, двигаться, останавливаться. Я не говорю, что мой невероятно короткий список глаголов безупречно отсортирован; я просто набросал его, чтобы показать, что, безусловно, существует спектр, набор оттенков серого среди слов, которые предполагают и не предполагают наличие за ними чувств. Хитрый вопрос вот в чем: какие из этих глаголов (и сравнимых с ними прилагательных, наречий, существительных, местоимений и т. д.) нам хочется применить к зомби-близнецу Дэйва во Вселенной М? Есть ли какая-то точная пограничная линия, слова за которой запрещены? Кто мог бы провести эту пограничную линию?

Чтобы посмотреть на это шире, обдумайте критерии, которые мы без усилий применяем (я сперва написал «бессознательно», но затем подумал, что в подобных обстоятельствах это было бы странным выбором слов!), когда смотрим на выходки человекоподобных роботов R2-D2 и C-3PO в «Звездных войнах». Когда один из них ведет себя испуганно и пытается сбежать в условиях, которые кажутся нам соответствующими, разве нет оснований применить прилагательное «страшно»? Или нам нужно заранее подготовить некое разрешение на использование слов, выдаваемое только тогда, когда вселенная, которая служит декорациями для действия, наполнена élan mental? И как определять эту «научную» характеристику вселенной?

Если бы зрителей фильма о космических приключениях «научно» оповещали перед началом фильма, что последующая сага разворачивается во вселенной, совершенно непохожей на нашу – а именно, во вселенной без единой капли élan mental, – смотрели бы они равнодушно на то, как какого-нибудь миленького робота вроде R2-D2 или C-3PO (выберите сами) разбирает на части робот побольше? Сказали бы родители своему хныкающему ребенку: «Тихо, не реви! Этот дурацкий робот не был живым! Создатели фильма сказали нам вначале, что во вселенной, где он живет, нет чувствующих созданий! Ни единого!» В чем разница между тем, чтобы быть живым и жить? И, что важнее, о чем тут плакать?

Таким образом, под конец главы мы проделали полный круг и вернулись к «педантично-семантическим» проблемам с местоимениями, с которых мы начали. Нужно ли нам использовать разные местоимения, говоря о Дэйве Чалмерсе во Вселенной К (который, конечно же, «он») и о его неотличимом зомби-близнеце во Вселенной К (который с той же очевидностью «оно»)? Разумеется, эти семантические придирки не ограничиваются людьми и их зомби-близнецами. Если комар в нашей вселенной – в нашей теплой и уютной Вселенной К, переполненной élan mental, – несомненно, прихлопнутое «оно», что насчет индейки? А если индейка – это, несомненно, просто ужин на День благодарения, что насчет шиншиллы? А если шиншилла – это просто меховая шубка, что насчет кроликов, кошек и собак? А потом, что насчет человеческого зародыша? А насчет новорожденного? Где проходит пограничная линия «кто»/«который»?

Как я сказал в начале главы, для меня это важные вопросы – вопросы, которые в итоге напрямую относятся к теме жизни и смерти. Ответить на них может быть нелегко, но раздумывать над ними важно. Семантика – это не всегда лишь педантичные придирки.

В философской литературе на тему сознания встречается идея, которая вгоняет меня в смертную тоску: это так называемая проблема инвертированного спектра. После того как я по возможности подробно опишу эту священную корову, я постараюсь по возможности быстро ее забить. (Она страдает от священнокоровьего бешенства.)

Все это происходит от идеи, что вы, предположительно, настолько сильно от меня отличаетесь, что нет никакой возможности преодолеть разрыв между нашими внутренними мирами – вы не можете узнать, каков я изнутри, и наоборот. Если точнее, когда вы смотрите на охапку красных роз и я смотрю на ту же охапку красных роз, мы с вами выражаем то, что видим, издавая примерно одинаковые звуки («красные розы»), но откуда вам знать, может быть, то, что я переживаю как «красность» внутри моего личного, недоступного черепа, это то, что вы, если бы только вы могли на пару мгновений «зайти» в мою субъективность, назвали бы «синим». (Кстати говоря, приверженцы загадки инвертированного спектра презрительно отвергли бы предположение о том, что мы с вами на самом деле уже находимся внутри друг друга, пусть и совсем чуть-чуть. Их загадка основана на существовании Непреодолимой Пропасти «Вы – Я» – то есть на абсолютном отсутствии доступа одной личности во внутренний мир другой. Иными словами, вера в инвертированный спектр – близкий родственник веры в картезианское Эго, в идею, что все мы подобны разбросанным островам и «вы не можете перебраться с одного на другой».)

Давайте рассмотрим эту идею. Допустим, когда все пятьдесят миллионов французов смотрят на кровь и объявляют, что ее цвет rouge, может быть, они на самом деле переживают внутреннее ощущение «синести»; другими словами, кровь для них выглядит так, как для американцев – растаявшее черничное мороженое. А когда они поднимают взгляд на чудесное безоблачное летнее небо и произносят слово bleu, они испытывают визуальное ощущение как от растаявшего малинового мороженого. Sacrebleu![35] Они пребывают в систематическом заблуждении, и в то же время систематическое лингвистическое прикрытие не позволяет никому, в том числе им самим, об этом узнать.

Мы бы убедились в этой подмене, если бы только могли оказаться внутри их черепов и ощутить цвета их уникальным способом bleu-blanc-rouge, но, увы, нам никогда этого не сделать. А они никогда не сумеют увидеть цвета нашим красно-бело-синим способом. И, кстати, дело не в том, что в черепах французов перепутались какие-то провода; их мозг на всех уровнях не отличается от нашего, от нейронов до нейротрансмиттеров и зрительной коры. Этого не исправить перемонтажом или какой-либо физической операцией. Это вопрос, так сказать, невыразимых чувств. И хуже всего, что, хоть это и правда, никто никогда не узнает, что это правда, поскольку никто не может перепорхнуть из одного внутреннего мира в другой – мы заперты внутри наших черепов.

Так вот, этот сценарий звучит как сущая глупость, правда? Как вообще могло получиться, что пятьдесят миллионов человек, живущих внутри довольно произвольных границ некоторой шестиугольной страны, все разом ошибочно принимали бы красность за синесть, а синесть за красность (никак, впрочем, не проявляя это лингвистически, поскольку их поголовно научили называть это синее ощущение красным, а это красное ощущение – синим)?

Даже самые твердолобые сторонники инвертированного спектра сочли бы этот сценарий нелепым. И все же он не отличается от стандартного инвертированного спектра, просто продвинут до уровня целых культур, что делает его тем, чем он и должен быть, – лишь наивной выдумкой.

Давайте еще немного исследуем инвертированный спектр, подкрутив пару ручек. Что, если все звонкие высокие ноты фортепиано (мы же согласны, что они звонкие, дорогой читатель, не так ли?) звучали бы глубокими и низкими для, скажем, Дайаны Кролл (хотя она всегда называла их высокими), а все глубокие низкие ноты звучали бы для нее звонкими и высокими (хотя она всегда называла их низкими)? Это тоже было бы проблемой «инвертированного спектра», только по отношению к звуковому спектру вместо визуального. Этот сценарий кажется мне куда менее убедительным, чем исходный, с инверсией цвета, и, я надеюсь, вам он кажется таким же. Но откуда взялась фундаментальная разница между аудиальным инвертированным спектром и визуальным?

Что ж, довольно ясно, что, спускаясь ниже и ниже по звукоряду, индивидуальные вибрации, составляющие ноты, становятся все более ощутимыми. Если вы нажмете самую левую клавишу фортепиано, вы почувствуете очень быструю пульсацию одновременно с тем, что (как будто) услышите звуковой тон. Эта нота настолько низкая, что мы достигаем границы между восприятием ее как определенного цельного тона и как звука – вернее, ощущения – быстрой последовательности ее частных колебаний. Низкая нота плавает где-то между единственностью и множественностью, где-то между слышимостью и осязанием. А если бы у нас было пианино с пятнадцатью или двадцатью дополнительными клавишами слева (у некоторых «Бёзендорферов» есть несколько, но в нашем их было бы еще больше), супернизкие ноты еще больше ощущались бы как вибрации наших костей и кожи, а не как звук некоторой высоты. Нажатие двух соседних клавиш не произвело бы двух различимых тонов, только низкий, мрачный рокот, который мы ощущали бы как долгие низкие раскаты грома или отдаленные взрывы, или, может быть, как проезжающие мимо машины с сабвуферами, извергающими удивительные первобытные вибрации вместо мелодичной последовательности нот.

В общем, низкие ноты, становясь все ниже, незаметно соскальзывают в телесные вибрации, вместо того чтобы оставаться в звуковом спектре, тогда как высокие ноты, становясь все выше, этого не делают. Это устанавливает простую и очевидную объективную разницу между двумя концами слышимого спектра. По этой причине невозможно вообразить, чтобы у Дайаны Кролл было инвертированное восприятие спектра – то есть чтобы она могла ощущать то, что мы с вами назвали бы очень высокой нотой, когда нажата нижняя клавиша фортепиано. В конце концов, высокая нота не вызывает реальных телесных вибраций!

Что ж, хорошо. Если идея инвертированного звукового спектра несостоятельна, почему визуальный инвертированный спектр должен быть более убедительным? Два окончания видимого диапазона электромагнитного спектра физически так же отличаются друг от друга, как два конца слышимого звукового спектра. С одного края частота света ниже, что заставляет определенные пигменты его поглощать, тогда как с другого края частота света выше, что заставляет другие пигменты его поглощать. Однако, в отличие от шумов, этот пигмент, содержащийся в клетках, для нас – лишь интеллектуальная абстракция, и у некоторых философов создается впечатление, что наше переживание красности и синести совершенно оторвано от физики. Ощущение цвета, заключили они, это просто какое-то личное изобретение: два разных человека могут «изобрести» его по-разному и понятия об этом не иметь.

Чтобы чуть лучше раскрыть эту идею, давайте постановим, что нуркание и глобание (два слова, которые я только что сочинил) – это два совершенно разных ощущения, которыми может насладиться человеческий мозг. У всех людей эти переживания закладываются еще в утробе как часть встроенного репертуара. Мы с вами родились со стандартными функциями нуркания и глобания и с колыбели наслаждались этими ощущениями бесчисленное множество раз. Впрочем, у некоторых людей нуркание вызывает красный свет, а глобание – синий, тогда как у других людей все наоборот. Когда вы были маленькими, один из этих цветов, синий или красный, чаще вызывал нуркание, тогда как другой чаще вызывал глобание. Около пяти лет эта изначальная склонность установилась навсегда. Никакая наука не позволяет предсказать будущий или достигнутый исход; это просто происходит. Так что мы с вами, дорогой читатель, могли оказаться по разные стороны стены между нурканием и глобанием – как знать? Как это вообще можно узнать?

Я должен подчеркнуть, что в сценарии инвертированного спектра ассоциирование красного (или синего) света с нурканием – это не какая-то послеродовая установка связей, которая запускается в мозгу младенца и укрепляется, пока он растет. На самом деле, хотя я заявил выше, что нуркание и глобание – это переживания, которыми детские мозги укомплектованы с рождения, это не какие-то различимые мозговые процессы. Какие бы навороченные устройства для сканирования мозга нам ни были доступны, невозможно определить, нуркает или глобает мой (или ваш) мозг. В общем, мы не говорим об объективно наблюдаемом или измеряемом событии в мозге.

Если бы вся загадка инвертированного спектра была об объективно наблюдаемых событиях, было бы проще простого найти отличие между нами и пятьюдесятью миллионами французов, у которых с внутренними ощущениями все не так! Мы бы просто изучили их серое вещество и зафиксировали бы предательское место, где некоторые ключевые соединения, в отличие от наших, были перепутаны. Затем мы могли бы посмотреть, как во французских мозгах выполняется глобание, в то время как идентичное раздражение сетчатки вызывает нуркание в наших мозгах. Но идея инвертированного спектра совершенно в другом. Она в том, что, несмотря на идентичную разводку в мозгах, двое людей смотрят на один и тот же объект и переживают совершенно различные цветовые ощущения.

Из-за этой гипотезы наше внутреннее восприятие цветов радуги звучит как набор изменчивых, заранее существующих чистых абстракций, которые не связаны тесно (в общем-то, никак не связаны) ни с физикой вне наших черепов, ни даже с физикой внутри них; напротив, эти внутренние ощущения произвольно отображаются на внешние явления. С возрастом цвета радуги отображаются на спектр предустановленных ощущений, которыми наши мозги укомплектованы «на заводе», но это отображение происходит не посредством нейронных соединений – ведь нейронные соединения можно наблюдать с перспективы третьего лица, например нейрохирурга, а это исключено.

Теперь давайте подумаем, что же подразумевает представление о независимости субъективных ощущений от внешних стимулов. Может, если взять случайный пример, абстракция «свобода» ощущается мной так же, как вами – абстракция «неволя»; просто мы оба используем для этого одно и то же слово «свобода» и ошибочно полагаем, что для нас это одно и то же переживание. Звучит довольно сомнительно, не так ли? В конце концов, свобода приятна, а неволя неприятна. Но, опять же, как можно сказать наверняка? Может быть, переживания, которые я ощущаю как приятные, неприятны для вас, и наоборот.

Или, может быть, то, как я закипаю изнутри, когда сталкиваюсь с ярыми правыми про-лайферами (которых было большинство в «красных» штатах на выборах 2004 года), идентично тому, как вы закипаете изнутри, когда вам встречаются радикальные левые про-чойсеры[36] (которых было большинство в «синих» штатах на выборах 2004 года), и наоборот! Это был бы инвертированный политический спектр! У вас еще не закружилась голова? (Возможно, ваше головокружение я ощущаю как ясность, и наоборот. Но давайте не будем вдаваться в такие подробности.)

Философы, которые относятся к инвертированному визуальному спектру с полной серьезностью, не приняли бы инвертированный политический спектр всерьез. Но почему нет? Вероятно, потому, что они не считают, что наши мозги выходят с завода с предустановленными политическими «чувствами» внутри, с чувствами, которые могут по мере взросления произвольно связаться с политикой правого или левого крыла. И все же они действительно считают, что мы идем со встроенным нурканием и глобанием (хоть они и не используют эти слова).

Я еще раз хочу напомнить, что нуркание – это не какое-то определяемое физическое явление в мозге (как и глобание). Нуркание – это изначально непередаваемое ощущение, которое предположительно случается с вами, когда красный свет (или синий свет, если вы француз, дорогой читатель) попадает вам в глаза. У французов в мозгу происходят все те же внутренние физические события, что и у нас, но переживания у них другие. Французы переживают глобание, когда на их сетчатку попадает красный свет, и нуркание, когда на нее попадает синий. Так что же это за «переживание» нуркания, если его никак физически не распознать в мозгу?

Инверто-спектристы говорят, что это чистое ощущение. Поскольку это разделение совершенно не зависит от физики, оно равносильно дуализму (с которым мы уже, по сути, знакомы, поскольку вера в картезианское Эго – разновидность дуализма).

Почему те, кто допускает существование инвертированного спектра, всегда рассматривают его на примере переживаний, лежащих вдоль одномерной числовой шкалы? Ограничивать себя перестановкой красного и синего кажется мне не очень изобретательным. Если вы считаете, что могут быть последовательными слова: «Возможно, твое частное внутреннее переживание красного совпадает с моим частным внутренним переживанием синего», то почему не могут быть настолько же последовательными слова: «Возможно, твое частное внутреннее переживание при взгляде на красную розу совпадает с моим частным внутренним переживанием при взгляде на синюю фиалку»?

Почему идея перемешивания цветов внутри спектра настолько священна? Почему не перемешать произвольно любые переживания? Возможно, ваше частное внутреннее переживание красности совпадает с моим частным внутренним переживанием звука очень низких нот на фортепиано. Или, возможно, ваше частное внутреннее переживание от посещения бейсбольного матча совпадает с моим частным внутренним переживанием от посещения футбольного матча. Или, опять же, возможно, ваше частное внутреннее переживание от посещения бейсбольного матча совпадает с моим частным внутренним переживанием от катания на американских горках. Или оно совпадает с моим частным внутренним переживанием от разворачивания рождественских подарков.

Надеюсь, что все это звучит для вас до смешного непоследовательно и что вы можете шаг за шагом вернуться обратно от этих вариаций на тему инвертированного спектра к исходной загадке инвертированного спектра, не потеряв ее смехотворности. Для меня это было бы весьма отрадно, поскольку я не вижу фундаментальных отличий между исходной загадкой и этими заведомо глупыми ее карикатурами.

Загадка инвертированного спектра строится на идее, что все мы рождаемся с диапазоном определенных «чистых переживаний», у которых нет физических оснований, но которые могут с возрастом привязаться к определенным внешним стимулам, и таким образом некое переживание и некий стимул женятся и с тех пор тесно друг с другом связаны до конца жизни. Но предполагается, что эти «чистые переживания» не являются физическим состоянием мозга. Это скорее субъективные ощущения, которые просто «есть», без какого-либо физического объяснения. Состояние вашего и моего мозга может выглядеть настолько идентичным, насколько можно себе представить (с использованием супермелкозернистых мозговых сканеров), только я буду ощущать «синесть», тогда как вы – «красность».

Сказка об инвертированном спектре – это вялая смесь бравады и трусости. Прямо отрицая отношение физического мира к тому, что мы чувствуем внутри, она робко ограничивается одномерным спектром, да еще и только электромагнитным. Звуковой спектр слишком сильно привязан к объективным физическим явлениям вроде дрожи и вибрации для того, чтобы мы могли представить себе его инверсию, а если попробовать продлить идею за пределы одномерного спектра, она становится слишком абсурдной, чтобы вызывать хоть каплю доверия.

Еще кое-что в философской литературе вызывает у меня мурашки, и это так называемая «проблема свободной воли». С вашего позволения, я опишу эту вторую священную корову и тоже постараюсь как можно быстрее ее прикончить. (Она тоже страдает от священнокоровьего бешенства).

Когда люди решают что-то сделать, они часто говорят: «Я сделал это по своей свободной воле». Я думаю, обычно они под этим имеют в виду, по сути, следующее: «Я сделал это потому, что хотел, а не потому, что кто-то вынудил меня это сделать». Хотя мне некомфортно от фразы «я сделал это по своей свободной воле», против предложенной мной трактовки я совершенно ничего не имею. У нас действительно есть желания, и наши желания действительно заставляют нас что-то делать (по крайней мере, в той же степени, в какой простота числа 641 заставляет упасть определенную кость в цепочке домино).

Порой наши желания сталкиваются с препятствиями. Кто-то другой выпил последнюю газировку в холодильнике; бывший круглосуточный магазин теперь закрывается в полночь; у моего друга лопнула шина; собака съела мою домашнюю работу; самолет вылетел с тридцатого гейта секунду назад; рейс отменили из-за снежной бури в Саскатуне; у нас проблемы с компьютером, и мы не можем запустить PowerPoint; я оставил бумажник в других штанах; вы неверно прочли дату дедлайна; наш рецензент нас ненавидит; она не услышала о вакансии вовремя; бегун на соседней дорожке быстрее меня; и так далее, и тому подобное.

В таких случаях одно лишь наше желание, хоть оно и подталкивает нас, не принесет нам желаемого. Оно нас подталкивает в определенном направлении, но мы маневрируем внутри живого лабиринта, доступные пути в котором диктуются всем остальным миром, а не нашими желаниями. И так мы волей-неволей, но не свободной волей-неволей, передвигаемся внутри лабиринта. Совокупность давлений, и внутренних, и внешних, совместно диктует наш путь в этом безумном живом лабиринте под названием «жизнь».

В этом нет ничего особенно таинственного. И, я повторяю, нет ничего таинственного в идее, что часть давления – это наши желания. Однако нет смысла повторять, что помимо этого наши желания каким-то образом «свободны» или что наши выборы «свободны». Они являются результатами физических событий внутри нашей головы! Что тут свободного?

Если кобель унюхает суку в течке, у него появятся определенные сильные желания, которые он очень стремительно попытается удовлетворить. Мы очень явно увидим эту стремительность, и если на его пути встанет преграда (например, забор или поводок), нам будет больно отождествлять себя с бедным животным, рабом своих внутренних порывов, ведомым абстрактной силой, которую он совершенно не понимает. Это горькое зрелище – яркий пример желания, но свободно ли оно?

Откуда бы у нас, людей, взялось что-то, превосходящее эту собачью жажду? У нас тоже есть сильные стремления – и в сфере секса, и в более возвышенных сферах жизни, – и когда наши стремления удовлетворены, мы достигаем в некотором роде счастья, но если нам помешали, мы отчаиваемся, как та собака на коротком поводке.

О чем же тогда вся эта болтовня вокруг «свободной воли»? Почему столь многие люди настаивают на этом помпезном прилагательном, зачастую принимая его за венец человеческого великолепия? Что мы получаем, что мы получили бы, если бы слово «свободный» было верным? Если честно, я не знаю. Я вовсе не вижу в этом сложном мире места для «свободы» моей воли.

Я рад иметь волю, или, по крайней мере, я рад, когда она не слишком сильно подавляется живым лабиринтом, которым я стеснен, но я не знаю, каково было бы ощущать свою волю свободной. Что это вообще значит? Что я порой не следую своей воле? С чего бы мне это делать? Чтобы помешать самому себе? Думаю, если бы я хотел себе помешать, я бы принял такое решение – но это случилось бы потому, что я хотел себе помешать, и потому, что мое желание метауровня было сильнее, чем мое обычное желание. Таким образом, я могу решить не брать вторую порцию лапши, даже если я – или, вернее, часть меня – от нее не отказался бы, потому что другая часть меня не хочет, чтобы я набрал вес, и следящая за весом часть, так уж вышло (сегодня вечером), получила больше голосов, чем прожорливая. Если бы она их не получила, она бы проиграла, а мой внутренний обжора победил, и ничего страшного; но в любом случае моя несвободная воля победила бы и я последовал бы за доминирующим в моем мозгу желанием.

Да, конечно, я принимаю решения, и я делаю это, проводя своего рода внутреннее голосование. Количество голосов формирует результат, и, ей-богу, одна из сторон выйдет победителем. Но где в этом всем «свобода»?

Кстати говоря, аналогия с нашим электоральным процессом здесь настолько бросается в глаза, что я должен сказать о ней вслух. Не то чтобы в мозгу проходило своего рода «нейронное голосование» («один нейрон, один голос»); однако на более высоком уровне организации проходит своего рода «голосование среди желаний». Поскольку наше понимание мозга не на той стадии, чтобы я мог точно объяснить это голосование физически, я просто скажу, что это, по сути, «одно желание, n голосов», где n – некий вес, связанный с определенным желанием. Не все веса n идентичны, то есть не все желания родились равными; мозг – не эгалитарное общество!

Подводя итог, наши решения принимаются по аналогии с демократическим голосованием. Наши желания вступают в диалог, принимая в расчет многие внешние факторы, которые играют роль ограничений, или, выражаясь более метафорично, играют роль перегородок в бескрайнем лабиринте жизни, в котором мы заперты. Большая часть жизни невероятно случайна, и мы не имеем контроля над ней. Мы можем желать чего угодно, но большую часть времени наша воля не исполняется.

Наша воля вовсе не свободна, наоборот, она спокойна и стабильна как внутренний гироскоп, и именно стабильность и постоянство нашей несвободной воли делают меня мной и вас – вами, а также сохраняют меня мной и вас – вами. Свободный Вилли – просто еще один голубой горбатый кит.

По ходу книги делая отсылки то тут, то там к забавному предостережению Джеймса Ханекера о «мелкодушных людях», процитированному в Главе 1, я довольно беззаботно упоминал количество ханекеров, содержащихся в разных человеческих душах, но нигде не уточнял, какие черты были бы свойственны высокоханекеровым и низкоханекеровым душам. Воистину, с одного намека на такое различие может разгореться пожар, ведь в нашей культуре есть догма, которая, грубо говоря, утверждает, что все человеческие жизни стоят одинаково.

И все же мы регулярно нарушаем эту догму. Самый очевидный случай – объявление войны, когда мы как общество официально переходим в коллективный резервный режим, в котором ценность жизни огромного подмножества людей внезапно падает до нуля. Здесь все так очевидно, что пояснения не нужны. Другое яркое нарушение догмы – смертная казнь, когда общество коллективно решает оборвать человеческую жизнь. По сути, общество заключает, что определенная душа не заслуживает никакого уважения. Рядом со смертной казнью находится тюрьма, где общество приписывает людям разный уровень достоинства или его отсутствия, косвенно демонстрируя разный уровень уважения к душам разных размеров. Подумайте также о феноменальной разнице между мерами, которые принимают врачи, спасая чью-либо жизнь. Глава государства (или глава любой крупной корпорации) с сердечным приступом получит куда больше заботы, чем обычный городской житель, не говоря о незаконных приезжих.

Почему я рассматриваю неравномерное отношение общества как негласное различие в ценности душ? Потому что я думаю, что, умышленно или неумышленно, все мы приравниваем размер души живого существа к «объективной» ценности жизни этого существа, то есть к степени уважения, которое мы снаружи питаем к внутреннему миру этого существа. И мы точно не присуждаем равную ценность жизням всех существ! Мы ни на секунду не усомнимся, проводя огромное различие между ценностью человеческой жизни и жизни животного и между ценностью жизней животных разного «уровня».

Таким образом, большинство людей добровольно, прямо или косвенно, участвует в убийстве животных разных видов и ест их плоть (порой даже смешивая между собой фрагменты тел свиней, коров и ягнят в одном блюде). Мы также беспечно кормим наших питомцев частями тел животных, которых мы убили. Такие действия, конечно, выстраивают в нашем сознании иерархию среди душ животных (если вы не хотите в старом добром черно-белом стиле поспорить о том, что слово «душа» неприменимо к животным, – но такой абсолютизм кажется мне скорее общепринятой догмой, чем осознанным соображением).

Большинство людей, которых я знаю, оценили бы (либо буквально, на словах, либо косвенно, принятием решений) души кошек выше, чем души коров, души коров выше, чем души крыс, души крыс выше, чем души улиток, души улиток выше, чем души мух, и так далее. И потому я спрашиваю себя: если различия в размерах душ между видами – это такое привычное и вовсе не пугающее дело, почему бы нам также не захотеть завести некий определенный (а не негласный) спектр размеров душ внутри одного вида, в особенности нашего собственного?

Загнав себя в угол в предыдущем разделе, я рискну изобразить это различие в грубом первом приближении. Для этого я отмечу два края широкого спектра, примерно в середине которого (но, надеюсь, ближе к верхнему краю, чем к нижнему) предположительно находимся мы с вами, дорогой читатель.

На нижний край я поставлю неконтролируемо жестоких психопатов – взрослых, совершенно не способных пропускать через себя ментальные состояния других людей (или животных), которые из-за этой неспособности регулярно совершают акты насилия по отношению к другим существам. Возможно, им просто не повезло родиться такими, но вне зависимости от причины я определяю их на нижний край спектра. Откровенно говоря, эти люди не такие осознанные, как нормальные взрослые, то есть их души меньше.

Я не предлагаю вычислять количество ханекеров, поскольку это будет верхом абсурда. Я просто надеюсь, что вы сможете уловить мою идею и не сочтете ее аморальной. Это, в конце концов, не сильно отличается от мнения, что таким людям место за решеткой, а я не знаю человека, который бы считал само существование тюрем аморальным (другое дело, конечно, как они устроены).

Что насчет верхнего края спектра? Я подозреваю, для вас не будет неожиданностью, что я выберу индивидов, чье поведение совершенно противоположно поведению жестоких психопатов. Это будут такие чуткие люди, как Мохандас Ганди, Элеонора Рузвельт, Рауль Валленберг, Жан Мулен, мать Тереза, Мартин Лютер Кинг и Сесар Чавес – выдающиеся личности, чья глубокая эмпатия к тем, кто страдает, привела их к тому, чтобы посвятить значительную часть своей жизни помощи другим, причем ненасильственным путем. Я провозглашаю таких людей более осознанными, чем нормальные взрослые; то есть их души больше.

Хотя я редко придаю много значения этимологии слов, мне было приятно заметить, когда я несколько лет назад готовил лекцию на эти темы, что слово «великодушие» (англ. magnanimity), которое, по сути, является синонимом «щедрости», изначально переводилось с латыни как «иметь большую душу» (animus/anima означает «душа»). Благодаря этому рентгену я с огромным удовольствием увидел это слово в новом свете. (А затем, к своему удивлению, я обнаружил, фанатично оформляя алфавитный указатель этой книги, что «Махатма» – учтивый титул, которым обычно наделяют Ганди, – также означает «великая душа».) Еще одной замечательной этимологией обладает слово «сострадание» (англ. compassion), которое происходит от латинского слова со значением «страдать вместе с кем-то». Эти скрытые значения, отдающиеся эхом в тысячелетиях, побудили меня продолжать свои искания.

Мой личный эталон великодушия – это теолог, музыкант, писатель и гуманист Альберт Швейцер, родившийся в 1875 году в крошечной деревеньке Кайзерсберг в Эльзасе (который тогда был частью Германии, несмотря на то что в моей горячо любимой французской энциклопедии Le Petit Robert 2, датированной ровно одним веком позже, указано, что он француз!); он обрел всемирную известность, в 1913 году основав госпиталь в Ламбарене, Габон, и проработав там более пятидесяти лет.

Уже в очень юном возрасте Швейцер ставил себя на место других людей, испытывал к ним жалость и сострадание, хотел избавить их от боли. Откуда взялась эта эмпатическая щедрость? Кто знает? Например, в свой первый же день в школе шестилетний Альберт заметил, что родители нарядили его в более дорогую одежду, чем у его одноклассников, и это несоответствие сильно его обеспокоило. Тем же днем он настоял на том, чтобы его одевали так же, как его менее обеспеченных товарищей.

Яркая выдержка из автобиографического труда Швейцера «Из моего детства и юношества» (Aus meiner Kindheit und Jugendzeit) передает сострадание, которым была наполнена его жизнь.

Сострадание Швейцера к животным не ограничивалось млекопитающими, но простиралось вниз по спектру вплоть до таких низших созданий, как черви и муравьи. (Слова «вниз» и «низший» не демонстрируют пренебрежение, а только предполагают, что у Швейцера, как и почти у всех людей, наверняка был «конус сознания», вроде того, что я приводил на странице 44. Подобная мысленная иерархия может с легкостью породить как пренебрежение, так и ощущение беспокойства и ответственности.) Однажды он сказал десятилетнему мальчику, который вот-вот наступил бы на муравья: «Это мой собственный муравей. Ты понесешь ответственность, если сломаешь ему ноги!» Для него обычным делом было поднять червяка посреди дороги или насекомое, дергающееся в пруду, и отнести их в поле или посадить на растение, чтобы они попытались выжить. Действительно, как он с горечью замечал: «Всякий раз, помогая насекомому в беде, я пытался искупить часть вины, лежащей на людях за их надругательства над животными».

Широко известно, что Швейцер руководствовался простым, но мудрым принципом, который он называл «благоговение перед жизнью». В своем обращении, которое он произнес по случаю присуждения ему Нобелевской премии мира в 1953 году, Швейцер заявил:

Особенно показателен следующий случай, тоже из «Из моего детства и юношества». Весной, незадолго до Пасхи, маленького, семи– или восьмилетнего, Альберта товарищ – товарищ по оружию, буквально! – позвал стрелять птиц из рогаток, которые они сделали вместе. Швейцер спустя много лет оглядывается на этот поворотный момент в своей жизни и вспоминает:

Вот классический конфликт между давлением товарищей и внутренним голосом, или, как мы его обычно называем (и как говорит сам Швейцер), совестью. В этом случае, к счастью, совесть вышла однозначным победителем. И это решение в самом деле было принято на всю жизнь.

В этой области семантического пространства еще одно лингвистическое наблюдение кажется мне интересным: тот факт, что в романских языках слова «совесть» и «сознание», которые для нас, англоговорящих, кажутся очень разными понятиями, одинаковы (например, французское слово conscience имеет оба значения – я узнал это, когда еще подростком купил книгу под названием Le cerveau et la conscience). Это может быть языковой лакуной или семантической путаницей (слова буквально означают «совместное знание»), но, даже если так, я все же думаю, что это позволяет нам заглянуть неожиданно глубоко: получается, что частичное усвоение внутренних миров (совести) других созданий и есть то самое, что отличает создания с большими душами (более осознанные) от созданий с маленькими душами, а также от тех, в которых ее совсем или почти нет.

Думаю, почти – или совсем – очевидно, что у комаров нет совести, как и сознания, а потому нет ничего, что заслуживало бы названия «душа». Эти летучие, жужжащие, охочие до крови автоматы больше похожи на миниатюрные ракеты с тепловым наведением, чем на одушевленных существ. Можете представить себе комара, переживающего опыт милосердия, жалости или дружбы? Вот и все. Следующий!

Что насчет, скажем, льва – самого стереотипного хищника? Львы выслеживают жирафов и зебр, набрасываются на них, раздирают и пожирают их, пока те все еще отбиваются и ревут, и делают это без намека на милосердие и жалость; при этом они явно очень заботятся о своих детенышах, лелеют их, кормят, защищают и обучают. Совсем не похоже на комаров! Более того, я подозреваю, что львы с легкостью могут заботиться о некоторых животных других видов (о людях, например). В этом смысле лев может и хочет усваивать определенные аспекты внутреннего мира хотя бы некоторых других созданий (особенно некоторых других львов, в том числе своих ближайших родственников), несмотря на то что он может оставаться совершенно слепым и безразличным к внутреннему миру большинства других существ (что удручающе напоминает поведение большинства людей).

Думаю, также почти – или совсем – очевидно, что большинство собак заботится о других созданиях, в особенности о людях, которые входят в их ближний круг. Действительно, хорошо известно, что некоторые собаки, проявляя невероятное великодушие, готовы пожертвовать жизнью ради своих хозяев. Я пока не слышал о том, чтобы во имя животного другого вида так поступал лев, хотя могу предположить, что какой-то собакоподобный лев однажды сразился с другим зверем, чтобы спасти жизнь своего человеческого спутника. Но представить льва, который выбрал вегетарианство, я могу уже с натяжкой.

Впрочем, быстрый интернет-поиск показал, что мысль о льве-вегетарианце вовсе не редкая (обычно в художественных произведениях, но не всегда). Действительно, одну такую львицу по имени Малышка воспитали как питомца в окрестностях Сиэтла. В течение четырех лет (как указано на сайте) Малышка отказывалась от мяса, которое ей предлагали, пока ее хозяева наконец не перестали пытаться, приняв ее вегетарианский путь и ее радость от игр с ягнятами, курицами и прочими зверями. Малышка оставалась вегетарианкой до конца своих дней. Чудеса да и только!

В любом случае наличие совести – ощущения морали и беспокойства о «правильном отношении» к другим чувствующим созданиям – кажется мне самым естественным и самым надежным признаком осознанности существа. Возможно, все просто сводится к тому, как часто мы следуем «золотому правилу».

Должен признаться, я всегда интуитивно ощущал, что для измерения осознанности есть еще и другая мера, пусть и куда более размытая и противоречивая: музыкальный вкус. Я, разумеется, не могу объяснить или аргументировать свой музыкальный вкус, и я знаю, что встану на очень зыбкую и горячую почву, если попытаюсь, так что не буду и начинать. Мне придется, впрочем, слегка поделиться им, чтобы поговорить про Альберта Швейцера и его музыкальное глубокомыслие.

На мой шестнадцатый день рождения мама подарила мне запись первых восьми прелюдий и фуг из Первого тома монументального труда И. С. Баха «Хорошо темперированный клавир» в фортепианном исполнении Глена Гульда. Это было мое первое знакомство с понятием фуги, и оно крайне взбудоражило мой юный ум. В последующие годы, когда бы я ни зашел в магазин пластинок, я искал другие части «Хорошо темперированного клавира», исполненные на фортепиано, поскольку в те дни это и впрямь было редкостью (даже в исполнении на клавесине, но на фортепиано особенно, а именно его я предпочитал). Каждый раз, когда я находил новый набор прелюдий и фуг из разных томов, тот момент, когда я опускал иглу на дорожку новой пластинки и слушал ее в первый раз, был одним из самых волнующих событий в моей жизни.

В родительской коллекции пластинок была также запись нескольких органных произведений Баха в исполнении Альберта Швейцера, но долгое время я откладывал их, поскольку боялся, что они будут слишком «тяжелыми». Но когда я наконец-то до них добрался, я был очень тронут услышанным и пристрастился к ним так же сильно, как до этого – к «Хорошо темперированному клавиру». Затем я естественным образом расширил свой поиск пластинок, включив в него органные произведения Баха, но вскоре обнаружил некоторое беспокойство по поводу того, что многие исполняли их слишком резво и бойко, будто они были лишь упражнениями на виртуозность, а не глубокими заявлениями о человеческом состоянии. Игра Швейцера была скромной и простой, я был очарован тем, что он кое-где допускал ошибки, но при этом невозмутимо продолжал (ни в одной из других записей невозможно было услышать хотя бы малейшую ошибку, что казалось мне неестественным и даже ненормальным). Также оказалось, что все его исполнения были записаны на простом органе в той самой церкви Эльзасской деревни Грюнсбах, колокольный звон которой одним ясным весенним утром спас жизнь парочке птиц и изменил жизнь юного Альберта, а вместе с ней и жизни тысяч людей.

С течением лет Бах в исполнении Швейцера стал моей сокровенной частью. Я завел еще несколько его пластинок из одной и той же серии, каждая из которых открывала новые глубины космической мудрости (возможно, это звучит претенциозно, но для меня – в самый раз), которая исходила одновременно и от композитора, и от исполнителя.

Конечно же, меня переполняло удовольствие, когда популярность моей книги «Гёдель, Эшер, Бах» некоторым образом связала для музыкального сообщества мое имя с именем Баха (это была большая честь), и в год трехсотлетия Баха, 1985-й, я с радостью поучаствовал в нескольких юбилейных празднествах, включая крошечное мероприятие в сам день рождения, которое я организовал в Анн-Арбор для группы своих студентов и некоторых друзей; его кульминацией стала небольшая огненная буря, вспыхнувшая, когда мы зажгли все 300 свечей на гигантском праздничном торте, который я заказал.

Пятнадцать лет спустя меня неожиданно пригласили в Роверето, Италия, принять участие в памятной церемонии по случаю 250-й годовщины смерти Баха (которая случилась в июле 1750 года), и поскольку я в это время все равно собирался быть в Северной Италии, я охотно согласился. Тем вечером было произнесено несколько памятных речей, а после банкета обещали развлечение – известный вокальный коллектив должен был исполнить несколько произведений Баха (в переложении для небольшого хора). Я знал, что его участники талантливы, и с нетерпением ждал достойного вечера трогательной музыки.

Однако услышал я что-то совсем другое, хоть этого, вероятно, и стоило ожидать: непрерывную демонстрацию безудержной вокальной виртуозности, и ничего кроме. Это было ужасно впечатляюще, но в то же время для меня – ужасно пресно. Самым провальным моментом выступления для меня стал тот, когда певцы взялись за одну из самых глубоких органных фуг Баха – фугу соль-минор, которую еще часто называют «Великой» (BWV 542), произведение, которое я обожал в исполнении Альберта Швейцера за его скромность и непревзойденную глубину чувства. К сожалению, я никогда не забуду, как они принялись за эту медитативную фугу на скорости примерно в два раза больше необходимой и помчались по ней, будто пытались успеть на поезд, щеголяя своими навыками напропалую. Они покачивались на носочках, будто пытались втянуть аудиторию в свой стремительный ритм, и даже щелкали пальцами в такт (сами слова «в такт» звучат смешно в контексте священного повода). Некоторые певцы то и дело сверкали улыбками, обращаясь к слушателям, словно говоря: «Разве мы не классные? Вы вообще слышали, чтобы кто-то пел столько нот в секунду? А эти трели! Разве эта музыка не сексуальна? Надеемся, что вам зашло! И не забывайте, после выступления вы можете купить наши диски!»

Я был ошарашен. Конечно, в мире достаточно места для разных версий исполнения любого произведения, и, конечно, было что-то интересное в скорости и гладкости этого пения, в том, как безупречно они выполняли быстрейшие трели, – это впечатляет в том же смысле, в каком впечатляют инженерные нюансы прекрасных гоночных автомобилей. Но для меня в этом не было ничего о смысле музыки. Ее смысл был вдумчивым и всеобъемлющим, а не вычурным, не показным. Я терпимо отношусь ко множеству разных способов исполнять музыку, но у моего терпения есть пределы, и это значительно выходило за них. Мне мучительно захотелось услышать небезупречную, такую смертную и вдумчивую глубину Альберта Швейцера и его маленького деревенского органа в Грюнсбахе, но тем вечером мне было не суждено. Это был классический случай столкновения святости и богохульства, и он живо отпечатался в моей памяти.

Уже подготавливая эту главу, я обнаружил некоторые очерки самого Швейцера, которые были удивительным эхом (если эхо может предшествовать своей причине!) того трудного вечера в Роверето. Вот что он написал почти сто лет назад об исполнении Баха в его время:

Я мало чего могу добавить к этой разящей критике поверхностности, принимаемой за глубину; просто скажу, что встреча с ней, хоть она и случилась спустя несколько лет после мероприятия в Роверето, утешила меня, дав понять, что я не одинок в своей скорби. Швейцер был одним из самых скромных и непритязательных людей, и его наблюдения – не что иное, как честная реакция на удручающую моду, которая оформилась еще век назад и с тех пор, похоже, только окрепла.

И как же, наверняка спрашивают себя некоторые читатели, все это связано с «Я», сознанием и душами? Я бы ответил им: «Что может быть теснее связано с сознанием и душами, чем слияние с совокупной духовностью Альберта Швейцера и И. С. Баха?»

Как-то вечером я захотел освежить мои закисшие воспоминания об органной музыке Баха в исполнении Швейцера (которую я слушал сотни раз в подростковом возрасте и в двадцать с чем-то), достал с полки все четыре старые виниловые пластинки и поставил их одну за другой. Я начал с прелюдии и фуги ля-мажор (BWV 536, которую Швейцер прозвал «бродячей фугой») и прослушал много других, закончив на самой любимой, божественной прелюдии и фуге соль-мажор (BWV 541), а затем финальным штрихом послушал мучительно нежную и печальную хоральную прелюдию Alle Menschen Müssen Sterben («Все мы должны умереть» – или, чтобы отразить хореический немецкий метр, «Все на свете люди смертны»).

Пока я тихо сидел в гостиной, напряженно слушая ласковые ноты этой неизмеримо глубокой медитации, я заметил, что на ковре сидит кузнечик. Сперва я подумал, что он мертв (в конце концов, все кузнечики тоже должны умереть), но, когда я приблизился, он резво отскочил, так что я быстро схватил стеклянную миску со стола, перевернул ее, поймав прыгуна, и осторожно подсунул вниз конверт от пластинки, соорудив для этой стеклянной комнаты пол. Затем я отнес самодельное судно и его крохотного пассажира ко входной двери, открыл ее и позволил кузнечику спрыгнуть в ночную темноту кустов. Только в середине этого мини-самаритянского акта я заметил отклик швейцеровского духа – на самом деле это случилось тогда, когда я подсунул конверт от пластинки, на котором Бен Шан изобразил Швейцера за органом. Вместе с миской получилось так, что кузнечик сидел у Швейцера на руке. Что-то в этом удачном совпадении было очень правильным.

Где-то час спустя я встал, чтобы размяться, и случайно заметил под столом муравья-древоточца – и вновь я выстроил для него свой небольшой корабль и проводил шестиногого друга до двери. Мне показалось любопытным, что все это мини-самаритянство происходило, когда я был так погружен в глубокую духовность Баха и в пацифистские мысли Швейцера о «благоговении перед жизнью».

Вероятно, чтобы разрушить это колдовство, а может, чтобы подчеркнуть мою собственную пограничную линию, я заметил еще одну черную точку, которая знакомыми зигзагами двигалась в воздухе у лампы, и пригляделся получше. Черная точка приземлилась на стол под лампой, и сомнений не осталось: это был комар, un moustique, una zanzara, eine Mücke. Мгновение спустя этот Mücke закончился (избавлю вас от деталей). К этому моменту, я подозреваю, мое отношение к комарам как к расходному материалу могло стать раздражающим рефреном для читателей книги, но я должен сказать, что не испытываю ни малейших угрызений по поводу кончины этой ракеты с кровяным наведением.

Незадолго до полуночи я прервал свой музыкальный сеанс, чтобы позвонить моей престарелой и больной матери в Калифорнию, поскольку я завел привычку звонить ей каждый день, рассказывать немного семейных новостей и подбадривать ее. После короткого разговора я вернулся к музыке, и, когда заиграла «дорийская» токката и фуга, я обнаружил, что думаю о своем близком друге, который очень любит эту пьесу, и о его сыне, у которого только что обнаружили тревожащее заболевание. Музыка продолжалась, и все мои мысли о любимых и дорогих людях, о пугающей хрупкости человеческой жизни естественным образом смешивались с ней.

Заключительным аккордом стало то, что после полуночи я услышал стук в заднюю дверь (вовсе не заурядное событие в моем доме, уверяю вас!) и пошел посмотреть, кто это. Оказалось, что это был юноша, которого я пару раз встречал: родители выгнали его из дома месяц назад, и он ночевал в парках. Он сказал, что сегодня ночью немного зябко, и попросился поспать в нашей детской. Я быстро обдумал это и, поскольку знал, что моя дочь ему доверяет, пустил его.

Все это, вместе взятое, кажется мне невероятно странным совпадением; все эти чрезвычайно человечные вещи, эти события, связанные с отражением внутренних переживаний других созданий, случились именно тогда, когда я был так сосредоточен на понятиях сострадания и великодушия.

Сострадание, великодушие, благоговение перед жизнью – все эти качества олицетворяет собой Альберт Швейцер, который вдобавок вызывал благоговение своим органным исполнением Баха; но для меня это неслучайно. Кто-то может сказать, что Швейцер и люди его редкого калибра самоотверженны. Я понимаю эту идею и вижу в ней долю истины, но, с другой стороны, удивительное дело – я вслед за этимологией утверждаю, что чем великодушнее человек, тем больше его «Я» и его душа, а не меньше! Так что я бы сказал, что те, кто кажется нам самоотверженными, на деле очень велики душой – то есть они могут приютить много других душ внутри своего черепа/мозга/сознания/души – и я думаю, что это ментальное соседство не умаляет их собственную суть, а, наоборот, увеличивает и обогащает ее. Как Уолт Уитмен выразился в своем стихотворении «Песнь о себе самом»: «Я огромен, я вмещаю множества». Все это богатство – следствие того факта, что в какой-то момент далекого прошлого базовый человеческий мозг переступил критический порог гибкости и стал квазиуниверсальным, способным усваивать абстрактную суть мозгов других людей. Это достойно восхищения.

Однажды я пытался разобраться, где же я сам провожу границу применимости слова «осознанный» (хотя четкого предела, конечно, нет), и мне пришло в голову, что самым важным фактором было то, можно ли сказать, что у данной сущности есть представление о «друге», пусть даже самое примитивное; о друге, о котором бы она заботилась и который бы заботился о ней. Очевидно, что у детей довольно рано формируются зачатки этого понятия, и также довольно очевидно, что некоторые виды животных – в основном млекопитающие, но не только – обладают довольно развитым ощущением «дружбы».

Ясно, что собаки ощущают определенных людей и собак своими друзьями; возможно, и некоторых других животных тоже. Я не буду пытаться перечислить, какие виды животных кажутся способными обзавестись понятием «дружбы», поскольку это очень туманный вопрос и поскольку вы, как и я, можете с легкостью собрать в голове этот список. Но чем больше я думаю об этом, тем более верным мне это кажется. Так что я, похоже, пришел к неожиданному заключению, что ощущение «Я», которое кажется воплощением эгоизма, на деле возникает тогда и только тогда, когда вместе с ощущением самости появляется ощущение самости других, тех, к кому мы привязаны. Короче говоря, только когда появляется благородство, рождается и эго.

Как сильно это отличается от взглядов большинства философов сознания на природу осознанности! Их взгляд заключается в том, что осознанность следует из обладания так называемым квалиа – что-то вроде первичных ощущений (например, раздражение сетчатки лиловым цветом, звучание средней «до» или вкус каберне совиньон), из которых все «высшие» ощущения выстраиваются снизу вверх. Я же, напротив, вижу высокую абстракцию как порог, на котором из сумрака начинает появляться сознание. Комары могут «переживать» квалиа вкуса крови, но они не осознают этих квалиа, равно как унитазы реагируют на квалиа разных уровней воды, но вовсе их не осознают. Но если бы только у комаров были достаточно большие мозги, которые позволяли бы иметь друзей, они бы осознавали этот великолепный вкус! Увы, бедные комарики с маленьким мозгом из-за своего строения лишены такой возможности.

Но триумф человечества в том, что мы благодаря достаточно сложному мозгу, который позволяет нам дружить и любить, в качестве бонуса получаем способность переживать мир вокруг нас – то есть становимся осознанными. И это вовсе не плохо.

В предыдущих двадцати четырех главах я изо всех сил старался объяснить, что такое «Я». То есть волей-неволей также постарался объяснить, что такое самость, душа, внутренний свет, взгляд от первого лица, внутренний мир, интенциональность и сознание. Задача, конечно, сказочно сложная, но, я надеюсь, мой рассказ звучал убедительно. Впрочем, для некоторых читателей эта история все же могла выглядеть как долгая – жутко долгая, чересчур долгая – сказка. Таким читателям я искренне сочувствую, поскольку признаю, что трудные вопросы еще остались.

Основная проблема, как мне кажется, в том, что когда мы пытаемся понять, что мы такое, мы, будучи духовными созданиями во вселенной из простого вещества, обречены на вечные поиски отгадки собственной природы. Я ярко припоминаю, как еще подростком читал о мозге и впервые в своей жизни был вынужден столкнуться с идеей, что человеческий мозг, в особенности мой собственный, должен быть физической структурой, подчиненной законам физики. Хотя это может вам показаться странным, как и меня сейчас это удивляет, но тогда я был ошарашен.

В двух словах, вот наше затруднение: либо мы верим, что наше сознание – это что-то иное, нежели следствие законов физики, либо мы верим, что это и есть следствие законов физики; но любой выбор ведет нас к неприятным, возможно даже неприемлемым последствиям. В этих заключительных страницах я поставил себе целью столкнуться с этой дилеммой лицом к лицу.

В Главе 22 я обсуждал дуализм – идею, что помимо и сверх физических сущностей, подвластных законам физики, есть Субстанция с заглавной буквы под названием «Сознание», невидимый, неизмеримый, невыявляемый аспект Вселенной, которым обладают одни сущности и не обладают другие. Это представление, очень близкое к традиционному представлению западных религий о «душе», привлекает нас, поскольку согласуется с нашим повседневным опытом, что мир разделен на вещи двух типов: одушевленные и неодушевленные; а также оно дает нам своего рода объяснение того, почему мы ощущаем наш внутренний мир или внутренний свет – с которыми мы так близко знакомы, что отрицать их существование кажется абсурдным, если не невозможным.

Дуализм также дает надежду на объяснение загадочного разделения одушевленного мира на сущности двух типов: я и другие. Иначе говоря, это непреодолимый с виду разрыв между субъективным взглядом на мир от первого лица и обезличенным взглядом на мир от третьего лица. Если то, что мы называем «Я», – это брызги некоей Субстанции с заглавной буквы, не поддающейся анализу, магическим образом выданной каждому человеческому существу в момент его зачатия, каждая порция которой наделена уникальным вкусом, навсегда определяющим идентичность получателя, нам не нужно больше искать объяснений, что же мы такое (и не важно, что истоки этой Субстанции непостижимы).

Более того, идея, что каждый из нас от природы определен уникальной нематериальной субстанцией, предполагает, что наши души бессмертны; таким образом, вера в дуализм может частично избавить нас от гнета смерти. Тому, кто рос, купаясь в визуальных и вербальных образах из западной религии, не составит труда представить, как тело недавно умершего испускает дымчатую, эфемерную ауру, которая поднимается выше, выше и выше, в некое невидимое небесное царство, где она будет жить вечно. Верующие мы или скептики, такой образ – неотъемлемая часть нашего западного наследия, и по этой причине полностью сбросить его тяжело, как бы глубоко система наших убеждений ни уходила корнями в науку.

Вскоре после смерти моей жены Кэрол я устроил поминальную службу по ней, чтобы обменяться воспоминаниями с несколькими дорогими друзьями и родственниками под музыкальное сопровождение, которое многое для нее значило. Для завершения этой церемонии я выбрал последние две с половиной минуты вступительной части Первого скрипичного концерта Сергея Прокофьева – произведения поразительной музыкальной поэтичности, которым Кэрол была околдована так же сильно, как и я. Прекрасный и трогательный отрывок, который я выбрал (так же как и его двойник в самом конце), мог бы символизировать собой воспарение души, так зыбко, трепетно и изысканно он звучал, в особенности его финальные восходящие ноты. Хотя ни я, ни Кэрол вовсе не были религиозны, было что-то настолько правильное в этом наивном образе того, как ее чистейшая суть покидает ее смертные останки и взмывает ввысь, в бесконечную высь – даже если в конце концов она улетала не в небо, а всего лишь в него, в этого самого…

Как показывает эта история, даже этот самый он, потратив столько лет на научную работу и трезвые размышления о том, как дух и разум уходят корнями в физику, порой поддается традиционным дуалистическим представлениям, с которыми выросло большинство из нас – если не внутри семьи, то внутри культуры. Я могу повестись на соблазнительную картинку, даже если отрицаю эти идеи. Но в более рациональные моменты эта картинка для меня лишена смысла, так как я слишком хорошо знаю, что дуализм ведет к длинному списку вопросов без ответа, часть которых я выписал в Главе 22, показав, что они так нагружены нелогичностью и произвольностью, что вот-вот разрушатся под собственным весом.

Если же вы, наоборот, верите, что сознание (теперь с маленькой «с») – это следствие законов физики, то места для «добавок» не остается. Для научного ума этот вариант привлекателен, поскольку он куда проще, чем дуализм. Он избавляет нас от трудной дихотомии между обычными физическими сущностями и необычными нематериальными сущностями и отменяет длинный список вопросов о природе нематериальной Субстанции с заглавной буквы.

С другой стороны, совсем выкинуть дуализм тоже затруднительно, поскольку это, на первый взгляд, не оставляет нам ни различия между одушевленными и неодушевленными сущностями, ни объяснения пропасти между нашим «Я» и другими. Впрочем, более внимательное рассмотрение этой точки зрения показывает, что в ней есть место для таких различий.

В Предисловии я писал об «удивительном возникновении самости и души из субстрата безжизненной материи», и эта фраза, подозреваю, заставила ощетиниться не одного читателя. «Как автор может называть человеческий мозг – самую одушевленную сущность во Вселенной – “безжизненной материей”?» Что ж, один из лейтмотивов этой книги заключается в том, что присутствие или отсутствие одушевленности зависит от уровня, на котором мы смотрим на структуру. При рассмотрении на высшем, самом коллективном уровне мозг – квинтэссенция одушевленности и осознанности. Но если мы будем постепенно спускаться, структура за структурой: от полушарий к коре, затем к столбцу, клетке, цитоплазме, белку, пептиду и частице, мы будем все больше терять ощущение одушевленности, пока на самых нижних уровнях оно, разумеется, не исчезнет совсем. В своем сознании мы можем перемещаться между верхним и нижним уровнем туда-обратно и добровольно колебаться между одушевленным и неодушевленным взглядом на мозг.

Таким образом, пока разные уровни описания допустимы, нон-дуалистический взгляд на мир может с легкостью включать одушевленные сущности: это те сущности, которые на некотором уровне описания проявляют определенный тип петлеобразного паттерна, который неизбежно начинает оформляться, если библиотека категорий в системе, изначально способной посредством восприятия фильтровать мир на отдельные категории, бурно расширяется в сторону абстракций. Этот паттерн достигает расцвета, когда в нем возникает прочно устоявшаяся саморепрезентация – история, которую сущность рассказывает сама себе, – в которой «Я» сущности играет главную роль единого причинного фактора, управляемого набором желаний. Точнее говоря, сущность одушевлена до той степени, в которой в ней существует петлеобразный «Я»-паттерн, поскольку присутствие паттерна вовсе не черно-белый вопрос. Таким образом, сколько «Я»-паттерна в субстрате, столько в нем и души, а где такого паттерна нет, сущность неодушевленна.

И по-прежнему остается назойливый вопрос: почему из петлеобразного абстрактного паттерна, каким бы роскошным он ни был, получается очаг внутреннего мира, внутренний свет, точка взгляда от первого лица? Иначе говоря, откуда происходит «Я»? Для некоторых искателей истины (вроде Странной петли № 641) достаточно понимания, что этот паттерн со временем невероятно разрастается и усложняется, воспринимает сам себя, укрепляется так прочно, что его уже нельзя искоренить. Для других же (вроде Странной петли № 642) такой ответ вовсе не годится.

Для мыслителей второго рода всегда будет оставаться актуальной задачка из Главы 21 о двух только что отчеканенных с точностью до атома копиях уничтоженного тела, одна из которых находится на Марсе, а другая на Венере: «Где я очнусь? В каком из двух тел окажется мой внутренний свет и окажется ли?» Эти мыслители отчаянно вцепились в инстинктивное представление об уникальном картезианском Эго, которое составляет их идентичность, «Я», внутренний свет, внутренний мир любого сознательного существа. Для них неприемлемо предположение, что их драгоценное «Я» скорее мерцающая, неуловимая радуга, чем твердый и увесистый камень, и что по этой причине не существует верного ответа на недоуменный вопрос: «Кто из них я?» Они будут настаивать, что только в одном из двух тел находится истинный шарик «Я», в противоположность неуловимой сущности, которая, подобно радуге, все отступает, растворяясь полностью, когда вы подходите ближе. Но вера в такое неделимое, нерушимое «Я» – это вера в нематериальный дуализм.

И в этом наше основное затруднение. Либо мы верим в нематериальную душу, которая живет за пределами законов физики, что равносильно ненаучной вере в магию, либо мы отбрасываем эту идею, и тогда вечно манящий вопрос: «Что заставило физический паттерн стать мной?» – вопрос, которому философ Дэвид Чалмерс дал соблазнительное и удачное название «Трудная проблема»[41], – кажется сегодня (или, если на то пошло, в любой момент будущего) таким же далеким от ответа, как и много веков назад.

В конце концов, слова вроде «физическая система» или «физический субстрат» рисуют в сознании большинства людей, включая значительную долю философов и неврологов со всего мира, хитрую структуру из многочисленных взаимосвязанных колесиков, шестеренок, рычагов, трубок, шариков, маятников и так далее, пусть все они крошечные, невидимые, абсолютно бесшумные и, возможно, даже вероятностные. Такая масса взаимодействующего неодушевленного вещества выглядит для большинства людей настолько же бессознательной и лишенной внутреннего света, как туалетный бачок, автомобильная передача, дорогие швейцарские часы (и механические, и электронные), фуникулер, океанский лайнер или нефтеперерабатывающий завод. Подобная система не просто может быть бессознательной, она обязательно бессознательна – так они это видят. Одноуровневую интуицию такого рода мастерски использовал Джон Сёрл в своих попытках убедить людей, что компьютеры никогда не обретут сознания, сколь бы абстрактными ни были их внутренние паттерны, и никогда не смогут что-то подразумевать, сколь бы длинными ни были создаваемые ими цепочки лексических единиц.

И все же я надеюсь, что для тех, кто выдержал всю книгу от начала до почти последних строк, все это выглядит иначе. Вместе мы с вами прошлись по разной сложности примерам петлевых структур: от вечно ускользающего красного пятна Эксплораториума до видеокамер, что снимают свой экран, затем до формул, утверждающих свою недоказуемость в ПМ, и наконец-то к странным петлям, что сидят в библиотеке наших символов, растущей без конца у нас в мозгах. (Лучше забыть élan mental, он только за нос водит нас.)

Если и есть в подвластной физике Вселенной волшебство, то оно кроется, конечно, в этих паттернах, что сами себя строят и зеркалят. Потому странные петли по мотивам башни Сперри, где внутри сил скрыты силы, вдохновленные троянским конем Гёделя, который тайно внес самосознание в защитный бастион, закономерно объясняют появление желающих и мыслящих существ из вещества и почему среди обилия петель только одна есть, про которую вы говорите «я» (я называю ее «вы»).

Мы с вами – миражи, которые воспринимают сами себя, а единственная магия за кулисами – это восприятие, запуск огромным потоком сырых данных крошечного набора символов, который обозначает абстрактные закономерности мира. Когда в физическом мире появляется восприятие на произвольно высоком уровне абстракции и в дело вступает множество петель обратной связи, «что» в итоге превращается в «кто». То, что когда-то грубо обозвали «механическим» и машинально отмели как кандидата на осознанность, следует пересмотреть.

Мы, люди, являем собой макроскопические структуры во Вселенной, законы которой лежат на микроскопическом уровне. В стремлении выживать нам приходится искать эффективные объяснения, которые ссылаются только на сущности нашего же уровня. Поэтому мы проводим понятийные границы вокруг сущностей, которые легко воспринять, и так мы строим то, что кажется нам реальностью. «Я», которое мы создаем для каждого из нас, – ярчайший пример такой воспринимаемой или созданной реальности, и оно настолько хорошо справляется с объяснением нашего поведения, что становится центром, вокруг которого будто бы вращается весь остальной мир. Но эта идея «Я» – лишь условное обозначение для огромной кипящей и бурлящей массы, о которой мы ничего не можем знать.

Иногда, когда у меня затекает нога[42] и я чувствую в ней покалывание тысяч иголок, я говорю себе: «Ага! Так вот что значит быть живым на самом деле! Вот редкий проблеск сложности моего устройства!» (По-французски говорят, что «в ноге муравьи», а персонаж мультиков Деннис-непоседа однажды заметил, что у него в ноге «имбирный эль», – две незабываемые метафоры для этого странного, но всем знакомого ощущения.) Конечно, мы и близко не можем ощутить покалывание всей сложности нашего естества, поскольку в нас, если взять хотя бы один типичный пример, шесть миллиардов триллионов (то есть шесть тысяч миллионов миллионов миллионов) копий молекулы гемоглобина постоянно носятся в суматохе по венам, и в каждую секунду нашей жизни 400 триллионов ее копий разрушаются, а другие 400 триллионов создаются вновь. Такие числа недоступны человеческому пониманию.

Но наша собственная непостижимость – удача! Как мы могли бы съежиться и умереть, если бы поистине осознали нашу ничтожность в сравнении с обширной Вселенной, в которой живем, так мы могли бы взорваться от страха и ужаса, если бы были в курсе невообразимого неистовства внутри наших тел. Мы живем в состоянии блаженного неведения, но вместе с тем и в состоянии удивительной просвещенности, поскольку бороздим вселенную категорий среднего уровня, которые сами же создаем, – категорий, которые невероятно хорошо помогают нам выживать.

Итак, мы – воспринимающие и изобретающие сами себя закрепившиеся миражи – являемся маленькими чудесами самореференции. Мы верим в стеклянные шарики, которые исчезают, когда мы их ищем, но которые ничуть не менее реальны, чем настоящие шарики, когда мы не пытаемся их найти. Сама наша природа такова, что не дает нам полностью понять нашу природу. Балансируя где-то посередине между невообразимыми космическими просторами изогнутого пространства-времени и неясным, туманным мерцанием заряженных квантов, мы, люди, больше похожи на радуги и миражи, чем на капли дождя и булыжники; мы – непредсказуемые поэмы, сочиняющие сами себя: размытые, метафоричные, неоднозначные и порой чрезвычайно прекрасные.

Видеть себя таким образом, возможно, менее приятно, чем верить в невыразимые потусторонние сгустки, наделенные вечной жизнью, но в этом есть свои плюсы. Приходится избавиться от детского ощущения, что вещи именно то, чем кажутся, и что наше с виду цельное, подобное шарику «Я» – самая реальная вещь на свете; зато мы приобретаем способность ценить тонкость нашего устройства и огромную разницу между тем, чем мы являемся и чем мы кажемся. Как Курт Гёдель своими неожиданными странными петлями дал нам более глубокое и четкое видение того, что же такое математика, так страннопетельное описание нашей сути дает нам более глубокое и четкое видение того, что значит быть человеком. И по-моему, наше приобретение ценнее потери.