Луга от деревни тянутся нескончаемо. Когда набегает упругий ветер, кажется, что они растекаются зелеными волнами. Жарко шуршат кузнечики, будто кто-то невидимый жует тонкую прозрачную бумагу. Захватывает дух, колотится сердце, хочется кричать, мчаться, раздирая об острую траву ноги, чувствуя, как солнце скачет по лицу и крепко пахнет сухим деревом.
В низкой роще садятся на прохладную землю и отдыхают. Лизка разглядывает пальцы на руке, поет как-то непонятно, растягивая губы, — песня без слов.
— Айдате ночью в луга. Мне мать сказывала, там по ночам ктой-то ходит, черный, лохматый и все-то птицей кричит, зазывает. Страху-то. — Ванька свертывает губы трубочкой и издает пронзительный свист.
— Брось врать. Зубы выпадут, — тянет Сонька.
— У тебя у самой выпадут. Я говорю, ходит и орет то волком, то птицей. Ох, и страху. Я слыхал… Айдате ночью… — Он вдруг заливается мелким смехом и крутит головой. — Где вам… Страху ужасть натерпитесь.
— Зубы выпадут… У Петьки пастуха все до одного повыпадали.
А Лизка и не слушает вовсе, поет, положив голову на руки, и глядит непонятно куда. Где-то далеко охает паровоз, и роща вздрагивает.
— Мой папаня поехал. Наверняка привезет мне гостинцев. Он у меня и в Ливерпул ездил, столько навез. Стола не хватило.
— Куда? — чуть ли не визжит Сонька.
— В Ливерпул… Страна такая. Негры по улицам ходют…
— Вань, а, Вань?
— Чего?
— Зубы выпадут…
Лизка закрывает глаза, слушает, как Ванька сердито сопит и врет так складно и хорошо, а кругом солнца много и птицы звенят, словно монеты клюют.
Лизка вспоминает.
Света в избе не было, только луна синей длинной струей падала в окна, проливалась на постель, и Лизке хотелось пощупать рукой синий дым. Тянулась она горячими пальцами, гладила, и чудилось ей, что уходит она по этой синей тропе через окно, и платье у нее до полу, и в волосах голубая лента. Потом вдруг тропа раскололась и рассыпалась искрами. Черная лохматая тень пошла прямо на Лизку. Она закричала, но себя не услышала. Кто-то большой был в комнате, его качало, бросало от стенки к стенке, и он, цепляясь громадными руками за стулья, падал, шумно дышал и орал нехорошим страшным голосом: «По сте-пии… По стее-пии».
— Мама, — всхлипнула Лизка от жути и накрыла голову одеялом.
Потом стало тихо. Мать сказала:
— Житья нету из-за тебя… Храпишь, ирод. Надрызгался, спасу нет. Тьфу!
Лизка видела, как мать перекрестилась в угол и, вздохнув, улеглась рядом с тем, большим и черным, — рядом с отцом.
А утром, когда Лизка проснулась, мать долго вглядывалась в нее, для чего-то поворачивала лицо к свету, опять крестилась в угол, закусив платок, плакала.
Лизка вырвалась и, весело загребая ногами пыль, побежала к озеру.
На шатком мостике, где завсегда стирали белье и чистили кастрюли, сидел Ванька, опустив ноги в воду, и ловил рыбу.
— Не тарахти… — зашептал он, — чего с самого ранья воду мутить. Ступай отседова…
Лизка разделась и зашлепала по зеленой воде, смеясь от холода, от солнца, окатила Ваньку с ладони и поплыла.
Любила Лизка это тихое озеро, с темным дном, где, будто русалочьи волосы, вились водоросли, любила заплывать далеко к желтым кувшинкам, вылезать на другой, луговой берег и лежать в траве, следя за рассыпающимися облаками.
Когда Лизка приплыла назад, Ванька перематывал удочки и грозился:
— Выдеру крапивой, то-то будешь мешать. У Архиповны крапива, как соль, волдырястая… Вот поревешь.
Но Лизка знала напрасные Ванькины угрозы. Она вскарабкалась на тополь, что стоял у самого озера, уронив к воде тугие ветви, словно разглядывая свое могучее отражение, словно гладил его листьями и всегда удивлялся себе. Лизка села на сук и показала Ваньке язык.
— Прыгай. Чего не прыгаешь?
Ванька боялся тополя. Как-то он тоже забрался наверх, глянул вниз и обмер — Петька на траве валяется, ухватив руками живот, и хохочет:
— Штаны-то… штаны-то лопнули. Ой, Вань, где ты их порвал? Все наружу.
А у Ваньки руки тряслись, в глазах черно было. Так и спустился назад, поддерживая трусы, красный и злой…
— Прыгай! — снова кричит он Лизке. — Чего, страшно? Ага…
Лизка смеется, раскачивается на суку и нарочно медлит.
— Вань, а помнишь трусы… Ой! — И точно сорвавшись, летит в воду, а вынырнув, рассыпается смехом и Ванька, в который уже раз перематывает удочки и ковыряет ботинком землю.
Но когда она встала перед ним, маленькая, с острыми плечиками, еще отдуваясь от воды, Ванька вскрикнул и проговорил почти шепотом:
— Косая… Чтой-то, а? Ты куда глядишь?.. Косая! — И убежал, волоча за собой удочки.
Лизка долго сидела у озера, думая — что такое с Ванькой, потом вдруг увидала себя в воде, зажала руками лицо, снова глянула, широко, просяще и, вскочив, помчалась к дому, на ходу натягивая платьице и всхлипывая:
— Косая… Косая…
Озеро стояло за ее спиной тихое, круглое, покачивая желтые кувшинки.
С тех пор Лизка не купалась в этом озере, ей казалось, что в нем навсегда осталось чужое отражение ее лица с того солнечного утра…
На деревне прозвали ее Косюкой.
В роще тихо. Светлое небо накрывает луга голубой, чистой крышей. Лизка слушает, как Ванька врет — голос у него вкрадчивый, тоненький и глаза не косые, а правильные, и у Соньки глаза тоже красивые.
Лизка вздыхает, поет, едва шевеля губами, поет грустно — и песня без слов.
— Я с маманей в воскресный день в церкву ходил. Старух там — ужасть сколько. Попа видел… черный, с бородой. Такие книжки золотые по стенкам стоят. Страсть, как интересно. Свечки горят тоже золотые и всем леденцы дает поп. А мне так полную ладонь насыпал. Хороший поп. «Ты, говорит, заходь, Ванька, ко мне сюда, свечки зажигать будешь». Сам поп говорит… А я не пойду, дураки туда ходют.
— Скажу матери, что ты так. — У Соньки глаза большие, испуганные. — Скажу…
— Попробуй. Я попу на тебя нажалуюсь. Во будет… Спужалась? — Ванька заливается смехом, и щеки его довольно краснеют.
— Зубы выпадут, — уже просто, чтобы что-то сказать, вставляет Сонька.
Над рощей заплескался белый лоскут облака, лениво понесся в сторону, и опять над головой чистая голубая крыша.
Лизка поднимается с травы, оправляет платье.
— Пошли, выкупаемся. На Большое.
— Не, на Очки. На Большом, сказывают, крокодилы есть.
— Трусишь? Устал, поди, врать-то?
— Не устал. Чего мне уставать. Я целый день могу, без передыху. Люблю врать. А вам чего, не все равно, что ли?
Снова по лугам, наматывая траву на босые ноги, идут втроем. Ванька забегает вперед, из-под его ног стреляют птицы и черными комочками неподалеку опять падают в траву.
Очки — длинное, всегда голубоватое озеро — блестит на солнце двумя гладкими пятачками, соединенными тонкой полоской воды.
Как-то из города приехал рыбак в ученой шляпе, с непонятной удочкой в полоску и с колесиком, на котором была намотана толстая леска. Ванька помнит, как называлась эта странная удочка: «спиннинг».
Рыбак пощурился на озеро, вытер платком лицо и сказал:
— Да разве это очки? Замечательно… Прямо пенсне.
— Дядь, а что такое песне?
И рыбак показал Ваньке очки, которые цепко держались на носу. Ванька на следующий день ходил важно по деревне и говорил Соньке:
— Ко мне приезжал профессор. Рыбу удили. Песне у него на носу и под мышкой спиннинг. И Очки — озеро-то… называл чудно — песне.
— Чего, чего?
— Пе-сне.
— Учено, — тянула, не то смеясь, не то вникая в городское слово, Сонька.
— А то как же? — соглашался Ванька и старался шагать по-профессорски, делая шаг длинным и медленным…
Сидят на песке, вытянув ноги. Жарко. Лизка уплыла далеко, перевернулась на спину и отдыхает на воде, и в душе у нее так же прозрачно и чисто, как в небе.
Вскипают луга сочной травой, звонкой птицей, стелются — не охватишь глазом. Но если пойти за Большое озеро и продраться сквозь высохший кустарник, задохнешься от простора — выкатится навстречу Волга, тяжелыми волнами шурша по горячему песку.
Частенько Лизка, тайком от Ваньки и Соньки, выходила к Волге. Слушала, как хлопают плицами пароходы, махала им вслед, и сама была готова полететь по воде — так чисто и хорошо становилось Лизке.
Однажды переплыла Волгу, испугалась уже на другом берегу, сидела, пригнув голову к коленям, на мелкой гальке, потом как перышко соскользнула в набежавшую волну. Отдышалась на песке, и по лугам к дому…
Накупавшись, усталые, собирая щавель, бредут тихо. Солнце отяжелело и опускается в рощу.
— Завтра рыбу пойду удить, — говорит Ванька. Врать ему надоело. — Встанет солнце и пойду. Рыбы хочу жареной.
Деревня издали кажется игрушечной. Но чем ближе — видно, как поблескивают стекла и взвивается душная пыль на дороге от машин. Собаки, обленившись на солнце, не лают, а лишь изредка метут хвостами.
На повороте расходятся. Ванька — налево, Сонька — направо, Лизка — прямо. В узкой улочке зелено от травы. Лизка перешагивает порог. В доме вкусно пахнет хлебом и щами.
— Косюка? Ты? — спрашивает отец из комнаты.
— Я, — тихо отвечает Лизка, и опять это горькое слово, хотя уже и привычное, — «косюка», где-то глубоко-глубоко, в самое сердце, кольнет острой иглой.
Желтеют луга. Крепким сеном пахнет в деревне. Незаметно подкравшись, ударят свежие осенние дожди. В такую пору дышится полной грудью и охватывает непонятное чувство беспредельности, чистоты и светлости.
Вечерами выструганный остро месяц качается празднично над черными крышами, да влажно стоят, не мигая, звезды. Где-то на краю деревни вздохнет гармонь, и потечет песня, легкая, невесомая, как слетающий сухой лист.
Но вот уже глуше и ленивей кричат петухи. И дожди злее разбивают землю. А где-то снизу земля уже коченеет, и лужи по утрам покрываются хрустким ледком.
И вдруг повалит разом снег, неверный, мокрый — растает, но уже зима, уже дымят трубы, и весело трещат в печи поленья.
В метель деревня точно спит, захлопнувшись плотно ставнями, — лишь изредка тявкнет собака напрасно на ветер, и кружит-кружит белой нежитью снег.
Лизка ждет весну, ходит в соседнюю деревню в школу, приминая большими валенками снег. Случается, идут они вместе с Ванькой, тогда веселее хрустит снег под ногами и короче путь.
Сонька на зиму уезжает в город к тетке Анисье, приезжает только по воскресным дням, рассказывает о своей школе, болтая без умолку, крутя на палец красивую ленту:
— Завидно, небось… На транвае катаюсь в школу. Дома каменные кругом… с флагами.
А Лизка лежит на отцовой высокой кровати, и болезнь у нее ученая — «спаление легких». Отец на ночь натирает Лизке спину водкой, и ей так горячо становится, словно на углях лежит. Одно жалко — с учебой поотстанет.
А дни идут, стекают медленные, как капля по стеклу.
…Вьюга принялась с ночи. Яростно дула, высвистывая над крышей. В окно глянешь — бело, ничего не видать.
Поднялась Лизка рано, супу похлебала, закуталась в материн платок и в школу. Ванька у дома стоит — одни глаза, портфель под мышкой, руками хлопает.
— Ты чего, Вань?
— Жду…
— Кого?
— Тебя. Ветру больно много нынче. Вьюга… Вдвоем вроде бы сподручней.
Поначалу шли ходко, потом сбились с дороги, заплутались в снегах, взялись за руки — легче.
— Силов у тебя хватит? — спрашивает Ванька и дует в варежку.
— Хватит…
— А то давай посидим чуток…
Опять идут. А ветер будто хлещет землю, и она разлетается белой пылью.
Промерзшие ввалились в школу, отогревались у печки. Тихо в школе. Опоздали. Прошли по коридору к учительской, сели на пол и прыснули в кулачки.
Вдруг Лизка услыхала:
— Эта косенькая, — в учительской говорили двое, — злая такая. Глаза как-то к носу глядят. Не ладится у нее с учебой. Глаза, что ли, не туда глядят. И вот сегодня ее нет опять.
— Вьюга.
— Да, вспомнила, зовут ее Лизка-косюка… Все так ее зовут.
Ванька снял малахай и тоже напряженно вслушивался.
— Тяжелый характер. Не знаю, что с ней делать. Главное — злая. Вы понимаете, злая, и глаза такие странные…
Лизка вскочила, прижала портфель к груди и понеслась к двери. А Ванька вслед, остановился — малахай забыл. Вернулся, распахнул дверь, задохнулся, увидав учительниц.
— Вы… вы… вы, — больше и слов не было. Передохнул, а потом выпалил: — Сами вы косые. — И помчался за Лизкой.
Догнал, взял за руку. Опять идут по вьюге. Ветер хлещет по горячим щекам. У Лизки слезы замерзли на ресницах.
— Ты это… не реви, — убеждает Ванька. — Пускай их.
— Не пойду больше в школу.
— Пойдешь. Да мы им все стекла повышибаем.
— Косая я, Вань. — И Лизка крепко сжала Ванькину руку.
— Сказывают, больница такая есть. Очки там выдают. И тебе дадут. Чего еще…
— Зубы выпадут, — совсем как Сонька, говорит Лизка и то ли улыбается, то ли морщится — ветер, не разберешь.
Теперь по вечерам Ванька важно стучит в Лизкину дверь, долго скребет о порог валенками, и садятся они с Лизкой за стол и раскладывают тетради.
А по свежему, слепящему от снега утру, когда деревня едва просыпается и над крышами робко тянутся дымки, Ванька с Лизкой быстро шагают по дороге в школу. В лугах нескончаемо бело, только роща выдирается из снега колючими кустами.
Когда Лизка оборачивается назад в свое детство, она видит только луга, словно больше и не было ничего, одни луга, разлившиеся зеленым морем.
Стала Лизка круглее в плечах, волосы заплетает в одну косу, и улыбка у нее выходит строгая — едва-едва вздрагивают уголки губ.
Проносится Лизка по лугам к Большому озеру, коса летит по ветру. Оглядывается по сторонам — боязно одной, а раньше не боялась, и скидывает платье. Долго стоит на солнце, осматривает себя и точно вся наполняется солнцем, светится. Вдруг вскрикивает отчего-то и плашмя падает в воду. Ныряет в черную глубь, шумно отплескивается, выбиваясь наружу — чудится, что кто-то ходит по дну озера.
Отжимает Лизка волосы, натягивает на влажное тело платье и идет собирать голубику по берегу, поет.
Снова купается.
Вылезла из воды, отдышалась и вздрогнула — в кустах шиповника сидел Ванька и, выпучив глаза, испуганно глядел на нее — лицо красное, веснушек даже не видно.
Завизжала Лизка, закрылась платьем и бежать — только пятки замелькали. А Ванька кричал что-то в спину, и голос его летел вслед, ударял Лизку по ногам.
И так хорошо стало Лизке оттого, что Ванька следил за ней, что в груди собралось столько воздуху, даже не передохнешь, и сердце колотится.
Вбежала в избу, схватила ведра и к колодцу.
Любила Лизка идти по деревне, неся на плечах коромысло с полными ведрами — словно золото несет, не уронит ни капли, ставит голень к голени и стройная плывет куда-то, и не скажешь, что в ведрах обыкновенная колодезная вода, пахнущая землей и травой.
Только иногда вечером, когда Лизка скользит быстрой иглой, вышивая себе кофточку гладким крестиком, стукнет в окошко Сонька, позовет:
— Пойдем, Косюка, у бревна потанцуем…
Кольнет где-то глубоко-глубоко в самое сердце — «косюка», ответит тихо:
— В другой раз, Соня. — И слушает, как зазывает гармонь, растекаясь по черным улицам деревни. Опять скользит иглой Лизка, а сама будто там, у крупного бревна, рядом с Ванькой сидит и тоже поет.
А Ванька танцует с Сонькой, тяжело переступает ногами, потеет спиной и шумно дышит.
— Медведь, все туфли оттоптал, — смеется Сонька. Она ленту вплетает в волосы, чтоб «покрасивше» быть и пояском затягивается, чтоб постройней.
Махнет Ванька рукой:
— Пойду я… Не умею.
— По-эт… — язвит Сонька. — Ты бы про меня чего-нибудь сочинил. Иль не хочешь?
— Отчего. Могу.
Ванька спускается к озеру, закуривает, обжигая пальцы спичкой, и долго о чем-то думает, шепчет. Потом, разом поднявшись, идет к дому, усаживается за стол и царапает пером:
Перечитает, распахнет окно.
По деревне в редких огоньках окон крадется ночь. Ванька снова старательно целится пером.
В доме все спят. Ванька выпрыгивает в окно. Пробирается в сад, собирает в кулак цветы и кошачьим шагом, через улицу, неслышно крадется к Лизкиным окнам. Уголком глаза следит, как Лизка вышивает под низкой лампой, раздумывает и кладет на подоконник цветы.
Ванька сам клеит конверты, вкладывает в них стихи и аккуратными буквами выводит адрес: «Москва, журнал «Юность». Дело обычное — послать письмо, но ему не терпится получить ответ, и Ванька трижды в неделю заходит на почту, справляется:
— Нет ли мне?
— Нет.
— Наверняка будет, — говорит Ванька и опять ждет два дня, чтоб спросить.
Как-то встретились с Лизкой вечером у колодца. Ванька шел с почты, а Лизка по воду. Не знали, с чего начать разговор.
— В колодце ночью звезда плавает, как золотой ключик. Хоть черпай. Я знаю, не почерпнешь, а все ж пробовал…
Лизка гремит цепью. Ведро глухо звякает о сруб. Вода блестит далеко, темная, ледяная.
— Кончу на будущий год школу, в город поеду. Письма сюда буду писать.
Идут рядышком. Покачивается у Лизки на плечах коромысло, осторожно переставляет она ноги, будто звезду несет в ведрах.
А утречком, сидя на завалинке, Ванька щурится на солнце и грустнеет.
— Ждать чего-нибудь всегда хорошо. Вот и жду… А то, как посмотрят на стихи — мне наплевать. Может во мне и таланту вовсе нету. Пусть. Я же пишу, что пишется…
— Вань, и откуда ты слова такие красивые берешь? Складно больно, прямо петь хочется.
— Сам не знаю, откуда берутся. Внутри, что ли, сидят. Не пойму. Текут, как вода.
— Ой, хорошо…
— Что?
— Так… слушать… по лугам ходить.
— Лизк, айда в луга. Я тебе стихи почитаю.
Ванька берет Лизку за руку и тянет.
— Не могу. За водой надо. Суп не варен. Иди один.
— Одному чего там… Скукота. Ну тогда вечером к бревну приходи, гармонь послушаем.
— Приду.
Лизка убегает в дом. Зачем согласилась, чего ей делать у бревна, где хлесткие песни поют девчата, хорошо поют, словно шелк стелют. Но Лизка ждет вечера, вышивает, торопится, колет иглой пальцы… Нет-нет да взглянет на часы — медленно идут, подтянет гирю — вроде бы быстрее стучат.
А когда спускаются, на деревню сумерки и с долгим мычанием, покачивая разбухшее вымя, бредут с лугов ленивые коровы, Лизка начинает собираться, и по щекам такой жаркий румянец растекается, что она бежит к рукомойнику, плещет холодной водой в лицо — не остывает румянец. Лизка тихо смеется, примеряет кофточку, разглаживает ладонью вышивку.
Звезда встала над крышей, точно кто-то иглой приколол ее к небу.
Лизка накинула платочек на волосы, притворила дверь и тихонько пошла к бревну.
Петька, уронив голову на гармонь, будто вслушиваясь в одно ему понятное, перебирает пальцами по планкам. Поют девчата, и песня улетает далеко в луга, где кричит в роще глухая, ночная птица.
Лизка стоит в стороне за деревом, ей тоже хочется петь, но она молчит и слушает. Вот Сонька тянет, легко, словно ниточка бежит. Ванька рядом с ней сидит, подперев руками голову, только папироска светится.
Лизка подходит ближе, заколдованная песней. Чисто на душе. Вот-вот сама затянет, высоко, певуче.
Сонька вдруг обрывает песню и вскрикивает:
— Косюка… Давай сюда. Ох, девоньки, и споем.
Но Лизка кидается прочь от маленького едкого — «косюка» и мчится куда глаза глядят, плеща белым платочком. Стучат каблучки по крепкой дороге, горько от слез на губах.
Присаживается Лизка на траву у озера. Здесь когда-то услыхала она от Ваньки отчаянное — «косая»… и увидела в воде свое лицо.
Черное озеро мягко лижет траву подле Лизкиных туфелек.
— Лиз-ка-а… — зовет где-то Ванька.
Крик ближе. Лизка сидит тихо, не шелохнется.
— А я тебя везде искал… искал. — Ванька дышит тяжело, и слова получаются тяжелые.
— Сказывают, на ту весну Волга сюда придет. Большая вода будет…
— Зубы выпадут, — говорит Лизка и светлеет лицом.
Над лугами висят низкие, крупные звезды. Кажется, подпрыгни — и забьется в ладони звезда.
— Айда покажу звезду в колодце. Плавает, ей-богу.
Идут они от озера. Рука в руке.
Мучит Петька гармонь, чудеса выделывая, то плясом, то грустью рассыпаясь в колдовской тишине деревни.
Это был грязный, лохматый мальчишка. Он шумно шмыгал носом, сопел, держась за широкую руку Егора Ивановича, шагал, думая невесть о чем. Он не оглядывался. Паровоз выдохнул пар, потоптался на месте и, уже забыв о мальчугане, весело побежал, перебирая колесами.
По небу шли облака светлыми полосами. Низкие рощи, припадая к земле, будто вползали на бугор.
Когда дошли до кривой сосны, мальчуган рванулся назад, где еще гудели рельсы, но Егор Иванович сжал пальцы и сузил глаза. Дальше шли молча, тяжело.
«Сбегу… сбегу…» — далеко и потерянно выбивали колеса.
«Куда?.. Куда?..» — выговаривали тупоносые пыльные сапоги Егора Ивановича.
На двери висел ржавый замок, и откуда-то снизу, из щели, лаяла собака. Егор Иванович, позвякивая ключами, вытер ноги о холстину и скупо бросил:
— Дочисту протри пятки…
Мальчуган осмотрел ботинки и покорно заскреб ими о влажную холстину. Только в сенях, закинув крючок на дверь, Егор Иванович выпустил мальчишечью руку и высморкался.
В комнате чистенько отстукивали часы. На столе стоял портрет круглолицей улыбающейся женщины.
— Как звать?
— Сережкой.
— Поначалу откушаем.
Егор Иванович жирно намазал маслом ломоть хлеба и протянул Сережке. Собака облизнулась и выжидательно вытянула тонкую мордочку.
Чай пили долго и старательно. Егор Иванович глядел только в блюдце, щедро опуская усы в чай.
«Сбегу… сбегу…» — ровно стучали часы.
«Куда?.. Куда?.. — кричал яростно петух за стенкой.
Когда кончили с чаепитием, Егор Иванович отер ладонью усы и сказал:
— Теперь выкладывай, как есть. Перво-наперво запомни — все зараз.
С минуту помолчали и слышно было, как лижется под столом собака.
— Говорить не буду. Сбегу.
Мальчуган мял под столом штанину и не глядел на Егора Ивановича.
— Спал ночь-то?
— Спал.
— Врешь. Трусил…
Егор Иванович подошел к низенькой кровати, откинул одеяло, потер руки, вернулся к столу и начал медленно расстегивать Сережкину рубаху.
— Помойся. Чтоб скрипело. Рожа-то вон… Тьфу!
Сережка намывался. От горячей воды захватывало дух, а Егор Иванович лил и лил на спину из ковша и, казалось, не будет конца злой воде и его молчанию. Потом жестко заходило полотенце по плечам и волосам Сережки. Кожа покраснела и, странно, — на душе полегчало, посветлело и, подняв лицо, он боязливо глянул на Егора Ивановича.
— Скидывай штаны и вымывай дальше.
Опустив занавеску. Егор Иванович ушел в глубину комнаты, а Сережка, озорно вытянув губы, уселся в корыто и заработал мочалкой. Прямо, напротив, в стекло клевался воробей, косясь быстрым глазком на Сережку, словно говоря: «А я вот грязный и лохматый. И мне наплевать на все…»
Сережка слышал, как Егор Иванович открывал сундук, гремел крышкой. Потом он появился из-за занавески все такой же медлительный, тяжелый и положил на табурет брюки, ботинки, рубаху.
— Наденешь это. Перво-наперво… — Махнул рукой и пошел запирать сундук.
Ночь выдалась беспокойная и черная. Сережка просыпался, глядел в окно, где хороводились звезды, и снова засыпал. Ему казалось, что кровать крошится колесами, трясется. Он открывал глаза и вслушивался. Было пусто и тихо.
Егор Иванович куда-то уходил, засветив фонарь. Возвращался и ложился рядом. Сережке чудилось, что он смотрел на него в темноте и гладил вихры. Но сон летел, как поезд, стремительно и жутко.
И видел он, как мать в корыте выжимала белье, и вода в корыте была синяя, а глаза матери голубые. Сам Сережка сидел у окна и рисовал корабли, море и солнце. Корабли получались неважные, море тоже. А Сережка любил море, хотя и не видел его никогда. Мать сложила белье в таз и вышла в палисадник.
Отец каждый вечер приходил навеселе и нехорошо улыбался. Сережка юркал мимо него в дверь и мчался к озеру. Глядел в воду, где золотыми точками плавали отраженные звезды. «Вырасту, вырасту…» — говорил он про себя, угрожающе и яростно. Но знал, что это будет не скоро — быстрее озерцо высохнет.
Он ждал, пока отец уляжется спать и мать прибежит к нему, Сережке, часто заплаканная и добрая. Они брались за руки и шли к дому. Тихо пили молоко на кухне. И Сережка залезал на сеновал и слушал, как натужно кричат в озерце лягушки. Где-то далеко вскрикивал паровоз, и снова наплывала тишь с беспечными вздохами лягушек.
Сон тянулся долго и чутко. Сережка как бы разом оказывался в трех местах: на сеновале, в вагоне и в кровати Егора Ивановича.
Отец служил на паровозе, иногда уезжал на несколько дней, тогда Сережка с матерью частенько ходили в лес. Она веселела и даже молодела, легко взбегала на пригорок, улыбалась солнцу. Глаза ее горели. Сережка видел, как мать нагибалась к ключу, где перекатывались мелкие камешки, — в воде покачивалась ее улыбка.
Сон внезапно обрывался, и начинался другой сон. Сережка сидел у окна и рисовал море.
Этот сон впитал в себя всю его жизнь.
Отец явился трезвый и важный и сказал:
— Теперь, Дашенька, отдохнем. С питьем покончено. Взял отпуск. Потом заступаю на тепловоз.
Он усадил Сережку на колени.
— Да и ты, гляди, какой вырос. Моряком хочешь быть?
— Ага… — обрадовался Сережка. — Взаправдашнее море хочу увидеть.
— Ну-ну… — промычал отец.
Он пригладил жиденькие седеющие волосы, насупился и так же важно вынес курам пшена, попробовал даже запеть, но внезапно оборвал песню и направился к соседу.
Прошел час.
Сережка глядел на корабли, но они никуда не плыли, а, жалко выставив длинные трубы, тонули. С улицы ворвалась ругань, и отец встал на пороге. Волосы упали ему на брови. Он был страшен с блуждающими мутными глазами.
— Покажь рисовальню.
Двигая щеками, он рассматривал, как свою пятерню, рисунок и крепко держал Сережку за плечо. На его пальцах росли редкие черные волосы.
— Ишь. Мо-оре. Худо тебе здесь… Ишь худо-ожник.
Он сильно, сам не зная за что, побил Сережку, отхлестал по щекам — они вспыхнули жарко. И Сережке показалось, что он весь здесь сгорел, вместе с землей и морем, нарисованным на тетрадном листке.
Сережка в который уже раз видел этот сон и будто всегда заново чувствовал на себе сильную, пьяную руку отца.
Мать, вытирая его лицо, увела на сеновал. Он плакал и шептал в материнскую кофту:
— Сбежим, мамка… хоть куда… сбежим.
К ночи Сережку забила лихорадка. В доме спали, и только в сарае сонно мычала корова. В сене шуршали мыши. Воздух был горяч и душен.
А через день он сбежал, как есть: в брюках, стянутых стершимся ремешком, и рубахе. На станции, пересилив страх, подошел к дяденьке в фуражке и спросил:
— В какую сторону море?..
Дяденька выжидательно повел губами и сказал:
— Ты чей же? Вроде бы Прониных. Наверняка.
И Сережка бросился назад, за вагоны, а вечером, не помня себя от радости и испуга, умчался на товарном, вцепившись в холодное железо. Два дня он промаялся в дороге, голодный, грязный, ожидающий, а на третий день его ссадил грозный охранник. Какой-то усатый дяденька взял за руку и повел от пыльного поезда.
Сон все эти дни был тревожный и шаткий. Над Сережкой покачивались звезды, далекие и редкие. Булкой плыл месяц. Под вагоном гулко грохотали колеса.
Но каждый раз ко вчерашнему сну прибавлялась частичка нового, только что увиденного мира.
Сережка проснулся. В комнате так же чистенько стукали часы. Под столом дремала собака, изредка отщелкиваясь зубами от мух. Егора Ивановича не было. Сережка потрогал то место, где спал Егор Иванович, — оно было холодное. «Ушел, поди, давно и дверь запер». Он прошелся босыми ногами по комнате. Собака обрадованно увязалась за ним. В чуть притворенную дверь Сережка увидал Егора Ивановича. Он колол дрова, на его потной спине перекатывались мускулы.
— Дяденька, а я встал, — высунув наружу голову, проговорил Сережка.
— Вот и хорошо. Сейчас пойдем за водой.
Они взяли по ведру и пошли по тропинке, сожженной солнцем. Сережка так и не знал, где оно — море. Не знал, что это за полустанок, на котором кончилась его мечта.
— Дяденька, а где море? Далеко?
— Рукой подать. Четыре версты.
Егор Иванович шагал, точно стремился вдавить сапоги в землю, крепко и крупно. Воду таскали в бак, стоявший в сенях. У Сережки затекли руки, он дышал отрывисто, а Егор Иванович все так же тяжело переставлял ноги, гремел цепью, завязывая ведро, и Сережка смотрел, как оно, качаясь, поднималось наверх с ледяной испариной колодезной воды.
Когда уже в глазах Сережки пошли красные круги, Егор Иванович сел на бревно, скрутил цигарку и, выдохнув дымок, сказал:
— Все. Перво-наперво. Грехи-то высказывать будешь? Или опять молчком, бочком. Сбежишь?
— Нет. Скажу.
— Пойдем в дом.
Завели самовар, пузатый и тусклый. Он запел огнем, потрескивая лучиной. Сережка, усевшись на пол и обняв собаку, начал рассказывать Егору Ивановичу свою нехитрую, бойкую жизнь…
Чаю Егор Иванович завсегда пил много; до капелек пота на лбу, покрякивая и отдуваясь от удовольствия.
— Ты, Сережка, не знаешь, как пить чай надо. Тут у меня сосед Имам жил. Вот мы с ним сядем за самовар, губы выпустим и айда хлестать. Аж локти вспотеют.
Веселым ходом шли часы, а под ними, на столе, улыбалась женщина.
Егор Иванович снял сапоги, подкинул Сережку под потолок. Собака взвизгнула, путаясь в ногах.
Они вышли на солнце. Земля жгла ступни. Редкий кустарник тянулся вдоль тропы.
— Мы, дядя Егор, куда?
— К морю.
Они шли легко и быстро. Какой-то едва уловимый гул висел в воздухе. Сережка от нетерпения подпрыгивал, забегал вперед.
Море выкатилось навстречу неожиданно, поблескивая гребешками зеленых волн. Море… Сережка мог задохнуться от этого слова, воздуха и восторга.
— Вот оно. Гляди и дыши.
Егор Иванович опустился на гальку и закурил. Но Сережка вдруг испугался нескончаемого простора и, даже как-то весь подобравшись, как к огню рукой, приближался к нему. А море ласкалось, зазывало. И Сережка, обернувшись к Егору Ивановичу, весело показал ему зубы и начал торопливо сдергивать штаны. Он с шумом и с гиком, с размаху, не глядя, кинулся головой в море. Собака понюхала гальку и, тоненько взвизгивая, помчалась вдоль берега.
Егор Иванович курил и всматривался далеко-далеко. Когда мокрый Сережка улегся рядом, раскинув руки, он проговорил:
— Я, брат, часто сюда хожу. Вспоминаю.
Молчали, слушая шорох набегающей воды. Море будто тоже вслушивалось во что-то, огромное и спокойное.
— Теперь до дому. Мне в ночь заступать. Чуток поспать надо.
— А ты кто, дядя Егор? — спросил Сережка.
— Обходчик. Рельсы выстукиваю.
…Вечером, усевшись к свету, Сережка писал письмо матери. Егор Иванович ходил по комнате, заглядывал через Сережкино плечо и улыбался. Ему казалось, что в доме стало уютней.
Он заснул, уронив голову на письмо. Егор Иванович перенес его в постель. У кровати лежала собака, опустив мордочку на Сережкины ботинки.
За окном осыпалась звездами ночь. На стене стукали часы. Егор Иванович постоял около Сережки, глядя на улыбающуюся с портрета женщину, провел ладонью по широкому лицу, засветил фонарь, надвинул на лоб фуражку и, улыбаясь невесть чему, вышел в ночь.
Скучно Ленке. Сидит в уголке дивана, перелистывает книгу, шепчет:
Ух, как хорошо, звонко, складно, будто ветер бежит по траве, легонько, мягко.
А за окном вечер, точно кто-то чернилами залил стекла и, если прижаться к подоконнику, то увидишь только клен в сугробе, сквозь голые ветки — звезды и больше ничего. Черно в саду. А клен похож на оленя. Стучит рогами в окно. Погаси свет — олень уйдет. Пугливый. Света боится. Вот если б вправду был олень, приходил бы каждый вечер и глядел в окно на Ленку большими глазами. Можно было б разговаривать с ним, сахаром кормить из форточки.
Ленка достает из ящика старые желтые письма, медаль с дыркой и погоны и сидит над ними, маленькая, с острыми косичками, перекладывает письма, сдувает с них пыль и не смеется.
Она не читает письма.
Она их знает наизусть.
Она просто держит их в руках.
Если б был отец, они бы сейчас пили чай с пряниками, и Ленка бы смеялась, и мама сидела за столом, и папиросами в доме пахло.
Отец любил петь. Закидывал большую голову, светлел лицом и пел громко, свободно и красиво. Он был высокий и черный.
Ленка помнит, как они сидели на диване и грызли сухари, а в комнате было темно и вовсе не страшно. Потом отец чинил пробки, а Ленка держала свечу, и с нее капал стеарин чистыми горячими каплями.
Утром в воскресенье они ездили на тряском трамвае в зоопарк, и отец ей показал оленя.
И все.
А потом… потом были письма, медаль с дыркой и погоны.
На вешалке висит отцовское пальто, старенькое, мятое, с глубокими карманами и длинными рукавами. От него слабо пахнет нафталином и отцом… Старое пальто. И медаль тусклая, и на ней танк.
Ленка прячет письма и опять подходит к окну, вглядывается в темноту, вслушивается. Вдруг вздрагивает и летит к двери.
— Мама! — кричит Ленка, окунается в холодный мех шубы, вдыхает запах мороза. — А я все сидела и ждала. От тебя зимой пахнет.
Раздевается мать. От растаявшего снега в волосах искры и на шубе мелкие капли.
— Будем чай пить, Ленок?
— Будем, мама. Я вскипятила.
Ленка звякает блюдцами, перезванивает ложками, и от этого легкого шума в комнате становится весело, тепло и уютно.
— Мама, ты мне расскажешь чего-нибудь про папу?
— Я же тебе все пересказала.
— Я хочу еще. Я сказку придумала про старое пальто. Я тебе тоже расскажу, мама.
У матери светлые узкие глаза, словно она всегда щурится, словно всегда собирается заплакать.
Ленка ест варенье, густо намазывая им хлеб, — ест старательно, отхлебывая чай с блюдца, и вся светится, как капелька варенья на стекле, поглядывает на мать.
— Рассказывай. Как ты нашла папу? Он был небритый, колючий. И пальто носил то, старое. Вы с ним долго по улицам ходили.
— И шел дождь… Видишь, ты же все помнишь.
— А потом вы ели мороженое в золотой бумаге, и тебе стало холодно… Мама, а правда войны больше не будет?
— Правда, Лена.
— А то плохо, если война.
Задумывается Ленка, покусывает косичку.
— Мы с тобой всегда вот так будем пить чай вечером и говорить о папе. А вдруг он возьмет и придет. Вдруг все неправда?
— Не надо, Леночка. Ты уже большая. Правда. Все правда. Папа больше не придет.
— А вдруг… все ведь бывает. Только ждать надо. Он хороший был, наш папа?
— Хороший.
— Хорошо, когда есть папа, — вздыхает Ленка.
Она забирается на постель, расплетает косички, и глаза ее уже наполнены сном и смотрят тихо и мечтательно.
— Я сказку про старое пальто сочинила. Висит оно на вешалке. Уже долго висит. Два года. И ему скучно без папы. И когда все спят, оно снимается с гвоздя и ходит по комнате. Рукава по полу. А как посветлеет в окнах, оно опять вспрыгивает на гвоздь ждать папу.
Ленка говорит, растягивая слова, точно сама себя баюкает, точно хочет поскорее заснуть, чтоб старое отцовское пальто начало ходить по комнате.
— Теперь ты мне расскажи сказку. Про то, как снег идет, и про оленя.
Засыпает Ленка и видит сон: кругом снегу много, проваливается она в большие сугробы, а ей совсем не холодно, и она — вся пушистая от снега, как снегурочка на школьной елке, и над ней стоит олень, качает рогами, совсем такой же, как в зоопарке.
Ослепительно на снегу. Ленка размахивает портфелем, ловит губами падающий снег, улыбается. До школы два квартала. Мать держит ее за руку. Пушистые у нее варежки и шуба теплая, серебристая. Давит ботинками снег, где шагнет — там узкий след, как рыбка. Ленка считает следы, загибает в варежке пальцы.
У школы останавливаются.
— Иди, Ленок.
— Ты, мама, долго работать будешь?
— Как всегда. Не студись на улице.
— Ладно, мама.
Подпрыгнула Ленка, подбросила портфель, взбежала на ступеньку. Вдруг — хлоп! — снежок по макушке, больно, обидно. Обернулась быстро — Любка с соседнего двора приплясывает, бант красный в косе.
— Метко. Прямо по шапке попала. А ну, попробуй подойди. Я тебя еще угощу.
Опять летит в Ленку снежок, круглый, крепкий, — и снова Любка приплясывает. Кинула Ленка портфель в снег, глотнула воздуху и ну мчать на Любку; поскальзывается, губы сжала. Догнала. Вцепилась в Любкин воротник, выдохнула:
— Ты чего задираешься?
— Папе скажу. Вон идет. Он тебе даст. Отпусти, говорю.
— Я тоже скажу, — горячится Ленка. — Мой папа тоже сейчас придет.
— Твой?
— Мой.
— А вот и врешь, — нехорошо смеется Любка, и зубы у нее редкие, острые. Дышит паром в лицо Ленке и смеется: — Нету у тебя отца. А мой вон. Он тебе даст. Отпусти лучше.
Падает Любка в сугроб.
— Ты чего это… Я же просто…
— Ешь снег! — кричит Ленка. — Ешь, а то сама накормлю.
И когда Любка, морщась, глотает с мокрой рукавицы снег, Ленка отступает в сторону, отряхивается и, не оглядываясь, бежит к портфелю.
— Я тебе отплачу, — визжит вслед Любка, — ты у меня сосульки со всей улицы поешь. Мальчишек подговорю. Кольку.
Но Ленка будто и не слышит, ныряет в подъезд, хлопает тяжелой дверью, оббивает валенки о порог, обметает от снега.
«Вот задира, — разговаривает сама с собой Ленка. — Еще красный бант носит. Ябеда. Всегда подкарауливает. После школы опять встретит. Мальчишек подговорит».
А по коридору звенит, захлебывается колокольчик, словно озяб без дела и вот разогревается, бойко, радостно: «Скорей, Ленка. Не опоздай… здай… здай!..»
Скачет Ленка через ступеньки, вбегает в класс, с шумом усаживается за парту и приглаживает рукой волосы.
Ленка любит географию — широкую плотную карту, висящую на доске, круглые поблескивающие глобусы, от них и пахнет по-особенному, деревом, краской и морем.
Положит голову на руки, слушает, как учительница рассказывает, длинной указкой отыскивая страны. И необыкновенно Ленке, точно она проплывает океанами, открывает неведомые острова, даже не моргнет Ленка, а сама там, далеко, за картой…
Как-то подошла к учительнице после уроков, спрятала руки за спину, сказала:
— Нина Петровна, найдите мне, пожалуйста, один город. У меня никак не находится. Он маленький. Згеж его название.
Зашли в низкий кабинет — запахло клеем, бумагой. Долго искали в ворохе карт черную точку городка — не находили, будто и нет его совсем, будто выдумала его Ленка. Нашли в тонком атласе. Прочитали: Лодзенское воеводство и рядом — крошечный городок Згеж.
— Как игрушечный, — сказала Нина Петровна.
— У меня там папу убили, — сказала Лена.
Снег идет, неслышный, крупный. Ложится ровно, спокойно.
Ленка бежит домой, загребает валенками снег, отбрасывает в сторону. Выучу уроки, на салазках пойду кататься. Колька отнимет. С горы прогонит. Натолкает за воротник снегу. Домой загонит. А из окна глядеть можно. Не утащит салазки.
— Стой, — ухватил кто-то сзади за пальто.
Двое мальчишек стоят перед Ленкой, позади них Любка.
— Снег нынче сладкий. Может, отведаешь? — сказал один.
— Может, сугроб съешь? — важно вставил другой.
— В снег ее головой, — завизжала Любка.
Взяли за руки. Отбивалась Ленка, укусить пробовала, — шапка сбилась, поскользнулась и упала лицом в снег, чуть не задохнулась. А Любка бегала вокруг, глядела, как Ленку окунали в глубокий снег и смеялась, тараща глаза, и красный бант прыгал на спине.
И когда Ленка почувствовала, что вот-вот заревет, кто-то крикнул:
— Ага… Попались! Одну втроем бить.
Вскочила, проглотила слезы. Любка удирает по улице, а в сугробе, рядом, верхом на Любкином защитнике сидит Колька и трет снегом ему лицо.
Засмеялась Ленка, подошла ближе.
— Не надо, Коль. Ну их… Хватит с него.
И оттого, что Колька послушался, и оттого, что горело жарко лицо и прямо по сугробам смешно удирал, не надевая малахая, последний Любкин защитник — ей стало легко, она принялась стряхивать с Кольки снег варежкой, а он говорил:
— Вот еще, выдумала. Что я, цаца какая, что ли? Я так, от нечего делать за тебя. Уйди…
— Я тебе салазки дам, — торопится Ленка, — целый день можешь кататься.
И шли они к дому медленно по чистому снегу — впереди Колька в большеухом малахае, чуть сзади Ленка, с оторванной пуговицей.
— Ты ко мне приходи, Коль. У меня книжки есть.
— Надо больно. Еще чего скажешь, — бросает через плечо Колька.
А снег идет, и весь мир кажется светлым, прозрачным, и дома чистенькие, четкие стоят вдоль улицы и глядят гладкими стеклами окон на Кольку с Ленкой.
Вечером приходит дядя Саша, приносит Ленке конфеты. Он мамин друг. Он улыбается, вытирает платком лоб и мало говорит. Он читает газеты. Его пальто висит рядом с отцовским — рукав к рукаву, будто здороваются так рукавами, по-пальтовски.
— Морозно сегодня, — говорит дядя Саша из-за газеты.
— Очень, — подтверждает мама.
— Вовсе не холодно, — вставляет Ленка.
Маме неудобно за Ленку. Она включает радио. Она садится около дядя Саши, и они разговаривают за газетой.
— Дядя Саша, а у меня медаль с дыркой есть. И погоны, — громко произносит Ленка в газету.
— Это интересно, Лена. А почему с дыркой?
Ленка делает вид, что не слышит. Она поет тихонько:
Ей грустно становится от песни. Она складывает на коленях руки и думает, сдвигая черные брови. Сейчас ее отправят спать. Дядя Саша кончит читать газету, и мама скажет:
— Лена, отправляйся спать.
Скажет. А сами будут сидеть на диване и слушать радио.
— Я сегодня поздно лягу спать, — говорит Ленка.
— Почему? — удивляется мама.
— Не хочу… Я днем спала.
Дядя Саша поднимается, поправляет галстук.
— Вы уходите? — весело спрашивает Ленка.
— Ухожу.
— И я спать пойду. До свиданья, дядя Саша.
Зимняя ночь тянется скучно и долго. Одиноко фонари стоят в проулке, мигают на ветру, будто силясь побороть тяжелую дрему. Длинные тени, как темные тропы, лежат через дорогу. Город спит, занесенный плотным снегом.
Светает беззвучно и медленно. Кажется, кто-то неторопливо забрасывает тени снегом, зажигает осторожно окна и, наконец, будит дворняжек — и они, сонно потягиваясь, прочищают лаем горло.
И вот уже дворник сгребает снег большой лопатой, и звонкий трамвай катит по закоченевшим рельсам.
Колька ждет Ленку у школы. Ходит подле мерзлых лип, трогает пальцами ледяную кору и дует в руку — холодно.
Вот засоня. Косы заплетает, а здесь мерзни. Собак боится. С матерью за руку в школу ходит. Выдумает! Украдут, что ли.
Завидя издали Ленку с матерью, прячется за дерево, косит одним глазом.
Остановились. Наставляет Ленку мать, быстро говорит что-то — парок висит у губ. Наверняка про то, чтоб не простудилась, чтоб через дорогу не бегала и салазки никому не давала — сломают. Выдумает!
Пошагала мать, руки в муфту кутает. Красивая у нее шуба. Выскользнул Колька из-за липы, подлетел вплотную к Ленке, сказал:
— Пойдем в кино? Про войну…
Заморгала Ленка, портфель двумя руками взяла.
— А уроки?
— Эх ты! Цаца. Как отличница. Боишься? Люблю про войну, — говорит Колька.
— Неинтересно про войну, Коля.
— Чего ты понимаешь! Тебе про кукол надо.
У кинотеатра Ленка стоит в сторонке, пока Колька достает билеты, портфель под полу прячет.
Звонок. Зашли в зал. Сели в первом ряду. Ждут, когда вспыхнет экран и начнется война.
Крепкий пучок света проколол черноту, ударил в белое полотно и загорелся крупно: «Два бойца».
Колька сопит, подается вперед, шепчет:
— Здорово!
Ему хочется побежать по косому лучу света туда, на экран, вспрыгнуть на танк, закричать во все горло: «Ура-аа…» и чтоб кругом все гремело. Но картина вдруг обрывается и становится разом тихо и темно, и он, заложив пальцы в рот, пронзительно свистит и орет:
— Сапожники…
После душного зала на улице свежо и легко. Весело проносятся машины. Весело крутит милиционер палочкой, и свисток у него веселый. А Ленке грустно, аккуратно ставит она ногу и глядит, какой след получается.
— А тот на папу похож.
— Который?
— Черный…
— У тебя новый отец будет.
— Как это так, Коля?
— Обыкновенно. Конфеты тебе носить будет всякие, шоколадные. На машине будет катать.
— Так не будет, — Ленка краснеет и шаг ускоряет, точно бежит от кого.
— Будет. На кино деньги даст, — усмехается Колька.
— А зачем он, новый отец, Коля?
— Надо, видать. Гвозди приколачивать.
— Врешь ты все…
— Вот дуреха. У матери спроси.
Дальше до самого дома идут молча, похрустывая снежком. Небо словно налито молоком, закипает пеной облаков.
Мутным пятном за крышами стоит слепое зимнее солнце.
Бросила Ленка портфель на диван. Принесла из сеней дров, затопила печь. Слушала, как потрескивает бойко лучина и шипят сырые поленья.
В глазах ее плясало пламя.
Она неподвижно, уперев локти в колени, глядела на огонь, ждала мать, думала.
Придет дядя Саша. Будет читать газеты. Конфеты принесет шоколадные. А у него нет медали. И пальто у него не такое, не старое, а с меховым воротником.
Мама платье красивое наденет. Она всегда в голубом платье, когда приходит дядя Саша. Над диваном висит ковер, и мама будет поглаживать его ладонью и тихо разговаривать. Ей хорошо, маме. Она улыбается, когда ей хорошо. Щеки у нее розовые и горячие. Однажды стакан выпал из ее рук и разбился. Мама порезала палец, и дядя Саша прижигал ранку йодом и старательно дул на мамин палец, как на одуванчик. Он испугался почему-то, дядя Саша, будто мама могла умереть. А потом они ушли в кино. Думали, что уснула. Думали, что не слышит ничего…
Желтые языки огня лижут заслонку. Если, не моргая, смотреть на угли, то они превращаются в большой подсолнух.
Ленка вдруг вспоминает, как отец пригибал длинный подсолнух и показывал Ленке пчелу. Это было в поле. Подсолнух рос один. Больше Ленка ничего не помнит — только подсолнух и пчелу. Подсолнух они сорвали, а пчелу спрятали в спичечный коробок. Ленка сидела на плечах отца и слушала, как звенит пчела. Ей было жалко пчелу.
А дядя Саша курит длинные папиросы. Он выдумывает машины. Он конструктор. У него и пальцы длинные, как папиросы. Он собирает марки. Обыкновенные, с конвертов. Он и Ленке приносил марки. А на что они ей — Кольке отдала.
В комнате лежит мохнатая дорожка. Дядя Саша ходит только по ней, словно боится ступить нечаянно на голый пол, осторожно ходит.
А вдруг он придет и спросит:
— Ленка, я буду твоим папой?
Стучат в дверь. Выбегает Ленка в сени.
— Кто?
— Открывай, салазки принес.
— Заходи, Коля.
— Вот еще. Выдумаешь. Бери салазки. Пойду.
— Погоди…
Ленка не глядит на Кольку, глядит на его валенки.
— Коль, а это хорошо, когда новый папа?
— Если не порет, хорошо. Меня порол.
— А ты?
— Я убег.
— Куда?
— На кудыкину гору, вот куда. К тетке убег… Ладно, пойду я. Марок больше не приносил?
— Нет.
— Тогда пойду. А ты все-таки погляди, может, найдешь. Я к тебе завтра зайду.
Вошла в комнату, выдвинула ящик тумбочки, пошарила рукой — нету писем. Медаль не звякнула.
Пусто стало в комнате.
Рванулась к вешалке, ухватилась за рукав отцовского пальто, сдернула его с гвоздя — встала посередине комнаты, обняв пальто руками, крепко, точно отнять кто мог.
Пальто слабо пахло нафталином и отцом.
Женька ступает босой ногой за порог, притворяет дверь и жмурится всем лицом от хлынувшего горячего воздуха и солнца, долго жмурится, просыпаясь, лохматит пятерней волосы и стоит, выставив острые локти, в отцовой майке и трусах.
— Чо голосишь… Кшш… — цыкает на петуха. — Вот ужо я тебя за ноги привяжу… То-то будет… Охрипнешь весь.
Раздумывает, с чего бы начать день, глядя на большой палец грязной ноги, оттопырив его кверху.
«Пойду к озеру — Чирок там, поди. Зинка спит. Проснется, реветь будет. Пускай поревет. Поставлю картошку варить — мать с вечера наказала, а потом к озеру. Зинка пусть ревет. Не высохнет. Привыкла… Дачники спят, и Мишка ихний спит. Вчера купались с Чирком, с дерева прыгали в воду. Раскачивались на суку и прыгали вниз головой в озеро. А Мишка сидел на берегу в трусах и ботинках, сопел, и удочка рядом с ним. Тоже — рыбак! Ему бы за материн подол держаться. Смотрел Мишка, смотрел и сказал вдруг: «Мальчики, как вам не стыдно… без трусов…» А у самого губы толстые и красные. Чирок удочку его выкинул в воду. Далеко выкинул, как надо. Пускай полазит. Рыбак в ботинках…»
— Без тру-уу-сов… — уже вслух тянет Женька, кривится лицом и хохочет, моет в кастрюле картошку.
Зинка спит и не слышит ничего. Она и не знает, что Женька вместе с Чирком уже на озере. Если б знала, заревела бы, и слез хватило на целый день.
Но вот она просыпается, потягивается и зовет капризно:
— Женька-аа… Женька-аа…
А в доме никого и нет, только картошка булькает на плите. Сбежал Женька. Дверь на крюк — и сбежал. Зинке хочется зареветь, да ведь Женьки нет, все равно никто не услышит. А в постели горячо и сонно. Она достает с окна куклу, кладет ее голову на руку и опять засыпает.
— Эй, засоня… Ишь, даже рот открыла. Вставай. Как дачница, все бы спать. Кур ступай покорми. — Женька сдергивает одеяло.
Обидно Зинке. Она свешивает с кровати ноги, прижимает к груди куклу и принимается плакать, жалостливо пуская слюни.
«Не встану никуда. Буду сидеть вот так и реветь, пока силов вовсе не останется и в глазах кругов цветных много не станет. И Женька уговаривать начнет…» — думает Зинка, и от этого голос ее громче и слез больше — по щекам текут и текут.
А Женька будто оглох. Выкладывает в тарелку картошку, на стол ставит, и с трусов у него вода капает на пол. Макает Женька картошку в соль, хрустит луком, вкусно хрустит, так, что Зинке и плакать больше не хочется. Она, словно нехотя, подбирается к стулу, залезает на него боком, всхлипывает тоненько.
— Ты куда? Помойся и кур покорми. Глаз-то не видать совсем. Одна вода… Ступай.
Зинка садится на пол, трясет коленками, захлебывается плачем.
— Скажу. Скажу ма-аа-ме…
— Скажи.
— Попорет тебя всего…
Высовывает острый язычок и сопит старательно, назло Женьке. Знает Зинка, что он терпеть не может, когда она сопит. А слезы ему нипочем.
— Ишь, как труба… А ну брось. Вот заставлю землю есть.
— Не заставишь. Попорет тебя мамка.
И Зинка отправляется умываться, шлепает ладонями по лицу, смывая слезы; потом кормит кур из корытца, прыгают они вокруг нее, клюют попусту землю, как слепые, а Зинка смеется и сыпет горстями пшено.
А когда ленивей и безразличней станут куры, вытирает ладони о траву и идет к столу, и тоже, как Женька, макает картошку в соль и хрустит луком, морщится от крепкого духу, глотает испуганно воздух, и глаза ее наливаются слезами.
А в дверях уже Чирок покачивается, улыбаясь беззубым ртом.
— Пойдем рыбачить. Вода нынче тихая. Пойдем, Женьк. Во здорово-то будет. Подлещиков натаскаем.
Женька глядит на Зинку. Куда с ней подеваешься. Ни дать ни взять — камень на руках. А на Кривом озере трава высокая по берегу, и глыбко, и коряжисто в озере, и тишь такая: плюнь — и вздрогнет вода, разбежится кругами. А поплавок ложится прямо, торчком и стоит, как палец, потом вдруг качнет самым кончиком и канет вниз — тяжелая рыба, понятное дело, из воды идет туго, хлеща хвостом и извиваясь. Такую и дачникам продать можно, и Зинке сластей купить, чтоб не ревела и чинненько по пятам ходила. Но до Кривого, считай, два часа ходу по самому солнцу, а матери Зинка столько нагородит, что и голодом заморил, и оплеух надавал, и таскал невесть по каким болотам — «аж ноги в крови».
— Чего сидишь? — спрашивает он Зинку. — Вкусная картошка?
— Вкусная.
— Пойдешь с нами?
— Куда?
— Ох, и расскажу я тебе тогда. Вот, чтоб меня крысы съели, расскажу. Вовек тебе не слыхать такого. Про Змея Горыныча…
— Слыхала уж.
— От кого?
— Сам ты и рассказывал.
Женька хмурится, звякает тарелкой.
— Это не про то вовсе… Пойдешь?
Зинка молчит, кулачки сжала, положила их аккуратно на стол и молчит. «Пускай поуговаривает. В лугах цветов много. Можно целый подол набрать. И щавелю много, кислого-кислого. В подол собирать буду, а потом весь и съем. А мамке все равно расскажу про Женьку. Все как есть, по самому порядку».
Но Женька и не думает уговаривать Зинку, выходит с Чирком во двор, и там шепчутся они, перемигиваются. Зинке очень любопытно, о чем это они — руки у них так и ныряют в карманы, выискивают что-то — может конфетку? Да нет, на пальцах у Женьки леска тонкая, слюнявит он ее во рту, на зуб пробует — крепка!
Опять шевелят губами, ругаются видать. Чирок напыжился весь и губы вытянул. «Рыжий, — ругает его Зинка, — как подсолнух. И уши круглые, как колеса».
А вдруг не возьмут ее никуда, закинут крюком дверь снаружи, и сиди здесь, хоть ревом изойди — кому какое дело до Зинки. Вот если б мать была дома, тогда б и Зинке хорошо стало, и не тревожно совсем. Каши бы они наварили и книжки читали про зверей всяких. И пусть страшно было бы от сказок — мать рядом.
— Жень, а Жень… — заикается даже Зинка. — Я пойду с вами. Картошки только возьми и хлеба.
— Оставайся. Все равно реветь будешь.
— Нет. У меня в глазах-то и слез нету. Пойду я. Возьми.
— Ладно.
Идут по деревне. Зинка сзади, в трех шагах от Женьки с Чирком. Шибко идут, пыль обжигает ноги. У Женьки в руках узелок и больше ничего, даже удочек нет. Смешно! Пошли по рыбу, а чем ловить не взяли. Зинке и не надо знать — куда и как? Шагай и только, а то, что пить хочется, им наплевать на это.
По узкой тропе обходят озеро, а дальше бредут без тропы по высокой траве. Зинка совсем утонула, одна макушка виднеется, чуть пригнись — и нет тебя, трава кругом да небо светлое, большое.
Зинка наколола ногу, вскрикнула, села в траву.
— Дальше не пойду… Домой хочу.
— Ну и сиди. Змея к тебе приползет. Черная.
Уходят Женька с Чирком, только трава шуршит.
«Лягу и умру, — думает про себя Зинка. — Вот закрою глаза и умру и мамку больше не увижу. А в траве мягко и тихо, и змей нет». — Вскакивает, кричит, сколько голоса есть, отбиваясь от высокой травы.
— Женька-аа…
И столько страху в ее крике и круглых глазах, что Женька берет ее за руку и шаг убавляет.
Собирают пучки дикого лука, сбивают синие головки и, усевшись подле рощи, жуют, выбирая стрелки, сладкие и прямые. А Зинка щавель ест. Кисло во рту, вяжет язык. Она причмокивает губами, сведя низко брови, как будто дело творит великое.
Небо кучно уплывает облаками. Пригибая траву, бежит ветер, расчесывает рощу. В лугах он теплый и зеленый, как листья. На воде голубой и прохладный, озерный ветер. Женька знает, какой у ветра цвет и запах. Ветер пахнет ягодой в лесу, грибами в березняке, солнцем на поляне, травой в лугах и рыбой на озере.
Чирок улыбается, а зубов в улыбке мало.
— Люблю лук есть.
— То-то и видать. Ты с бабкой спишь, что ли? Зубы-то тю-тю… Иль от лука, может?
Чирок поджимает губы и, наклонив голову, сплевывает в сторону.
— Мать говорит, вырастут… А без них лучше. Знаешь, как свистеть можно.
Он подбирается весь, словно прыгать собрался, и издает долгий, тонкий свист. Зинка затыкает пальцами уши, щурится и визжит.
— Здорово! Как это ты? Мне бы так. — Женька краснеет, облизывает губы. — Здорово…
— У тебя не выйдет. Надо, чтоб зубов не было… С зубами чего там… — И важно так поднимается Чирок с травы, отряхивает трусы.
— Пошли… Близко, должно быть.
Солнце идет над лугами, — точно окунаешься в него.
А весной нет лугов — вода кругом. Высокая вода стоит у деревни, темная, мутная.
Сойдет вода, высохнет земля — и уже птицам свистеть в траве и щуке разрывать чистую гладь озера.
— Жень, скоро?
— Чего слюни пускаешь? Сказывал, чтоб дома сидела. Вытри нос.
Женька шагает, высоко поднимая ноги, и совсем не глядит в сторону Зинки. Кустарник плотный, низкий, колючий.
Чирок посвистывает, не разводя губ, и получается смешно, будто носом свистит, и улыбается.
— Мы тебя не возьмем больше с собой. Одни слезы от тебя. Как барышня… — подзадоривает Чирок.
Зинка молчит, назло молчит и даже головы не повернет.
«Домой придем, мамке нажалуюсь. Все-все обскажу как ни на есть. И про то, как Женька червей ворует в огороде бабки Насти, и про то, как курят они в старой бане. И про Чирка скажу». Зинка хочет вспомнить, что же Чирок не так сделал, да не вспоминается. Она вытирает аккуратно нос подолом и решает: «Расскажу, какой он рыжий, даже собаки на него лают».
Женька вдруг приседает, отгибает куст и кричит:
— Вот она… Ух! — Заходит в воду. — Теплая.
Зинке все равно, о чем говорят Женька с Чирком. Вода как вода, зеленая только. Вроде бы грязная лужа, а называют бакалдой. Выдумывают они все.
Ложится в траву Зинка, узелок развязывает и посыпает хлеб солью. А Женька с Чирком ходят по воде медленно и тихо, ногами тревожат дно. Мутнеет бакалда — одна грязь, а не вода. Пригибаются, глазами что-то ищут. Вдруг Женька ладони сложил ковшиком, повел под водой и выдернул разом руки. Вскрикнула Зинка — рыба извивается в руках у Женьки, хорошая рыба, щуренок. Забегала Зинка у воды.
— Кидай, Жень… Кидай…
Ловит рыбу в траве, пальцы склизкие, а Женька грозит кулаком и на губы показывает — молчи! Отвернулась Зинка, стала рыбу обкладывать травой, чтоб не высохла, а тут прямо ей в руки летит другой щуренок, длинный и глаза вытаращенные.
А когда сбилась Зинка со счета, сколько рыбы в траве, вылезли из воды Женька с Чирком, растянулись рядом с Зинкой в теньке, только ноги выставили на солнце, и хлеб стали есть.
— Домой придем, жареху сделаем.
Женька отгоняет мух от лица, лениво, словно со сна, говорит:
— На Горелом русалки водются. Красивые. Волосы по спине, как трава. — Приподнимается на локтях. — Не вру… — Щелкает ногтем о зуб, хлопает ладонью по груди. — На свету не видать их. Вот ежели ночью. Они на дне лежат. Там у них дома свои, окошки всякие… Я вот рыбу вчера ловил, ну прямо-таки гладко кругом было. И вдруг вода как подымется да пойдет кругами, и ветру много стало. Это они… Русалки. Танцуют, и вода над ними ходит. Я, понятное дело, гляжу во все глаза и вижу волосы промеж кругов вылазят… тонкие, длинные. Не вру… сам видел волосы те… Вроде бы, как золотые. Какая тут рыба. Нету рыбалки никакой… А вот бабка Настя, что у конюшни живет и очки ниткой все обматывает, она сказывала, сама видела их. Это нынче она стекла на глаза надевает, а тогда нет… Пошли они это с дядькой Пашей сено косить… Чего зубы кажешь! Нет у тебя их вовсе… Не веришь, уши травой заткни.
Чирок не обижается и смотрит веселыми глазами.
— Сказывай дальше.
— Давай, Жень, давай.
— Ночь подошла. Легли они в сено. Дядька Паша захрапел, даже трава зашевелилась. А бабка Настя глядит, из воды вылазят русалки, взялись за руки и по берегу пошли. Страшно небось… Закричала бабка Настя, они и поплюхались в воду, а дядька Паша все равно храпит. Во как!
— Пымать бы их.
— Куда… Они знаешь какие спугнутые.
— Бреднем. Айда, Жень, попробуем?
Зинка не шелохнется, застыла глазами на Женьке, страшно ей. Молчит и посапывает тихонько.
— Твой бредень починяем и выловим хоть одну. Давай, Жень?
— Забоишься в воду-то лезть.
— Не-е.
— Давай к завтрему бредень сделаем. Суровых ниток только нету.
— У меня есть, — чуть не задохнулась Зинка. — Я дам.
Возвращались ходко.
Обдумывали про себя затею. Не переговаривались даже.
А когда пришли домой, выволокли бредень — щупали, растягивали, считали шагами длину.
Зинка прыгала вокруг, хвастала:
— А нитки-то я вам дала. Чего бы вы делали без меня…
Потом вдруг притихла, с серьезным лицом сидела над бреднем, думала:
«А если не возьмут? С них станется. Встанут чуть свет и улизнут. Обманщики бессовестные. Всегда так: наобещают, выманят чего-нибудь, а сами смеются потом. Русалку поймают, большую, с хвостом, с золотыми волосами. Вот и не глядят даже, будто пустое место заместо Зинки, знай нитки вяжут. Не возьмут».
Зинка толкает Чирка в бок, показывает ему язык и кричит:
— Беззубый! Беззубый!
Чирок дергает ее за жидкую косичку, щиплет и гогочет громко — даже петух отскакивает в сторону.
И Зинка опять принимается реветь.
Много слез скопилось за день. Все выльет. Скоро мать придет с работы, можно до самой до мамы реветь. Зинку не проведешь. Эти бесстыжие уйдут завтра без нее за русалкой. Ее нитками починят бредень и уйдут. И ревет она жалобно, выпячивая губы, пуская пузырями слюни, до цветных кругов в глазах.
А Женька знай помалкивает и вяжет дыры.
— Ма…а…ма… — кричит Зинка, летит навстречу матери, цепляется за ее подол и, воинственно надув щеки, проходит мимо бредня, Чирка и Женьки.
…А когда тихо станет в избе, черно за окном и вкусно запахнет молоком и хлебом на печи, когда Женьки еще нет дома, а пора укладываться спать, — Зинка вдруг, сбиваясь, горячим шепотом начинает рассказывать матери про то, как Женька ворует червей в огороде бабки Насти, про то, как они курят в старой бане из газеты, про то, какой Чирок рыжий, даже все собаки на него лают, и, наконец, совсем на ухо, со страшными глазами ябедничает матери про русалку.
Фонари мутные, слабые, как старые глаза, стоят обочь дороги. Переулок подбирается к театру тощими, выхлестанными ветром липами, лепится горбатыми сугробами.
Тихо.
Набежит ветер, поднимет снег, замутит воздух, словно кто-то большой, широкий, в белом халате пронесется мимо темных домов, шелестя по стеклам и ударяя в замкнутые двери.
Опять тихо.
Только подле круглых фонарей редкой молью пролетит снег, вспыхнув на свету.
Зима стоит скверная, с сухим снегом, частыми скучными вьюгами и молочным холодным небом…
У Верки маленькое личико и длинные ноги. Спит она на узкой кровати, укрывшись одеялом. Зеленоватый свет от фонаря мелкими пятнами падает из окна прямо на ее постель, и вся она будто осыпана листьями. Когда Верка сжимается в зябкий комочек, подбирая под себя одеяло, листья словно шевелятся и шуршат.
Ей снится красивый, легкий сон. Снится, то обрываясь, как тонкая нить, то всплывая, короткий, но всю ночь одинаковый. Будто она кружится, вскинув и выгнув назад, как крылья, руки, на желтом пятачке света, падает, клоня низко голову, и на ней юбочка веером и белые туфельки, и тонко поют скрипки, и на нее смотрит, не мигая, черный зал одним громадным круглым зрачком.
Верка — лебедь. Она улыбается, и ей подносят цветы. Она оправляет кончиками пальцев юбочку. За ее спиной тяжело опускается красный занавес, и она остается, тоненькая, на жарко вспыхивающем свету, и ей кажется, что ноги у нее очень длинные и некрасивые.
— Верка, вставай… Слышь, вставай. — Мать гладит ее по щеке, а там, во сне, Верке чудится, что она уходит в занавес, окунаясь горячим лицом в красный бархат.
— Вставай, Верка, — уже ближе голос матери.
Верка открывает глаза, испуганные, чистые — точно и не спала вовсе, раскидывает руки, и так не хочется уходить из сна, что она снова сквозь сощуренные ресницы глядит в него, но уже не видит ни юбочки, ни белых туфелек, ни черного зала.
На низком потолке золотым кружком горит лампочка.
Мать в плотном платке по самые глаза, сером платке, отчего и комната сереет, и за окном скучно, снежно.
Всякий день начинается так.
Верка, шлепая босыми ногами, поеживаясь, идет к рукомойнику, снимает майку и плещется ледяной водой. Круто, по-отцовски работая руками, растирает грудь ладонями крест-накрест, задыхаясь от свежести, тараща глаза. Ох, и обжигает вода. Струится по острым, маленьким, словно вспухшим за ночь грудям, колючими брызгами впиваясь в кожу. Размахивает Верка жестким полотенцем, краснеет лицом, подпрыгивает.
Еще и утра нет. Синий снег по стеклам.
Сидят вдвоем с матерью у дымящихся тарелок. Молчат. В углу, сладко обнявшись, спят Роза с Анкой — меньшие. Сплели тонкие руки, будто играют там, во сне. Хорошо играют — голова к голове, и губы вздрагивают.
Верка закутывается в платок, надевает ватник, валенки и становится вровень с матерью, спина только прямее и лицо белее.
В сенцах забирают лопаты и хрустят по снегу, обе одинаковые — угластые платки на глаза, рукавицы широкие с оттопыренными пальцами. У матери след глубже, а Верка по верху гладит ногами, точно боится, что там, под снегом, кто-то живой есть.
Заходят навстречу друг к другу и гребут снег, поначалу легонько, приноравливаясь, потом тяжелее налегая на лопаты. Загребается снег в свежие рыхлые сугробы.
Горячеют губы. Иней ложится на волосы, ресницы, платки.
Выбегают в проулок машины, сонные, с непротертыми стеклами. Приминают снег, отфыркиваются, намыливая колеса белой пеной, и дальше бегут, ровнее дыша, по гладкому следу.
— Отдохнем, мама…
Стоят, опершись на лопаты, спокойно глядя в улицу. На чистом снегу и лица чище.
Был отец у Верки, кряжистый, веселый.
Придет с работы, скинет замасленную рубаху, по коленям погладит, языком прищелкнет:
— Станцуем, доченька…
И так светло становится в доме, бойко по окошкам занавески раздувает ветер, влетает кубарем посередь избы затевать невидимую пляску. Отец присядет на короткие ноги, улыбнется, раскинет руки, будто обнимать кого собрался, и поплывет тяжелый, волосы ко лбу, глаза поблескивают. А Верка вкруг него ходит на цыпочках, легкая, вся из воздуха, горит пол под ногами, вытягивается Верка вверх, жмурится, пьянеет, клонится как травинка к косматой голове отца — вот-вот переломится в поясе. А он знай выделывает колена, задыхаясь.
Потом с маху усядутся рядышком на пол, обнимет отец Верку большими руками, лицом в грудь его уткнется дочь и тихо рассмеется. А сердце отца колотится прямо в щеку, и от рук его пахнет машинным маслом.
— Отдам я тебя на балерину учиться. Ох, хочу я тебя балериной видеть. Чего ж не отдать? В концертах плясать будешь. Вся земля тебя глядеть будет… Ноги вот только длинноваты. Ну да это ничего вроде. К лучшему…
И вдруг поднимается с пола, вытирает ладони о штаны и садится к столу ужинать.
А Верка словно к небу поднялась.
Выбежит на улицу — и ну лететь по ветру за деревню, где свету и простора больше и глаз чужих нету вовсе. И пойдет мелким птичьим шагом по теплой траве, забьется, как волна ночью, неслышно, платьице раскидывая, потом упадет лицом в траву, вдыхая запах земли, затихнет. Перевернется на спину, глядит, щурясь, в далекое небо. Облака идут высокие, легкие. Синь стелется безудержная, глыбкая. «Вправду отец сказал, балериной буду. Вправду…» — думает Верка. Разглядывает свои длинные тонкие ноги, поглаживает ладошками.
«Вся земля меня смотреть будет…»
Вскочит, дико глянет — и ну дальше по цветам к Волге.
Для большой мечты мира мало.
Для большой мечты света много надо.
Назад возвращается потихоньку. Метет ногами пыль.
— Глянь, журавль идет. Эй, жу-ра-а-авль… — кричат мальчишки длинноногой Верке. Посвистывают и кричат. Покажет им язык Верка, засмеется звонко, хорошо, встряхнет головой:
— Чирки вы. Сопли наружу.
И примется бежать по горячей пыльной дороге.
А мальчишки заулюлюкают, надуются воинственно и примолкнут.
Умчится Верка в лес, в глубокие чащи с птичьим писком, вздохами, пересвистами, слушает, как ветер бежит по листьям неведомо куда, шуршащий, теплый. Хрустнет ветка под ногой, и сразу будто зашумит, зашепчется лес, уронит птиц с веток, аукнет далеко, и уже нет заколдованной тишины.
Задохнется Верка от необъяснимой жути и светлой радости, выбежит на поляну, осмотрится, и опять начнется танец. Точно переломятся руки Верки, закинется голова назад, волосы вспыхнут солнечным светом, и чудится Верке, что из кустов звери на нее глядят завороженные, незлые — весь лес глядит и поскрипывает соснами, и покачивает на тонких ветках птиц.
Притихнув, усядется на замшелый пень, переведет дух, крикнет в лес:
— Эээ… эй! — И чутким ухом ловит далекое круглое эхо.
Однажды в воскресный день взял отец Верку за руку и повел на станцию. Сели они в зеленый вагон и поехали в город смотреть «спектакль», как сказал отец.
Спектакль… От этого яркого слова першило в горле, и в груди точно солнце было. И тесно стягивало платье в поясу, и ботинки хрустели, как сахар.
Когда в зале погас свет и красным блестящим огнем вспыхнул занавес и пополз медленно вверх, — открылось чудо. Верка не слышала ни музыки, — никого не слышала. Ей не хватало воздуху. Она вся была глазами, жадными, вбирающими волшебный мир сказки. Она даже не поняла, о чем рассказывала сказка. Она плакала. Она тоже была там, где так красиво умирал лебедь.
Ей казалось, что лебедь умирал, и было почему-то жалко себя.
А когда зажегся ослепительный свет, отец сказал:
— Вот дуреха… Чего ревешь-то? Куда же мы с эдакими глазами…
— Лебедь умер?
— Нет.
— Умер…
И Верка опять заплакала.
Вечером у изгороди, вытянув босые ноги, Верка рассказывала Розе с Анкой о лебеде и о городе.
Первая звезда вышла на небо, случайная и бледная.
Анка, не моргая, выпятив губы, слушала и часто проводила рукой по волосам, приглаживая слюнями мелкие кудряшки. Ей хотелось быть большой и красивой и тоже поехать в город, в «спектакль», и рассказывать, как Верка, длинно и со словами особенными, как во всех сказках.
Роза ковыряла в земле палочкой и пускала слюни. Говорить она еще не умела.
Отец утонул в прошлом году.
Осыпался под ногами песок у Верки. Волга текла величественная и гладкая. Бежала Верка сколько было сил. Прямо у воды вверх корнями торчал пень. На нем висели брюки отца, и с них капала вода. А рядом в песок зарылись ботинки с кривыми высохшими носами.
У изгороди на корточках сидели бабы и тихо говорили.
Отец лежал на доске, закрытый марлей, прилипшей к телу. Лица не было видно. Верка видела только скрюченные пальцы ног с желтыми ногтями. Мать сидела около отца, терла опухшие, уже бесслезные глаза и трогала под марлей грудь отца.
— Чо щупаешь-то… Коли живой был, дышал бы. Мертвое дело, — сказал бакенщик дядя Федор, очищая с ладоней землю.
Верка тоже присела было подле отца, вскрикнула и полетела назад по берегу, бросая по ветру руки, словно пританцовывала на лету. Страшно было Верке.
Переговаривались бабы у ограды, руками показывали: дескать, плохо с Веркой, умом отлетела к богу, — крестились поспешно.
До самого снега пролежала Верка в постели, горячая, с крупным потом по ночам. Ни с кем не говорила, только думала, устремив неподвижные глаза в потолок.
«Отдам тебя на балерину учиться. Вся земля тебя глядеть будет», — слышалось Верке, стонала она в жарком бреду, и опять ни слова. «Отнял бог язык», — сказывала Ксения, бабка ученая, с важным лицом и мокрыми губами.
Пришептывала Ксения и в угол, и в стены, и крестилась будто одним пальцем, нехотя.
А Верка слушала ее, вздрагивала и наконец выпалила:
— Уйди… Уйди…
А бабка и обрадовалась, довольная ужала губы, сморщила в затаенном смешке маленький лобик, завязала узел платка на шее и твердо ступила за дверь.
Глупая бабка Ксения думала, что она спугнула хворь.
А ночью просила Верка мать:
— Уедем, уедем. Темно здесь. Боязно больно. Страшная бабка, все бога поминает, а его и нет. Уедем, мама.
И вправду уехали. Продали дом и корову, тепло закутали меньших — Розу с Анкой, погрузились в машину и до самого города по ровному снегу, считай, верст тридцать гнали, жмурясь от солнечного блеска вокруг.
Сгребают лопатами снег. Струйка пара висит у губ, как рожок.
— Мам, а мам? А больше у нас папки не будет?
— Нет.
У матери брови мягкие, всегда спокойные, даже когда сердится. Таких ни у кого нет. И глаза под ними узкие, светлые. Иней лежит на бровях.
Мать загребает широко, свободно, словно не снег, а лебяжий пух на большой лопате. А Верка поспешает чуть-чуть, выдохлась уже.
— Мам, я завтра в школу не пойду. Давай пилить дрова будем. А на деньги платье тебе купим. Я видела такое красивое, все в цветах Много цветов, как на лугу.
— Ты отдохни. Замаялась поди. Я одна управлюсь, — отвечает мать.
— Не… я не устала. Я вырасту скоро. Мало осталось. Совсем мало. Тогда мы не будем улицу мести. Есть ведь машины такие. Пыль собирают и снег тоже. Сами собирают, и никого не надо… А я работать пойду на завод.
Верке хочется сказать матери еще об одном, о самом главном, сказать одним духом. Но слова будто замерзли на губах и никак сорваться не могут, такие они тяжелые: «хочу на балерину учиться».
Нет, не скажет Верка, хоть пропади все пропадом. Есть еще Роза с Анкой — меньшие, носы у них еще мокрые. Вот когда высохнут, тогда и скажет Верка:
— Я хочу на балерину учиться…
Поставили в сенцах лопаты, принесли по охапке дров. А когда завелся огонь в печи, схватила Верка бидон за ручку, накрутила на пальцы сетку.
— Я за молоком, мам… И хлеба тоже нет.
Меньшие, Роза с Анкой, как птенцы, к огню жмутся — холодно в доме.
— Велка, ты мне обещала сказку лассказать пло лебедя, — затянула Анка.
Некогда Верке. Выпорхнула снова на снег, и в магазин скорей. Что с того, что руки ломит, в ушах звон.
Пройдет, не такое было.
А вернется, полистает учебники — и в школу. Отдыхает Верка в школе. Положит голову на руки и задремлет.
Верка ждет вечера.
Ждет его весь день в неясном напряжении.
Зажгутся фонари, рассыпав вокруг столбов желтые круги. Заспешат люди к театру по расчищенному утром проулку, важно так ступая ногами по льду.
Верка стоит в сторонке, глядит, как заходят люди в распахнутые двери подъездов на горячий свет. Манит и ее туда, где лампочек много и духами пахнет. Долго стоит Верка, захолодавшие пальцы сцепив в кулачки, пока совсем никого не останется у театра.
Придет в дом, попьет чаю, посидит в ногах у спящих Розы с Анкой и сама, укрывшись плотно одеялом, засыпает и видит красивый и всегда одинаковый сон.
Юбочка веером на Верке, белые туфельки, и смотрит на нее, не мигая, зал одним громадным черным зрачком.
Дворик наш небольшой. Всего три домика, усевшихся напротив друг друга, блестя стеклами. В глубине стоит столик на одной ножке. Вечерами на нем стукают в домино, а днем чистят рыбу и стирают белье. Дома старенькие, покосившиеся и низкие. Зимой, занесенные снегом, они горбатятся, дымят трубами, уронив на сугробы мягкие лапы желтого света. А летом, выцветшие и серенькие, они напоминают пыльные декорации, ненужно сваленные за кулисами.
Я сижу на камнях и жду Риту. Сегодня я ей скажу, что люблю ее. Она войдет в прохладные сени, я возьму ее за плечи и… В доме будет тихо и солнечно.
Слепое солнце исступленно жарит. Неподалеку от меня на скамеечке усаживается дед. Очень старый дед. У него редкие седенькие волосы и маленькие голубые глаза. Он смотрит всегда чисто и ласково.
— Греемся? — довольно щурится дед.
— Греемся! — подтверждаю я.
О, это странный, задиристый дед. Чтоб как-то забыться от старости, он ведет длинные одинаковые разговоры о погоде, о последних известиях, о своей болезни — ворчит, покрякивает, свертывает табачок, угощает и улыбается как сказочник, таинственно и непонятно.
— В доме-то сыро? — спрашивает он.
— Сухо.
— И у меня сухо. Скоро, поди, снесут нас. Домище поставят. Каменный, с балконами. Выйдешь этак, папиросочку закуришь и сам вроде бы как новый…
Оттого ли, что жарко, говорить не хочется. Я смотрю в небо, где спокойно и кучно плывут облака, и, чтобы скоротать время, начинаю складывать их медленную игру в рассказ. Так мы делали в детстве. Но тогда это было серьезно и даже страшно от появляющихся невесть откуда белых замков, королей и ведьм.
А сейчас… Громадные снежные валуны плывут и плывут. Одинаковые, пронизанные солнцем. Скучно глядеть на них.
Я вспоминаю, как вот здесь же, на крупных камнях, мы сидели с Аленкой, внучкой деда, как она, широко округлив глаза, выдумывала такое, что колючей становилась рубаха, прилипая к спине.
Аленка возбужденно взмахивала рукой, будто раздвигая занавес, и небо оживало. Облака перерождались в сказочные образы, а сама Аленка в необыкновенную девочку.
— Ты как королева, — запинаясь, сказал я ей как-то.
У нее даже уши покраснели.
Аленка появилась у нас во дворе тоненькая, с косичками, в синенькой юбочке, прижимая к груди куклу. Дед держал ее за руку, насупленный и праздничный. А ближе к вечеру, когда она снова показалась уже без деда, мы с Мишкой подошли к ней и начали задираться.
— Ты чья такая?
— Дедушкина.
— А вот и не ври, — Мишка дернул ее за косичку. Аленка быстро заморгала и чуть отступила в сторону.
— Ты в войну играешь?
— Нет…
— Научим, — Мишка снова было потянулся к косичке, но Аленка отпрыгнула еще дальше и показала ему язык.
Нас занимала Аленкина рука. Она ею почти не двигала и носила бережно, согнув навсегда в локте. Однажды Мишка спросил ее:
— А ты почему в перчатке?.. Или холодно?
— Нужно…
Мишка приблизился к Аленке и важно ткнул острым пальцем в руку. Его белесые брови поползли вверх, и он протянул:
— Деревянная…
Аленка вдруг закрыла лицо рукой и убежала в дом.
Я побил тогда Мишку. Крепко побил…
— Ты чего, оглох? — недовольно крякает дед. — Крышу-то перестилать будете? Или так, опять на авось? Я вчера ругался с домоуправом. Говорю: «Помойку чини. Я что тебе, говорю, на старости лет нюхать этакую пакость должен? Что ни весна — аромат в окна. Бесстыдник!» Послушал и ушел. Смирненький, а бездельник. Прямо куропатка…
Я не понимаю, почему именно куропатка, но старательно киваю головой — нельзя не кивать: дед зорко следит за мной маленькими быстрыми глазами.
— Ну и погодка. Ослепенье. Кури?
Дед подходит ко мне и усаживается рядом. Табак его крепок, как и жилистые руки. И сам дед сбит прочно, умно и красиво.
— Ты чего же молчишь? Думаешь — старый, так и голову воротить? Шустрый ты, Юрок.
— Да нет, дедушка. Это вы зря так. Просто жарко, вот и молчу.
— Ждешь, что ль, кого?
— Никого не жду.
— Плохо. Вот с Аленкой…
Он чмокает губами и лохматит пальцами бородку.
А облака идут, ровно застилая край неба. И там, где они обрываются, нестерпимо жарит солнце и кажется, вот-вот оно сорвется — настолько легка синь и неудержимо прозрачен воздух.
— Ждешь, знаю. Я, брат, все вижу. По мели ходишь, чтобы не замочиться. Знаю…
Скрипнула калитка. Дед встрепенулся и воровато раздавил каблуком цигарку. Хитренькая виноватая улыбка вздрогнула на его губах.
Аленка весело подбежала к нам и поставила деду в ноги сетку.
— Устала… Опять куришь? Здравствуй, Юра… Видела. Спрятал. Не любите вы, дедушка, меня, потому и делаете так. Это ты ему, Юра, удружил?
Дед сидит, аккуратненько сложив на коленях руки, и рассматривает башмаки.
— А день какой, Аленка… Солнышко…
— Ты мне зубы не заговаривай.
Аленка в жакете, черном и тесном. Я подумал, с какой радостью она скинет его и останется в легкой блузке, едва только переступит порог дома и сядет с дедом пить чай, открыто положив неподвижную руку на скатерть. Словно услышав мои мысли, она говорит:
— Пойдемте чай пить. С вареньем.
— Спасибо, Аленка.
Она покусывает кончик косы, переброшенной на грудь, и как-то неловко отводит за спину несгибающуюся руку. Дед тяжело поднимается с камней.
— Гнушаешься, значит? Дела? Эх, ветер ты… Пойдем, Аленка.
Я смотрю, как Аленка долго возится с замком, а дед переступает с ноги на ногу, нетерпеливый и седой.
И тут, случайно взглянув на калитку, я вижу Риту. Она в прозрачной кофточке, сияющая, словно нарочно проходит мимо Аленки, близко-близко, скользя по ней глазами. Аленка удивленно встречает ее беглый взгляд и рывком распахивает дверь.
— Ты что-то заскучал, Юрик. А это кто? Какая-то угловатая, черная.
— Аленка, — машинально отвечаю я.
— У нее красивая коса…
— Да…
Я все еще вижу Аленку, ее глаза, устремленные на Риту. В них была горечь, или мне показалось… И еще что-то.
— Ты меня ждал, Юрик?
— Да… Ты знаешь, хорошо двигать руками…
— С чего это ты вдруг?
— Двумя руками укладывать волосы. Чай пить двумя руками. Хорошо, правда?
— Я не понимаю.
Беспричинная злость поднимается во мне. Я сдерживаю себя.
— Ты любишь облака, Рита?
— Что с тобой? Откуда эти странные вопросы? Ты меня звал — я пришла. К тебе пришла.
— Извини. Я долго ждал и думал. Много думал. И поэтому ты не понимаешь меня. Это случается со всяким. Иногда.
Я взял Риту за руку, и мы вошли в дом. Я был взволнован.
— Я на минуту, Юрик… Я пойду. Скоро…
— Я провожу тебя.
Мы стояли посредине комнаты и молчали Я старался улыбнуться, но не получалось.
Висел палящий, сухой зной, когда мы вышли. В воздухе будто застыли горячие солнечные брызги. Облака горели каким-то сквозным незатухающим светом и, причудливо сгрудившись, плыли далеко-далеко. Под ними черными быстрыми точками мелькали ласточки.
Я глядел на облака и думал об Аленке…
Каждое утро я усаживаюсь в вечно сырую дырявую лодчонку и плыву к черным корягам. Поплавки мирно стоят на синей воде. Поднимается солнце. Вода светится где-то на глубине таинственно и холодно. Она едва-едва набегает на вздернувшийся, как рука утопающего, сук. Я проклинаю ее безмятежность. Я хочу, чтоб она бунтовала, ярилась. Я тоскую по морю.
…Отец мой был рыбаком. (У меня навсегда остался во рту горьковатый привкус рыбы.) Он надевал измятую шляпу, высокие сапоги и выходил в море, а мы с матерью вечером шли к длинной, изъеденной солью доске, лежащей намертво на воде, и ждали отца.
Отец вылезал на берег в мокром, блестящем от капель плаще и, погладив себя по щекам, улыбался матери.
Домик наш весело стоял на обрыве. Когда был сильный низовой ветер, казалось, у окна стонала волна. Стекло звенело, а прямо у моей подушки равнодушно пел сверчок. Отец говорил, что он жует обертки из-под конфет. А в доме конфет не было.
Я спал в теплом углу на деревянной кровати. За перегородкой долго горел свет. Отец читал матери стихи Пушкина.
Он читал их нараспев, каждый раз перед сном.
Как-то утром я спросил его, кто такой Пушкин. Отец сказал:
— Поэт…
Я понял, это большое слово, как море. И когда за отцом хлопнула шумно дверь, я взял книгу в руки и начал листать. От нее пахло рыбой и табаком.
Я знал буквы — им меня обучил отец. Я тогда удивлялся чудесам: буквы сплетались в слова. Это было непостижимо, радостно и празднично.
Я принялся читать.
Буквы упирались, я их мучительно связывал и жадно перечитывал слово, пытаясь осмыслить его необыкновенность.
Я помню, отец однажды сказал, положив узловатую руку мне на голову:
— Море, оно поет. Его надо уметь слушать…
С тех пор я вслушивался в шорохи волн, но песни не было.
И вдруг… Растягивая слова вслух, я услышал. Каким-то легким напевом волн дохнули на меня эти непонятные слова:
Я их шептал губами. И не веря своему открытию, сбежал к морю и прилег ухом к гальке.
Море пело:
Я даже подумал, что вот здесь, на гладкой гальке у крутого камня сидел Пушкин и слушал песню моря. Глаза у него были черные и руки, как у отца, со вздувшимися венами.
…Море перекатывало крепкие волны. Ветер путался в волосах. В воздухе стоял особенный шум. Я поглядел на море. Припадая к жуткой воде, по небу шли рваные тучи. Они были похожи на огромных птиц, распластавших израненные крылья.
А отец ушел в море.
Мне стало страшно. Я вбежал в дом и уткнулся лицом в мамину юбку. От нее сладко пахнуло печеным хлебом.
— Мама, папку-то забьет волна…
В два окна низко надвигалось небо. Темень наползала легко, как сон в лихорадку.
— Мам, как же… А?
— Ничего, сына… ничего, — говорила мать мне прямо в ухо.
У меня навертывались слезы. Я цепко держал материн подол, будто в нем осталось спасение отца. Мы вышли на обрыв. Мамины волосы разметались по ветру. Она что-то шептала. Мы смотрели далеко в море, где пьяно ходила волна, и казалось, стоит ей только добежать до нас, и она разобьет в пыль берег и легкой веткой сбросит с обрыва дом.
— Смотри, отец! — закричала мать.
На могучем хребте волны бился баркас. Он то срывался вниз под волну, то снова показывался уже ближе, но его оттаскивало назад и опять выносило на сильную волну.
Когда баркас со скрежетом вполз на камни и вода, вспениваясь, ушла, чтоб снова ударить в берег, я с криком бросился к отцу. Он стиснул мое плечо. Он не смотрел на меня. Его глаза, сузившиеся, зорко горели огнем бунтовавшего моря.
— Во! Здорово… А, сынок? Поет… Силища-то…
Я таким его не видел. Он стоял чужой. Он был еще там, в море. Он не любил ни меня, ни мать. Он любил море.
Я опустил голову и побрел по тропе к дому. Я хотел умереть. «Назло уйду и брошусь со скалы», — решил я. Мать выплачет глаза, а отец будет глядеть в море и, блестя глазами, говорить:
— Во! Здорово… Поет…
Я ненавидел его.
Но когда сели за круглый покачивающийся стол и в самоваре зарокотал кипяток, я снова стал маленьким, и никудышные мои угрозы исчезли.
Мать перевязывала отцу руку. Рана была глубокая, с оборванной по краям кожей. Отец морщился и сквозь зубы цедил:
— Я тебя, Лешка, в город повезу. Много конфет куплю.
— Я не люблю конфет… Это сверчок… — Я не договорил, я врал, а отец не терпел лжи. Он сидел жесткий и сухой. Он молчал. У него были черные кудрявые волосы. Раз в месяц мать их безжалостно подрезала ржавыми ножницами, складывая в улыбку губы.
У меня с приездом отца не ладилось настроение. Я подошел к полке, взял стихи Пушкина и, слюнявя пальцы, быстро залистал страницы. Бумага шуршала, Я знал, отец строго-настрого запретил пачкать книгу. Но мной овладела упрямая злость.
Я уселся напротив отца и, смачно облизывая пальцы, нарочито весело перебрасывал желтые листы.
Отец молча наблюдал за мной. Темные колючие зрачки его не двигались. Он даже не моргал.
— Закрой книгу, — вдруг тихо сказал он.
Я покорно, с испугом поглядел ему в глаза и медленно положил книгу на стол.
— Ты злой, Алексей… да и трус, кажется. Отправляйся спать.
Я думал, что лопну от обиды. Я прямо, с вызовом застыл глазами на лице отца. По его щекам тянулись резкие морщины. Он уже старел, мой отец.
Толкнув плечом дверь, я забрался на кровать и так долго сидел, передумывая свою маленькую жизнь. Меня душили слезы. Я хотел, чтоб отец выпорол меня — тогда бы меня пожалели. Но он всегда наказывал тихо и обидно.
Стемнело.
Я выбрался через окно на колючий кустарник и побежал. Я бежал вдоль моря по обрыву. Камни впивались в босые ноги нестерпимой болью. Я задыхался. А море лежало ровное, как ладонь. Туман тянулся волнистой полосой у скал, а на гребне скалы мутно означилась луна.
У меня кончились силы. Я сел на камень и заплакал. Темнота сгущалась. Я захотел пить. Поднявшись с камня, я охнул — из ноги сочилась кровь. Когда я ее рассек, я так и не вспомнил. Пополз вниз к воде. Где-то близко должен был быть ключ, у самого моря. Но становилось совсем темно. Я кусал губы и, осыпая влажную гальку, полз к дому. Пальцы остро ныли. Я ободрал ногти…
Когда я очнулся, подле меня сидел отец и жевал трубку. Я нарочно не открывал глаз и сквозь ресницы следил за отцом. Он горько опустил подбородок на грудь и выбил в пепельницу трубку. На одеяле лежал томик стихотворений Пушкина.
Я хотел позвать отца, но он погасил лампу и лег со мной рядом, обняв большой рукой. Над подушкой равнодушно шуршал конфетными обертками сверчок. В окно крупно вплывала луна. Море не шумело. Я тоже обнял отца за шею и заснул. Мне приснилось, что отец стоит по колено в воде и говорит:
— Я привезу тебе ветер. Жди. Ты должен взять в руки ветер. — Разорванная в клочья волна летела ему в лицо, а он улыбался:
— Поет… Силища-то…
Утром, когда я проснулся, мать хлопотала у печи, а отца не было.
— Мама, а когда вернется отец?
— Скоро, сына… Вот испечем булки, и он придет. Он сети у берега ставит.
О, эти булки, они выпекались только в редкие праздничные дни. Тогда на столе появлялось кислое вино и белые сияющие чашки. Мама надевала цветастое платье и становилась тоненькой и красивой.
Я любил все необыкновенное.
В те дни я боялся, что меня рано отошлют спать и не дадут послушать патефон. Мать с отцом танцевали под него, обнявшись, а я подпевал, старательно глядя на них.
К нам приезжал иногда из села, за много верст, дядя Вася на бойкой лошаденке с бубенцами. Он привозил новости и после обильного чая долго беседовал с отцом, даже ругался, уговаривая его уехать, но отец тихо говорил:
— Нет. Здесь и умру.
Я с ним соглашался. «Мой отец правильный человек», — думал я.
Дядя Вася еще засветло уезжал, позванивая бубенцами. А отец целый день сосал трубку и хмуро сдвигал брови.
Писем мы не получали. Мы были одни на всем свете. «Робинзоны», — смешно называл нас отец.
Только дядя Вася не забывал наш домик, привозя пахнущие краской и городом газеты.
Я никогда не был в городе. Но ясно построил его в своей мечте. И мне казалось, что газеты пахнут городом…
Я спрыгнул с кровати и вскрикнул. Я забыл о ноге. Я сжал зубы и, держась за стенку, проковылял до мамы.
— А правда, меня отец возьмет в город?
— Конечно, сына. Вместе поедем. Втроем. На карусели тебя покатаем.
Это было заманчиво. Я стал расспрашивать ее о каменных домах, о трамваях, бегающих по тонким железкам-рельсам.
Мы ждали отца.
Море опять поднимало тяжелую грудь и бросалось на камни. Я видел из окна, как оно цеплялось за них, отползая назад. Море будто хотело добраться до нас и с каждым разом накатывало злее.
Мать молчала. Говорить больше ни о чем не хотелось.
Вдруг маме что-то показалось, и она выбежала за дверь. Я остался один.
В комнате было тихо, даже часы не тикали. Я подошел к порогу. Я долго подбирался к нему. Нога вспухла, и я давился слезами от боли.
На краю обрыва стояла мать. Я испугался. Вот-вот ударит ветер, и она полетит вниз. Она протягивала к морю руки и что-то кричала. Платье билось в ее ногах. И мне почудилось, что цветы срываются с него и падают в море.
Я звал ее, но она не слышала.
Когда я уже отчаялся кричать, она вернулась к дому, медленная и притихшая, схватила меня в охапку, твердя:
— Вернется, вернется, вернется…
Ветер с остервенением хрустел железом на крыше.
Мы ждали всю ночь.
А когда забрезжил рассвет, я вдруг понял, что у меня нет больше отца.
Море едва вздрагивало. Оно устало бороться с отцом. Потом спокойно заснуло, ласкаясь о камни.
«Отец взял в руки ветер, — подумал я, — чтоб привезти его мне. Зачем я обидел отца? Зачем?»
Мне так хотелось, чтоб он был здесь и поцеловать его в небритую щеку.
Три дня мать ходила к морю. Она забыла, что еще есть я. Нога не позволяла мне подняться с постели. Я лежал и бесполезно плакал.
К вечеру около нашего вымершего дома звякнули бубенцы, и дядя Вася открыл тяжелую дверь.
— Как хозяева-то… Здрасте.
Я позвал его. Он, уже предчувствуя недоброе, снял шапку.
Я рассказал ему об отце. Он как-то весь сник. Опустив плечи и закрыв лицо шапкой, шатаясь, вышел.
Вернулся дядя Вася с матерью. Она ничего не слышала и не видела. Дядя Вася гладил ее плечо и молчал.
На следующее утро мы уехали, погрузившись на телегу дяди Васи. Море играло. Море пело, грустно и непонятно.
Перед отъездом я вдруг нащупал под подушкой томик Пушкина.
На желтой бумаге, прямо на стихах отец написал корявыми буквами:
«Я дарю тебе его. Я хочу, чтоб ты был поэтом и любил море».
…Теперь у меня, как и у отца, сильные руки со вздувшимися венами. Я люблю море. Когда я уезжаю от него, я сильно тоскую по яростной, взвихренной воде.
Девочка подходит к окну неслышно, ощупью. Ветер обдувает лицо, шевелит волосы — он пахнет землей. Девочка ловит его пальцами, сжимает в кулачок и так долго стоит, вслушиваясь и притихнув.
— Отойди от окна. Опять температура будет. Доктор ведь говорил тебе…
— Сегодня солнца нет.
— И чего тебе далось оно? Ляг в постель. Скоро придет доктор. На улице плохо. Сыро.
— Я знаю. И солнца нет.
Девочка скользящим, ощупывающим шагом идет к кровати. Она не видит. Она слышит.
Слышит руками, кожей, каждым маленьким шагом.
Слышит, как собираются тучи, как бежит по листьям ветер. Он, наверно, очень зеленый, ветер. И его даже можно нарисовать на бумаге карандашом. Придет доктор и нарисует. У него большие пальцы, мягкие Они не делают больно. Доктор нарисует ветер.
Капля ударила по стеклу. Звонкая капля. Дождь. Снова дождь. Сколько дней дождь, а солнца нет. Вдруг доктор забудет калоши. Простудится доктор, кашлять будет и не придет много дней и не скажет:
— Здравствуйте, маленький человек. Как наши глаза? Скоро мы в скакалку прыгать начнем…
Смешно… Скакалка и доктор в белом халате. Он и не сумеет вовсе прыгать через скакалку и в «классы» не умеет играть. Он большой. Он доктор… А хорошо бы и вправду попрыгать. Начертить мелом на асфальте «классы» и скакать, и пинать ногой камешек, и чтоб солнце вокруг желтое-желтое. Много солнца.
Дождь.
Простудился, наверно, доктор и сидит с градусником, и смотрит в окно на лужи…
— Ты с кем разговариваешь?
— Просто так, ни с кем, мама. А ты знаешь, чем пахнет солнце?
— Опять выдумываешь.
— Нет. Небом пахнет. А солнца нет сегодня, и вчера не было. Небом пахнет солнце. Я знаю, когда солнце.
Девочка накрывается одеялом.
Когда же придет доктор? Он как волшебник. И голос у него волшебный. Всю таблицу умножения знает доктор. И по пальцам ему не надо считать. В школе не учится, а знает. Может, он тайком в бумагу подсматривает? Хитрый какой. Вот бы поймать. Не поймаешь. Видеть надо, хорошо все видеть. Тогда и не нужно знать, как пахнет солнце. Прямо видеть можно и карандашами рисовать. Красиво так рисовать: желтым, зеленым, красным. Хорошо рисовать. Доктор говорит, что возьмет с собой в лес, и мы будем искать солнце. Оно опускается в овраг, и его надо отыскать. Оно круглое и маленькое на земле, как яблоко, а в небе тяжелое и большое. Вправду бы найти.
Почему все дождь и дождь? Вся земля в лужах.
В то лето тоже были лужи и в каждой по солнцу, и его ногами можно было бить, разбежаться и ударить, оно разлеталось брызгами, даже на лицо попадало, и опять оставалось в луже, чистое и гладкое.
пели во дворе. Били ногами по лужам и пели, и платья мокрые были и волосы, — все мокрое было.
Девочка вдруг приподнимается на локтях и тоненько-тоненько поет:
— Что с тобой?
— Ничего, мама…
— Тебе нельзя волноваться. Лежи тихо, Я тебе ботинки и ленту купила. В магазине столько народу.
— Дай я подержу в руках.
Широкая лента. Какого она цвета? Может быть вплести ее в волосы? Доктор скажет:
— Какие мы нарядные…
Вот если б пальцами цвет узнавать можно было бы, тогда и видеть не надо. Дотронулся только и пожалуйста:
— Красная…
А ботинки вкусно пахнут. В то лето тоже покупали ботинки, но они уже прохудились и остались в больнице. Там, наверно, всегда остаются ботинки всякие. А взамен дают мягкие и теплые туфли, чтоб нельзя было топать и шуметь. На то она и больница — тихость кругом и врачи в белых шапочках. Садятся подле постели и светят в глаза чем-то горячим, блестящим, будто крошечное солнце на стекле, только не настоящее, и нужно глядеть на него, не моргая, до самых слез глядеть. И так долго-долго. Каждый день.
А потом все стало расплываться, словно в запотевшее окно смотришь, и только пальцы видно, что разжимают веки.
А потом вовсе ничего не стало, как молоком залили…
И ботинки там остались…
Ох, как шумит дождь. Ему и шуметь можно. Сильный дождь. Наверное, с пузырями. Они лопаются и снова надуваются. Прыгают пузыри, сталкиваются. Руками бы их ловить.
Листья пожелтеют, попадают на землю, вылиняют под дождем и высохнут. А там и в школу идти, размахивать портфелем. Доктор говорит, что и мы пойдем. Возьмемся за руки и пойдем. Весело шагать в школу. Но для этого надо видеть. Вот открою глаза и увижу. Раз, два, три…
Девочка глядит в потолок неподвижно, широко.
Он белый, потолок. И комната вся белая.
— Здравствуйте, маленький человек.
— Ой, доктор! А я испугалась. Я ждала… Вы не простудились?
Ладонь доктора гладит волосы. Добрая у него ладонь. Подложить бы ее под щеку и заснуть, и красивый сон увидеть.
— А у меня лента есть. Она красная, да?
— Да…
— Мы будем таблицу умножения учить?
— Конечно будем… И рисовать будем.
Девочка хлопает ладошками и прикладывает к губам ленту.
— А я знала, что лента красная. Пусть дождик идет. Хорошо, когда дождик. А вы мне нарисуете зеленый ветер? Он зеленый, как трава.
— Обязательно зеленый. Вот сейчас градусник поставим и начнем рисовать.
Улыбается девочка. Улыбается всем лицом, светло и тихо.
— Вы возьмете меня в лес солнце искать… Я буду послушная и шуметь не буду. А вы не знаете, чем пахнет солнце? И мама тоже не знает… Большим небом пахнет. Только дождь сегодня, и вчера был дождь. И солнца нет.
Шумит, рассыпается каплями по стеклу дождь. А где-то далеко-далеко над гладкими крышами чистой синью светлеет небо.
У меня был драный, наверное, сто лет ношеный портфель. Замок заржавел, ручка отлетела, и вместо нее я прикрутил проволоку. Мать все хотела купить мне новый, да никак не получалось с деньгами.
Ей было очень трудно, моей маме.
С утра, выпив несладкого чаю, она уходила в госпиталь и возвращалась только поздним вечером. Она работала уборщицей. От ее рук пахло полом и краской.
Чтоб как-то подработать, она приносила в дом белье — широкие и просторные простыни, наволочки и рубахи — и после тяжелого дня при желтой коптящей свече стирала в ребристом узком корыте. Мыльная пена вздувалась, шипела и чавкала.
О, как я ненавидел эту чистую, пушистую пену.
Ненавидел это чужое белье, свежевыстиранное мамиными руками, засахаренное морозом и внесенное в дом.
Оно медленно оттаивало, и тогда мы вместе с мамой развешивали его на веревках. Не видно было ни стен, ни стульев — ничего, только одни простыни, наволочки да низкий потолок, качающийся под пламенем свечи.
— Ты бы лег спать, Саня… Поздно, — говорила мама и вытирала передником пот с лица.
Я ложился и быстро засыпал, и мне в глаза летела пена, пена… Она взбухала и превращалась в облака, плавающие в ледяной синьке.
Три вечера в неделю мать стирала. Она так и осталась в глазах моего детства всегда до ночи стоящей у корыта, будто ничего и не видела, кроме снежной пены.
Остальные вечера (как я ждал их!) мы пили чай, разговаривали о войне, об отце и читали его письма.
Окно завешивали газетной шторой. В печи глухо потрескивали дрова. И в доме становилось уютно, тихо и легко.
— Вот кончится война и тогда… — мама глядела на свечу, и зрачки ее были похожи на круглые черные точки. — Твой папа будет с нами. Он нас любит. Мы пойдем в магазин, и ты себе выберешь портфель.
— Новый и с ключом…
— Конечно. А потом мы купим тебе ботинки, а эти худые выбросим…
— Выбросим, — подтверждал я. — А тебе купим платье в горошек.
— Почему в горошек?
— Красиво…
— А потом долго будем чай пить с вареньем и вкусной булкой.
— И с халвой…
— Ох, — вздыхала мама, — когда это кончится.
— Белье, да?
— Все… все… все…
Мама вдруг уронила голову на руки и заплакала. Плечи ее вздрагивали. Волосы рассыпались на скатерть. Я молчал. У меня перехватило в горле. Мне захотелось закричать, защитить маму от кого-то невидимого.
Я подбежал к белью, сваленному белой грудой в углу и, схватив в охапку сколько мог, понесся к сенной двери. Ударил плечом — дверь не поддавалась. Я ударил еще и вместе с паром вылетал на холод и бросил на промороженный пол ненавистные простыни. Мать выбежала вслед за мной, она что-то говорила, обхватив мою голову, а я, забыв обо всем, топтал чужое белье ногами и, захлебываясь, плакал.
— Саня… Саня! Что с тобой? — уже кричала мама. — Тебе нельзя на холоду…
Она внесла меня в дом, уложила на постель. Я уткнулся лицом в ее синюю кофту и мелко дрожал.
— Я не буду больше стирать… Успокойся, Саня. Вот и отец скоро вернется… Мы тебе портфель купим.
По стеклу хлестал мерзлый ветер. Он разбивался с визгом о крышу, расшатывал стены и дверь. Мне он почему-то представлялся крошечным человечком с громадными руками и ногами, с сосулечной бородой и льдистыми глазами.
У мамы были красивые темные волосы. Она сидела подле меня и расчесывала их гребнем. Точно гладкие волны, они сбегали ей на колени. На одной из волн я увидел мыльную пену.
— Что это, мама? Пена осталась… А ведь ты стирала вчера…
Она заглянула в зеркало и грустно улыбнулась.
— Ну, конечно, пена… Она иногда остается в волосах.
Я тогда не знал, что волосы могут быть седыми.
Мы занимали в нижнем этаже посеревшего от времени флигеля маленькую комнату, а наверху, над нашим потолком в двух солнечных комнатах помещались Карелины.
Они никогда не заходили к нам и жили замкнуто за толстой, обитой клеенкой дверью, на которой висел тяжелый почтовый ящик.
Иногда у них лаяла собака, тонко и испуганно.
Старая домашняя такса с длинными ушами, кривыми короткими ногами совсем не умела лаять. Она скорее жалобно скулила на свою трудную жизнь под семью прочными замками, потеряв навсегда нюх и слух.
Когда ее выводили на снег, она терялась, приседала на слабые лапы и смотрела как-то невидяще, не понимая, зачем это все бело и морозно, да и простору столько, что даже дыхание останавливается.
У нее была сонная старческая память, где остались только теплая лежанка, грязная плошка с едой, белые от инея окна и зябко вскрикивающий дверной звонок.
На ее шее поблескивал широкий ошейник, такой победный и праздничный, что самой таксы за ним и не виделось. И было больно глядеть, как она тыкалась тонкой мордочкой в сугроб, скреблась тупыми когтями и напрасно силилась залаять.
Гулять с таксой выходили редко, нехотя, да она и сама тяготилась прогулками, часто кашляла и мотала, словно извиняясь, обрубком хвоста: «дескать, я же говорила, что все это ненужности, мне бы как-нибудь потихонечку».
Позвякивая цепочкой, около таксы стоял Владик. Он никогда не смотрел на меня. Ему было все равно: есть я на свете или нет. Учился он в старшем классе и носил важные очки. Я однажды подошел к нему и спросил:
— Вы любите собак?
Он снял очки, пощурился близоруко на меня, протер очки платком, надел и ничего не ответил.
— Она старая… да? — не унимался я.
— Старая, — согласился Владик и крикнул на таксу: — Давай, кавалерист, домой.
Такса хотела было приветливо тявкнуть, да ничего не получилось, она закашлялась и кое-как заковыляла по лестнице.
Однажды вечером, неожиданно, как-то боком, осматриваясь на запотевшие от стирки стены, к нам вошла тетя Зина, мать Владика, и принесла пухлый узел белья.
Она раздувала щеки, облизывала красные губы и говорила сладко, светя глазами, понятливо вздыхая:
— Отвратительная зима… Здравствуй, Машенька, сердешная. Замаялась ты совсем. Я к тебе по дельцу. Ты уж простирни. Тяжело тебе, знаю. Я уж, чем могу, пособлю. С деньгами, сама понимаешь, трудность большая… Чем могу уж…
И слова получались круглые, аккуратные, гладенькие, казалось, вымазанные помадой.
— Ладно… ладно… — ответила очень тихо мама. — А чего сама-то? Или руки заболели?
— Да, проклятый ревматизм. Год-то високосный. Наверняка болеть… — Она перевела дух. — Так ты, как управишься, пошли с Санькой. Я его покормлю.
— У самих есть. Не жалуемся.
На мамином лбу таяла пена.
— Ну, до свиданья. Маша. Вы не беспокойтесь. Чем могу…
Когда Карелина ушла, мама снова принялась за стирку, еще ниже пригнувшись к корыту.
Дверь с шумом захлопнулась, и все лицо мое вспыхнуло горячо, нестерпимо. Я подошел к маме и сказал:
— Ты же говорила, что больше не будешь стирать…
— Молчи. Замолчи! — вдруг крикнула мама. — Не твое дело. — Она отмахнула мыльной рукой со лба волосы, и я заметил, как по ее раскрасневшейся щеке ползет крупная капля. Слеза или пот?
Но мама уже мяла белье жестко и сильно.
Через день я стукнул обледенелым валенком в дверь Карелиных.
— А… любитель собак…
На пороге стоял Владик, держа под мышкой портфель, красивый, с блестящим замком, с углами, схваченными острыми железками.
— Ты что же, к нам?
— К вам… Белье принес…
— Какой ты веснушчатый и рыжий. Ты чего, горел, что ли?
— Не горел…
Я бы ударил его. Я бы разбил его очки. Я бы…
Он смеялся, показывая ровные белые зубы.
— А матери дома нету. Одна такса.
Но сзади загремела лестница, закачались перила, и появилась тетя Зина с желтой, будто из речного песка, сумкой.
Рядом с ней стоял Карелин, выпятив нижнюю губу, переступая на месте большими ногами. На нем комьями взбухало пальто.
— Ты к кому, мальчик?
— Я белье… Мне мать велела.
— Это ко мне, — дыша в мое лицо, сказала тетя Зина.
И тут у Карелина пальто распахнулось, и к моим валенкам упали шкурки, меховые шкурки каких-то неведомых зверьков. Шкурок было много: серебристых, коричневых и точно вылинявших. Тетя Зина разом опустилась на них, закрыв широким подолом и шкурки, и грязные половицы. Она быстро и мелко улыбалась.
— Вы идите… идите в дом. Санечка наш гость.
Карелин подтолкнул меня к двери, и я оказался на месте Владика. А тетя Зина, все так же улыбаясь, собирала в подол шкурки. И было что-то жалкое в ее улыбке и сальных волосах, выбившихся из-под платка.
Я отвернулся, чтоб не видеть. Я хотел бежать. Бросить белье и бежать.
Но я знал, что за стирку должны матери что-то передать и потому прошел в переднюю и сел на сундук.
В углу на ватнике лежала такса и смотрела на меня добрыми слезящимися глазами.
— Владик! — куда-то вниз, перегнувшись через перила, кричала тетя Зина. — Ты взял яблоко? Что? Яб-ло-ко…
И я их увидел. Прямо передо мной на кухонном столе — яблоки, сочные, красные. Волшебные яблоки. Такие продавали до войны на базаре в плетеных корзинах. Я помню, отец покупал мне их. Я помню, как они хрустели на зубах. О, это были непонятные далекие яблоки. Потом они пропали. И вдруг… На большом блюде лежало чудо. Чудо… война, зима и вдруг яблоки… Я чуть не задохнулся.
— Ну, принес, Санечка? Ты молодец. Все здесь?
— Все…
— Сейчас я соберу что-нибудь, а ты матери отдашь.
Тетя Зина скинула пальто и, поддерживая подол, ушла в комнату. А я глядел на яблоки и не мог оторвать глаз от них.
А что, если… одно. Только одно. Они не заметят…
Не чувствуя ног, я рванулся к столу, схватил яблоко и спрятал в карман.
Сердце билось так, словно я весь был им.
А такса, положив на передние лапы мордочку, спала. Может быть, просто делала вид, что спит, будто говоря: «Мне все равно… Ты видишь, я сплю. Я всю жизнь сплю…»
Яблоко обжигало пальцы. Я снова сидел на сундуке, беззаботно болтал ногами и молил бога, чтоб тетя Зина меня быстренько выпроводила.
Она появилась в халате, скользнула по мне улыбочкой и сказала, передавая что-то завернутое в газету:
— Чем могу уж… Ты, Санечка, так и скажи.
— Скажу.
— Ты люби маму. Бедненький, как же ты без папки-то? Иди, Санечка… Иди.
Перелетев лестницу, я вонзил ключ в дверь и передохнул. Матери дома нет. Она в госпитале. Я сейчас съем яблоко. Нет… Я понесу его в школу, и мы с Петькой разрежем его пополам бритвой и съедим. Нет… На много-много кусочков, и будем долго-долго есть.
Я положил сверток, что дала тетя Зина, на стол, схватил портфель и помчался в школу.
Петька сидел на парте, обхватив руками колени. Он не слышал, как я вошел в класс, и разглядывал заплатку на валенке.
Валенки были у него громадные, с отцовой ноги, и Петька гордился этим.
Я выхватил из кармана яблоко и крикнул:
— Видал! У тебя такого нет.
Но Петька не поднял головы.
— Ты чего, Петька? Мать купила. Мы его съедим сейчас пополам…
— Уйди. Война, а ты…
Я отодвинулся от него. Мне стало стыдно и одиноко.
Зачем-то я засунул яблоко в портфель, зачем-то пошел назад из класса, зачем-то долго блуждал по снежным улицам, пока вконец не замерз и не вернулся домой.
Я ждал мать.
Затопил печь и сидел, глядя на огонь, думая, как плохо все сложилось: идет война, а я дома, да еще яблоко украл.
Мать возвратилась поздно. В доме было тепло от жаркой печки. Мы зажгли свечу, вскипятили чай. И вдруг, сам того не ожидая, я сказал:
— Я украл яблоко… У Карелиных. Я украл…
Мама молчала. Она будто не видела меня.
— Я украл яблоко…
Я не выдержал и, зарывшись лицом в материн подол, горько заплакал.
Она гладила мою голову, — она поняла меня, и от этого мне стало еще больнее.
— Никогда… Никогда… — твердил я.
— У Петьки убили отца, Саня.
— Как… убили?
— Фашисты.
Моего отца тоже могут убить.
Я вдруг понял это жестокое слово: война. Я снова увидел Петьку в громадных валенках, сидящего на парте. И мне почудилось, что я слышу его голос:
— Война, а ты…
…Утром, проснувшись, я не поверил глазам: на столе в тарелке лежало яблоко.
Нет, это было другое, не карелинское яблоко. Откуда его мать взяла, не знаю.
Я оделся и пошел к Петьке.
Вьюжило. Сугробы были похожи на чистую мыльную пену. Будто кто-то в большом корыте взбивал ее, и она вскипала, вскидывала заячьи лапы и, рассыпаясь снежным пухом, летела в глаза.
Земля почернела, взбухла, ступи ногой — след остается. Трава выбилась кое-где, зашевелилась, вбирая жадно солнце, зелеными кучками встала, держа на весу редкие капли росы.
Глотнешь сырой воздух, оглядишься вокруг — и удивишься чему-то необъятному, сквозному, точно вся ширь прострелена светом — удивишься земле ли, небу ли, будто сам, как трава, проколол землю и потянулся к свету…
Они спрыгнули на мокрую гальку. Он держал ее за руку, словно она могла убежать. И когда мимо них побежали зеленые пыльные вагоны и по лицу заструился воздух, теплый и упругий, он сказал:
— Вот и приехали… — Поправил на спине рюкзак и зашагал крупно, тяжело, стиснув ее маленькую горячую руку.
Они шли по шпалам. Поблескивающие рельсы убегали далеко, и там, где они разом обрывались, поднималось круглое солнце.
— На рельсах лежит солнце, — сказал он. — В этом есть что-то громадное… как счастье. Дай мне сетку.
— Что ты… Мне совсем не тяжело. А у тебя рюкзак.
Помолчали.
— Ночью тебе будет холодно, — проговорила она.
— Я об этом не подумал. Там есть теплое одеяло и керосинка. Можно кипятить воду. Я взял термос. Согреюсь чаем. Вообще мне ни черта не нужно. Бумага и стол. Вот и все.
— Когда ты приедешь в город?
— Дней через десять. Кончу главу диплома и приеду. Боюсь, буду писать другое. Не диплом. Тогда позже…
— Тогда я приеду.
— Не надо. Ты мне будешь мешать. Когда ты со мной, я не пишу…
Вдоль полотна густо стоят березы. Ветер шевелит тонкие ветки, сплетает, разговаривает о чем-то своем. Стволы, как белый фарфор; кажется, ударь кулаком — зазвенит береза, закачает вершиной.
— Сахарные березы. Это хорошо. Правда?
— Да… Ты не устал?
— Нет.
В березняке воздух парной, настоянный на коре.
Она дышит глубоко, даже голова слегка кружится, ставит ногу рядом с его ногой, торопливо, всегда запаздывая, подпрыгивая.
— А я завтра опять буду почту разносить. И ты знаешь, один дядька все ждет и ждет писем, а их нет… В окно на меня глядит каждый раз, будто я виновата в чем. Руки большие у него. Он их в кулаки сжимает. Залезет на стул и из форточки меня спрашивает: «Нету?» «Нет», — говорю. И опять слезет со стула…
— Чудак…
— Да нет. Он хороший. Все голубей кормит. Ждет.
Березы разбегаются в стороны, и прямо под горкой открывается деревня.
Петухи орут на совесть, вздрагивая гребешками, тараща глаза. Солнце поднимается чистое, умытое, разливается по черепице, соломе и железу, ударяется в мягкую дорогу — вся деревня сверкает стеклами, куда ни глянь — блеск кругом.
— Зря ты со мной поехала.
— А что бы я дома делала? С тобой хорошо. Ты всегда меня будешь брать с собой? Я тебе не мешаю нисколько…
— Когда я думаю, мешаешь…
— Тогда я не буду говорить. Думай. Только за руку меня держи. Зачем выпустил?
Домик, опоясанный забором, присел подле воды, маленький, низенький, сколоченный будто шутя.
Скрипнула калитка. Арсений опустил рюкзак на крыльцо, отер рукавом лицо и стал доставать топор. Потом со скрежетом выдергивал ржавые гвозди из досок, освобождая окно, забитое еще прошлой осенью.
Пыльные стекла глянули на солнце и, точно застыдясь за свою мутность, блеснули неуверенно. Домик стал веселым, с голубыми наличниками и пусть одним, но большим глазом окна.
В комнате на слабых ногах стоял стол, на котором лежала высохшая, позеленевшая яичная скорлупа. На полу смешным комом валялось одеяло, и рядом с ним торчком, как сухой гриб, прислонилась к стене черная керосинка.
— Богатый я?.. Люблю когда грязно! — Арсений засмеялся, клокоча горлом.
Выбили одеяло от пыли, подмели в комнате. В саду сгребли в кучу старую сухую ботву и подожгли. Закурился дымок, запахло осенью, горелым деревом, грибами.
Тогда, осенью, Арсений тоже писал, ходил между пустыми грядками, думал, слонялся в роще, дыша горьковатым березовым воздухом. Иногда переезжал на лодке в луга, слушал, как поют женщины, кося траву, смотрел, как блестит железо косы в рассыпающейся траве.
Пели девчата тоненькими голосами. Далеко, стелясь травой, улетала их песня, прозрачная, как воздух, и чистая, как небо. Казалось, можно выпить ее, как пьют студеную воду из родника, припасть губами и выпить, — зубы заломит, а в голове просветлеет.
И хотелось Арсению тоже запеть, широко, петь всем телом оттого, что большое небо над головой, что огромная, невозможно просторная земля перед глазами.
Арсений сидел, слушал и боялся вспугнуть песню.
Белые платки козырьком спадали на лоб женщинам, лиц не было видно — только песня; казалось, вся земля поет.
«Полюбить бы кого, что ли. Вот так, чтоб как песня… Земля, небо и песня…» — подумал. Арсений и прыгнул в лодку.
Возвратясь в дом, он сел к столу и начал писать, но получалось все не так, не как песня, а сухо, трудно и ненужно.
И тогда же он заколотил окно, закинул рюкзак за плечи и пошел на станцию…
В комнате посветлело. Стекло заблестело по-настоящему, гладко и прозрачно. От вымытого пола потянуло свежим запахом краски. Тоня положила на порог тряпку, села и тихо сказала:
— А завтра я опять буду почту разносить… И тебя не будет… Так лучше, наверно. Скучать, ждать… а потом сразу и увидеть. Сразу.
— Ты о чем?
— Я так. Хорошо, говорю, когда чисто…
— Да, когда чисто, хорошо… А ты оставайся, Тоня. Здесь… Я тебя утречком на станцию провожу.
Погорячели щеки — вот-вот вспыхнут… и в груди тесно стало. Поправила волосы, будто солнечную прядку уложила пальцами, ничего не ответила, спустилась к воде.
Арсений возился с замком. Сбежал следом, взял за руку крепко — не выдернешь. Сели в лодку и поплыли.
Не смотрела Тоня на Арсения, рукой по воде вела, прикладывала ладонь к щеке.
Молчали.
— Вода сойдет, луга здесь большие… трава… птиц много.
Голос у Арсения глухой, он тоже глядит в воду, каплями серебра стекает вода с весла, круги разбегаются, мелкие, быстрые.
— А если прямо-прямо поехать вот так, по воде… на край света приедешь, и там ворота стоят… одни — в ад, другие — в рай.
Не удержалась, улыбнулась Тоня, вздрогнула губами, потянулась к Арсению, сели рядышком. Почти не дышит Тоня.
— А здесь глубоко?
— Конечно. Четыре весла будет. Дальше мелко пойдет. Траву даже видно. Так ты в какие ворота зайдешь? В ад или в рай?..
— А ты?
— Я никуда, я здесь останусь.
— Тогда и я здесь.
Взяла ладонью воду, брызнула Арсению в лицо и убежала на корму.
— Я купаться буду.
— Холодно. Это на солнце хорошо. А вода, как лед…
— Отвернись.
— Не надо, Тоня.
— Хочу!
Она стянула через голову платье, взвизгнула, зажмурилась и ударила всем телом о гладкую воду. Вынырнула, проморгалась, закричала:
— Иди сюда! Иди, Сеня.
— Не хочется. Вылезай.
— Я к берегу сама поплыву.
На берегу завернул ее, тоненькую, гибкую, в пиджак, обнял рукой, пошли к дому, нагибался, скользил губами по щеке, колол щетиной, целовал.
Закуталась в одеяло, отогревалась, а потом опять сбежала к воде, — чистила картошку и глядела на свое отражение в мутном стекле реки.
Арсений ходил вокруг дома, улыбался непонятно чему, курил, кричал за забор:
— Ты скоро?
— Сейчас, — откликалась Тоня.
Смотрел на нее, присевшую у воды на карточки, волосы по плечам рассыпаны, светлые, легкие, ветер их трогает, и они вьются, как паутинка, тонко и прозрачно вспыхивая.
Тихо.
Скоро сумерки опустятся. Петухи кричат. И на воде ветер рябь поднял.
Обжигались картошкой, говорили о пустяках: про ветер, про то, что чисто в доме, ждали чего-то…
Утром проснулись с петухами. Опять солнце пылилось в комнате лучами, падало налицо, оставалось в зрачках. Не смотрели друг другу в глаза, будто ночь в них была, тревожная, стремительная, почти невозможная. И к станции шли молча, а у березняка остановились.
— Иди, Арсений, я сама. Сама… Я хочу дальше одна… — Отняла руку, полетела, не обернулась. Ветки цеплялись за платье: «Остановись, останься, плюнь на все остальное. Пусть тот дядька ждет письмо. Другая принесет в той же сумке». И слышалось: «Нету?» Видела крупные кулаки, лежащие на подоконнике, и сумрачное лицо, высунувшееся в форточку.
Арсений глядел вслед — чувствовала его взгляд на спине, не оборачивалась. Хоть бы сказала: «Я буду почту разносить, а тебя не будет». Не сказала…
У кассы на скамейке сидела женщина. К ее ноге жалась собака маленькая, уши торчком, и язык на зубах, словно улыбается собака. Вильнула хвостом, спрятала язык и стала серьезной, мордочкой потерлась о ногу женщины.
— Рано ты больно, доченька. И солнца-то настоящего нету, — сказала женщина, зевнула, посидела еще чуть-чуть, встряхнулась и пошла открывать кассу.
А когда подошел поезд, зеленый, свежий от влажного утра, с горячим паром у колес, помахала Тоня рукой женщине с собакой и села в вагон.
Рельсы текли далеко, и там, где они обрывались разом, стояло круглое солнце.
Еще кругом зелено, свежо и ярко от солнца. И птицы поют, захлебываются, вскидываются высоко в небо, свертывают крылья, комочками падают в траву и снова ныряют в синь. Но по тому, как солнце всходит, отяжелевшее, мутное, над землей и опускается медленно, щедро озолачивая тонкие перистые облака, — чувствуется, что уже близка осень, золотая, с тихими безветренными вечерами, когда воздух можно пить, как парное молоко со сна, жадно, не отрываясь.
Пустым кажется город. Улиц в нем много. Людей много. Нет Арсения. Уже месяц нет. Холодеет сердце от неизвестности. Пачка писем в сумке. Чужих. И радость в них чужая — не ее, не Антонины Песковой. Стукает каблучками о камень, считает дни, ждет Арсения. Уехал в тайгу с экспедицией. Какие тут письма. Понимать надо. Это не просто сел и поехал. Государственное дело. Большую руду ищут. Арсений ищет, не кто-нибудь. Арсений.
Много дней в неделе, длинных, неспешных. К концу дня ноги, как деревянные, затекают. Разуешься, хорошо станет. Босиком прошлепаешь по полу, погасишь свет, зажмуришься, чтоб скорей заснуть, чтоб Арсения во сне увидеть, — не идет сон. Одни огненные круги вместо сна. Синие, светлые, всякие, а Арсения нет.
Утром снова сумка на плече: письма, газеты, журналы. Узкий дворик на пути. Знакомое лицо в окне. Человек залезает на стул, высовывается в форточку, спрашивает:
— Нету?
— Нет… Будет. Обязательно будет. Погода такая…
Какая там погода — солнце кругом. Погода… Хочется сказать еще что-то, но больше слов нет, особенных, только для него. Хочется сказать, что и сама жду, крепко жду, хоть в голос кричи.
Человек захлопывает форточку и слезает со стула. Сколько он может ждать? Сколько? Изо дня в день всегда с одним — с верой. Стало страшно. А вдруг зря ждет и долго будет ждать, месяц за месяцем, спрашивать будет ее:
— Нету? — терпеливо, одним коротким словом, в котором может быть все его слова, несказанные. И отвечать ему тем же маленьким, жестким: — Нет.
Если б она могла сказать: — Есть. — Закричать: — Вам есть письмо.
Если бы…
Пустым кажется город. Улиц в нем много. Людей много. Нет Арсения.
Остановится вдруг, просунет ладонь под сумку, чутко ловит пальцами невидимую жизнь: толкается, воюет с кем-то, чуть слышно ударяет кулачками в ладонь. Сильный будет, как Арсений.
Улыбнется широко, светло и дальше каблучками застучит, уже веселее. Остался с ней Арсений. Вот он — только ладонь приложи…
Капля к капле — струйка.
День ко дню — месяц.
Вбежала во двор, закричала в окно:
— Вам письмо! Целых два…
Сунула руку в форточку, вложила в горячую ладонь письма, передохнула.
Человек держит письма в руках, боится разорвать конверт, пальцами читает словно, застыл улыбкой.
«Давай, дядя, рви конверт — ждал ведь. Вот она, радость, в руках, как птица: поймал — держи».
Медлит. Очки ищет. Нельзя мешать — радость у человека.
Отбежала от окна, рассовала по ящикам газеты и письма и назад, к окну, глянула: плачет человек и очки не снимает, и пальцы вздрагивают. Большой, небритый, а плачет. Хорошо, устало плачет.
Встряхнула головой, поправила сумку и на улицу выбежала. Словно это Арсений написал ей два письма, словно это ее была радость…
Время неумолимо. Оно не останавливается, как старые часы, дрогнув стрелками. Его не поторопишь, не подтолкнешь. Оно течет вечной рекой. Встретились.
Шумел город, сверкал стеклами.
Припала к груди, почтовую сумку откинула за спину, вскрикнула:
— Сеня…
Люди шли мимо, оглядывались.
— Сеня… Сеня… Меня искал. А я-то закружилась совсем. Как же ты?
В глаза заглядывала, старалась поймать свое отражение в его зрачках. Опомнилась, оттолкнулась от него, покраснела.
— Когда приехал?
— Вчера, Тоня…
Переминался тяжело, закуривал, ломая спички.
— А ты как?
— Хорошо. Ждала.
Заспешила почему-то, сумку на грудь перевесила.
— Я пойду.
— Погоди. Завтра буду ждать тебя утренним поездом на станции. Приедешь?
— Приеду.
— Я чертовски устал. Дожди стояли сильные… — Взял ее руку, стиснул пальцами и зашагал через дорогу, сутулый, черноволосый.
Хотела остановить, сказать еще что-нибудь, не посмела — люди вокруг, скажут на виду у всех виснет на шее, нехорошо могут сказать.
Положила руку на ремень и свернула за угол.
С вечера завела будильник. Сидела на постели, закутавшись в одеяло, свернувшись в зябкий комочек. Смотрела на светлое пятно луны в окне, думала, прислушивалась к той, другой жизни, которая кулачками пробовала стучать, будто говоря: «Ты слышишь? Я живу. Я скоро шибко толкаться буду».
Косо ударил дождь по стеклу увесистой каплей, защелкал разом по крыше, словно горох кто-то рассыпал.
Соскочила с постели, к окну подошла. Лил дождь. Желтые огни и черная улица. Покусывала губы, стояла в длинной ночной рубашке, босиком, оглядывалась на будильник.
Чисто после дождя.
Поезд вырвался из города, ровно, накатисто бежит колесами, вздумал закричать — крикнул в сырую чащу, откликнулся лес, отряхнул росу, проснулся.
После каждой остановки Тоня загибает палец. Когда рука сожмется в кулак, на перроне будет стоять Арсений.
Раз…
Два…
Три…
Четыре…
Пять…
Никого нет на перроне. Только на скамейке сидит женщина, и к ее ноге жмется собака.
Шуршит мокрая галька под ногами. Грянул паровоз криком, дернулся, задвигал колесами — дальше заспешил, разминая в горячем масле рычаги.
— Ты чего, доченька, рано как? Спала бы и спала, — сказала женщина мирно, сонно.
— Мне надо. Надо. Понимаете?
— Ну, если надо…
Прошла мимо и тропой к березняку. Замедлила шаг, присматриваясь, — может, не та тропа? Побежала. Цеплялись ветки за платье: остановись, куда же ты? Не удержали, отпустили…
Глядела на деревню с горки, искала домик Арсения глазами, долго, напряженно. Нашла. Села на пень, положила голову на руки, затряслась плечами — не заплакала. Глядела. Ждала. Видела, как блестит стекло в доме Арсения, видела калитку, ступеньки, дверь.
Ждала.
Поднялась, хотела сбежать с горки — повернулась и пошла назад, на станцию, медленно ступая, будто по узкой доске переходила через стремительную воду, будто несла что-то тяжелое.
По перрону бегала собака, нюхая мокрую гальку. Бегала на трех ногах, привычно, весело, оттопырив уши. Переднюю лапу ей отрезало поездом.
…Арсений проснулся, пожмурился на солнце, откинул одеяло. Много света в комнате.
Вздрогнул, схватил часы, прижал к уху. Идут. Половина одиннадцатого. Опоздал. Сама могла дойти. Отчего не дойти? Вот оказия, черт возьми. Проспал. А может и не приезжала? Срочная работа… Все равно опоздал.
Выбежал в трусах на крыльцо, поглядел из-под ладони вокруг и пошел к реке, на ходу натягивая брюки.
Не приехала, верно. Дорогу знает — сама бы дошла. Неужели за руку вести. Барышня!
Но чего-то не хватало. Ходил от берега к дому, опять спускался к воде. Прыгнул в лодку, загремел цепью, отвязываясь от дерева. Налег на весла, поплыл в луга, покрываясь испариной от натуги.
Пахнет травой, сочной, влажной.
Косят женщины траву. Поют. И от их песни светло кругом до самого неба. Улетает песня в стеклянную даль. И кажется, будто не люди поют, а вся земля, накипая травой, поет — ветром, небом, птицами. Запеть бы тоже, чтобы голос, оторвавшись от губ, долетел до неба, облаками поплыл бы.
Рассыпается трава под железом косы. Поют девчата, ладно, тоненько. Коса поет в их руках. Запеть бы тоже, да кажется сфальшивишь, вспугнешь песню.
Ударил веслами по воде, широко загреб.
Опоздал…
Билась вода под веслом, словно она была виновата. Песня звучала все глуше, стелилась за лодкой по воде, догоняла точно. Не смогла догнать — в лугах осталась…
Арсений вылетел с тропы на перрон, добежал до кассы. Шарил глазами, искал. Закурил.
Синим огнем текли рельсы. Висело горячим всполохом солнце в небе.
Тяжелый, из серого сплошного камня мост выгнулся над водой. Его положили давно, крепко, на много лет.
Бежали машины, сглаживая неровности горячими шинами, шли люди, вбивая в камни шаги, и мост жил торопливой жизнью человека, умывался дождями, покрывался сухими листьями, летящими с тополей парка, заносился чистым снегом и опять открывался выщербленной, растрескавшейся грудью весной, роняя острые сосульки в темную воду.
Мама говорила, что мост мой ровесник, и я с уважением, когда никто не смотрел в мою сторону, гладил плоский камень ладонью.
Мы жили у парка в высоком, из красного кирпича доме, и из наших окон был виден мост.
Мальчишками мы любили перевешиваться за литой барьер и глядеть в воду до тех пор, пока голова не шла кругом и не стучало в висках.
Меня ругали дома за цыпки на руках, за то, что бегал к мосту, наказывали, замыкая в маленькой комнатке, и я, вылезая через окно, снова летел узким проулком к мосту, зная, что вечером меня опять накажут.
Было что-то необыкновенное в летящей стремительной воде, в легком кружении воронок, мелких камешках берега, скатывающихся в глубь, и солнечном свечении.
Я свешивался вниз головой и будто падал долго, томительно, прижимаясь плотно к камню.
Глиссер вспарывал пенно гладь, зарывался носом, и за ним шла глубокая, гладкая дорожка с опадающими блестками брызг.
Я чувствовал себя маленьким и, возвратись домой, с каким-то жалким вниманием разглядывал свои несильные руки с острыми содранными локтями и грязными цыпками.
Я хотел быть поэтом.
Я выписывал аккуратными круглыми буквами стихи Пушкина в тетрадь, боязливо сочинял свои, длинные, одинаковые, про луну, про море, которого никогда не видел, и мужественно никому их не показывал, боялся: засмеют и станут дразнить маменькиным сынком.
Я мучительно вынашивал свою мечту, прятал стихи в пыльном чулане за фанерным ящиком, обернув газетой.
Мама водила меня за руку в школу, проклинала машины, собак, кутала мое горло теплым мохнатым шарфом, поила в простуду невыносимыми порошками и рассказывала неинтересные сказки.
Мама хотела, чтоб я был всегда маленьким, учился играть на скрипке и пил по утрам рыбий жир.
Она всплескивала руками, когда я приходил с синяками, и ставила холодные примочки на лоб, вздыхая, уговаривая не драться и, упаси боже, бить стекла.
Но я после школы, едва отмыв чернила с пальцев, бежал к мосту, скатывался на берег и пускал желтыми утятами палые листья.
Ветер дул потихоньку, относя листья все дальше и дальше, и они уплывали стайкой, почти невесомые под громадой моста.
Но приходил Юрка, загорелый, с яркими красными губами и принимался кидать камешками в уплывающие листья. Засучив рукава рубашки, он доставал склизкие от зеленой тины плитки и, щурясь, пускал длинный блинчик.
— Ты плавать умеешь? — спрашивал меня.
— Умею…
— А если врешь? Давай вперегонки. Боишься, вода холодная?
— Не боюсь.
Я не умел плавать. Я боялся воды, и мне было стыдно признаться. Я потрогал воду рукой.
— Холодная, как лед… Судорогой сведет.
— Чего тебе надо? — вдруг заорал Юрка.
Я оглянулся. В трех шагах от нас стояла Танька и грызла конфетку.
Я покраснел.
Танька отбросила косички за спину, сыпанула в Юрку камешками и убежала на мост — и еще там, перевешиваясь через барьер, показывала нам язык, кричала:
Юрка словно не слышал и начал раздеваться, а я, будто осматривая берег, пошел близко у воды, чувствуя, как горят уши — казалось, они просвечивают насквозь, как мандарин на солнце.
Я смотрел снизу вверх, в гулкое каменное дно моста, слушал, как шуршат машины, разбрызгивая лужи — слушал мост, как большую раковину, где чутко бился неумолчный шум города.
Юрка визжал от холода и саженками плыл к другому берегу, где притопывала Танька, держа руками юбочку и строя невероятные рожи…
Под вечер, когда уже зажигались слабые огни, я опять спустился к мосту и снова бросал листья в воду, и смотрел, как они, крутясь на ветру, сплываются стайкой.
На мост пришли двое и долго глядели вниз, близко касаясь друг друга.
Он курил, бросал вспыхивающие спички под мост, — ему, видно, нравилось, как они гаснут: не сразу, чертя светлую линию в воздухе.
Она, подняв воротник и опустив низко лицо, смеялась и вскрикивала:
— Как здорово… Ой, как здорово! — И просила бросить еще.
— А ты прыгнешь с моста? — спросила она. — Страшно.
— Отчего же, прыгну. — Он опять бросил спичку.
— Вот если долетит до воды и не погаснет, то сбудется… Погасла… Брось еще.
— Спички кончились, — сказал он.
Под мостом голоса звучали гулко, так, будто стоящие на мосту говорили в колодец. Только иногда шум проезжающей машины заглушал их.
Они вдруг притихли.
Я не понимал, зачем они так долго, молча глядят в чернеющую воду и, вскарабкавшись наверх, отправился домой учить теорему о двух равнобедренных треугольниках.
У меня плохо получалось с геометрией.
У меня совсем не ладилось с треугольниками, и я тайком писал стихи о море.
Я хотел быть сильным и когда-нибудь прыгнуть с моста.
Я стащил из отцовского кабинета две толстые книги и снес их букинисту. Я стоял перед ним, небрежно отставив ногу, и звенел в кармане монетками. Я боялся, что он прогонит меня и расскажет отцу о книгах. Я боялся, что он окажется знакомым отца. Мне казалось, что у отца все знакомые.
У букиниста на щеке была крупная сердитая бородавка. Она двигалась розовой кляксой, когда он листал книгу.
Все сошло гладко, и в моей руке захрустели две новенькие десятки.
О, это было много. Сказочно много.
Я весело вошел в спортивный магазин и купил гантели с круглыми головками.
Я придумывал, как бы мне сказать дома, откуда у меня эти «железки». Мама даже коньки называла железками.
Я не знал, куда мне деть оставшиеся пять рублей, и вдруг встретил Таньку.
— Пойдем есть мороженое? — сказал я.
— Пойдем, — согласилась она удивленно.
Я купил самое дорогое, в золотой бумаге. И мы стояли на мосту и ели мороженое. Оно таяло и молочными длинными каплями падало в воду.
У меня в кармане, высунув гладкие черные головки, лежали гантели.
— А ты бы прыгнул с моста? — вдруг спросила Танька.
…Я надеваю галстук.
Я иду на выпускной вечер.
Я читаю перед затихшим залом стихи и гляжу на Таню. Она сидит с Юркой и улыбается.
Потом танцы. Мы стоим втроем у распахнутого окна. Таня покусывает ветку сирени, ищет счастье из пяти лепестков.
Громко поет радиола…
Мы выходим из школы втроем.
Тяжелый серый мост висит над водой.
Я нарочно отстаю. Я говорю:
— Идите, я вас догоню…
Я перевешиваюсь за литой барьер. Я смотрю вниз, закуриваю и бросаю под мост вспыхивающие спички — они гаснут не сразу, чертя светлую линию в воздухе. Я будто слышу: «А ты бы прыгнул с моста?»
Я загадываю: если долетит горящая спичка до воды, сбудется то, чего я хочу.
Но коробок пуст, и под мостом темно.
Я слышу, на другом конце моста смеется Таня.
Гудит лес, стряхивает росу, кажется, ни души нет в нем — одна тишина, вспарываемая тонкими вскриками птиц.
Чистая капля скатывается по листу кругло и тяжело.
Ара просыпается, трет лапами глаза и вскакивает. Чуть склонив голову набок, она вслушивается в лес, переступает мягко и вдруг вздрагивает — о ветку ударила капля росы. Ара подходит ближе, слизывает с горькой коры мелкие брызги и улыбается на свежее низкое солнце, обнажая молодые зубы.
Она дышит глубоко, свободно, закинув большую гладкую голову. Потом принимается чесаться, вылизываться, распушив хвост. Она катается по траве, повизгивает тоненько и опять вылизывается.
Навалявшись, ложится теплым животом на старые корни дуба, кладет острую морду на широкие лапы и, слабо прикрыв веки, дремлет, ждет, когда проснутся могучий Анг и волчата, смотрит, как светлыми вспышками осыпается роса, щурится и даже видит сны, быстрые и яркие, как полет капли росы.
Легко и чутко ловя каждый шорох, Ара беспокойно метет хвостом, оглядывается — спят, и снова, едва-едва улыбнувшись, прикрывает веки — доглядывать зыбкий утренний сон…
Она родилась некрасивой, тонкой. Мать гладила ее горячим языком, говорила что-то непонятное, тихое, перевертывала лапой, осматривала.
Старая волчица удивлялась черной спине и большой голове дочери. Она всегда удивлялась, ворча, подхватывая языком редкую темную шерсть.
А когда подходил волк, волчица прятала под мягкий живот дочь и показывала ему пузатых серых сыновей, хвасталась, поднимая морду, светлея глазами, игриво опустив уши.
Тесно было в гнезде. А за корнями проклевывалась весна молодой травой. Острый лист прозрачно бился под упругим ветром на ветке. Тяжелый черный грач раскачивался на макушке березы.
В лесу пахло солнцем и древесным соком.
Волчица терлась о лапы волка, пьяная от счастья, лохматая. Она хвасталась сыновьями. Она говорила:
— Смотри, они все в тебя. У этого крепкая грудь. Ты ведь тоже счастлив? Это наши последние. Стареем…
Волк был неразговорчив. Он во всем соглашался с волчицей. Он даже побаивался ее иногда. Он просто весело вскочил, откинул задними лапами землю и выметнулся из гнезда.
Волчица вытащила из-под себя дочь и опять принялась осматривать ее, но та спала, сладко зажмурившись и тихо посапывая.
Но однажды, когда волчица убежала далеко от гнезда, волк, мягко ступая, важно подошел к волчатам и долго стоял около них, обнюхивая каждого. Он тепло дышал, смеялся, выпуская красный язык, чихал от тонкого запаха молока, подбирая губы.
Он был доволен, счастлив и приседал на задние лапы, крутил головой, скреб когтями о корни и глухо ударял по земле хвостом.
И тут он увидел ее, слепенькую, некрасивую. Зарычал удивленно на черную шерсть и большую голову, тронул дочь лапой, — она пискнула и поползла к нему. Волк удивлялся все больше и больше. «Такого еще не было, — думал он, — такого быть не могло…»
Вокруг копошились серые пузатые сыновья, а он глядел на нее, обнюхивал, а она слабо попискивала, искала мать, мелко дрожала.
Волк осклабился, отпрыгнул и, вынеся вперед лапу, ударил по черной спине, ухватил зубами доброе крошечное ухо и надкусил, и тут же, теряя землю, через голову, успев увернуться от жаркой пасти волчицы, хрястнулся об узел корней, взвыл, прижатый сильной грудью к земле, рванулся и вынесся на солнце.
Волчица, гневно пружиня мускулистое тело, стояла около волчат, смотрела в проем корней и била яростно лапой.
Наливался лес зеленью, ягодой, шептался ветром, закликал птицей.
Подрастали волчата, гуще и мягче становилась шерсть, жилистей лапы, пышнее загривок.
Волчица чаще уходила от гнезда, плутала невесть где, а волк лежал на поросли дуба, суровый, холодный, с тяжелым, неподвижным взглядом крупных глаз.
Он не разговаривал с волчицей. Он не мог ей простить того, что она родила коротколапую, большеголовую, с черной спиной дочь.
Волк презирал собак — выродков, бездельников, и ему казалось, что дочь его, волка, огромного гордого волка, похожа на собаку.
Он встретил однажды у деревни злого черного пса. Он дрался с ним, насмерть дрался — пес хрипел, бил слету большой головой его в грудь, не лаял.
Пес одолел его и гнал до самого леса и все время сильно бил большой головой. Он дьявольски был силен, этот черт, этот проклятый собачий выродок.
Волк презирал собак и никогда не мог подумать, что его дочь будет похожа на деревенского вислоухого пса. Он не разговаривал с волчицей. Он возился с сыновьями, забывался и довольно урчал, но когда к нему весело подбегала дочь, волк, ощерившись, отступал и, если не видела волчица, быстро и коротко ударял лапой по черной спине.
Ее звали Ара.
У нее не было детства.
Волчица наконец сдалась, ластилась к волку, приветливо поднимала морду ему навстречу, обегала вокруг и в доказательство примирения однажды, будто осердясь, побила Ару, и та с визгом, ослепнув от страха, уткнулась глубоко в разворот корней и вздрагивала, поджимая хвост.
А ночью волчице вдруг стало стыдно и грустно, и она старательно вылизывала Ару, притихшую и слабенькую, говорила что-то хорошее, тихое, и Аре было тепло, сонно и не одиноко. Она уже привыкла прятать черную спину, а здесь расправилась вся, вытянулась, чувствуя горячее дыхание матери.
Но утром волчица ушла на охоту, и опять все началось сначала — Ару покусали братья, загнали в муравейник и, обступив вокруг, сидели счастливые, с возбужденными мордами, смотрели, как Ара ворошила муравейник, отбивалась, а волк лежал невозмутимо у гнезда и грелся на солнце.
Ара в первый раз убежала в лес, одна, насовсем, на всю жизнь, но к вечеру вернулась назад, тощая, маленькая. От нее пахло мышами и землей.
Она забилась в темный угол, принюхалась и сразу заснула, закрыв голову лапами — ей казалось, что стоит только заснуть, как ее ударят и опять погонят прочь.
Поначалу Ара охотилась на мышей, глупо вспугивала тяжелых птиц, задрав хвост, носилась по кустам; из-под лап выскальзывали ящерицы и пропадали в сухих листьях. Было забавно, легко и радостно разгребать сухие листья, фыркать от душного запаха высохшей земли, отыскивать юркую ящерицу носом и никогда не находить, валяться на солнце и, наконец, мчаться к лесному озеру и жадно глотать воду.
Блестела черная шерсть на солнце, остро светились глаза. Прокушенное рваное ухо болталось у лба.
Ара была некрасива, коротколапа и узка телом.
Ребра, как круглые ветки, пробивались сквозь шерсть и, когда Ара дышала, то казалось, она дышит вся, напряженно раздувая мягкие ноздри, сжимая зубы и вздыбливая шерсть.
Часто она не возвращалась к гнезду, оставалась в плотном кустарнике близ озера и, положив умную морду между лап, смотрела сквозь ветки. Ей было покойно. Она засыпала и не дергалась во сне шерстью.
Как-то она вдруг увидела у озера человека. Она не знала: кто такой человек.
Она никогда не видела человека. Мать говорила ей, что человек — враг.
Ара подползла ближе. Человек пел. Красиво пел. Ара слушала и не верила, что человек — враг. Ей даже захотелось вылезти и потереться об его ногу. Но она не вылезала, а быстро, откидывая головой ветки, понеслась к гнезду.
Но словно встряхнулась земля, закачались деревья; Ара прижала уши, припала к траве — она увидела волчицу-мать, продирающуюся через кусты. Мать упала, прямо на Ару бежал человек. Она сжалась в комок. В ней проснулась ярость. Она увидела на голове волчицы кровь и бросилась на человека. Она ударила его больно головой, хотела опрокинуть наземь, но удар получился слабым, и человек выстрелил.
Ару спрятал лес. Она лежала под густой липой в траве и скулила потихоньку, зализываясь.
Кровь стекала по лапе, Ара подхватывала теплую струйку языком, и ей вдруг стало страшно оттого, что матери больше нет, что шумит лес, что осталась она одна с перебитой лапой, голодная и всем чужая.
Но в ней уже проснулся зверь, проснулся нестерпимый голод, проснулся волк.
Рана подсыхала медленно. Ара едва-едва добиралась до озера и пила жадно воду. Она боялась человека и потому приходила лишь, когда становилось темно и в озере плавала чистая луна. Ара сглатывала серебряную воду, обманывая голод, мордочка ее вытянулась, и вся она стала гибкой, легкой, как осенняя ветка.
Пошли дожди.
Лес вымок, отяжелел, опустил ниже ветви, притих. Задувал легонько ветер, сушил листья. Но дожди непрестанные, свежие били снова, сквозно били, до озноба, и земля разбухала, как зерно, податливо открывалась травой, глубоко вбирая воду.
Ара окрепла, развернулась грудью, упруго откинула голову, будто вдохнула запах сильной, развороченной дождями земли, и почувствовала звонкую кровь в молодом теле.
Она стала волком.
Она гоняла по лесу. Она выбегала в поле и, нырнув в плотную рожь, шла к деревне по тонкому запаху. Она отлеживалась долго, сквозь сетку колосьев следя за важным гусаком, тяжело переваливающимся на коротких ногах, сочно гогочущим, белошеим и крупным.
Гусак, щипая траву, заходил в рожь, выгибая шею, посматривал вокруг.
Ара бросалась разом, щелкнув зубами, и стремительно неслась прочь, волоча гуся, хмелея от душистого запаха крови.
Дни были заполнены охотой, необыкновенной, всегда тревожной.
Ара любила эти часы, когда закипала кровь, колотилось сердце и пружинисто наливалось тело под упругим шагом.
А после охоты, сладко истомясь, она засыпала под тяжелыми, нависшими корнями в гнезде, чутко оттопырив здоровое ухо. Она не знала покоя и во сне, чудилось, что к озеру спускается человек, — Ара вскакивала, вслушивалась и, успокоившись, опять засыпала, чтоб ночью выйти сильной, освежевшей и веселой к деревне. Ее тянуло туда, непонятно тянуло глядеть на желтые огни и слушать лай собак.
Она училась лаять, но получалось завывание, гнетущее и ненужное, и потому она просто смотрела на пропадающее огни засыпающей деревни.
Вышла как-то в спускающиеся сумерки узкой тропой к деревне, прошелестела рожью и встала вдруг, как вкопанная — черный пес идет навстречу тяжело, опустив злую морду, крадучись. Остановился, осмотрелся.
Ара захолонула вся, хотела броситься вперед, да только прилегла ниже к земле. Так и стояли друг против друга, внюхиваясь.
Потом вдруг разом ударились головами, зазвенело все вокруг; впились зубами, покатились цепким клубком. Взвизгивал пес, хрипела Ара, охватывала ее победная ярость, отбрасывалась назад и снова била большой гладкой головой в лохматую грудь пса.
Но не стало отчего-то сил, опрокинулась, попробовала залаять, да только взвыла, понеслась к лесу, отбиваясь, и слышала, как кричал сзади человек и вырывал землю из-под ног выстрелом. А пес забегал, обгоняя, вперед и опять нападал.
Ара, разбрызгивая слюну, обезумев, влетела в лес, скрылась в чаще. А у леса бесновался лаем пес, поджидая хозяина, судорожно вылизывая зудящую от боли грудь.
С тех пор Ара выходила к деревне только глубокой ночью…
Попадают листья, выстелится лес золотом, встанет, голый, остростволый, вытянув холодеющие ветви, словно в себя самого вслушиваясь.
Сухая паутина оборвется сильной каплей ливня, тугим нахлыстом ударит он по струнам веток, и лес запоет, зашевелится намокающими листьями, забьется мелкой знобкой птицей. И небо, еще вчера налитое густой синью и бронзой заката, вдруг осядет на острые вершины, разольется молоком облаков, посереет, и польют последние, беззвучные, промозглые дожди, гася золото листьев, готовя землю и деревья под хваткий первый морозец.
Отольется небо, поплывет за горизонт заледеневшими облаками — и уже буйствовать ветру, сжимать коросту земли.
В сырой сутеми скрипят вымокшие сосны, не жалуясь, а точно отогреваясь, точно боясь застынуть.
И вот уже иней. И вот уже ледок, и на сухих, полегших травах снег, пушистый, спорый.
Прошел год.
Проводила Ара вторую осень.
Зимой трудно. Зимой холодно. Ара больше спит. Куролесят вьюги, только стон идет по лесу. Заметают вьюги след, гладко стелят, не отыщешь быстрый заячий след, по запаху совсем не найдешь — ветер уносит запах.
Ара, обрастая инеем, ныряет в кусты — кажется, сидит беляк у ветки, схоронился, а нырнешь — снег и снег. Попробуй по морозу да по ветру гонять невидимых зайцев, оледенеешь мордой, в сосульку врастешь — голодно зимой, беда.
Трудно зимой. Ара больше спит, слушает, как звенит сосна, как завывает далеко чужой волк — тоже голодно и морозно, вот и воет на летящую жуть долгой вьюги, — вроде бы легче, если выть, вроде бы не замерз еще.
Тянутся снежные месяцы. И солнце не в солнце — ослепляет, а не греет.
Часто Ара слышала, как воет чужой волк, иногда близко, иногда далеко, словно зазывает кого.
Выбежала однажды на опушку, огляделась, стройная, узкотелая, легкая, голова закинута гордо, глаза поблескивают. И прямо навстречу вдруг вышел могучий волк, длинноногий, остроухий.
Подошел, обнюхал, улыбнулся, ухватил игриво за ухо, потянул одними губами, поднял волной сиреневый снег, сказал:
— Весна. Вдвоем лучше. Я Анг.
Притихла Ара, покорно стояла перед могучим Ангом, уголком глаза следила за ним, и жарко становилось ей, — рассыпчатой была шерсть на спине.
— Ты красивая, — сказал Анг.
И Ара, медленно погружая сильные лапы в снег, пошла к гнезду.
Она не оглядывалась. Она знала — Анг идет следом…
Это были звонкие, горячие дни предчувствия весны. Ара будто наполнилась солнцем, будто заново открыла неистребимую жажду — жить!
Открыла в себе мать.
Поскрипывает лес, стряхивает росу, — слабо шумит, безветренно, просачивая солнце.
Ара дремлет. Вдруг вздрагивает на шорох упавшей шишки — высоко в гнезде бьет крыльями птица.
Утром в лесу прозрачно, прохладно и беззвучно. Ара подходит к Ангу, трется о его голову.
— Вставай, Анг. Солнца уже много, Анг.
Завозились волчата, повылезали на воздух из-под корней и ну кувыркаться, глядит на них Ара — душа радуется. Вот меньшой чуть в пень не угодил, чернявый бесенок.
— Смотри, Анг. Они все в тебя. Только этот моей шерсти. А так все в тебя. Первые наши…
Ара ложится рядом с Ангом. Солнце серебрит умную голову.
Лес, вымытый теплым ночным дождем, непотревоженно молчит, точно боится нечаянно уронить чистые капли росы с листьев, словно слушает землю корнями и травами и пригревшимися на ветках птицами.
Вдруг встрепенется птица, пересвистнет легонько и опять замолкнет, зачарованно слушая, как летит ее голос по блестящим листьям в глубь чащи.
Встряхивается Анг, рыкает крепко, показывая острые клыки, и, весь подобравшись, уходит на охоту.
Ара загоняет волчат в гнездо, ворчит что-то строгое, зажигается глазами и вслед за Ангом неслышным шагом пропадает в чаще.
Она снова чувствует, как пружинисто наливается гибкое тело, как упруг шаг и тяжело ударяет сердце.
Она выходит на поляну, ловит далекий лосиный запах и уже веселым гоном, толчками откидываясь от земли, мчится через лее.
Она гонит долго, хватая разгоряченной пастью воздух. Она уже взяла след, свежий, мягкий. Она уже ничего не видит, кроме четкого следа лосиного копыта.
Но вдруг останавливается резко, ложится, остро подняв здоровое ухо — впереди человек.
Ара помнит озеро, помнит отброшенную выстрелом землю, помнит волчицу-мать. Ей становится страшно и хочется взвыть, позвать Анга.
Человек идет по лесу.
Застыла Ара, вмялась в землю, вздыбила шерсть, бросилась в сторону и, обламывая ветки, понеслась назад к гнезду.
Неслась, петляя, накипала пена у пасти, срывалась комочками снега…
Пусто в гнезде. Птица поет на суку, маленькая, как шишка. Заметалась Ара, взрыла лапами землю, широко открыла клыки.
Еще тепло в гнезде от волчат.
Еще пахнет ее волчатами.
Резкая боль сцепила переднюю лапу. Упала Ара, дернулась — крепче сошлись стальные зубы капкана, держат трепещущую Ару — попробуй вырвись.
Свилась в жесткий клубок, рванула зубами, яростно взвыла, отгрызая лапу, стекленея глазами, и с окровавленной пастью взметнулась и вынеслась из гнезда, слепая, на трех лапах, с одним торчащим ухом.
Летела по следу, очертя голову, а когда вырвалась из леса и встала, обессиленная, на бугре, прямо в грудь ударило что-то горячее, растеклось — упала Ара, забилась.
На узкую тропу вышел человек.
…Ночью зазывным воем тревожил Анг лес.
Он был черен и белозуб. Он спускался к морю. По мелкой гальке пузырилась пена. Он прыгал в воду, выбрасывая вперед руки. Заплывал до шапки бакена и, держась за него, отдыхал, щурясь на гладкую воду.
Громадная чаша моря купала солнце. Казалось, море просвечено до дна.
Он возвращался назад, медленно загребая руками. Выбрасывал на берег студенистые звезды медуз и смотрел, как они тают на солнце, прозрачно растекаясь по гальке…
Она приехала в санаторий утром. Пухлый чемодан был похож на большую старую черепаху. Она измучилась с ним. Она разговаривала с чемоданом, как с человеком.
— Ты очень плохой. Ты просто невозможно плохой. Даже замки на тебе ржавые.
Она спрыгнула с автобуса, и за ней выпрыгнул чемодан. Она поставила его в ногах, но он повалился на бок и заблестел шелухой кожи. Она смотрела на него, вытирала ребром ладони пот с лица и говорила:
— Черепаха. Старая глупая черепаха. Зачем я тебя взяла.
Потом она ела мороженое. Сидела на горбе чемодана и ела мороженое. Оно таяло, и вафли становились розовыми и мягкими.
Подошел мальчик, голоногий, загорелый, как слива.
Мальчик сказал:
— Тетенька, купите раковину. Не дорого. Всего пять рублей. Купите…
— Мне некуда ее засунуть, — сказала «тетенька».
— Ха! Чудно! Пять рублей жалко. Вот приложите ее к уху. Слышите? Море. Оно всегда шумит в ней… Пять рублей всего.
Она достала деньги. Еще раз приложила к уху раковину, улыбнулась, тонким пальцем скользнула в глубь раковины, будто хотела на ощупь убедиться, что море шумит, и отдала деньги.
Мальчик вприпрыжку поскакал по горячему гравию.
— Чертенок! — сказала она, подхватила чемодан и пошла к санаторию.
Она не знала, куда деть раковину. Она прятала ее за спину. Ей казалось неудобным нести ее в руке. Она стискивала ее маленькими пальцами.
Чемодан ударял по ноге. Она вовсю старалась и стучала каблуками.
В санатории, в светлой комнатке, смотрели в ее паспорт, спрашивали, и она исправно отвечала:
— Галя Околышева. Ах, отчество… Афанасьевна. Да. Родилась в тридцать восьмом. Да… Да… Да…
Она разделась. Стыдливо осмотрела себя. Опасливо глядела на сильные пальцы доктора, ощупывающие живот, и ей становилось холодно.
— Больно? — спросил доктор.
— Нисколько, — сказала она.
— А так?
— Нисколечко. — Она поморщилась.
— Одевайтесь. Будем лечить.
Она опять вышла на солнце, на легкие, свободные аллеи, на чистую зелень. Ей стало необыкновенно, она, как стекло, была просвечена насквозь солнцем.
Она погладила чемодан рукой, послушала раковину и пошагала весело искать свою комнату.
Стены были оклеены голубыми обоями. В замке торчал ключ. В окно катилось море.
Она бросила чемодан на пол, перепрыгнула через него и перевесилась за подоконник. У моря кричали, смеялись и били в мяч.
Море серебрилось, большое, гладкое.
Она поставила раковину на тумбочку, подскочила к чемодану, хлопнула его по панцирю и распахнула.
— Пойдем купаться, — сказала она, выхватывая из чемодана мохнатое полотенце и купальник.
— Ни за что, — звякнул замками чемодан.
Она перелетела через ступеньки. Торопилась — будто море могло сбежать и оставить ей пустой берег. Но на сыпучей гальке она вдруг притихла, застыла с полотенцем на плече, пораженная сквозным простором, испугалась.
— Вы наступили на медузу, — сказал кто-то.
Она отпрыгнула.
Человек смеялся. Он был черен и белозуб.
— Медуза не кусается.
— Как стекло, — выдохнула она, присев над медузой.
Они купались. Вода была горькой и плотной.
Она ныряла с открытыми глазами и смотрела сквозь воду на солнце. Оно стояло высоко пыльным пятном. Когда она вынырнула, солнце, хлестнуло ее по глазам ослепительной лентой.
— Как вас зовут? — отплевываясь от волны, спросил он.
— Галя Околышева.
— А меня Костя. Будем знакомы. Давайте назад…
От берега шли молча. Он держал ее локоть. «У него крепкая рука, — думала Галя, — и он любит ловить медуз».
— Когда вы приехали?
— Сегодня… Мне сюда. Я уже пришла.
— Я к вам зайду попозже.
Он ушел. У него было хорошее имя — Костя.
Она вбежала в комнату, задвинула чемодан под кровать, долго снимала туфли, высыпала из них мелкие камешки, царапала ногтем по коленке, напевала:
Прошлепала босая к двери, заперлась и, сняв мокрый купальник, легла под белую простыню.
На тумбочке острым завитком стояла раковина.
Тикали часы.
Ей снилось море, шапка бакена и прозрачное стекло медузы на плоском камне.
Он пришел, когда над морем сетями высыпали звезды.
Постучал пальцем в дверь, позвал:
— Галя. Это я…
Она открыла дверь.
— Пойдемте к морю, Галя. Вода фосфорится. Красиво.
От него пахло папиросами и одеколоном.
Они вышли. Свежий ветер упруго обдувал платье. Они шли по каменной набережной. Он рассказывал о себе:
— Я астроном. Это очень интересно, Галя. Вы никогда не видели луну в телескоп?
— Нет.
— Она вся в вулканах. Они похожи на раковины. А если смотреть простым глазом, кажется, что на луне девушка с коромыслом и ведрами. Правда интересно?
— Да.
— У восточного народа даже есть легенда, как месяц похитил девушку. Она шла за водой, и он ее украл. Теперь она пленница… Посмотрите. Видите: девушка, коромысло и ведра…
— Да.
— А вон там яркая голубая звезда.
Он взял сзади ее голову большими ладонями и мягко повернул, нацеливая на звезду.
— Это Денеб из созвездия Лебедь. Действительно похоже. Денеб — за голову, а две зеленоватых звездочки — за крылья. Правда интересно?
— Интересно, — тихо произнесла Галя. — А где Венера?
— Она уже погасла. Это вечерняя звезда. А вот Марс. Он красный, и свет его какой-то острый… Есть много созвездий: Орла, Гончих Псов. Галактика неисчерпаема… Послушайте, как волшебно звучит: созвездие Гончих Псов, Арктур, Денеб, созвездие Ориона…
Он произносит каждое слово бережно, точно боится помять, и голос его напевен.
Они стоят долго.
Он берет ее маленькие пальцы, перебирает, приближается к ней лицом и целует в губы.
Она не отстраняется, заколдованная звучными словами. Они поют в ней: Денеб, Арктур, Орион. Она гонит их прочь, наслаждаясь их звучанием. Она не отстраняется от Кости.
Он целует ее, не обнимая. Ее теплая ладонь лежит на холодном камне набережной.
— Я хочу искупаться, — говорит вдруг он. — Пойдемте вниз.
Он тянет ее за руку. Звонко ударяя ногами, они сбегают примолкшей улицей к морю.
Море лежит черное, как копировальная бумага. Оно слегка набегает на берег, и слышно, как тонкими ручьями вода змеится в гальке.
Костя, осыпая камни, идет к черной воде.
— А вдруг утонете? — говорит Галя.
Он, упруго оттолкнувшись, ныряет, и там, где врезается в воду, зажигается светлыми свечами море.
— Фосфорится, — кричит Галя и прыгает по берегу…
Когда она возвращается в корпус, дверь уже заперта. Открывает старая тетя Поля с сонными глазами и слабыми от сна руками. Тетя Поля долго ищет ключ, долго ищет, куда его вставить и, наконец, бормочет:
— Лучше до утра уж. Чего в ночь будить… В другой раз до утра оставайся.
Галя на цыпочках проходит по коридору, юркает в комнату и, запершись, усаживается на подоконник.
Она прикладывает к уху раковину, повторяя:
— Денеб, Орион, Арктур… — И слышится ей, что и раковина повторяет то же.
Назавтра она с утра ждет Костю. Расхаживает по комнате и ждет.
Светлые пятна бегают по паркету. Она наступает на них, смеется, — будто по солнцу ходит, будто чувствует горячими ступнями солнце.
Стук в дверь.
Подлетела. Отомкнула. На пороге тетя Поля.
— К врачу, дочка, иди. Зовет.
— Нажаловались, тетя Поля?
— Дурочка ты, иди. На ванные записываться надо.
— Я потом… Я после обеда.
— Как знаешь. Мне велено передать. Как-никак в санатории ведь. Не на балу.
Галя сдернула со спинки кровати купальник. Наскоро переоделась, слетела к морю, поискала глазами, вскрикнула:
— Костя!
Он сидел на корточках и тыкал пальцем в медузу.
— Медуз ловишь?
— Ловлю.
— Они холодные, да?
— Ага.
Она прыгнула с визгом в воду. Она поплыла далеко за бакен.
Он остался на берегу. Сидел и смотрел, как тает на солнце медуза.
— Ух, как здорово! — сказала она, отжимая волосы.
— Ты как русалка, — сказал он…
А потом они пришли в ее комнату с голубыми обоями.
Было светло, уютно — в окно катилось море.
Он курил и не знал, куда стряхнуть пепел.
Взял с тумбочки раковину, покрутил ее в руках и погасил в ней папиросу.
— Я завтра уезжаю, Галя.
— Как завтра?
— Так, утром. У меня сын заболел…
Она смотрела в окно. Низко у воды пищали чайки. Он встал, расстегнул ворот.
— Я пойду. До свиданья, Галя.
Она не ответила. Слышала, как стукнула дверь, слышала, как он прошагал по коридору. Потом взяла с тумбочки раковину, выбросила из нее папироску и выдула пепел. Приложила раковину к уху — в ней шумело море.
Вдруг нечаянно она больно ударилась ногой о чемодан, и у нее из глаз брызнули слезы.
Она сказала:
— Ты очень плохой. Ты невозможно плохой. У тебя даже замки ржавые.
Она ругала чемодан, как человека. Он неуклюже лежал на боку, пухлый и большой…
Я жду писем, но их нет. Это плохо, когда нет писем. День… два… три… неделю… месяц… Может быть, их не будет совсем, как снега летом. Я жду. Я спускаюсь вниз к деду Афанасию и спрашиваю:
— Как погодка?
— Нету тебе писем. Гуляй, — отвечает хмуро дед. Он сидит на широком стуле и читает газеты. Читает подолгу, несколько раз в день, кашляет, поправляет очки и опять читает.
Я хлопаю дверью, и следом за мной со ступенек спрыгивает Наташка, важная, в первых бантиках, пуговицы блестят на пальто. Она глядит на солнце, смеется и кричит:
— Дяденька, достань мне сосульку…
Кричит долго и пронзительно, пока не зажимает в варежке чистую, как стекло, сосульку. Потом убегает за угол и грызет ее маленькими белыми зубами.
К Наташке подходит уличный, ничей пес, всегда улыбающийся попрошайка, извивается, показывает Наташке язык, тыкается мордой в ее боты и весело встряхивает ушами.
— Не дам… Вот какой… — говорит Наташка и прячет сосульку за спину. Но пес пристает, садится на задние лапы, крутит мокрой мордой.
Наташка бежит назад к подъезду, за ней юлит пес.
От голого гравия идет весенний теплый пар, по небу, как белые одуванчики, летят облака.
А писем нет…
Наташка оглядывается на пса, звонко разбивает о камень сосульку, щурится на брызнувшие осколки и принимается воевать с толстой тяжелой дверью.
Пес оскорбленно фыркает и прямо по мелким лужицам идет прочь.
— Дедушка, весна! — визжит Наташка.
Но дед будто не слышит ее и закрывает улыбку газетой.
Наташка залезает на стол и болтает без умолку, делает страшные глаза и веселит дедушку. Она зажигает ему спички и рассказывает сказки про волка и лису.
А писем нет.
Я медленно поднимаюсь наверх.
— Фараон! — кричит снизу Наташка.
— Фараон! — прокатывается по общежитию.
Это Наташка дразнит меня. Ей забавно и светло — весна, сосульки сыплются.
Сейчас она соберет тряпичных кукол в цветастых сарафанчиках и примется их усаживать у батареи. Она будет их баюкать, петь и расставлять перед ними чашечки. Она повяжется фартуком. Она будет играть «в дочки-матери». Позовет:
— Дедушка, иди сюда. Ты будешь «папой». Ладно? Я тебе нисколько не мешаю. Ты можешь там сидеть, но только разговаривай…
И дедушка начнет разговаривать. Он редко говорит, словно ему трудно, а здесь заулыбается и заговорит…
Зимой Наташка бегала в высоких валенках, уходящих под пальтишко, и большом платке. Платок ей повязывал дедушка — крест-накрест за спину в крупный узел, и когда Наташка проходила по улице, узел двигался, как еж.
Однажды она вошла к нам, стряхнула растаявший снег с волос и, повернувшись спиной к Федьке, моему другу по комнате, скомандовала:
— Развязывай…
Потом спросила:
— Чаем будете поить?
Федька отогревал в громадных ладонях ее руки, дул на захолодавшие пальцы, а Наташка смеялась:
— Какой ты большой, дядя Федя… больше дедушки. А у тебя усов нету.
— Вот садись здесь и не бубни. Фараон учит, — басил Федька и показывал пальцем в мою спину. — У него эти самые крючки, значки — интегралы в общем, не получаются… Понимай. Он фараон в общем… Понимай.
Наташка «понимала», складывала руки на коленях и затихала.
— Ну, я мигом. Ноги в руки и в магазин. А ты сказку сочиняй, потом расскажешь… Каких тебе конфет купить?
— В бумажках.
Федька вылетел в коридор. За моей спиной было тихо. Наташка посапывала и молчала.
— Фараон! — вдруг позвала она.
— Чего? — грозно отозвался я.
— А ты почему сердитый, фараон?
— Не мешай.
— А у тебя уши круглые и красные… ты их красишь, да?
— Крашу…
Я прошагал мимо Наташки в коридор курить.
Когда вернулся Федька, они устроились у тумбочки и пили чай из алюминиевых кружек.
— Ты сочинила сказку? — спросил Федька.
— Сочинила, про фараона… Только потом расскажу. Вот чаю попью и расскажу. — И, пригнувшись близко к Федьке, зашептала: — Ты знаешь, дядя Федя, у фараона уши круглые и красные. Какой…
Федька гоготнул.
С тех пор Наташка дразнила меня «фараоном»…
А писем нет.
Я достаю из-под матраца старые письма. Их много — пухлых, тонких, с падающими на бок словами, с подпрыгивающими точками, с засушенной гвоздикой и обыкновенными пятнами от пальцев.
Я их складываю веером.
Я заново перечитываю их, как рассказ.
Я добавляю к ним себя, свои мысли.
Конечно, она устает. И у нее вечерами болит голова. Она садится на табурет и долго снимает грязные сапоги. И ей не до меня. Она так устала, что ей не хочется писать мне и она просто думает. Выходит за деревню и думает.
А что я тогда ответил ей: да, все это умно, толково; да, с дерева падать опасно; да, я жду, думаю… да, физики все любят звезды.
А я и вправду как сухое яблоко, как интеграл. Фараон…
Мимо города летят поезда. Из-под колес вытекают рельсы. Колеса глотают их, а они текут. Я люблю, когда мимо ночного города летят поезда. Я распахиваю окно.
Город спит, запахнувшись черной шалью. А где-то внизу под зеленой кручей гудят под колесами рельсы. Они связывают узлами города — землю.
Рельсы, как умные руки — живые руки. Колеса их пульс.
Еще мальчишкой я любил выбегать за деревню и глядеть на быстрые поезда. Они не останавливались подле нашей деревушки — они бежали далеко к синей полоске леса, и мы гнались за ними вслед, махали руками.
Нам хотелось вскочить на подножку, вцепиться, приклеиться к тонким поручням — и лететь неведомо куда, только лететь и все.
Желтой птицей бился флажок в руке проводницы. Потом флажок свертывался, и птицы уже никакой не было, а мы все бежали, ссыпаясь с пригорков, и за нами мчались кусты — и поезд уходил далеко, необыкновенный, легкий, и на заднем вагоне проводница сворачивала последнюю желтую птицу и засовывала ее в карман.
Мы слушали рельсы — они гудели.
Мы были мальчишками, и нам хотелось открывать страны, нам хотелось увидеть взаправдашнее море.
Поезда летели мимо, и мы знали, что тоже полетим — вот придет срок и полетим, и мы ждали, когда около нашей деревни будет остановка.
И текли годы, как рельсы.
У меня осталась привычка детства слушать поезда.
Я растворяю окно и слушаю. Когда ночь и кругом тихо, хорошо слушать. Иногда хочется, как и в детстве, помчаться за поездами, но я только улыбаюсь, закуриваю и ложусь спать. И мне снится желтая улетающая птица в руке проводницы…
Чего-то не хватает. Все правильно и «размеренно», как в часах. Мои дни — общежитие, институт, читальный зал, иногда танцы. Но чего-то не хватает. Я писал:
Она отвечала:
Потом писем не было месяц. Я злился. Я не знал, что делать. Я написал ей про Наташку, маленькую, со вздернутыми косичками. Такую смешную Наташку, у которой только седой дедушка вахтер, а отца нет. Отец где-то. А матери совсем нет. Только дедушка. Наташка рассказывала мне, как она встретила отца в трамвае. Трамвай бежал по рельсам, качался и бежал. Наташка держала на палочке мороженое. Оно таяло.
— Девочка, ты испачкаешь меня мороженым.
Наташка подняла голову и увидела его, отца. Она узнала его по старому снимку, который дедушка прятал под матрацем. Отец держался за блестящую ручку кресла и ругался с кондуктором. Наташка наступила ему на ногу. Он сказал:
— Ты нехорошая девочка.
Наташка сказала:
— А у тебя в носу две дырки. — И все в трамвае засмеялись, а Наташка спрыгнула на ненужной остановке и чуть не заплакала. Руки у нее были липкими от растаявшего мороженого.
Письмо пришло.
Я тогда купил Наташке шоколад. Она сидела у меня на колене и ела шоколад.
— А почему тебя «фараоном» зовут? — спрашивала Наташка.
— Как бы тебе сказать. Ну, понимаешь, короли такие были…
— С усами?
— Ага. А я люблю считать, всякие значки рисовать… Они называются иксами. Я могу целый день их рисовать… Вот Федька и прозвал меня фараоном…
— И ты не рассердился?
— Нет.
— А кто тебе письма пишет?
— Сестра…
— Я тоже буду письма писать, всем, всем… И мне кто-нибудь писать будет.
И Наташка стала ждать писем вместе со мной. Почту раскладывали в ящике, висящем на стене, по полкам. Наташка знала, в какой месте должны лежать мои письма. Она каждое утро засовывала туда руку и, показывая дедушке письмо, спрашивала:
— Ему? — И мчалась по лестнице наверх, и барабанила кулачками в дверь, кричала:
— Лешка, тебе письмо…
Хвасталась:
— А мне тоже напишут, дедушка говорит… Вот мое рождение скоро и напишут… Только не знаю кто.
Она редко говорила об отце, о матери, словно их не было вовсе. О матери Наташка помнила только то, что мать умерла. Об отце — только трамвай и человека в шляпе.
Вот последнее письмо, что принесла мне Наташка.
…Я жду. Шагаю по утрам в институт, готовлю проект и жду.
Уже зацвела сирень. Плотные бутончики проносят пионеры в школу. У них тоже есть желтая улетающая птица. Но у меня такое ощущение, будто я оставил ее в детстве на последнем вагоне.
По раскаленному асфальту длинноногая Наташка прыгает в классы. Она осторожно пинает плоский камешек. У нее красивые длинные ноги.
Я перевешиваюсь за окно, кричу:
— Наташка, поди сюда. Конфету дам.
Она поднимает голову, поправляет майку.
— Одну?
— Две.
— Не пойду. Вот если три… — И она снова пинает ногой камешек.
— Наташка, а у тебя сзади хвост и на голове уши.
— Ты всегда врешь. У тебя у самого кастрюля на голове.
Невозмутимая Наташка.
— Пойдем на футбол?
— А билет купишь?
— Куплю.
— Слушай, а если обманешь… Я тебе такое сделаю… дом подожгу.
— Давай, Наталья, собирайся.
— Я быстро… Ты подожди только.
Она убегает, спрятав камешек под майку.
Я надеваю чистую рубашку. Я сворачиваю чертежи. Я не хочу сегодня ни о чем думать.
— Лешка! — визжит за дверью Наташка. — Ну, Лешка, я собралась уже. Пойдем.
Я удивляюсь Наташке. Она в легком коротком платьице, в туфельках, в носочках, с лентой в жидкой косичке.
— Ты больно красивая.
Наташка краснеет и скребет ногтем стену.
— Ну, пойдем, королева.
Мы шагаем через общежитие. Я держу Наташкину руку. В косичке покачивается бант.
Солнце затопляет улицы. Оно скачет зайчиками, рассыпается по стеклам искрами. Жарко.
— Купи мне мороженое… А давай не пойдем на футбол, а будем есть мороженое? У тебя хватит денег?
— Хватит.
Мы заходим в кафе. У Наташки горячеет рука, и она цепко держит мой палец. Мы утопаем в мягких креслах. К нам плывет официантка с красными губами.
— Папа с дочкой хотят мороженого… — говорит официантка, и губы ее становятся похожими на аквариумную рыбу.
— Заказывай, Наташка…
— Вы, тетя, ошиблись. Это дядя Леша, а не папа, — вдруг произносит тихо Наташка и отворачивается. В уголке глаза вспыхивает слеза.
— Мы еще не выбрали, — громко говорю я официантке. — Мы позовем вас.
Я беру меню. Я называю вслух:
— Сливочное… пломбир, с ягодой, с изюмом… шоколадное… Возьмем с ягодой, Наташка?
Она молчит.
Она смотрит в светлое окно, за которым душно кипит улица.
— Принесите нам по четыреста грамм с ягодой, — говорю я официантке.
Наташка кладет руки на стол, улыбается и толкает меня ногой.
— Фараон, ты очень много взял мороженого… Я никогда столько не ела. Я всегда хотела, а мне никто не покупал.
— У тебя на голове уши и пятки сзади, Наташка.
— А ты фараон…
И мы смеемся, и к нам оборачиваются с соседних столиков.
— Лешка, а почему тебе нет писем?
— Сестра переехала в другой город… Вот.
— А я бы всем, всем писала… из всякого города.
Наташка грустнеет.
— Сегодня мое рождение… А дедушка говорил, в рождение всем приносят письмо.
Я смотрю на ее легкое платьице, на длинные ресницы — я не знаю, что ей ответить.
…Когда мы идем к общежитию, держась за руки, Наташка смеется:
— Я так наелась мороженого… Я никогда столько не ела.
Прямо от широкой улицы, внизу, в зеленом тоннеле оврага, как ручей бежит поезд. Я тяну Наташку за руку, ближе.
— Смотри, видишь флажок у проводницы?
— Вижу, Лешка, — кричит Наташка и прыгает.
— Он похож на желтую птицу.
— Похож, Лешка… На каждом вагоне птица.
Поезд уходит под каменный мост в косую тень, и птица пропадает.
Но когда быстрые вагоны выбегают на солнце, в руке проводницы последнего вагона все еще бьется желтая улетающая птица.
Собака прижалась к стене. Камни летели сверху, ударялись о землю и, подпрыгивая, перекатывались к испуганной собаке. Из-за каменной стены, оставшейся от бог весть когда снесенного дома, показалось маленькое лицо Сеньки. Он жил через дорогу и славился конопатыми щеками и драчливостью.
— Стой! — закричал я. — Скажу матери. Она те задаст.
— Испугал…
Сенька перевесился через стену и показал мне язык. Я подошел к собаке. Она наклонила голову, тихо взвизгнула, заглянула в мои глаза и вильнула облезлым хвостом. Я погладил ее и почесал за болтающимся ухом. Потянувшись и вскочив на все четыре лапы, она обежала вокруг меня, лизнула мне руку и подняла благодарную морду, не переставая взвизгивать.
— Ты куда ее тащишь? Ты чего… — округлив глаза, воинственно надул щеки Сенька.
Но я крепко ухватил собаку за шею и даже не глянул на Сеньку. «Рыжий, — обругал я его про себя, — коли сунешься, побьемся до первой кровянки». Дрались мы с ним частенько. Я втащил собаку в сени, расстелил в углу мешок из-под картошки и пошел к маме.
— Я собаку привел. Можно, она моя будет? Красивая.
Но мама не смотрела на меня. Она сидела у стола недвижно, тихо, опустив голову.
— Мам, можно? Я сам ее кормить буду и убирать. Ты плакала, да? Не надо, а то я тоже…
Подняв лицо, она вдруг сказала:
— Война, сынок. Война…
Я не понимал всей серьезности маминых слов, но, уткнувшись в ее подол, заплакал. Слово было страшное и короткое.
— Война. Папа уйдет далеко. Мы останемся втроем.
— Вот и собака нам нужна будет. Дом стеречь.
Мама улыбнулась.
Я поцеловал ее и убежал в сени. Шалун вспрыгнул лапами мне на плечи и, сверкнув белками, лизнул лицо.
— Мы, Шалун, с тобой воевать пойдем, да? Только не возьмут нас. Ты маленький, а я уж совсем. Ничего, вырастем и покажем всем. Коня нам дадут. Ордена всякие. Сеньку побьем крепко. Ну, чего лижешься?
Шалун заскулил. Ему, наверное, жалко было, что всех возьмут, а нас — нет. Он сел на хвост и, наклонив слегка голову, начал разглядывать меня с уважением, будто я уже покачивался на коне и на груди у меня позвякивали медали.
…Ближе к вечеру отец принес суконную шинель, сапоги и большой ремень. Он был наголо обрит. Лицо его вытянулось и посуровело. Марта, моя сестра, вышивала ему платок. Мама хлопотала у печи. Отец шагал из угла в угол, и на лбу у него блестели капельки пота. Он был всегда добр, мой отец, а здесь вдруг два гладких шарика появились на его острых скулах. Шарики двигались, то исчезая, то появляясь снова.
Отец подходил к маме, целовал ее и говорил много ласковых слов. Я думал, это не по-военному. Мама тихонько смеялась, но что-то очень жалкое было в ее смехе.
А когда мы с Мартой, обнявшись, улеглись на диване, я сквозь сон слышал, как мама сказала:
— У тебя же броня. Тебя берегут, слышишь?
— Я не могу беречься. Не имею на то права. И ты меня не береги.
Сон, будто легкая паутина, скользнул и пропал. Я уже слышал. Я видел.
Мамина голова лежала на груди отца. Он курил. Дым тянулся из маминых волос.
Шалун скулил.
— Вот собака скулит. К беде…
— Перестань, Вера. Ты расти детей, Родьку, Марту. Храни рукописи. Мы еще напишем такое… Поезд в час ночи.
Она мучительно вглядывалась в отца.
— Знаю. Может быть, останешься. Попозже, через год, пойдешь?
— Молчи. Молчи, Веронька. Молчи.
Я думал про себя, что я тоже был бы таким. Только сапоги бы сразу надел и шинель примерил, и по двору походил, чтоб видели — военный!
Отец словно услышал меня. Натянул сапоги и, легонько похрустывая, двинулся ко мне. В нос ударил острый запах кожи. Я засопел и открыл глаза.
— Я пойду с тобой? Плакать не буду.
— Пойдешь. Только Марту не буди.
Отец посадил меня на плечо и вернулся к маме, и мы долго сидели втроем, обнявшись. А Марта спала.
Вещей у отца почти не было: зеленый мешок и чайник, высунувший тонкую никелированную шейку сквозь сетку.
Даже сейчас я ощущаю вкус пряников, вкус последнего дружного чая.
Отец взял меня к себе на руки, усадил на колено и поцеловал в затылок. И долго сидел так, прижавшись ко мне губами, словно хотел запомнить запах моих волос.
Когда вышли, я помню, было тихо, так тихо, что слышалось, как в доме соседей били часы, будто отмечая каждый шаг. Раз… два… И звезды висели над головой, дымные и холодные. Я нес сетку, важный и особенный.
Мать с отцом ушли вперед. Я вышагивал сзади и, когда уверился, что они обо мне забыли совсем, звякнул чайником о камень. Получилось громко — даже улица вздрогнула.
В вокзал я въехал верхом на отцовских плечах. Жарко горел свет. Кругом сновали люди. А поодаль, где свет спадал, стоял длинный серый эшелон.
— Пришли, — потерянно сказал отец.
Он поставил меня на перрон, и я стал крошечным в этом взрослом военном мире. Мне стало страшно. Я обхватил отцовскую ногу и заплакал.
— Ну, чего ты… Что ты, Родион? — Колючая щека поскреблась о мой лоб. — Я приеду. Мы настроим кораблей и поплывем к солнцу. Отколем от него кусок и привезем в дом и подарим маме. Ладно?
— Ладно… — согласился я.
Я смотрел на него снизу. Он мял в руках пилотку и двигал бровями.
— Ты маму беречь будешь. Ты ведь мужчина, а мужчина не плачет.
Я покраснел от удовольствия.
Нас толкали. Я ухватил отца за руку и думал, что вот стоит мне захотеть и цепко держать его за пальцы, и он никуда не уйдет, а будет с нами. Всегда. Но отец сказал:
— А теперь попрощаемся, и идите домой.
Мама молчала. Вокзал гудел, надрывался во все, точно железное, горло, и ночь в этом шуме была громадной и грозной.
Столб света поднимался вверх, где в дымном небе, словно в большом потухшем костре, как угольки, рассыпались звезды.
Я мужественно сжал губы, когда услышал, как всхлипнула, а потом зашлась быстрым плачем мама и ослабевшая повисла на отце. «Я мужчина», — повторял за меня внутренний голос. Но годы взяли верх, и я заревел, уже громко, не стыдясь слез.
Отец вскинул меня на руки, больно стиснул и выдохнул:
— Я вернусь, Родька. Я вернусь. Ждите.
Он отошел, вернулся, потер кулаком глаз, сказал:
— Идите…
И мы пошли. Оглянулись. Отец стоял, опустив скатанную шинель на почерневший мешок. За его спиной гудел вокзал, а в ногах на свету горела никелированная шейка чайника.
Павел Петрович выходил в сад, садился на скамеечку и закуривал. Большая трубка покачивалась в его зубах.
— Пава, и когда ты кончишь торчать на солнце, — кричала из окна его жена, вскидывая брови. — Пава… Пропасть дела. Ну куда ты глядишь! И чего особенного в этом небе…
Павел Петрович возвращался к окну и мягко произносил:
— Ты меня никогда не понимала. Половики я вытряхну. А солнце, оно особенное, золотко. Его видеть надо уметь. Вы меня никто не понимаете. Вот этот усатый майор тоже. Я ему говорю: «Воевать мне надо», руки ему показываю, гляди, мол, сильные, а он: «Войне нужны крепкие нервы, а ты, Петрович, слабоват». Чего теперь делать? Сказки сочинять да на солнце глядеть.
По карнизу легко двигалась кошка, мурлыча от зноя. Я видел, как она поднимала мордочку, раздувая ноздри. Она была голодна. Остановившись около Павла Петровича, она потерлась о его шляпу. Она ждала хлеба.
Павел Петрович частенько подзывал меня к себе и начинал рассказывать сказки, длинные и неинтересные.
Он писал их по ночам, чутко вслушиваясь в мышиные шорохи. Я не понимал, почему он пишет о кошках и мышах, о травинках, которые по ночам собираются под его окнами и звенят каплями дождя, будто переговариваясь.
Мне думалось, что если сказка — так обязательно ведьма или баба-яга. Чтоб в груди было тесно от страха.
Однажды он сочинил сказку о воробье, который хотел крыльями разбросать муравейник. Мне было жалко воробья. Я спросил Павла Петровича:
— Он глупый, воробей, да?
— Невероятно. Невероятно, — улыбнулся сказочник.
Я говорил ему, что тоже хочу воевать и только никому не признаюсь — смеяться будут. Павел Петрович не смеялся, качал головой и грустнел.
— Нас с тобой не понимают. Мы сильные. Я об этом сказку напишу. Им стыдно будет.
Он часто забывал, что рядом сижу я и смотрю ему в рот, и разговаривал со мной по-взрослому, серьезно. Эти минуты я очень любил. Павел Петрович был задумчив. Не вынимая трубки изо рта, поддерживая ее двумя пальцами, он высказывал мне все свои беды. Их было много, но я запомнил одну.
— Я видел то, чего другие не видят. Как на старом дереве появляется гриб, как на сырой земле вырастает мох, мягкий и ровный. Я начал писать сказки. Я не спал по ночам. Но их не понимали и не принимали. Засовывали в пыльные ящики, чтоб никогда не вынимать. Люди устроены странно.
Впрочем, понимал я в этих разговорах мало: то, что Павла Петровича обижают и ему тяжело.
— «Мышиными вздохами» назвал один нехороший человек мои сказки.
Мы стали друзьями. Я только и ждал, когда выйдет Павел Петрович на улицу и сядет на скамеечку.
С фронта приходили первые письма. Мама надевала очки и читала срывающимся голосом, а мы с Мартой, не мигая, слушали.
Мама очень скучала, она подолгу сидела над письмом, положив очки на скатерть. Мы ее не тревожили. Я убегал к Павлу Петровичу и, захлебываясь, рассказывал ему, что папа мой убил десять фашистов, еще немного убьет и вернется домой.
Павел Петрович гладил меня по голове и молчал. Потом вдруг сказал:
— А у меня была сестра. Ее, Родя, сожгли. Пришла телеграмма. Ее били, выкололи глаза. Потом сожгли вместе с маленькой Танечкой.
Я впервые услышал о жестокости. Павел Петрович сидел без шляпы. Волосы на его голове светилось от солнца. Вдруг я увидел, как по этой гладкой, стареющей голове бьют палками. Я зажмурился. Когда открыл глаза, испуганно и быстро, Павел Петрович крепким пальцем набивал трубку.
Шли месяцы…
В шесть часов утра мы бежали с Мартой за хлебом. Очередь черным хвостом тянулась далеко от магазина. Вскоре появлялся Павел Петрович с кожаной кошелкой. Он больше не рассказывал сказок, не выходил во двор, и мне было грустно без него.
Уже наступила свирепая зима, с гулким ветром и колючим снегом. Ветер трепал очередь, бил остервенело по щекам, но мы стояли, продвигаясь медленно к двери магазина.
Павел Петрович кутал меня своим шарфом и растирал мои щеки. Вдруг он пошатнулся, потоптался и сел прямо на скользкую наледь, повторяя:
— Это ничего… Это ничего. Пройдет.
Меня оттеснили. Я дергал Марту за пальто и что-то кричал. Но высокие люди заслонили Павла Петровича. Я расталкивал их. Я рвался, но меня сзади держала Марта. Неслышно подошла машина и Павла Петровича положили на носилки. Я видел только кончик его носа с замерзшей каплей.
— Он умер, да, Марта?
— Нет.
— Умер.
— Да нет же…
Потянулись долгие дни ожидания. Я заходил к жене Павла Петровича, тете Рите, вытирал у порога ноги и, положив на колено малахай, спрашивал:
— Он скоро вернется?
— Скоро, Родя. Вот еще неделька. А там и близко. Хочешь чаю?
Мы пили из тонких чашек и молчали. У тети Риты были пышные волосы, она отбрасывала их со лба, а они снова осыпались на брови. Так мы и чаевничали: она отбрасывала волосы, а я глядел, как они спадают.
— Ты любишь его, Родя?
— Да. Он хороший. Он пишет сказки.
— Он не пишет больше сказок.
— Почему?
— Их не печатают. Он пишет другое.
— Про войну?
Тетя Рита не ответила. Ее глаза мягко погладили меня. Я уходил домой и пересказывал Марте сказки Павла Петровича, те, что запомнились мне.
Однажды под вечер раздался стук в дверь, и в комнате появился пахнущий морозом Павел Петрович. Он поманил меня пальцем и вынул из кармана пальто книгу:
— Это тебе. Я написал. Все как есть… Напечатали. Это моя первая книга, Родион. В больницу принесли.
Я не знал, что сказать. Меня переполнила радость.
— Мне… Я… Сказки, да?
— Нет. Я их потом напишу.
Губы Павла Петровича вздрагивали. Он был счастлив. В комнате посветлело, будто частичку света внес улыбающийся сказочник.
Павел Петрович ушел. Я раскрыл книгу и увидел на первой странице прыгающие слова: «Моему другу мальчику Роде». Называлась она «Тихий двор». Я побежал к двери, вспомнив, что не сказал даже простое «спасибо».
Радость таилась в небольшом фанерном ящике. Он стоял на розовой скатерти, обнажив шляпки гвоздей. И когда крышка хрустнула и медленно поползла вверх, мне показалось, что под ней откроется клад, и я зажмурил глаза.
Мама, хлопнув три раза в ладоши, откинула крышку. Сверху желтела банка леденцов. Но она почему-то оказалась легкой, и в ней что-то перекатывалось. Я нечаянно уронил ее на пол, банка зазвенела и раскрылась. На паркет выкатился осколок железа и свернутая в трубочку бумажка. Марта развернула листок и прочитала: «Когда-то он был горячим и злым и, пробив ватник, впился в руку». Мама сдвинула брови, ее лоб прорезала ровная черточка.
Потом вынули часы, карандаши и даже сахар. Но когда появилась кожаная кобура, правда чуть потертая, но зато, как сказала Марта, «стреляная», я забыл обо всем, убежал в кабинет и, достав из-под матраца маленький игрушечный наган, выпрыгнул из окна в сад.
На заборе сидел Сенька и жевал жмых. Он глядел на грачиные гнезда, задрав голову, и сплевывал через зубы, Я дернул его за грязный палец босой ноги и спросил:
— Может, подеремся?
— Аппетита нету. Надоело… — Сенька спрыгнул с забора и тут увидел наган и кобуру. — Взаправдашний, а? Дай, погляжу.
— Видал? Ишь чего захотел — погляжу… Да я тебя сейчас убью. Понял?
Сенька захохотал, держась обеими руками за живот. Голова его тряслась, глаза стали маленькими.
— Убью!… Да на, убей, коли сможешь. Я те все зубы пересчитаю.
Попахивало дракой. Во мне закипала злость, в Сеньке тоже.
Мы тяжело задышали, выжидая, и покусывали губы. Но тут за Сенькиной спиной заголосил петух. Сенька вздрогнул и запустил в него жмыхом. Петух отскочил, еще истошней закричал, коротенькими шажками подобрался к жмыху и принялся нервно клевать.
Сенька исподлобья глядел на меня, и его конопатое лицо горело. Я, сам того не ожидая, протянул ему руку и сказал:
— Помиримся…
— Давай, — согласился Сенька.
Мы помолчали. Сели на камни. На макушке старой липы сидел черный грач, держа в клюве ветку, и презрительно смотрел на землю.
— Айда ко мне в сарай. Я тебе тоже покажу.
Сенька поднялся, вытер руки о штаны и деловито потрогал кобуру:
— Штука хорошая.
И мы пошагали. Солнце вспыхивало на стеклах, калило крыши. Мягкий асфальт обжигал пятки. Сенька щедро улыбался, весело щурился на солнце, будто ему нипочем ослепительно жаркий свет.
В сарае прохладно пахло землей. Я уселся на топчан. Сенька выкатил из-за досок самокат и заступил на него, как на трон.
— Сам сделал.
На ручке висел красный лоскут — флажок, а впереди тускло блестела звезда, вырезанная из жести.
— Я еще один мастерю. Мой батька орден получил и мне обещался прислать.
— А мне осколок прислал. Самый-самый как ни на есть железный. Из-под сердца врачи вынули.
— А твой кто? Мой — полковник. Знаешь, сколько орденов…
— У меня — лейтенант, — вздохнул я.
— Ничего, батька тоже был лейтенантом.
В окошечке сарая звенела о стекло пчела. Сенька взял драный башмак и полез на доски к окну.
— Она меня вчера у вас в саду ужалила. Хочешь, мед покажу? Она хитрая.
Сенька чуть прижал пчелу к подошве, поплевал на нее, спрыгнул с досок и показал мне прозрачный мешочек меда. Я вспомнил, что дома сейчас мама с Мартой пьют сладко чай, и вложил наган в кобуру.
— Пойду я, Сеньк. Как-нибудь приду еще.
— Давай меняться. Ты мне — наган, а я тебе — самокат. Давай? Кобуру ты не дашь. Ладно. А наган чего же? Я ведь тебе Шалуна пригнал.
Мне нравился Сенька, его улыбчивое, вечно меняющееся лицо. Наган был старый, ржавый и даже не щелкал. Я протянул его Сеньке и покраснел. Мне так не хотелось, чтоб он видел, что я, как девчонка, залился краской.
— Я потом самокат возьму. Вечером. Ты номер приделай к нему.
— Зараз. Обязательно, — обрадованно встрепенулся Сенька.
Я вышел из сарая и направился к дому. Солнце по-прежнему жгло пересохшую землю.
— Родька! — закричал Сенька.
Я обернулся. Сенька бежал ко мне, засовывая в трусы майку, и веснушки, казалось, прыгали на его лице.
— А про батьку, что он полковник, соврал я, — выпалил он.
Среди ночи яростно и страшно завыла сирена. Мы с Мартой спали на широком диване. Мама соскочила с кровати и бросилась к нам.
— Скорей! Скорей! Вставайте.
Я тер глаза и ничего не понимал. Под одеялом было тепло, а в доме холодно. Даже пар шел изо рта. Наступила зима, а дрова уже кончались. Мы топили через два дня.
За окном шумели тополя, сбрасывая последние листья. Они срывались черными мертвыми комочками.
— Зачем ты меня будишь? Я хочу спать.
— Разве я, сынок, бужу тебя? Гитлер будит.
Мама говорила быстро, суетливо бегая по комнате, а сирена завывала пронзительно и жутко.
Наспех одевшись, мы выбежали на улицу.
Наискосок от нашего двора, в длинном сыром подвале, находилось бомбоубежище. Мы спустились вниз. Пахнуло сыростью. Люди стояли плотно, спина к спине, и смотрели, вслушиваясь, в потолок. На нем тускло мигала лампочка, едва освещая застывшие лица и крупные капли испарины по стенам.
Я увидел Павла Петровича и пробрался к нему. Он кутался в шарф и старательно поправлял очки, держа под мышкой рыжий портфель. Я услышал, как тетя Рита ему выговаривала:
— Зачем же ты, Пава, портфель взял? В такую ночь и вдруг портфель. Золото, что ли, у тебя в нем? А галоши забыл… Людей стыдно.
— Будет, Рита… Забыл. Что ж с этого?
Марта осталась рядом с мамой. Они сидели на одном табурете, прижавшись.
— Будить среди ночи… Проклятые! — визгливо проговорила седая женщина. Ее громкий голос встревожил всех. — Мария Андреевна осталась с больным внуком. Я ее уговаривала. Да нет, упирается: «Сереженьку с кем же оставить?» — говорит. Павел Петрович, а вы все сказочки пишете?
— А вам зачем?
— И как же так вы? Теперь бы надо что-нибудь героическое, чтоб душу вывернуло. Сказочки… Садись рядом, мальчик. Садись же.
Я послушно сел на ящик. Поднимая густые брови, она говорила долго, с удовольствием, показывая редкие зубы. Все молчали. Слушали.
— А ты, Полина, все тоскуешь? Ничего, дорогая, ничего. Да ты не теряйся. Мужиков-то хватит. Может, свадебку сыграем и «горько» покричим. Алексей, конечно, человек был. Глядишь, и ученым бы стал. И деньги бы были.
Полина будто не слышала седой женщины. Потом вдруг, расталкивая тихих, сумрачных людей, кинулась к выходу. Ее поймал за руку Павел Петрович и что-то быстро заговорил, близко наклонясь к ее лицу. Полина закрывалась от него ладонями и вздрагивала беззвучно, закусив губами мокрый платок.
— Стыдитесь, гражданочка, больно вы ее обидели, — прямо надо мной сказал дедушка и закашлялся, — человеку надо помочь лаской… А вы эдак-то. Не по-советски.
Он махнул рукой и отвернулся.
Полина жила около Сеньки. Иногда она заходила к нам и играла на стареньком рояле, напевая грустно и протяжно. Я любил смотреть на ее тонкие пальцы, легко перебиравшие клавиши. Почти каждый раз она пела «Средь шумного бала».
Женщина с седыми волосами все так же, не меняя улыбки, щелкнула замочком сумки и достала конфету:
— Возьми, мальчик. Как тебя зовут? Бери же, шоколадная. Что? Не возьмешь? Эх, дикаренок. Что делает с людьми война…
Меня будто обдали горячим паром. Я отодвинулся от нее. И увидел вдруг, как она испуганно поджала губы. Она осталась одна сидеть на опрокинутом шатком ящике с большой сумкой на коленях. В двух шагах от нее стояли люди и молча смотрели в ее маленькое круглое лицо.
Уже наплывал сплошной ровной полосой рассвет, когда мы поднялись наверх. Первый трамвай, покачивая красными боками, прогремел по городу. На черных шпалах, сваленных грудой у рельс, лежал пушистый снежок. И вдруг грянула песня:
Голоса звенели. По гладкому асфальту, высветленному растаявшей порошей, шагали бойцы.
Суровым показалось мне утро.
В самом конце колонны важно шел боец, чем-то удивительно похожий на Павла Петровича, но с бородкой и веселыми глазами. Он мне подмигнул и, уже не глядя на меня, сильно подхватил:
Рука Полины лежала на моей голове. Она, не отрываясь, смотрела на черный блестящий асфальт и удаляющуюся с песней колонну. А Павел Петрович, засунув руки глубоко в карманы, переступал с ноги на ногу, словно раздумывая: «Побежать вслед или нет?»
С зеленого забора прямо на меня смотрел плакат «Родина-мать зовет!» Женщина с плаката, точно в таком же, как мама, платке, указывала на меня пальцем.
«Родина-мать зовет!»
Мне стало жалко себя, я посмотрел на свои старые ботинки и увидел себя глазами плаката — щупленького и маленького. Я вспомнил, что под подушкой осталась никому не нужная кобура, даже без ржавого нагана.
— Мама, сколько мне лет? — спросил я.
— Восемь, сынок. А что?
— Мало…
— Очень мало, — согласилась мама.
В маленькой улочке стоял дом, сбитый из крепкого камня, — госпиталь. К подъезду часто подкатывала санитарная машина. Из нее выносили на носилках раненых, и шофер Валентин, встряхивая чубом, закуривал из блестящего портсигара. Мама уходила в госпиталь утром и возвращалась поздно вечером, когда у меня уже слипались глаза и на столе оплывала стеарином свеча, покачивая желтое пламя. Мама приносила с собой запах больницы и хлеб.
— Письма есть? — всегда беспокойно спрашивала она.
Я отвечал, как почтальон Маша:
— Завтра наверняка будет.
А если письмо лежало под скатертью, то, не обращая внимания на Марту, которая прикладывала к губам палец: «Молчи», я кричал, прыгая на стуле и победно показывая Марте язык:
— Есть! Большое! Вот здесь.
Мама, не раздеваясь, подсаживалась к огню и, обняв нас, читала письмо медленно и устало. Она перечитывала его много раз, уже лежа в постели. Потом тяжело вздыхала и гасила свет.
Я часто бывал в госпитале.
Сразу после школы, бросив на диван портфель, я летел по улице до черного подъезда, проносился по лестницам и коридорам и, запыхавшийся, останавливался на пороге палаты № 7. В самом углу, откинувшись на подушки, на высокой кровати лежал Миша.
Его привезли неделю назад с наглухо забинтованной головой. Из-под бинтов торчал острый кончик носа, да двигались сухие, словно опаленные, губы. Он метался, силясь сорвать бинты, а мама и сестра цепко держали его за большие руки.
Миша повторял:
— Пусти. Я должен… Я должен…
Он бредил. Я стоял за дверью и подглядывал в щель. Когда мама вышла в коридор и вытерла краем халата потное лицо, к ней двинулся раненый на костылях, с темными, небритыми щеками и какой-то страшной улыбкой белых ровных зубов.
— Когда выпишете, доктор? — спросил он глухим голосом, наклонившись вперед так, что костыли плотно вошли в его плечи.
— Сначала побрейтесь.
— А потом?
— А потом подумаем.
— Хватит думать. Я вполне здоров. — Он ловко выбросил вперед обрубленную ниже колена ногу и добавил: — Хоть куда. Не перестраховывайтесь зазря.
— Подожди, Василий. Не горячись. Вот Крамина привезли. В голову осколочным… Чуть полегчает, и он будет, как ты: «Выписывайте» — и точка.
Мама не видела меня, я стоял за ее спиной, почти касаясь щекой халата.
— Больно уж молодой. Двадцать лет. Жена была — расстреляли, мать была — расстреляли, сына шести месяцев тоже. Всего двадцать лет, — говорила торопливо мама, и щеки ее горели. — А тебе, Василий, сколько?
— Много.
— Ну, вот. Ступай в палату. Выбрейся, и сегодня же переведем тебя сюда, в седьмую, к Крамину. Понял?
— Понял, доктор. Понял. Как же не понять, если так…
В коридор доносились стоны и бессвязные выкрики Миши Крамина:
— Почему горячий воздух? Воздух… Горячий воздух… Откройте окно.
Я не выдержал и потянул маму за халат.
— Ты что? Почему здесь?
— Я видел, как привезли. Я всегда здесь был. А он не умрет?
— Нет. Я переоденусь и пойдем домой. Ты, Родя, можешь после школы приходить к Мише. Его зовут дядя Миша. Запомни.
С этого дня я стал частым гостем палаты № 7.
Кроме кроватей Миши и Василия, ближе к двери стояла койка Разуваева. Он был морщинистый, точно его лицо нарочно кто-то старательно смял в резкие складки. Смотрел Разуваев всегда мрачно большими зелеными глазами, а если говорил, то как-то тяжело двигая ртом, и слова от этого получались тоже тяжелые и неповоротливые.
Почти весь день он читал, закусив губу и сузив глаза. Книга наполовину была закинута одеялом. Однажды я вдруг заметил, как он перелистывает страницы. Шорох бумаги отозвался в моих руках болью: у Разуваева не было обеих кистей, и он быстро и верно переворачивал лист языком. Увидев, что я слежу за ним, он кашлянул и строго спросил:
— В школу ходишь?
— Хожу.
— Мамку любишь?
— Люблю, дядя.
— Молодец.
Больше он меня не замечал.
Миша понемногу начинал говорить. Но с ним случались частые продолжительные обмороки. Он знал, что его сосед — Василий и что каждый день в два часа прихожу я, что на тумбочке у него стоят флоксы, тонко пахнущие летом и влажной землей, флоксы из госпитального сада. Их приносил садовник, маленький, с обвислыми усами старичок, прозванный ранеными невесть почему Платоном.
— Здравствуй, Платон, — басил дядя Василий, завидя хитренькое лицо садовника. — Знаменитые у тебя цветы. Голова кругом идет от запаху. Усаживайся.
— Да я постою. Я минутой.
Миша оживал, подносил к забинтованному лицу цветы и жадно вдыхал, будто боялся, что кто-то вырвет их из крепко сжатых пальцев.
— Ну, поправляйтесь. Я так полагаю, что к осени подыметесь.
Садовник уходил, сухо поскрипывая сапогами. Его волосы были белы, как больничный халат.
Миша, хрустнув разом пальцами, поднимал голову:
— Давай, Василий, в шахматы играть. Так. В уме. Не умеешь? Жаль… А я был в школе чемпионом. Зло играл. Ты, Родька, тоже поди не можешь?
— Нет.
— Ты бы, Миша, помолчал. Нельзя тебе много-то говорить.
— Это все выдумки. Можно.
Но появлялась сестра Нина, и Миша, заслышав ее легкие шаги, быстром шепотом просил:
— Скажите, спит.
Но только она затворяла дверь за собой, как он снова начинал:
— А как ты думаешь, Василий, я буду видеть?
— Будешь. Ясное дело.
— Я тоже так думаю. Сад хочу видеть, садовника. Мне кажется, он похож на Чехова.
— Ты бы помолчал, Миша, — снова тихо просил Василий.
— Не буду. Не могу. Болит, жжет. Понимаешь, вроде бы как с ума схожу. Страшно…
— Ну, ладно, говори.
— Вот и говорю.
У окна пели птицы, качаясь на тонких ветках.
— Поют, да? — спрашивал Миша.
— Поют, — откликался Василий.
За день до снятия повязки с Крамина Василий уехал. Когда Миша спал, он поцеловал его прямо в бинты и ушел, широко расставляя костыли. Мне он оставил записку для Миши.
«Потому как ты один и я один, приезжай ко мне. Поглядишь на разлив Амура. Дьявольская река. Мы с тобой вроде сродственников теперь.
Адрес…
Когда я прочитал ее Мише, он долго молчал, захватив сильными пальцами простыню, потом сказал:
— Поеду. Ей-богу, поеду.
А лето пело, цвело, рвалось зеленью.
…Крамина мы провожали втроем: мама, садовник и я. На его изрезанном шрамами лице, словно вымытые росой вишни, горели глаза.
— А вы, действительно, похожи на Чехова, — сказал Миша садовнику, — очень похожи.
Мы помолчали.
— Какой горячий воздух, — вдруг тихо добавил он.
Далеко без края и дна уплывало небо. Крамин потрепал меня по голове жесткой ладонью, пожал руки маме и садовнику и быстро зашагал, ударяя сапогами о раскаленный солнцем булыжник, словно пробуя его прочность.
Война… Это мамины сухие глаза, суровый голос диктора: «От Советского информбюро», почтальон, всегда обещающий, и ржавый наган, который я подарил Сеньке.
Однажды утром мама сказала, что к нам приедут гости из Ленинграда и что я должен буду любить девочку Лену. Из отцовского кабинета мы перенесли вещи в столовую, оставив лишь две кровати да стол, обнаживший конопатую грудь.
Стены гулко охали от голоса. Пустота звенела, и мне нравилось слушать вскрик, который, отделившись от губ, еще долго бился о стены.
К вечеру появились маленькая девочка и женщина с лохматой головой.
— Вы не беспокойтесь, мы привычные, — частила она. — Лена, побыстрее. Уф… Наконец-то. Так глупо жизнь устроена. Так глупо.
Она гремела чемоданом, пытаясь сладить с его неуклюжестью, и тут же оправляла платьице Лены.
— Да, да! Сейчас положу вещи и приду к вам чай пить. Дурацкая жизнь.
Я смотрел на Лену. Она медленным взглядом обводила всех и все, и было в нем что-то тихое и беззащитное. Я принес ей книгу и шепотом сказал:
— Бери. На память…
Мама засуетилась, наскребла где-то муки и напекла блинов.
Когда мы сели за стол, часы завели переливы и за окнами зазеленел вечер.
— Как ваш?.. Далеко? — спросила женщина.
— Под Сталинградом, — вздохнула мама.
— Да… Ешь, Леночка. Бедняжка, вы знаете, сколько мучений нам стоила эта поездка. Будь она проклята. В вокзалах жуть, в вагонах теснота — на ногах спят, на ногах едят. Боже!.. А мой даже и не знаю где… На земле ли? Третий месяц — ни письма. Над Ленинградом черное небо. А здесь тихо, как в болоте. Вот мы и «казанские сироты», — засмеялась вдруг она.
Я потянул Лену за руку. Мы на цыпочках выбрались в кабинет. Там уже было чистенько и уютно. На полу сидела кукла с белыми волосами и красным ртом.
— Вы к нам насовсем?
— Нет, мама сказала — на капельку. Я болела и не хотела ехать, а мама сказала, что папа приедет сюда. А кукла говорит и глазами двигает.
Она потянула за ниточку, и кукла, закатив глаза, урлыкнула.
— Она спать хочет, устала. Будем баюшки?
Лена положила ее на кровать и укрыла полотенцем. Я порылся в кармане и вытащил зажигалку.
— Моя. Хочешь, подарю. У меня их много, — соврал я.
— Нет… Ты уже подарил мне книгу. Спасибо.
Лена часто кашляла. Ее мать, Анна Семеновна, была шумная и высокая, от нее всегда попахивало духами.
Марта вышивала цветными нитками мешочки и относила их в школу, а мама говорила:
— Это для фронта. Ты бы тоже, Родя, что-нибудь сделал.
А я не умел. У меня была только игрушечная пушка. Но Марта сказала, что я артист, надела на меня белую рубашку и повела к раненым.
Раненые сидели вокруг, а я читал наизусть Маяковского — «Необычайное приключение» и «Что такое хорошо и что такое плохо». Мне хлопали, а дяденька с усами сказал:
— Здорово. Ты тоже поэт и боец.
У него на коленях лежали руки без пальцев.
А Лена болела. Меня к ней не пускали. Марта по секрету открыла: у Лены туберкулез. Тогда я не понял опасный смысл этого слова и засмеялся:
— У меня пострашнее было — коклюш. А это…
Но Марта прикрыла ладонью мой рот и обозвала меня лягушонком.
Письма отца мы хранили в шкатулке и вечерами часто читали. Свет иногда гас, мы зажигали коптилку, и тогда по потолку и стенам ходили ломающиеся, дрожащие тени. Марта пугала меня, говоря, что это ведьмы, которые выходят из золы и превращаются в дым.
Отец писал: «У фашистов бумажные занавески, цветы. Скатерти бумажные, да и души тоже». Бумажная душа… Мне чудилось картонное сердце и в нем — цветы из папиросной бумаги.
А Лена болела. Каждое утро приходил врач, седой, с бородкой. Он вместе с порошками, шприцем и блестящей трубкой приносил маленький букетик фиалок и оставлял его на кухне.
— Потом поставите в воду. Леночке нужны цветы, — мягко произносил он, отчего-то быстро двигая бровями.
От мамы я узнал, что у него тоже была дочь Леночка, и у нее так же светились глаза, когда ей было очень плохо.
…Липкая почка разжимала кулачок, и прозрачный клейкий листок тянулся к солнцу. Весна вспыхнула неистовым ослепляющим солнцем и, точно девчонка, подобрав подол, пробежала по проулку, рассыпая звон сосулек.
— Доктор, а вы где берете цветы? — спрашивал я.
— Цветы? — всегда удивлялся он. — А это секрет. Военная тайна. — На меня смотрели ласковые светлые глаза.
Однажды он опоздал, и когда вошел и увидел заплаканное лицо Анны Семеновны и понял, что приход его бесполезен, закашлялся, пряча за спину фиалки. Растерянно положил шляпу на стол и, хрустнув пальцами, шагнул в кабинет.
В суете, неожиданности и слезах я незамеченно притаился за спинкой кровати. Лена лежала тонкая и тихая. По щеке скользил лучик солнца. Мне показалось, что она вот-вот улыбнется и откроет глаза. Но Лена будто забыла, что у ее постели стоит доктор и дожидается, когда можно будет достать трубку и прижать ее к вздрагивающему сердцу. Ее лицо было похоже на апельсиновую дольку, светящуюся на солнце.
— Оставьте меня, — попросила Анна Семеновна.
Мы вышли. Доктор никак не мог попасть ногой в галошу. Не глядя ни на кого, он взял шляпу и проговорил:
— Разве я нужен… Разве я нужен…
Дверь стукнула, и его шаги прошуршали по гравию у окна.
На столе, где лежала докторская шляпа, остался букетик фиалок.
В те дни в магазин спешили, как на вокзал, и пили чай с «белой розой». Мамы слушали последние известия и спускали по ночам шторы из газет. Мальчишки бегали за ворота встречать почтальона и играли в войну. Девчонки считали серые шляпы и загадывали желания. Эта нехитрая забава занимала много времени и приносила капельку радости. Весь смысл был в последней, сороковой шляпе. Только она решала «быть или не быть». Надо было подойти к дяде и как можно беззаботней спросить:
— Который час?
Если дядя отвечал, то желание исполнялось. Если нет, то начиналось все сначала.
Но был в этой игре проклятый момент, когда случайно встретившаяся черная шляпа гасила серые. О, это очень печально кончало день. Я до сих пор с отвращением гляжу на черные шляпы и ношу серую. Я их невзлюбил после одного запомнившегося случая.
У забора копошились куры, и бордовый петух ходил гоголем вокруг них. Мы с Мартой сидели на заборе, смотрели на улицу и ждали с работы маму.
Мама сошла с трамвая с каким-то мужчиной. Он нес сетки и обмахивался черной шляпой. Марта вскрикнула и убежала в глубь сада, оставив на заборе клок цветастого платья, зацепившегося за гвоздь.
От мужчины пахло табаком. Он снял меня с забора, поставив сетки прямо на асфальт, и вытащил из кармана открытку.
На открытке мальчик показывал пограничнику чащу, где скрылся враг, а внизу жидкими чернилами рукой отца было написано: «Это ты, мой маленький боец, вместе с далеким папой».
Мне стало грустно. Я увидел мамины заплаканные глаза и сам тоже чуть не заплакал. Мужчина погладил мамино плечо, пожал мою руку и ушел, сильно хромая.
А когда пришли домой, мама сказала, что папа ранен и что это вовсе не страшно, и даже улыбнулась, но у самой дрожали пальцы и дергались губы.
А Марта сидела на кровати и растирала по щекам слезы — ей было жалко папу и тридцать девять серых шляп, сгоревших так нелепо.
Было загадано: вернется отец или нет? Было уже насчитано тридцать девять серых шляп! И вдруг черная…
Мы верили в игры. Но после этого случая Марта больше никогда не считала шляпы.
Шел сорок третий год. Лето стояло солнечное и мягкое. Земля дышала широко и свободно. Курорт Бакирово близ татарской деревушки Шугурово притаился в аллеях густой акации. Мама работала главным врачом, а мы с Мартой удили рыбу и ходили к раненым.
Грязелечебница помещалась в деревянном доме, опоясанном стоками, в которых журчала ключевая вода и по дну рос зеленый мох.
Разгоряченные, обжигая зубы, мы пили эту ледяную воду, отражавшую мелкими волнами загорелые лица. Ломкая речушка продиралась сквозь тальник. Пахло молодой сочной травой.
Я забрасывал удочку и смотрел, как Марта плетет венки из большеголовых ромашек. Язь осторожно подходил к червю, трогал его упругими губами и топил поплавок.
Марта визжала, ловила в траве прыгающую толстобокую рыбу и гладила пальцем выпученные испуганные рыбьи глаза.
Марта очень любила рыбу. У нее была удивительная страсть перебирать в ведерке скользкое быстрое серебро. Я ругался, а Марта смеялась, плескаясь водой.
Прямо с рыбой мы шли к дяде Жене. Он лежал в маленькой палате со светлыми окнами и голубыми обоями. Только иногда его выносили на траву, и тогда он жмурился на солнце, будто никогда его не видел, и заливался долгим довольным смехом. Синие глаза дяди Жени глядели весело и просто. Он был большой выдумщик и добряк. Под подушкой у него таились конфеты и письма.
Мы вместе чистили рыбу, закрывшись на ключ, солили и несли с Мартой на кухню толстому и кряжистому повару дяде Феде. А потом закатывали пир. Дядя Женя врал, а мы слушали и до слез хохотали.
— У нас была собака Пирс, сильная и сумасшедшая. Ела конфеты и дыню, как хлеб. Сынишка катался на ней, как на лошади. Однажды мы подарили ему книгу «Два капитана». Завернули в синюю бумагу и положили на стол. Вернется, мол, из школы и увидит. Сами пошли в магазин за пряниками. Приходим — сынишка сидит на полу, а Пирс терзает на столе книгу. После этого мы запаковали Пирса в ящик и отправили на Камчатку. Говорят, он там подружился с дикой волчицей и сбежал в тайгу, но до сих пор тоскует по конфетам и дыне.
…Теперь, спустя много лет, мне почему-то снова хочется туда, в теплую голубую палату, чтобы вложить окрепшую ладонь в сильные руки дяди Жени. Увидеть солнце, катящееся над горой, где ковыль тонкими лапками ощупывает воздух.
Его ранили под Орлом в позвоночник. Всю ночь он пролежал на тугих еловых ветках без табака и слез. Утром его нашли без сознанья от потери крови и невозможной боли. А через три дня У-2 в сумерки сел на сочные луга Бакирово.
Приехала жена Лидия, растерянная и говорливая. Она целовала глаза и лоб дяди Жени, грызла шоколад и спорила с врачами. Осталась льдинка надежды на выздоровление и упрямая всепонимающая улыбка дяди Жени.
Лидия приходила к маме, и они долго говорили. Но грязи не помогали, не помогало и жизнелюбие дяди Жени — ноги неподвижно покоились под одеялом.
Цвела акация, падали желтые звезды, и кончалось лето.
Как-то вечером Марта ворвалась в комнату и закричала:
— Скорей! Скорей! Лось глядит на луну.
Мы выбежали к ограде. Сыростью веяло с лугов. Небо перемигивалось множеством мелких светлячков. Полная луна шла над горой. На гребне стоял лось, четкий и важный. На его рог будто накололась звезда, и лось, казалось, был освещен ее бледным пламенем.
Я сел на ступеньки. Марта, как мне почудилось, искала мои глаза в темноте и таинственно молчала. Потом вдруг положила руку мне на плечо и проговорила:
— Ты знаешь, Родя, папа долго не писал… Я хотела… Папа умер, Родя…
Марта убежала в дом, закрыв лицо руками. Звезды стали круглыми и плыли куда-то далеко-далеко. Я понял неразговорчивость и тихость мамы и особенную нежность Марты. Лось уже исчез, и над горой, где он стоял, светилась та же звезда.
Я рванулся к горе. Ковыль щекотал пальцы, из-под ног осыпалась земля. Мама говорила, что пять лет назад отец выложил на горе каменную звезду.
Когда я забрался наверх, небо стало ближе. Было тихо и горько. Слезы текли по щекам, затекали на губы, а сердце стучало под курткой яростно и громко. Звезды я не нашел.
Я спустился с горы. Сквозь колкую акацию пробрался к окну дяди Жени и постучал. Он все знал. Я уткнулся головой в верблюжье одеяло и под широкой ладонью дяди Жени уснул.
Наутро пришли Марта и мама, похудевшие, родные. И в наш дом постучалась беда.
Через несколько дней мы с дядей Женей вылетали в Казань на медленном У-2. Я вез крошечного дикаря-котенка с мягкой шерстью. Заворчал мотор, котенок втянул голову и выпустил коготки, а дядя Женя сказал:
Он думал о своем.
Я тоже думал о своем и видел себя шагающим в школу на зависть всем в новеньких ботинках и с портфелем. Теперь я должен говорить, что у меня «был» отец, а не «есть». Мне стало больно.
Начался дождь, и нам пришлось приземлиться в Чистополе и ждать, когда Казань сможет принять самолет. Летчик вытащил гитару и запел простуженным баритоном:
Дядя Женя тоже пел, а дождь барабанил прозрачными молоточками по обшивке.
Был синий последождевой вечер. Нас встретила Лидия с сыном. Когда прощались, мне показалось, что в голубых глазах дяди Жени растопилась слеза. Город шумно дышал озоном и блестел огнями. Точно светлые шарики, огни, отражаясь на черной блестящей мостовой, летели под ноги.
Через несколько лет, когда я уже зачесывал назад волосы, я случайно нашел листок, на котором неуверенной рукой малыша был нацарапан адрес дяди Жени.
Стояла осень. Листья плавали в лужах, висели на заборах, на рамах, на подоконниках, занесенные шальным ветром. Поздняя осень… без крика грачей, с омытыми мостовыми и потемневшим небом. Застекленел воздух, замаячили зонты. Истощенная тучка светлела, и мелкий нервный дождичек целыми днями висел грязной сеткой за окном. Ночью в саду был слышен вымокший скрип вязов и шелестящий говорок воды.
Я шел к дяде Жене.
Поднявшись по вздыхающей от старости лестнице и пройдя темным коридором, подошел к двери, на которой мелом значилось — семнадцать. На стук откликнулся только шорох присохшей к дереву кожи. На пороге появилась старушка, сморщенная и низенькая.
— Вам кого?
— Дядю Женю.
Она не ответила и, согнувшись, прошлепала в темноту. Глаза мои постепенно обвыклись с легкой, начинающей уже обретать формы теменью. Из двух дверей я выбрал одну, на которую, как мне показалось, посмотрела, насторожившись, старушка.
Я постучал.
— Да, да. Войдите, — услышал я знакомый, с хрипинкой голос дяди Жени. Он был один. Вытянувшись во всю длину могучего тела, он лежал на высокой постели. Все такой же — только смотрел иначе, отчужденно и испытывающе. В чистой косоворотке, скуластый, дядя Женя не улыбался, напряженно всматриваясь в меня. На столе, лицом к кровати, стоял портрет Лидии, обнимающей за плечи сына.
— Я Родька… тот… из курорта.
— Да… Родион, а я-то подумал, что ты из домоуправления за деньгами пришел. — Нервный тик потянул веко вниз. — Что ж ты? Садись прямо на одеяло. Ну, старик, много мы прожили, постарели, поди. Как мамка-то?
— Хорошо. Не болеет, — исправно ответил я.
Он держал меня за большой палец левой рукой, правая ровной складкой таилась под одеялом.
«Неужели еще и рука…» — подумал я.
— А где Лидия?
— Как ты сказал?
— Где Лидия? — повторил я, и стены будто вздохнули.
— Лидия уехала. Приедет. Здесь воздух сырой, а ей подлечиться надо…
На улице зазвенел трамвай, и какие-то шуршащие звуки проникли с крыши.
Я вдруг вспомнил медсестру Настю, которая часами сидела в палате дяди Жени, беззаботно болтала, смеясь. Она читала ему стихи. Он называл ее «солнышком». Я ревновал тогда дядю Женю к Насте. Она делала ему незаметные подарки и хмурилась, когда он благодарил ее.
Я вспомнил, как приехала Лидия, скучающе и ненужно улыбаясь Насте. Потом Настя вдруг начала собираться в город, сдвинув брови. Я провожал ее на подводе. На коленях у нее лежал узелок, она смотрела на дорогу…
— Как был молчун, так и остался. Эх, Родька, рыбак ты мой. Как мы с тобой рыбу-то ели. Помнишь?
— Ага.
— Без отца-то плохо? Что же ты раньше не приходил? Чайку попили бы, посидели.
О чем-то вспомнив, он глядел на клочок неба, зеленый и рваный, тающий на стекле. Я чувствовал, что пришел из прошлого дяди Жени в его настоящее и ему стало вдруг немножко тяжело и грустно. Он машинально гладил мои волосы.
«Да ведь ушла же от него Лидия, И сына забрала», — скользкая мысль цепко сжала горло. Одинокие часы стучали на стене.
— А я вот лежу. Кровать только не плавает, а то бы уплыл… Я ведь и рожу того гада помню. Хватил сзади — белый, как гнида. Я ему всю обойму и всадил в эту самую бледность. Так и пролежали вдвоем до наших. Голова к голове. Слушай, Родька, матери обязательный привет передай. Мое дело — бесполезность. Она билась, как рыба об лед. Зазря.
Мне хотелось хоть как-нибудь успокоить его, но он уже смеялся, оживленно двигая губами, бровями — всем лицом. Это был снова смеющийся голубоглазый дядя Женя из моего кончившегося детства.
Я пожал его руку и вышел. В разорванные тучи входило солнце. Заблестело все: дома, мостовая, даже люди. Листья, расцвеченные и воспрянувшие, горели последним огнем осени.
Удивительное время. Оно осталось в памяти, как потерянное и близкое. У меня о тех днях осталось смутное воспоминание, отрывочные мысли и слова. Но один день запомнился безжалостно и прочно.
Прошел год.
Уже откапала весна, отбушевало зеленью лето, отгрустилась осень, и снова захрустела снегом, запела метелью зима.
Две женщины стояли подле ворот и смотрели на меня. Падал снег. Ветра не было. Отчаянно лаял пес в подворотне, отряхая шумно с шерсти мокрый снег.
Обе в пуховых платках, запорошенные, женщины оживленно говорили. У меня было легкое чувство от прозрачности утра. Сквозь решето снежинок синело небо.
— Мальчик, передай это маме, — сказала одна из женщин, протянув мне конверт. Ее глаза, добрые и чистые, смотрели на меня просто и хорошо. Она больно ущипнула мою щеку и поцеловала в лоб.
— Сходство поразительное… глаза, рот…
Она еще раз хотела меня поцеловать, но я вывернулся из-под руки и побежал к маме.
Конверт был синий и без надписи.
Мама долго читала письмо, оно было короткое и с кляксой. Марта сидела на кровати и грызла сухарь, разложив на коленях книги. Мама спрятала письмо в шкатулку под бумаги и ничего не сказала.
Мне интересно было знать, что это за письмо, но я молчал и глядел за окно на леденелые сугробы. Марта собирала на стол. Вдруг мама охнула и села на кровать. Бледное лицо, точно судорога, прошила гримаса.
— Сердце. Проклятое сердце… — Мама упала на подушку и зарыдала.
…Вечером пришел Белов. Ветер дул с юга, звенел стеклами, свистя по щелям. Белов любил отца и уважал маму. У него были большие глаза, близорукие и невеселые, и припухлые водочные веки.
У мамы кружилась голова. Она терла ладонью лоб и явно сожалела, что Белов пьян, чмокает мокрыми губами и много говорит.
Жил он в тихом квартале. Занимал комнату на втором этаже с седой терпеливой женой и умным сыном.
Позже я заходил к нему, читал стихи, а он говорил:
— Это, мадам, плохо, потому что очень хорошо, а это ты оставишь мне, ибо твоя дурья голова все-таки способна на что-то.
Пил он много и часто. Утром спешил в школу и, сузив глаза, закидывал красивую голову и упоенно читал наизусть Маяковского и рассказы Чехова.
Его любили, как любят детей, прощая им все, за доброе детское сердце и широкие откровенные глаза.
В нем странно сочетались ребенок и мужчина, ум и наивность, обидное и мягкое. Он обожал красоту и искусство.
Когда-то сырой осенью его посадили в машину и увезли в тюрьму. Потом он рассказывал о том времени с чахоточным надрывным кашлем:
— После тюрьмы мы встретились с твоим отцом в бане. Небритые и, как полагается, в адамовом костюме. Расцеловались и заплакали. Люди глядели и хлеще надраивались мочалкой. Когда вырастешь, узнаешь обо всем…
Шел одиннадцатый час. Осколок месяца торчал в уголке рамы, да ветер кидал пригоршнями мерзлый снег в окно. Мы с Мартой сидели в кабинете отца и играли в шахматы. В столовой пили чай Белов и мама. Я вышел в кухню и подглядел в дверь. Белов держал мамину руку и, как мне показалось, плакал. Он говорил:
— Я любил тебя, Вера, еще тогда… Люблю уже пятнадцать лет и молчу. Нервы, что ли, ослабли от водки. Рамис простит меня, да и дети тоже…
Тополь стучал костлявыми сучьями о стену дома. В передней шаркали ногами.
— Я жизнь отдал литературе. Я всегда думал, что она не удалась и поэтому пил…
Больше я ничего не слышал. Я вернулся в кабинет. Марта переставляла фигуры, делая мне мат.
Колко свистел на улице снег. Нас позвали в комнату. Белов усадил меня на колени. Он улыбался:
— Ты вырастешь. Полюбишь прекрасное. Иначе быть не может. Отец твой служил ему, как простой солдат. Прочтешь Чехова и Куприна, и только тогда узнаешь подлинную красоту языка и чувства. Услышишь, как шуршит мокрая листва, падают звезды…
Я запомнил этот вечер с колючим ветром и снегом, с необыкновенным тихим Беловым и сладким чаем.
Белов ушел, а я забрался в постель, поспешно закрыл глаза и долго еще слушал, как бился снег в простенке, задуваемый ветром.
Мне приснился сказочный сон. Я с Беловым и отцом ищем жар-птицу, что прячется в чаще. Отец с ружьем, я в трусиках, Белов в черном костюме. Ему холодно, но он лезет в ледяную воду, стекающую в овраг, и твердит: — Здесь, здесь. — И вытаскивает из-под коряги усатого неуклюжего рака.
Сон оборвался. Ночь завесила окна плотной, чуть просвечивающей шторой. Ветер стих. Хотелось пить.
Я вдруг вспомнил о письме и, тихонько приподняв крышку шкатулки, почти не дыша, нащупал письмо.
В кухне, засветив ночник, я прочитал:
«Очень сочувствую тебе. Для меня это тоже сильное горе. Я любила Рамиса, но он слишком любил тебя. Он был чист и искренен».
Я еще многого не понимал, а объяснить мне мама не могла, да и дело было взрослое и, наверно, серьезное. Я погасил ночник, зачерпнул ковшом воду и напился.
Котенок сонно терся об ногу, точно говоря: — Уже все спят. И тебе надо спать, а не заглядывать в чужие бумаги. Это не хор-рррошо…
Мы жили в старинном флигеле. Сквозь тонкие стены слышно было, как соседи садились завтракать, двигая стульями и звеня ложками. Они приходили к нам редко, чаще стучали в стену и просили маму зайти: «Мише плохо».
Мишель, толстый и неуклюжий, носил очки и длинное пальто. Его дразнили маменькиным сынком. Он играл на скрипке и каждое утро солидно проносил мимо наших окон тряпичный футляр и папку с нотами.
Вечерами он яростно пиликал, и скрипка плакала, точно жаловалась на беспощадного Мишеля. У Марты болела голова, и она затыкала пальцами уши. Я тоже хотел играть на скрипке, но мне почему-то стыдно было в этом признаться. Я завидовал Мишелю.
Я даже мечтал с ним подружиться — и у него, и у меня отца не было. Мы оба таили в себе горечь недавней смерти и смутно, по-детски, сознавали ее непоправимость.
Отца Мишеля звали Иосиф. Его расстреляли фашисты в самом начале войны за то, что он солдат и еврей. Я помню, как тихо было за стеной, как истошно заголосила мать Мишеля, как мама утром чуть свет ушла к ним, оставив в комнате запах камфары и валерьянки.
В глубине небольшого дворика жила Циля Израильевна. Два огромных грязных окна смотрели пасмурно даже на солнце. У стены стоял черный рояль, заставленный безделушками.
Она работала в театре осветителем. Носила широкие юбки и коричневые штиблеты. Мы ее не любили за таинственность сумрачных комнат, странный запах сырости и духов и за крикливость. Кричала она поистине неописуемо.
Мне всегда было жалко ее единственную дочь, долговязую, в коротком бархатном платьице, костлявую Риву.
Однажды в сухой осенний вечер я услышал, как Рива плакала, уронив голову на колени, а Циля Израильевна, охватив пухлыми руками голову, кричала. Окно было открыто, и я из темноты следил за происходящим.
— Ты разбила мою лучшую вещь. В этом вонючем городе не отыскать даже человека, стоящего ее…
На полу валялись осколки голубой вазы. Свет от лампы падал на них, и сквозь сощуренные ресницы казалось, что на плотном паркете плещется вода.
На следующий день мы с Сенькой перемазали крючки окон дегтем и слушали битый час, как Циля дубасила по подоконнику кулаком и, ужасно раздувая щеки, ругалась.
Рива приходила к нам на камни — тихое, заросшее травой место — и рассказывала об отце — детском поэте, вот уже месяц не пишущем с фронта.
Мы сидели на камнях. Острые косички Ривы, когда она нагибалась, чертя сучком по земле, задевали мое лицо — я краснел и мужественно терпел. Сенька шепотом говорил:
— Вечером, часов в десять вы вылазьте и приходьте сюда — будет дело. Тебе, Родька, я свистну.
— Я не смогу. Мама не пустит, — тихо сказала Рива.
— А ты не сказывай, — поучал Сенька. — Она это самое и знать не должна.
По саду как-то боком двигался Мишель. Я окликнул его. Он хотел убежать, но видно раздумал и подошел ближе.
— Драться не будете? Я вам леденцов дам.
Он неловко держит двумя пальцами коробку с леденцами, и плавающая улыбка бегает между глазами и ртом.
— Айда к нам, — мы это дело зараз уничтожим. — Сенька смеялся и отсчитывал из коробки в грязную ладонь леденцы. — А этим ты не давай. У них желудки плохие, с дыркой. Все. А теперь проваливай. У нас, брат, дело есть. Давай тикай. — Сенька кидал в рот леденцы.
И тут Мишель, выпучив глаза, вдруг поднял руку и ударил Сеньку прямо в нос.
Сенька взвыл и яростно вцепился в волосы Мишеля; опрокинув его на траву и усевшись верхом, начал бить по щекам.
Мишель не плакал, он только глубокими влажными глазами, не моргая, глядел в красное лицо Сеньки. Рива дрожала. Казалось, ей было тоже больно.
Не сговариваясь, мы накинулись на Сеньку. Он ворочался и ругался сквозь зубы.
Мишель, опустив голову и закусив воротничок, сидел на земле и стирал грязь со щек. Мы спустили с Сеньки штаны и выжгли сочной крапивой красные полосы. Потом отпустили.
Тяжело дыша, поддергивая штаны, он сказал:
— Мир… Меня мамка не так секла. Давай леденцы…
Мы возбужденно захрустели, не глядя друг на друга.
А вечером, когда часы мягко пробили девять раз, я прилип к окну и стал ждать. Темнота колыхалась густой сажей. Сенька свистнул внезапно. Я открыл окно и выпрыгнул наружу. За спиной раздался голос Марты:
— Где ты? Мама зовет…
Крапива укусила голень. Я сжался в комок и припал к земле. Марта высунулась из окна и прошептала почти над ухом:
— Вот какой. Беда одна… — И задвинула плотно раму.
Стекло зазвенело, сухая замазка посыпалась мне на лицо.
Неподалеку в траве сидели Сенька и Мишель. Мишель глядел на облака и ужасно врал, а Сенька слушал.
— Вон там, где два облака друг на дружку находят, живет королева Сюзанна, она прекрасна. У нее старый король, как наш дворник дядя Федя, во с такими усами. Она по утрам пьет чай с мятными пряниками. А леденцов — куча. Можно утонуть. У королевы есть маленький мышонок Пасир. Ей-богу, его так зовут. Он ходит на задних лапах, чешет в ухе у короля, а король смеется.
— Это ты загибаешь, — тянет Сенька.
Я сажусь рядом. Риву не пустила Циля. Она держит Риву «в железе». Сенька полушепотом, округлив губы, начинает:
— Все в сборе. Ривки нет. Тебя, Мишель, мы принимаем в команду «Эскадра».
Мишель торжественно пялит вперед грудь и спрашивает:
— Почему «Эскадра»?
— Так красиво. Ты слушай и помалкивай. Дай клятву, что ни одному черту, даже мамке не скажешь об этом.
— Клянусь.
— Жуй землю.
Мишель морщится. Глаза его, как щелки.
— А вы жевали?
— Еще как. Родька так чуть весь сад не съел. Жуй.
Небо, далекое и фиолетовое, мерцает одинокой звездой. В саду темно и страшно. Кажется, что там кто-то ходит. Мишель жует землю. Слышно, как она хрустит на зубах.
— Все, выплевывай! Теперь ты наш.
Сенька серьезен, как бог на картинке.
— Нынче я вам покажу привидение. Не тряси ты коленкой, — цыкает он на Мишеля.
В глубине сада была рассохшаяся зеленая терраса, без перил, плотно вросшая в облупившуюся каменную стену дома, а под ней — темный и сырой подвал, в котором валялось прогнившее тряпье да хоронили кошек и собак.
— Вот, — продолжает Сенька. — Каждую ночь привидение выходит и садится у двери — ему холодно там. Вы услышите, как оно стучит зубами и чмокает. Мы его увидим и удрапаем. Только молчком все. Пошли…
Сенька впереди, я за ним, последним медлительный Мишель.
— У меня что-то нога болит, да и мать заругает, — глухо лепечет Мишель.
— Ты землю жевал? Жевал. Клятву давал? Давал. Молчи и топай.
Мы подошли к подвалу. Сенька подобрался к двери и тронул ее плечом. Она певуче скрипнула. Из подвала веяло холодом. На каменной стене у входа высочились капли.
— Давай по одному. Родька, Мишель, а потом я.
— Хитрый какой. Давай я последним.
Мишель, добрый и неуклюжий, размахивает руками. Забыв свою степенность, он дергает головой, зачем-то поднимается на цыпочки. А кругом шуршит зелень, и шепот еще более усиливает сказочность и таинственность глухого вечера. За домами лают собаки. Свет из окон яркими квадратами лежит в траве.
— Ну, Родька, двигай.
Дверь, размокшая и скрипучая, легко поддается.
Мишель впился в мою руку. Сенька задвигает дверь, становится тихо и жутко… Я слышу, как дышит Мишель.
Сердце стучит неистовым задохнувшимся страхом. И вдруг… резкий свет от фонарика в руке Сеньки падает тонкой струйкой в угол, и там… стоит кто-то в белом.
— Видишь, — шепчет Сенька.
Слышится хруст зубов и шамканье губ. Зашуршал камень под ногой. Что-то белое бросилось в сторону и исчезло.
Мишель чуть не упал и крепко ухватился за мое плечо. Я почувствовал, как слабеет его рука, и поддержал его.
Мишель молчит. Камни осыпаются под торопливостью шагов. Мы поднимаем Мишеля, выносим наружу и опускаем на траву. Сенька заикается.
— Родька, воды. Живо.
— А в чем?
— В ладонях.
Очертя голову, я мчусь к крану под окнами и, расплескивая воду, приношу назад только мокрые ладони. Лоб у Мишеля большой и белый. Он открывает глаза и глядит непонимающим сонным взглядом.
— Ты это… малость перепугался. А все просто. Я на палку навесил простынь — у мамки украл. Протянул к двери веревку и дернул, простынь и упала, — оправдывается Сенька. Он гладит волосы Мишеля, и мне чудится, что он вот-вот заревет.
— Я сейчас огурцов притащу. А ты лежи.
Под окнами две грядки огурцов. Днем их охраняет бледная и тонкая, как веточка, девочка Вика. Сеньке нравится Вика, и он подбрасывает иногда в ее окно цветы, а вечерами ворует огурцы с грядок.
Мы уходим на наше излюбленное место, садимся на камни и ждем Сеньку. Он долго шуршит ботвой и появляется довольный и кроткий. В рубашке у него огурцы.
— Я домой пойду, — мычит Мишель. — Не надо мне огурцов. Я хочу спать.
— Ну и ступай. Мамке ни слова. Побьем… Завтра приходь утром сюда.
Мы остались вдвоем. Шелковая густая синь будто вздрагивает.
— Родька, и нам пора. Я это зазря сегодня утром дрался… Зазря.
Сенька трет ладонью щеку и моргает всем лицом.
Я привычным договоренным стуком звякаю по стеклу. Марта открывает окно:
— Ах, Родька, Родька, и в кого ты такой бродяга.
Снова всколыхнулась снегом и ветром зима. Время летело, как стрела, пущенная в беспредельность.
У Мишеля очень больное сердце. В год раз, забрав скрипку и маленький узелок, он ложится в больницу. Тогда за стеной становится тихо и даже скучно без плачущих вечерних звуков скрипки.
Через месяц он возвращается, побледневший и большеглазый, и снова поет скрипка жалостливо и одиноко.
Однажды мы взяли лыжи и спустились к Казанке. Мишель отставал, задыхался, но крепился. Сенька не пошел, сказал:
— Дело это ерунда. Я лучше читать буду.
Далеко-далеко тянулось белое, продуваемое ветром снежное поле.
— Родь, а Родь, может отдохнем?
— Да где? И сесть-то некуда. Давай ближе к краю, там и посидим.
На горе чернеет Троицкий лес. Мы съехали в овраг и, сняв лыжи, сели на ремни. Мишель чуть побледнел.
— А ты отца любил?
— Да.
— И я. Мать злая, а он был добрый. Он не заставлял меня играть на скрипке и не бил полотенцем, не говорил: «Я из тебя сделаю Никколо Паганини». Учитель лысый, вытягивает пальцы. У него в ушах волосы растут, Знаешь, Родька, как мне надоела скрипка?
Мишель обводит языком шершавые губы и снимает ушанку. От головы его идет пар.
— Сейчас какой-то ходит, конфеты носит, сынком называет… Тоже мне. Слушай, а как это, разве я его назову папой?
— Не зови, Мишель. Я вот никогда бы…
Я вспоминаю Белова и его слова. Я вспоминаю женщину у ворот и смутно догадываюсь, что это одно, что здесь что-то не так.
В овраге тихо. Ветер свистит высоко над головой. Реденькие кусты, пробив снег, торчат по склонам оврага.
— Ну пошли.
Наверху ветер налетает и, точно стремясь наверстать упущенное, хлещет по глазам, кружат, намереваясь свалить в снег, засыпать и потом дьявольски свистеть, торжествуя победу.
— Э-гей!..
С лип осыпается снег.
— Махнем вниз.
Мишель заглядывает через мое плечо — склон крутой. Внизу, подле изгороди, оставшейся с лета, два пня.
— Не бойсь, Мишель.
Я ныряю в белое море. Захватывает дух, и быстрая белизна летит навстречу. Лыжи наткнулись на что-то твердое. «Убился» — проносится мысль. Дыханья нет, рот залепило снегом. Острая боль вонзается иглами в ногу. Я чувствую, что теряю землю.
Все…
Когда я открыл глаза, стремительная синева уносила, белое облако, оно будто цеплялось за острые ветки высокого дерева. Мишель сидел на пне и плакал.
— Ты чего?
— Лежи, лежи. У тебя кровь сквозь валенок.
— А как ты меня дотащил?
Мишель молчит и колдует над лыжами.
— Ты не умрешь, Родь. Не надо. Потерпи… Давай потихоньку ползти. Я поддержу.
Он подталкивает к голове лыжи, перевязанные невесть откуда появившейся мочалой, приподымает мою ногу. Боль опрокидывает меня.
— Не дам! — кричу я и лечу в пустоту…
Как мы добрались, я не помню. Кто-то подымал на руки, тер виски.
Очнулся я уже в палате. На стеклах, собранные в складки, желтели занавески.
Был вечер. Светила ярко лампа. У постели сидели мама, Мишель и Марта.
Хлеб выдавали по карточкам. Мама резала его тонкими ломтиками, слегка посыпала солью и укладывала на тарелку. Марта приносила с кухни сковородку жареной картошки, и мы усаживались за стол, бодро стуча ложками. Мама скрывала то, что картошка жарилась на рыбьем жире, а мы с Мартой ни о чем не спрашивали и усердно показывали, что обед вкусен. Но вскоре кончился и рыбий жир, и на столе задымилась в прокопченной кастрюле картошка «в мундире», обжигающая и рассыпчатая.
Мне тогда казалось — нет ничего на свете, кроме черного хлеба, соли и картошки. Это вечное «я хочу есть», сверлящее мозг, осталось жутким желанием.
Я вышел во двор, после больницы я слегка прихрамывал.
У нас была договоренность с Сенькой помочь его матери тете Ксении сгребать снег. У ворот с большой деревянной лопатой стоял Сенька.
— Ты чего же? Спал никак? Мы уже сани отправили. Бери лопату в сарае, в углу.
Когда вернулись сани, из них, смеясь, вывалились в снег Мишель и Вика. Мишель без очков щурил глаза и хлопал варежками друг о дружку. От лошади шел пар. Мы весело накидывали в сани снег. Вика, раскрасневшаяся и довольная, двигалась рядом с Сенькой, смешно вздернув верхнюю губу.
А когда возчик, играя в руке вожжами, хлопнул лошадь по крутому распаренному боку, мы с гиком принялись за игру «Царь Горыныч». Сенька оказался на вершине горы, стащить его оттуда было трудно. Он размахивал сильно руками и, хватая кого за рукав, а кого за ворот, сбрасывал вниз, крича:
— Что, взяли? Я царь Горыныч.
Вика с тетей Ксенией следили за нашей возней и подзадоривали. Сани снова пришли. Лошадь отдувалась, фыркала, а Сенька гладил ее подле уха. Снег становился будто тверже — руки устали. Мы уже медленней, в три лопаты, набрасывали в сани снег. Вика присела на корточки у липы — она замерзла. Возчик хмуро курил, его усы обледенели.
— Хватит. К завтрему приготовьтесь. Ксения, отведи их, пусть погреются. — Он затоптал папироску и понукнул лошадь.
Мы спустились к Сеньке в подвал и сняли валенки. Викины руки не слушались, и Сенька, усадив ее на стул, суетливо начал стягивать с нее громадные сапоги.
— Ты как Чапай. Пальцы-то в рот не клади, поломит и отойдет.
Тетя Ксения достала из печки чугунок картошки, и мы принялись за еду.
— Ветер поднялся, — сказал Сенька.
За окном пуржило, а в трубе тоненько пел ветер.
— Вы ешьте. Я сейчас приду. — Тетя Ксения вышла, а когда вернулась, глаза ее были красными, и губы вспухли.
— Ты, мамка, что же, плакала? — спросил быстро Сенька.
— Нет, нет. Это снег растаял, сынок.
Тетя Ксения присела к печке и стала смотреть поверх нас в окно, где уже яростней бился снег.
— Мы, мамка, пойдем. В школе субботник. Железо будем собирать. А Вика с тобой останется…
Снег колол лицо.
Прямо на школьной двери висел плакат: «Все для фронта».
Мы вошли в школу и увидели дядю Пантелея, школьного сторожа. Он поглаживал рукой щеку.
— Никаких сборов не будет. Пурга. Вот и зубы болят.
На Пантелее лежала обязанность охранять школу и звонить в колокольчик. И, казалось, жизнь его была размечена этим летящим голоском железа. Прозвонив, он усаживался на стул и снова ждал своей хозяйской минуты.
Он служил когда-то в царской армии. Однажды он нам показал завернутый в чистую шелковую тряпочку георгиевский крест, и его глаза вспыхнули.
— Видали? Храню. Мне наплевать там на всяких царей и «георгиев». Это моя молодость. Ну, чего уши развесили? Марш в класс! — точно устыдясь своей откровенности, проворчал Пантелей.
После этого случая мы особенно почтительно здоровались с ним.
Пионервожатая Нина, в пуховом платке и высоких валенках, вынырнула из канцелярии. Она уселась рядом с Пантелеем. Проведя рукой по обветренным губам, сказала:
— Не соберутся, хоть бы человек десять пришло. А вы молодцы. Не замерзли?
— Да нет, слабо метет, а холоду вообще нету, — ответил Сенька, глядя в угол, где лежала кошка, уткнувшись мордочкой в шерсть. Он, наверное, думал о матери и мучился, не зная, отчего плакала она.
Собралось девять человек. Мы вышли на ветер и снег. Разделились по трое и пошли по дворам. Мишель, засунув руки в рукава, весело забегал вперед, крича:
— Я сегодня на скрипке не играл. Не играл.
Ветер отбрасывал его слова далеко. Мишель поправлял очки, а ветер, будто смеясь, снова их дергал. В переулке стало тише. Мы зашли во двор, осмотрелись. Сараи наползали друг на дружку, на дверцах чернели замки.
— Давай сюда. — Сенька нырнул за дом. У стены стояли две старые кровати, с лопнувшими сетками.
— Приспособить бы надо. — Сенька примеривался, потом ухватил две спинки, прошелся и заключил:
— Не выйдет. Придется в два раза.
И тут мы увидели девочку. Она глядела на нас черными испуганными глазами.
— Ты чего? — громко крикнул Сенька.
Она чуть подалась в сторону и глядела все так же испуганно. Мы взяли по спинке и двинулись мимо нее. Но она вдруг схватила Сеньку за телогрейку и скомандовала:
— Не берите! Мама не велела. — Потом добавила. — Мама ругать будет. Она сейчас выйдет.
— Это для фронта, — начал было Мишель, но осекся: за спиной девочки появилась женщина:
— Что за шум? Вы кто? Грабители?
— Мы пионеры, — ответил я.
— Лика, иди в дом. Замерзнешь.
У женщины были тонкие губы и белые щеки. Я где-то встречал ее.
Я напрягал память. Я даже забыл, зачем мы сюда пришли.
Я ее видел. Да, я ее видел.
— Мальчик, как тебя зовут? — Она смотрела на меня мягко.
— Родька…
— Ты меня не помнишь?
— Нет.
Мне стало интересно. Сенька и Мишель ждали, озадаченные и важные.
— Что же мы на холоду-то стоим? Пойдемте. Кровати потом возьмете.
Мы поднялись по лестнице, потоптались нерешительно в прихожей и, раздевшись, вошли в светлую комнату. Мишель протирал платком стекла очков и часто моргал.
— Глаза замерзли, — сказал он вдруг и виновато улыбнулся. Мы рассмеялись.
Я мучительно вспоминал, кто эта женщина. Но только снег вспомнил — была зима — и больше ничего.
Мы сели на диван, рядком. На маленьком столике в вазочке лежали конфеты. Здесь не чувствовалось, что в мире война — здесь было очень тихо и чисто.
И когда мы, обогревшись, стали собираться, женщина отозвала меня в другую комнату и долго вглядывалась в мое лицо. Потом проговорила:
— Теперь иди. Иди к ребятам. Но обязательно приходи еще. Я буду ждать.
На лестнице меня окликнула девочка и вложила в мои руки сверток, сказав:
— Мама велела.
— Родька, кто это? — спросил Мишель.
— Сам не знаю.
— Вот те раз, — протянул Сенька.
Мы унесли кровати. И когда, втащив их в школу и поставив рядом с дядей Пантелеем, передохнули, я увидел, что Сенька опять глядит в угол, где сладко дремала кошка.
Домой возвращались тихо. Когда спустились в подвал к Сеньке, тетя Ксения сидела у печки, и губы ее, и без того пухлые, на этот раз еще больше вспухли. Вика разжигала печь и молчала. Я развернул сверток. На газете лежала волшебная белая булка — такие мы ели до войны.
— Булка, — вытянул губы Мишель.
— Откуда? — спросила тетя Ксения.
Сенька сбивчиво рассказал о незнакомой женщине, а сам посматривал на мать.
— Мы ее съедим, — сказал я.
— Как пить дать, съедим, — подтвердил Сенька.
Тетя Ксения разрезала булку на равные части, и мы медленно начали есть.
— Домой пора, — тихо сказала Вика. Она завернула половину своей доли в газету и накинула на плечи телогрейку. Что-то тревожное было в ее голосе.
Мы снова окунулись в снег. А когда отошли в глубь двора, Вика остановилась и будто хлестнула по щекам:
— У Сеньки отца убили.
Мы, понуря головы, разошлись по домам. Сенькин отец, усатый и всегда с трубкой, стоял в моих глазах. Я неожиданно и просто вдруг вспомнил. Ну, конечно, она. Вспомнил двух женщин у ворот и синий конверт.
Эту игру мы называли «Камень о камень».
Отбирали круглые, с кулак, булыжники и шли в сад, где властно вышагивал петух, а вокруг него на тонких лапах суетились и клевали землю куры, безразличные и хохлатые, хозяйски выискивая гусениц.
Сенька врывался в их маленькую жизнь, и они рассыпались по воздуху, обиженно били бесполезными крыльями за сараем, точно шепчась о чем-то своем, курином.
Начиналась игра. Мой булыжник лежал в расчерченном кругу, а Сенька, закинув за спину руку и щуря глаз, пускал свой камень от стены сарая. Если камень ударял о мой булыжник и откатывался к забору, я подставлял Сеньке спину и, кряхтя, тащил его вокруг сада. Потом мы менялись местами. Я шел к сараю и норовил высечь искру из Сенькиного булыжника. Но он был хитрее и метче: моя спина покрывалась жарким потом, а Сенькино лицо сияло.
Однажды Сенька вытащил из кармана два поблескивающих битка и сказал:
— Нашел в кладовке. Будем играть ими. Попадешь — три раза вокруг сада. Понял?
— Понял…
Засучив рукав, я примерился и выкинул вперед руку. Биток прошуршал по траве и, сияя боками, покатился мимо Сеньки.
— Во гляди, как надо!
Сенька поплевал на ладонь и встал, спружинив колени.
— Кидаю.
— Давай.
Битки ударились, что-то блеснуло и вонзилось в глаз.
Я вытащил быстро платок, вытер глаз и увидел кровь. Другой глаз мама давно уже по вечерам мазала мазью и закапывала в него из желтой пипетки. Им я видел очень слабо, только тени и солнце.
Я, судорожно расширив веки, вглядывался в то место, где стоял Сенька, но там ветвилось рыжее дерево, а за ним разбегались лохматые кусты.
В самое ухо ударил голос Сеньки:
— Ты чего?..
— Погоди. Я не вижу, Сенька. Мать мне даст. Ослеп, Сенька! — закричал я и, вцепившись ему в плечо, изо всех сил старался разглядеть его.
— Родька, пойдем. Водой вымоем. Земля попала.
Как я хотел видеть! Я не знал, пот ли струился по лицу, слезы ли, а может быть и кровь. Сенька плескал в глаза водой, я растирал пальцами воду, но проклятая пустота заполнила мир, и остался в нем только Сенькин голос, шум воды, бьющей из крана, и рыжий свет.
— Ты держись за меня, будто просто идем. У меня что-то дома есть. Еще вымоем.
Казалось, я погрузился в большой бак с мутными стенками, и где-то далеко надо мной звенели голоса. И только когда я опустился на Сенькину постель и зарылся лицом в подушку, я снова услышал тот же крадущийся голос Сеньки.
— Сейчас. Где-то здесь должно быть.
Я перевернулся на спину. Мне стало безразлично все. Я слышал, как Сенька звякал бутылками, шуршал бумагой и дышал так, словно ему не хватало воздуха. И когда его ледяная рука коснулась моей щеки и веки мягко ощупала вата, влажная и приятная, мне стало на секунду легче, и теплый запах валерьянки сладко растаял во рту.
— Ты чего? Не поможет, Сенька. Это же валерьянка. Мать ее пьет от сердца.
— А моя от всего. Ты не противься. Надо, значит надо. — Он легонько водил по глазу. Мне и впрямь подумалось, что поможет, и я даже улыбнулся.
— Попробуй, погляди. Может, хоть что-то увидишь.
Я открыл глаза, и мне стало жутко от толпящихся теней, но одна тень двигалась и, наверное, это был Сенька.
— Все, Сенька, выбрось вату. Я не вижу.
Меня взяла злость. Я поднялся и пошел к двери, но дверь оказалось Сенькой, и мы, встретившись руками, больно сжали пальцы.
— Укрываться попусту. Мать все ровно узнает. Пойду я. Ты только молчи, я сам скажу. Тебя заругают.
Сенька гладил мой рукав и молчал…
Я открыл дверь и, выжав из губ улыбку, проговорил, не слыша себя и не видя никого:
— Я, мама. Мне в глаз что-то попало. Мама!
В комнате зазвенело стекло. Мама вскрикнула и, схватив меня в охапку, понесла к постели, зачем-то сбросила ботинки, укрыла одеялом, повторяя:
— Что же… Что же… Беда ты моя. Ты видишь меня?
— Вижу, мама. Ты в синей кофте. Это пройдет.
Мир крутился, как колесо, и какой-то внутренний глухой голос вплетался в стук сердца:
— Ты мужчина. Ты мужчина…
Я даже будто слышал голос отца.
Как-то странно, разом изменился мир — в нем погасли краски, и он превратился в плавающие звуки. Я слышал тишину. Она дышала горячим маминым дыханием.
Еще вчера я был глух, я не знал тишины и думал, что она появляется, если заткнуть ватой уши. Но тишина жила рядом, в шорохе часовых стрелок и сбивчивой поступи сердца. Я много потерял, но и многое обрел. Я научился слушать себя.
Я лежал в постели. Весь дом ожидал результатов рентгена.
— Марта, как на дворе? — спросил я.
— Все так же. Ветер сегодня, Родя. Дождь.
Стеклянная песня дождя ворвалась в окно, и Марта поднесла к моим губам мокрый кленовый лист. От него пахнуло свежей землей.
— Марта, а Сенька приходил?
— Он тебе книги принес. Чудак. Ты еще начитаешься. «Алые паруса» Грина.
Марта ушла в клинику. Я остро вслушивался в дождь, а мама сидела в изголовье и часто поправляла одеяло. Прошел час, а может быть и два. Я разучился считать время. День и ночь — они разнились одним мазком: просто на синюю скатерть с белыми разводами опрокидывали громадную чашу чернил.
Когда Марта вернулась, мама отделилась от постели и зашуршала бумагой, потом охнула, но тут же сильно заговорила:
— Все хорошо. Тебя будет смотреть профессор. И рентген хороший. А сейчас чай вскипятим и покушаем.
Я остался один. В кухне говорили мама и Марта. Я услышал незнакомые слова: инородное тело. Это звучало непонятно и страшно.
Профессор сильными пальцами открывал глаза и спрашивал зачем-то, сколько мне лет. За меня отвечала мама, она волновалась и держала меня за плечо.
— Посмотрим глазное дно… Ждать рискованно. Завтра операция, — профессор говорил приятно и доверчиво. Наверное, он был седенький и в белом халате. Я поцеловал маму, хотел сказать: «Я сильный, за меня бояться не надо», но смолчал, надел длинный широкополый халат и, шлепая тапочками, пошел по коридору. На моем плече лежала рука профессора.
— Определите мальчика…
Судя по слегка зазвеневшему стеклу, мы остановились у двери палаты. Теперь я уже попал в женские ласковые руки, они пробежали по моему телу, разгладили складки халата.
— Как зовут тебя?
— Родион. Родя…
— Вот и хорошо. Меня Люда.
Ее голос журчал тихо и медленно.
— Вы, наверное, похожи на Марту?
— А кто такая Марта?
— Сестра моя…
— Да. Впрочем… Да, я похожа на всех. Сейчас на Марту. Вот твоя койка. Отдохни. Я скоро приду.
Где-то подле меня шел разговор.
— Новенький… Нас, значит, трое стало. Так ты, Саня, ждешь?
— Жду.
— А не придет, тогда что?
— Ждать буду.
— Пока не помрешь, да?
— Ждать буду, — упрямо крепился Саня.
Я попробовал их представить, нарисовать. Саня получался обязательно рыжим, а другой, с хитреньким голосом, казался черным и маленьким.
— А она красивая?
— Да, таких ты не видел.
— Видывал. Была такая, может покрасивше.
Стало тихо. Я скрипнул пружиной постели и закрылся по бинты одеялом. Оно кололо кожу. Я решил заснуть, но подкралась навязчивая мысль — «А вдруг так и останусь слепым. Вдруг…»
На другой день утром меня усадили в кресло. Рядом был Саня. Острым коленом я чувствовал его ногу — она вздрагивала. Григорий Павлович — тот, что чудился мне черным и маленьким, уходя в операционную, проговорил:
— А ты жди, Саня, — то ли продолжая вчерашний разговор, то ли так, бодря и себя и Саню.
Люда сидела около нас. Она держала мою руку и больно нажимала ногтем.
— Люда, может быть, мне что-нибудь передавали, а вы забыли. Вам нельзя забывать, — Саня задвигался и добавил: — Вспомните?
— Санечка, да разве я забуду? Я же знаю, что ты ждешь.
Люда рассказывала о цвете неба, о листьях, всеми силами стараясь отвлечь наши мысли от операции. Григория Павловича пронесли на носилках в палату, он стонал. Когда я входил в операционную, за спиной раздался шепот:
— Удалили…
И голос профессора:
— Постарше!
Я вернулся назад.
Люда увела Саню…
Пришла и моя очередь.
Надо мной звякали инструменты и далеко-далеко шуршали, как пергаментная бумага, голоса. Я напрягал последние силы, чтобы не закричать от боли. Я потерял сознание и очнулся лишь в палате. У постели сидела мама и кому-то быстро говорила:
— Я бегу по горе и чувствую, волосы поднимаются. Думаю, войду и огорошат — «удалили». Спасибо вам.
Она пощупала мой пульс. Я пошевелил рукой и сказал:
— Я буду видеть, правда?
«Мама, наверное, похудела. А где-то теперь Сенька», — думал я. Здесь, на громадном расстоянии от света, я почувствовал себя пылинкой и затосковал, как птица, запрятанная в клетку, о большом просторе.
Я видел однажды, как сосед-охотник принес в дом сокола и посадил его в клетку. Сокол быстро двигал головой, удивляясь потолку и стенам, оклеенным обоями. Он бил крыльями, точно боялся, что разучится летать, и через три дня умер, бессильно раскинув крылья и сомкнув клюв. Он не мог жить без свистящей силы ветра.
Шли дни. Я уже двигался, правда на ощупь по коридору, выходил в зал, садился за стол, находил пальцами газеты, журналы и думал невесть о чем. Кто-то раз я услышал голос:
— Хотите я почитаю?
— Да.
У девочки был тоненький голос, и мне казалось, что он вот-вот сорвется.
— А что вам почитать?
— Все равно. Лучше стихи.
— Это кто?
— Пушкин…
Мне стало грустно. Ничего не сказав, я ушел в палату. Лег на постель и слушал, как по стеклу хлестал дождь, слушал долго и напряженно, пытаясь по звукам представить картину осени.
К вечеру я снова вышел в зал, и снова тот же тоненький голосок спросил:
— Вы почему ушли?
— Так, скучно стало. Почитайте снова, — ответил я.
Девочка читала об осени. О, эта осень была вовсе не похожа на осень, нарисованную моим воображением.
— Как вас зовут? — неожиданно спросил я.
— Инга, — тихонько пропел голосок. — Мне вслед за вами делали операцию. От косоглазия. Я видела вас. Вы не плакали. Вы Родя? Да?
— Да.
— Я вас буду на «ты» звать.
— Да, — машинально повторял я.
— Я знаю один страшный секрет. Вам… тебе завтра снимут повязку. Я слышала, как говорила Люда.
Моих пальцев коснулась ее рука.
— Ты будешь видеть. Тебе нужно видеть.
Ночью, во сне, я слышал, как этот тоненький голосок твердил одни и те же слова:
— Ты будешь видеть. Ты должен видеть.
Слова менялись местами: «видеть будешь», «видеть должен». Я часто просыпался. Ветер дышал в окна. Дождя не было.
Утром я поднялся тревожный, ожидающий.
Саня говорил с Людой. С тех пор, как ему удалили глаз, он лишь изредка поднимался с постели, скрипел пружиной и ждал девушку с простым именем Тоня. Но она не приходила. Сначала он каждое утро расспрашивал Люду о передачах, диктовал ей письма, ищущими пальцами будто разглаживал строчки, приговаривал:
— Пусть прочитает. Мне легче станет. — Но вдруг разрывал бумагу.
А утром, отчаявшись, снова коротко спрашивал:
— Нет?..
— Будет, Санечка, успокойся, — всегда одинаково отвечала Люда.
Стук каблуков двинулся ко мне.
— Ну, герой, сегодня глядеть будем. Ты часто говорил об осени, вот и увидишь ее.
Я взял Люду за руку, и мы пошли. Меня бил озноб. Я шел, как в тумане, в забытьи.
Мне сняли повязку. Я видел! Только все было будто обернуто слюдой. Я испугался, закрыл глаза.
— Смелее. Открой глаза пошире. Еще, еще…
Слюду откинули — мир ожил. Все ярче, четче, настойчивей он распахивался передо мной. Я уже стоял у окна. Я видел улицу, листья, летящие по мостовой, и быстрых прохожих. Увидел капли, крупно и редко падающие на подоконник.
Я видел Люду. Конечно, она похожа на Марту. Я вернулся к креслу и вдруг почувствовал усталость.
— Спасибо, доктор, — сказал я.
— Э, нет. Мы сейчас снова забинтуем. Постепенность всегда хороша.
Мне снова забинтовали глаза. За дверью Инга взяла мою руку:
— Я говорила. Я говорила. — Потом, чуть помедлив, добавила: — А меня сегодня выписывают.
— Меня тоже скоро выпишут, — громко сказал я, и мне стало так хорошо от маленькой ладони Инги, что я покраснел.
В палате меня расцеловал Саня.
— Везучий ты, малец. Ох и везучий.
И столько искреннего отчаяния было в его голосе, что я погасил вспыхнувшую радость и сказал:
— Может, еще плохо будет.
Я хотел остаться с Саней в мире звуков и ожидания. Я не хотел покидать его.
Люда вошла за мной следом, она внесла запах цветов.
— Вот тебе, Родя, цветы. Ты молодец.
Утро. Солнце заполнило комнату.
Я медленно просыпался. Звенело стекло. В комнате висел какой-то необыкновенный шум улицы, города. Я услышал вскрик и голос Марты:
— Победа, Родька… Победа!
Как мы ждали этого слова, как мы хотели его услышать!
Победа…
Даже тогда, когда она была далека, непостижимо далека, когда приходили тревожные вести с фронта, мы верили в нее, как верят в утро после долгой зимней ночи. Мы тоже сжимали кулаки и прятали слезы. Мы тоже были бойцами, маленькими, не очень сильными, и не наша вина, что мы — всего-навсего мальчишки, жадные до выдумки и озорства.
Мы узнали цену этого короткого, желанного слова — победа. Столько раз мы загадывали ее наперед, и после каждого раза она казалась близкой, громадной, как небо.
Пусть не мы — наши отцы падали на развороченную землю, унося навсегда в глазах отраженье мирных облаков родного неба, мы оставались, как завещанье, как их дыханье, их жизнь.
Многие отцы не вернулись.
Пустой стул остался дома, пустая тарелка, пусто стало в рабочем кабинете отца. Вместо слова «папа» — осталось «отец». И почему-то тяжело было произнести такое обыкновенное, выученное с рожденья: папа…
…На воротах висел красный флаг. Ветер раздувал его победно и празднично.
Я выскочил на улицу и помчался на площадь. Навстречу мне из-за угла выкатилась коляска. В ней сидел дядя Женя в белой рубашке и в галстуке, а ноги были в серых валенках.
Я закричал. Он остановился.
— Родька!
— Дядя Женя!..
— Садись. Поедем на площадь.
Солнце, казалось, ударилось о камни и, рассыпав золото чешуи в сырую, пахнущую весной землю, ушло в облака, разломив небо.
Но в позеленевшей дали еще висели чистые светлые полосы, как множество дорог, отколовшихся от солнца.