Простите пехоте,

что так неразумна бывает она:

всегда мы уходим,

когда над землею бушует весна.

И шагом неверным,

по лестничке шаткой спасения нет…

Лишь белые вербы,

как белые сестры, глядят тебе вслед.

Не верьте погоде,

когда затяжные дожди она льет.

Не верьте пехоте,

когда она бравые песни поет.

Не верьте, не верьте,

когда по садам закричат соловьи:

у жизни со смертью

еще не окончены счеты свои…

Кирю разбудил вкусный запах жарящегося хлеба. Он даже подумал, что это ему снится и что сон слишком хорош, чтобы просыпаться. Потом запах стал еще вкуснее, он понял, что ему не мерещится и открыл глаза.

В выбитые окна полуразрушенного фольварка, в котором обосновался их дозор, светило веселое мартовское солнце. Задача у дозора была очень простой: предупредить, если на ведущих к перекрестку дорогах появятся немцы, или кто-то из начальства. О немцах они должны были сообщить красной ракетой, а о начальстве зеленой, продублировав сигнал парой выстрелов. Ничего сложного. Двое спят, третий смотрит в бинокль. Вот только почему его не разбудили? И откуда этот запах?

Он поднялся, надел шинель, которой укрывался и перетянул ее ремнем. Потом поднял лежавший рядом с ним ППШ и выглянул в дверной проем.

– О! Проснулась наша Спящая красавица, – прокомментировал его появление сидевший у костра и что-то жаривший старшина. – Никак выспался?

– Дык это… – Киря шмыгнул носом. – Сплю и чую: где-то жрут без меня. Чем это пахнет, Андреич?

– Тебе не все равно? Иди лучше, Петра смени. Он тебя утром будить не стал. Сказал, что сам постоит.

– Ага, ладно. Сейчас. А чем пахнет-то? Опаньки…

Подойдя ближе, Киря наконец разглядел, что делает старшина. Тот жарил на саперной лопатке яичницу. Вот откуда шел запах.

– Нифига себе! Где взяли?

Старшина усмехнулся и ответил:

– Ты ночью снес! Я мимо шел – лежит яйцо рядом с тобой.

– Андреич, не гони!

– Я тебе хоть раз врал? Вон и Петька подтвердит. Эй, Петруха!

– Чего? – ответили сверху.

– Скажи, что яйцо рядом с Кирей нашли!

– Без базара! Рядом лежало.

– Слышал?

Киря удивленно хлопал глазами. Старшина раньше в подобных розыгрышах замечен не был, но яйцо, поджаривающееся на малой саперной лопатке, говорило само за себя.

– Ты проверь по карманам, может там еще есть.

Он действительно сунул руки в карманы шинели, но тут его взгляд упал на лежащую в углу белую курицу с отрубленной головой. Киря сразу все понял и рассмеялся.

– Ну, Андреич! Подколол…

– Заметил наконец? Курятник здесь "тридцатьчетверка" переехала, всех курей пехота переловила, а эта как-то уцелела. Пришла ночью к тебе и снесла яйцо. Петр ее заметил и – штыком, а ты сопел в две дырки и ничего не услышал. Петруха!

– О-у?

– Комм цу мир, делить будем. Киря, отвернись!

Поджаренное яйцо было аккуратно переложено с лопатки на кусок хлеба, накрыто вторым куском и этот бутерброд двумя взмахами ножа был поделен на три примерно равные части.

– Кому? – спросил старшина, указывая ножом на один из кусков.

– Мне.

– Ха! Прогадал. Кому?

– Тебе.

– Молодчик!

Кусок был самым большим.

– Ну, бери свой и топай на пост, а я этот подарок судьбы ощипывать буду.

Спустившийся вниз Петр двумя глотками проглотил свою долю и запил водой из фляги. Спать он не стал, а вытащил из кармана гимнастерки нитку с иголкой, снял шинель и начал зашивать дырку.

– Курица – это еще ничего, – сказал он. – Вот у нас той зимой случай был, это еще до того, как я в этот полк попал. Мы тогда наступали на Сальск…

– А ты кем до войны был, Андреич? – спросил молодой солдат по прозвищу Киря, без нужды протиравший тряпкой пулеметный диск.

– Священником.

– Попом что-ли!?

– Да.

– А здесь как? Ваших ведь не берут, вроде.

– Берут. Но я добровольцем пошел.

Пожилой старшина затянулся в очередной раз самокруткой и передал ее по кругу. Самокрутка была толстой, махорки на нее не пожалели. Чего экономить? После боя покурить может уже и не придется, а бой предстоял страшный – это все понимали. Вчера немцы весь день грызли оборону перед ними, сегодня возьмутся за них. Немец – он такой! Его хлебом не корми, а дай чего-нибудь погрызть. Хуже было другое: с юга "солдатское радио" принесло весть, что и там немцы начали наступление. В окопе не мальчики сидели, вернее: не только мальчики. Понятно было, что если немцы давят с двух сторон, то значит пытаются в окружение взять. Как под Харьковом, в прошлом году. Оттуда мало кто выбрался.

– Первый раз вижу попа-добровольца.

– Так ты и воюешь-то еще первый месяц, салага!

Это сказал ефрейтор, пять минут назад подошедший на запах дыма. С ним поделились, конечно. Дело житейское. Сегодня ты нам на хвост сел, а завтра мы тебе. А может быть, и не будет никакого завтра… Но с другой стороны: может быть, и у кого-то из немцев этого самого "завтра" не будет? Не сорок первый год на дворе, когда он по свистку воевал. Буквально ведь, по свистку. У фельдфебеля стреляная гильза, он в нее дует, свистит и отделение делает перебежку. Снова свист – второе перебегает. Сзади, из-за цепи, лупит десяток пулеметов, да еще миномет накидывает. А у тебя – "трехлинеечка" и три обоймы. Сейчас же они запасли и бутылок с бензином, и гранат, и даже пару противотанковых мин саперы оставили. Патронов – вообще валом. Пушкари левее в землю зарылись, минометы есть… Было, короче, чем встретить дорогих гостей.

– Сейчас, после Сталинграда, полегче стало. Фриц уже пуганый. Зимой-то им хорошо врезали, так что тебе, считай, повезло, что только нынче призвали.

– Да я ничего… Просто удивительно как-то.

– Чего же тут удивительного? – спросил старшина. – Место священника где? Там, где его паства. А паства на фронте, в приходе одни бабы остались. Таких, как я, не один и не два, только не звонят о себе, почем зря. Замполит не одобрит.

– Он про тебя знает?

– Конечно. Зачем мне скрывать?

– Расстрига, значит?

– Дура! – ефрейтор приподнялся, выглянул из окопа и снова сел на место. – Расстрига – это когда выгнали. Вот Гришка Отрепьев, к примеру, расстригой был. А он сам ушел.

– Ты бы, Петро, не высовывался так, – сказал старшина. – Мало ли, снайпер… Вообще-то я сан не складывал, но согласно Уставу духовному, имел право просить об этом. Греха в том нет. Осуждается, когда священник о сложении сана просит из страха, или по нужде, но если кто из епископов считает, что я из страха в военкомат пришел, то пусть сюда в траншею придет и о том мне скажет. С охотой приму епитимью, но пока я что-то никого из них здесь не видел.

Остальные рассмеялись. Им епископы на фронте тоже пока не попадались. Молодой сказал:

– А я вот в церковь не ходил. Вернее был там, только давно очень. Бабка носила, крестить. С тех пор ни разу.

Старшина махнул рукой.

– Это ничего… Даже если бы и не крещен – что с того? Про крещение огнем не зря сказано. Ведь что это такое? Это обряд, во время которого человек меняется, утверждаясь в вере своей. Вера важнее всего. Верь, что победишь. Большего, я думаю, никто не потребует от тебя.

За перелеском на востоке шла вялая перестрелка, иногда начинал молотить короткими очередями немецкий пулемет, а у них пока было тихо. Потом за речкой раздался громкий, но довольно быстро стихший вой. Киря аж подскочил.

– Что это!?

– Сиди ты спокойно. Чего испугался? – Петр придавил его за плечо к земле. – "Скрипуха" это. Миномет ихний реактивный. Не слышал что-ли ни разу?

– Не-а!

– Ну вот теперь знаешь, как он бьет. Осколков после него – не собрать, так что не высо…

Слитно, один за другим, на противоположном от них скате высоты ударили разрывы. Старшина посмотрел на взлетевшие в небо бревна, вздохнул и сказал:

– Прямо в блиндаж положил. Опять мне взводом командовать.

– Думаешь, хана взводному?

– Да кабы не ротой… Ротный-то там же мог сидеть. Петро, давай за пулемет, первым номером. Схожу, проверю. Если не вернусь, значит за командира пришлось побыть. Вот же падла! Этот шестиствольник теперь задаст нам по самое не хочу. Там овраг и видимо фрицы ночью его туда закатили, а мы это дело прощелкали. Теперь его не выковырять.

Он поднялся, поправил ремешок каски и пригнувшись побежал по ходу сообщения.

Высунувшись по пояс из люка, старшина угрюмо изучал физиономию стоящего на дороге капитана. Он бы, может, и вообще не стал бы на него смотреть, а объехал бы по полю (как-никак он на танке, который как раз и приспособлен по полю ездить), но в сотне метров от дороги стояли две кое-как замаскированные "сорокопятки". Стволы пушек смотрели прямо на него и расчеты были на месте. С такого расстояния бронебойный снаряд прошил бы его БТ-шку навылет.

Про себя он уже прикинул, что этот капитан с синими кавалерийскими петлицами никак не может быть немецким шпионом. Во-первых: невелика птица – старшина, чтобы на него диверсантов натравливать, а во-вторых: диверсант с собой батарею не потащит. Пушки ему, так подумать, ни к чему.

Он молчал, капитан тоже молчал, а потом старшина вспомнил, что на свете имеется Устав и согласно ему младший по званию при встрече должен первым приветствовать старшего. Он поднял руку к виску. Капитан кивнул и представился:

– Капитан Иванов, командир сводного заградотряда.

– Старшина Петров, старший по команде.

– Куда ведете танки, старшина?

– В ближайшую комендатуру, за указаниями. Мне нужно найти свою часть.

– Как же вышло, что вы ее потеряли?

Старшина вдруг понял, почему этот Иванов так странно, будто нехотя, выдавливает из себя слова. О попросту смертельно устал. Вон и глаза красные…

– Мы должны были получить танки после ремонта, погрузить их на платформы и разгрузиться на станции. Приказ я выполнил, но когда прибыли на место и разгрузились, полка там уже не было. Куда он ушел, никто не знал. Комендатура тоже была пустой, видимо уже эвакуировались. Мы с сержантом посоветовались и решили двигать в райцентр. Если и там никого бы не найдем, то хотя бы бензином разживемся.

Капитан кивнул.

– Понятно… Ну что же, старшина, вам очень повезло. Это я и есть – комендант города. Хотите знать, почему я здесь? Потому, что в городе идет эвакуация двух заводов. Чтобы закончить ее, нужно еще три дня, включая этот. У меня есть приказ командующего армией подчинить себе отступающие разрозненные подразделения, сформировать из них заградительный отряд и задержать немцев. Только что я довел этот приказ до вашего сведения. Он вам понятен?

– Так точно.

Действительно: чего тут непонятного? Приказ, в общем, был правильный. Если немца не задерживать, то он до Урала дотопает, вот только чем задерживать-то? Боеприпасов в танках не было. Капитан предугадал его вопрос.

– Снаряды возьмете у артиллеристов. Поделятся, у них есть. Бензин вон в том перелеске. Там три моих машины и кухня. На машинах ящики с патронами и бочки с горючим. Когда заправитесь, замаскируйте танки на опушке, чтобы их не было заметно с воздуха. Вообще-то вам очень сильно повезло, что погода пасмурная и немцы не летают.

Это и так было понятно, что повезло. Не каждый день вот так, на дороге, на обед наткнешься, а то, что повоевать придется – так на то она и армия, чтобы воевать. Подумав так, старшина скрылся в люке, но сразу снова вылез оттуда, держа в руке топор. Капитан удивленно смотрел, как он срубил под корень несколько молодых березок, растущих на обочине, а потом вместе с командиром второго танка привязал их у него за кормой. Потом понял.

– Следы замести? Молодцы, правильно. Я и не подумал об этом.

– Немец не дурак, – кивнул старшина. – Увидит, что следы в лес пошли, вызовет бомбардировщики, иди дивизионную артиллерию наведет и все… Поужинать уже не получится.

Кроме машин и кухни в роще оказалось еще около сотни человек пехоты. Сброд из разбитых, не успевших толком повоевать частей. Капитан здесь не зря на дороге стоял. Правда, на всех был всего один лейтенант и старшина прикинул, что под таким командованием они много не навоюют. Впрочем, с батареей пушек и двумя танками все не так уж безнадежно. Продержаться можно, тем более, что уже были выкопаны неглубокие окопчики, да и пехтура при виде их машин явно повеселела. Он отправил сержанта промышлять насчет еды, а сам взял еще трех человек и пошел за бензином.

Немецкий снайпер свои огневые позиции обычно в глубине своей обороны устраивает. Не всегда, но чаще бывает так. У них снайпер – аристократ. Рядовой с офицерами за ручку здоровается. В наградах весь. Берегут его, кормят по расписанию, будят тоже вовремя, а не в ночь-полночь и за передний край не гонят. Ничего удивительного, если подумать. У них ведь снайперское дело еще со Второй мировой началось, даже еще раньше, когда они с французами воевали в прошлом веке. Уже с тех пор, значит, жить людям не давали, причем били с открытого прицела. Оптики тогда и не было ни у кого. Это сколько же патронов нужно спалить, чтобы так натренироваться? Сколько раз в холостую курок спустить? Ведь на одной практической стрельбе боевыми метко стрелять не научишься – это известный факт. Нужно научиться не просто винтовку правильно держать, но и курок спускать, не отвлекаясь от прицела на движение пальца, иначе будешь мазать, хоть ты тресни.

В общем, у фрицев снайпер пользуется почетом и уважением, в отличии от русского Ваньки. У нас как? "Умеешь стрелять? Отлично! Иди и стреляй." И Ванька идет стрелять, а чтобы подальше от начальства – выбирается вперед, за линию окопов. Снимет какого-нибудь фашиста, его накроют минами и на этом все. Так оно и идет. Свои ребята с передовой помогут и огнем, и окопчик отрыть, но мало у нас людей с большим счетом. Очень мало.

Конечно есть такие, которых весь фронт уважает, которые наставления пишут – спору нет. Но пока ты сто немцев положишь… В общем, Киря, ты сам знаешь, что простого солдата у нас не шибко ценят. Ты, когда танк подорвал, тебе хотя бы медаль дали? Вот то-то и оно, что нет. Зато комбат, которого с НП полкового танком не вытащишь, весь в орденах и баба его, санинструктор из третьей роты – тоже с "Красной звездой" бегает.

Ночь пахла пылью и дымом. Маленький костерок в разрезанной пополам железной бочке больше дымил, чем грел, но людям, спящим на брошенных у стены досках, это не мешало. Их вообще трудно сейчас было чем-то потревожить. Дым? Какие мелочи! Стрельба неподалеку? Ерунда… Не орут: "К бою!" – значит не наше это дело.

Ну а кирпичной пылью в городе, отбивавшем штурм за штурмом уже которую неделю и в котором не осталось ни одного целого дома, было пропитано все. Она забивалась в стволы и затворы автоматов, оседала в лёгких, лезла в глаза и окрашивала кожу и форму в красно-серый цвет, не делая различий между нашими и немцами.

Время от времени дремавший у огня дежурный мычал что-то сквозь дремоту, вскидывал спросонья голову, озирался по сторонам и подбрасывал в огонь пару обломков. Дым вытягивало в соседнюю комнату, в пробитую снарядом дыру в стене. От завешанного шинелями входа тянуло сквозняком.

Услышав хруст битого кирпича под подошвами сапогов, дежурный встрепенулся, подхватил лежащий на коленях трофейный "шмайссер" и хрипло буркнул что-то, немного напоминавшее "Кто идёт!" Лежавшие зашевелились, нащупывая лежащее рядом оружие, но никто толком не проснулся. Зачем? Если там немцы, то это всего лишь ещё одна схватка, одна из многих. Летящие с обеих сторон гранаты, короткие очереди, мат на двух языках, причем далеко не всегда по-немецки матерятся именно немцы. Известное дело: фриц – человек культурный и если русский ругается на понятном ему языке, он слегка теряется. Но немцы так не ходят. Отучили их ходить по нашей земле по-хозяйски, хотя и самим при этом кое-чему научиться пришлось. Например чуять опасность и не просыпаться без необходимости.

– Свои! – тихо отозвались снаружи.

– Кто "свои"? – прокашлявшись, спросил дежурный.

– Не узнал что-ли? Семён я.

– Богатым будешь. Кто там с тобой?

– Пополнение прислали.

– Правда, что-ли? Никак про нас в штабе кто вспомнил? Ну, заходи тогда, не стесняйся. Только капитана сам буди.

– Я уже не сплю, – негромко сказал один из лежавших, приподнимаясь и перекладывая поудобнее свой ППШ. – Сколько времени, Егор?

– Четыре. Светает уже. Скоро немцы зашевелятся.

Занавеска откинулась. Вошли двое. Один – выставленный на ночь часовой, второй – офицер в каске. На петлицах в свете разгорающегося пламени тускло блеснули эмалью "кубики". Старший лейтенант был ещё совсем новеньким, не запылившийся, не обожженный Сталинградом, как те, что спали здесь.

– Капитан?

– Угадал… – капитан закалялся, сплюнув забившую гортань пыль. – Слушаю тебя.

– Старший лейтенант Ложкин.

– Ну и что?

– Прибыли вас сменить.

Капитан кивнул.

– Зер гуд. Давно пора.

– Только почему капитан? Здесь должен командовать старший лейтенант Кашин.

– Верно. Должен был… Курить есть, старшой?

– Не курю я.

– А пожрать?

– НЗ офицерский.

– Давай сюда. Эй, папуасы, подъем! С котелками на построение.

Лежавшие зашевелились. Капитан трофейным эсэсовских кинжалом мгновенно вскрыл жестянку, запустил туда ложку, отправил в рот немного студенистой жирной массы и пустил банку по кругу.

– Не удивляйся, старшой, – сказал он. – Кормежка была последний раз позавчера. Старшину моего подстрелили, так что у нас тут все поровну. А про лейтенанта я тебе могу сказать, что мертвые не командуют.

– Убит?

– Типа того… Тебе что, не сказали, кого ты меняешь?

– Штрафную роту и заградотряд.

– В общем-то верно… – капитан кивнул и начал шарить по карманам.

Вытащив пачку трофейных сигарет, он вытащил одну, прикурил и продолжил:

– Верно. Штрафную роту, которой уже нет. Было больше трехсот человек, плюс мои бойцы. Остались вот эти десять и еще в соседнем подвале десяток. Ну и наблюдатели, конечно. Караулить приходится. Иногда у немцев бывает ночью настроение поползать. Ты как сам? Воевал?

– Нет.

– Ерунда, разберешься. Мои ребята все покажут. Шинель смени на солдатскую. У фрицев тут снайпер работает. Мы его вроде бы подстрелили, но уверенности нет. Видел там на перекрестке самоходку немецкую горелую?

– Видел.

– Тоже наша работа. Вот он под ней сидел. Семен, тот что вас привел, его заметил и – из пулемета, но попал, или нет – проверять не полезешь. Ладно, пойдем. Поясню обстановку.

Они вышли из подвала, поднялись по полузасыпанной обломками лестнице (складывалось впечатление, что часть из них притащили сюда специально) и вышли на второй этаж того, что когда-то называлось домом. Было уже довольно светло.

– Вот мой НП, – сказал капитан. – Место открытое, но в том-то и дело, что стрелять по нему неоткуда. От мин стена прикрывает, а из стрелкового палить – самому подставиться надо. Смотри. Видишь перекресток? Вот из-за него вся морока. Проспекты широкие, отлично простреливаются, так просто не перебежишь, а даже если перебежал – все равно укрыться негде. Сверху граната летит – и готово. Эти три дома, которые буквой "Г" стоят, сейчас – крепость. Стены толстенные. Мы взорвали все подъезды, кроме одного. На оконных проемах стоят решетки и мы их дополнительно заложили обломками. Взять нас здесь можно только из пушки, а для этого ее надо выкатить на прямую наводку, чего мы не позволим. Самоходка, о которой я говорил, стоит слева, отсюда ее не видно. Учти, что если немцы пустят танки, то только там. По другим улицам не пройти. Но это уже дело бронебойщиков – сверху их отоварить.

– Понял…

– Неделю назад та сторона тоже нашей была, но немцы нас выбили. Не конкретно меня, а того старлея, которого ты ожидал здесь встретить. Его рота побежала, наткнулась на мой заградотряд. Я их остановил, мы контратаковали и выбили фрицев за проспект. Вернее, не выбили, а перебили. Не ушел никто. У меня под командой после атаки осталось под сотню человек, из них половина раненых. С тех пор держимся. Теперь ты держаться будешь.

– А штрафники? – спросил Ложкин.

Капитан покачал головой.

– Штрафников больше нет. Тех, что остались в живых, я включил в свой заградотряд, потому что согласно приказу имею право присоединять солдат из разбитых подразделений. Это я и сделал, под свою ответственность. Никаких исключений насчет штрафников в приказе не предусмотрено. Видел бы ты, как они немцев грызли, когда дорвались… Лопатки, приклады, ножи! Редко, когда выстрел. Ты насчет их командира спрашивал? Отвечаю: я его пристрелил. Он собирался аж к переправе отсюда сдернуть. И вот что я еще тебе скажу…

Порывшись в обломках шкафа, он вытащил оттуда фуражку с синим околышем.

– …слушай меня внимательно. Слушаешь? Хорошо… Мы отсюда далеко не уйдем. Останемся в нашем старом расположении, вон в тех домах, ближе к Волге. – Он приподнялся и показал на восток, в дыру в стене. – Если твоя рота и ты вместе с нею решишь, что лучше будет отступить, то имей в виду: сзади тебя будут те ребята, из подвала, которые здесь неделю продержались. Мы вас остановим, я подчиню себе твоих людей и мы снова отобьем квартал. Только уже без тебя.

Капитан надел фуражку, проверил, ровно ли расположен козырек и спросил:

– Ты намек понял, Ложкин?

Спроси человека: "Как ты думаешь, какой самый главный солдатский подвиг в Красной Армии?" Он ответит: "Танк подбить, или там самолет…" – и ошибется. Танк подбить – это конечно тоже почетно, а самолет – тем более (вот только как ты докажешь, что это ты его сбил, когда там вся рота палила в небо из винтовок?) но главный подвиг заключается не в этом. Ты спросишь: "Тогда какой? Линкор потопить, что-ли?" Я отвечу. Слушай сюда. Главный подвиг – это нае… ну то есть обмануть своего непосредственного начальника.

Это я к слову сказал "солдатский". На самом деле для любого военнослужащего, в любой армии, это самое важное умение и смекалки со смелостью тут требуется не меньше, чем чтобы танк поджечь. Ротные врут комбатам, те – комдивам, комдивы вводят в заблуждение маршалов, а маршалы ездят по ушам товарищу Ста… ты знаешь, кому.

Тут ведь как дело обстоит? Если командиру не покажешь, что ты делом занят, причем полезным, то он тебе это полезное дело сам найдет. Траву, например, покрасить, или дров лобзиком напилить… Его специально в училище этому обучали. И продвигают у нас того, кто во-первых: умеет начальству очки втереть и во-вторых: не допустить, чтобы подчиненные то же самое проделали с ним. Почему? Потому, что такой человек врагу тем более себя обмануть не даст, зато обманет его сам – тем он и полезен. В Красной Армии все врут всем, поэтому она непобедима.

Но есть одна категория военнослужащих, на которых это правило не действует. Знаешь, кто это? Нет, не повара. Это снайперы. Нет снайпера, который не мог бы провести кого угодно, потому что тут работает естественный отбор. В пехоте за тебя вся рота, за нею батальон, пушки, минометы, танки приданные, авиация… и все это работает, чтобы ты свою задачу выполнил. Тебя при выполнении могут конечно и убить, но специально задачу прикончить именно рядового Кирю не ставится. У снайпера все наоборот. Все, что перечислено – против него, а он или один, или с напарником. Разве что танки против них не пошлют, но все остальное только и будет ждать случая его ухайдакать. Хуже всего то, что рано, или поздно против тебя выползет такой же снайперюга и тут уж кто кого объегорит – тот и живой. Снайпер, которого обманули – мертвый снайпер.

В общем, тяжело так жить, Киря. А сейчас я тебе одну историю расскажу, пока горох варится. Было это еще до того, как я с Андреичем, старшиной нашим, познакомился. Аккурат в сорок втором, до того, как меня контузило.

Хоть и не велик мороз, минус пять градусов, но все-таки третья неделя февраля – не май месяц. Петр, который успел изрядно продрогнуть, стянул с руки рукавицу, сунул руку за пазуху, извлек из кармана завернутый в газету сухарь и принялся меланхолично жевать. Сухарь разумеется, не газету. Выселок, за которым разведчики наблюдали со вчерашнего вечера, не подавал признаков жизни. Ни звука. Даже собаки не лаяли. Тишина стояла мертвая.

Допустим, у них скотину немцы конфисковали, а собак постреляли, но ведь и из домов никто не выходил. А люди там были, это точно. Солнце еще не взошло, но до разведчика время от времени доносило легким ветерком приятный запах струящегося из печных труб дыма, нисколько не похожий на вонь горелых пепелищ, на которые он немало насмотрелся за год на фронте. Дома, кстати, тоже были не слишком похожи на русские избы. Аккуратные, довольно высокие. Один – так и вовсе двухэтажный. Здесь, на Западной Украине, вообще все было другое. Немцы, отступали слишком быстро и уже не успевали разрушать все, до чего могли дотянуться. Сплошную линию фронта после того, как наши заняли Луцк, у них создать уже не было сил и оборона опиралась на сеть ощетинившихся стволами опорных точек.

Вот между такими шверпунктами и просочилась в темноте их разведгруппа. Пятеро разведчиков и радист сейчас сидели на другом краю леса, ведя наблюдение за дорогой, а трое "держали" опушку, прикрывая тыл. Из этих троих двое дрыхли в сооруженном на скорую руку укрытии, а третий как раз и глядел на аккуратные домики, пережевывая свой нехитрый завтрак.

Сзади тихо скрипнул снег.

– Нету там немцев, Андреич, – сказал Петр, не оборачиваясь. – Давно бы уже повылазили.

– Предлагаешь проверить?

Голос старшины был хриплым со сна, а усы были покрыты инеем.

– Ну так приказано же.

– Приказано, верно… Но куда спешить? Это и днем сделать можно, и вечером.

– Чего тянуть-то? На дороге ни одного свежего следа, а снег шел позавчера. Значит с тех пор никто туда не наведывался. Будь там фрицы – сейчас кухня дымила бы и обязательно кто-то из начальства проверить приехал. Давай сходим. Кирю оставим, прикроет из пулемета, если что. Может, пожрать найдем?

– Пожрать – это мысль хорошая…

Старшина негромко свистнул. Из под обшитых белой тканью одеял, которыми они накрыли неглубокую воронку, высунулась голова в шапке.

– Киря, комм цу мир!

Молодой солдат подполз к ним и старшина сказал:

– Слушай сюда! Мы пойдем, эту деревню проверим. Ложись за пулемет и не вздумай заснуть, а то знаю я тебя!

Киря зевнул.

– Да я чо? Я ничо…

– Ладно, карауль. Мы, чтобы это место не засветить, пройдем вдоль дороги, вон по той канаве. Видишь? Она как раз к лесу выходит. Потом с той стороны леса выйдем к домам.

– Ага, вижу. Снега там много. Потонете.

– Заметил, молодец. Но ты не заметил, как здесь ветер дует.

– Как?

– А так! Дуть он здесь может только вдоль дороги. С остальных сторон – лес. Вчера мы шли – ты часто проваливался? Нет. Это потому, что шли мы по насту. Здесь на наветренных склонах он плотный и человека на лыжах выдержит. К тому же оттепель была и места, где снег поплотнее, хорошо видно. Смотри и учись. Пошли, Петро!

Киря видел, как они в предрассветном сумраке пробрались между кустов, пересекли дорогу и скрылись в перелеске за ней. Он прикинул расстояние до деревни, проверил прицел у пулемета и черед десять минут уже спокойно дремал, время от времени открывая глаза и обводя глазами дорогу, деревню и лес за ними.

* * *

Дверь тихо скрипнула и приоткрылась, когда старшина дотронулся до нее стволом ППШ. Разведчики переглянулись. Петр отошел на пару шагов, и опустился на одно колено, подняв автомат к плечу. Андреич осторожно открыл дверь настежь, вошел в сени, еще раз обернулся на него и пинком выбил вторую дверь, ведущую внутрь. Изнутри донесся испуганный возглас, но ни стрельбы, ни паники не последовало. Старшина сунул приготовленную к броску гранату, из которой он не успел выдернуть чеку, в карман и вошел, поводя стволом автомата.

Внутри обнаружились две женщины: одна пожилая, вторая лет тридцати, державшая в руках обмотанный полотенцем большой чугунок, только что вынутый из печи. Увидев разведчика, она снова испуганно вскрикнула и уронила горшок на пол.

– Тихо ты! Всю деревню разбудила, – сказал Андреич, настороженно поводя стволом автомата.

Он заглянул в другую комнату, потом снова посмотрел на женщин и спросил:

– Немцы здесь есть?

В ответ полился поток каких-то непонятных фраз на смеси странно исковерканных польского и русского. Разведчик разбирал разве что одно слово из трех, но понял, что немцы были, ушли и их нет уже неделю (по крайней мере слово "тыждень" он для себя перевел именно так). Кивнув, он повесил автомат на плечо и подобрал с пола несколько горячих вареных картофелин, выкатившихся из чугунка.

– Недолго валялись – значит не падали. Ауфвидерзеен!

Женщины синхронно закивали. Андреич вышел, махнул Петру рукой и они побежали обратно к лесу. За деревьями он присел, вытащил немного помявшуюся картофелину из кармана и отдал ее напарнику. Тот одобрительно хмыкнул и одним укусом оставил от нее половину, не озаботившись чисткой.

– С пола подобрал.

– Пофиг! Ну что там?

– Две бабы. Говорят, что немца нет уже неделю.

– Я же говорил!

– Что ты говорил, я помню… – старшина, задумчиво глядя в сторону деревни, вытащил кисет и начал набивать самокрутку. – Покурим?

– Спрашиваешь! И что тогда там не так? Давай уже, выкладывай Я тебя знаю.

– Там? Там, Петро, все не так.

– Ты объясни!

– Не спеши. Надо ведь и самому обдумать, что видел…

Они закурили и старшина продолжил:

– Чисто у них там очень и дом выглядит больно уж богато. Местные не так живут. Одеты тоже как на праздник. А во второй комнате кровать стоит застеленная. Аккуратная такая… Кумекаешь, к чему это?

– Гостей ждут?

– Я о том же подумал. И эти гости – не мы с тобой.

– Немцев, значит! Подстилки немецкие.

– Старая – вряд-ли, не надо так уж плохо о немцах думать. А вот молодая – точняк. И пока мы сюда шли, пришла мне в голову одна мыслишка! Немец наверняка придет ближе к вечеру (если конечно придет!) и это будет непростой немец, верно? Вот мы его и захомутаем по-быстрому. Давненько я оберста не притаскивал из поиска…

Патрон, крутнувшись в пальцах, полетел в стоящую на земле каску, где уже лежало несколько таких же.

– Зачем выбрасываешь?

– Гильза мятая.

– Ну и что? Не выстрелит, что-ли?

– Выстрелит. Но когда порох загорится и эту вмятину изнутри выправит, металл ударит изнутри по патроннику и приварится. Патрон заклинит. Придется его выбивать. Под огнем.

– А-а-а!

– Вот тебе и "А!" Смотри.

Очередной патрон был засунут в дуло пулеметного ствола. Пуля вошла свободно и провалилась внутрь, закраина гильзы патрона уперлась в нарезы.

– Видишь?

– Ну и что?

– То, что ствол уже стерся. Пуля в нем гуляет и из-за этого точность падает. Старая у нас машинка, ствол меняли не так давно, но стреляем много, а чистить его тебя не заставишь. Механизм тоже не новый. Металл устал, патронник раздулся. Взорвется патрон – следом может и патронник порвать. Увидишь, что тогда будет. Эх, Киря!.. Учишь тебя, учишь, а толку нет. Для снайпера главное – терпение, а для пулеметчика что? Аккуратность!..

– Видишь его?

Вопрос был риторический. Стоящий в двухстах метрах от переднего края "КВ" был виден отсюда отлично. Подбили его еще три дня назад, во время контратаки и теперь он торчал посреди нейтралки, как кость в горле у начальства. Приказ: "Вытащить!" – но как это сделать? Выгнать на поле тягач означало подставить его под огонь немецких пушек, а рискнуть еще одним танком… Под трибунал пока никто не хотел.

Немцы ни жечь, ни взрывать танк не стали, хотя возможностей за два дня у них было предостаточно. Могли зенитку подтянуть на прямую наводку, или гаубицу, но по машине они не стреляли, значит приказ у них такой же: "Вытащить." Понять их было можно. Захвати такой трофей почти целым – и сверли дырку под " Железный крест".

Воентехник второго ранга, которого ремонтники звали просто Петровичем, опустил бинокль и коротко ответил:

– Вижу.

Чин не велик, соответствовал лейтенантскому. На заводе он мастером смены был, а младший сержант технической службы, вместе с которым он сейчас сидел на ротном НП, бригадиром, так чего тут? Не в званиях счастье.

– Говоришь, по месту сделать можно?..

– Там две тяги оборвало и гусеницу натянуть – всего делов. На три часа работы. Топливо есть в баках, масло тоже.

– Ночью…

– Ну так днем-то они не дадут!

– А в темноте ты что сделаешь? Заметят свет – сразу хана, не выберешься. Хотя можно брезент найти и зачернить его…

– Так я уже того… нашел! И пехота поможет.

Судя по хмурому лицу командира роты, который присутствовал здесь же, помогать он не особо хотел. В роте после двух недель боев, как говорят в сводках: "местного значения", осталась меньше половины людей. Танк чей? Танкистов. Вот пусть они и помогают, раз бросили его.

– Пехота нам поможет разве что разведкой, – заметил воентехник. – Чинить они не станут, да и не доверишь им это дело. Звякнут молотком слишком громко и что тогда? Ночью звук хорошо разносится. Нет, чинить будем мы сами, а вас, молодой человек (он посмотрел на ротного) я прошу сегодня проверить подступы к танку. Немцы могли там мин набросать. Обидно будет сгореть на отремонтированной машине.

Тот кивнул. Что оставалось делать? Приказ из полка был категоричен, а рискнуть парой разведчиков все-таки лучше, чем атаковать немцев остатками роты, пока танк вытаскивают тягачом.

Воентехник спрыгнул с остановившейся на дороге "полуторки" и махнул водителю тягача рукой в сторону маленькой группы людей, стоявших на берегу реки. Тот кивнул из своего люка, лихо развернул свою машину, которая была обычным Т-34, пока с нее не сняли башню и погнал ее в указанном направлении.

– Отъедь вон туда, под деревья и замаскируйся, – сказал воентехник водителю грузовика и не особенно торопясь пошел за тягачом, по примятой гусеницами траве.

Речушка была, что называется: переплюнуть можно. До другого берега всего метров двадцать. Берега – песок и довольно плотный суглинок (он уже привычно прикидывал, справится ли тягач с работой).

Подойдя, он пожал руки своему ремонтнику, поглядел в упор на стоящего рядом лейтенанта в черном комбинезоне, спросил у сержанта:

– Где он, Саня? Хотя и так ясно. Вон же следы!

Где танк уехал под воду, действительно было отлично видно и по следам, и по расплывающемуся на поверхности радужному масляному пятну, которое постепенно сносило вниз по течению.. Вероятно, единственный омут на всю речушку и в длину всего-то шагов десять, но утопить "тридцатьчетверку" доблестному защитнику Родины места хватило.

– Ну что, – воентехник посмотрел на танкиста. – Как же ты докатился до жизни такой?

Тот хмуро ответил:

– Как-как?.. Простым каком! Гнал машину в полк со станции, остановился воды набрать. Тут "мессеры"… Я – внутрь, завелся, по мне сверху из пушек… Ну и дернул с места на третьей.

– … и стал подводником!

– Пока задним ходом пытался вытянуть, сполз еще глубже. Пришлось выбираться. По дороге самоходы наши проходили – связался с полком по рации, вызвал помощь.

– А экипаж где?

– Экипаж пока я один. Приеду в полк – наберу "безлошадных".

– Ясно… Саня! Все, что нужно в машине. Тросы, шланг… Вытаскивайте с Колькой, – он показал на тягач. – А мы с танкистом пойдем в лес.

– Зачем? – удивленно спросил лейтенант.

– За дровами, родное сердце, за дровами. Надеюсь, тебе не надо объяснять, зачем дрова нужны?

Когда они вернулись с охапками валежника, два сержанта-техника уже раскладывали на берегу тросы и длинный резиновый шланг. На дрова плеснули немного солярки, костер загорелся коптящим пламенем и воентехник наконец соизволил пояснить танкисту:

– В воду лезть придется, а она холодная. Если не будет, где погреться, то люди простынут. Могут и воспаление легких схватить.

– А-а-а! Понятно.

– Сейчас еще ладно, август месяц на улице, а было дело: мы в январе вот так же в воду лазили и утонувший "КВ" выдергивали двумя танками.

Он закурил, глядя, как Саня крепит хомутами на переходнике резиновый рукав с одной стороны и противогазный шланг с другой.

– Зачем? – спросил танкист.

– Затем. Ты ведь передачу не выключил? Наверняка нет… Вытаскивать будем – гусеницы раскрутят дизель, он наберет воды. Тогда хрен мы его заведем сразу, придется разбирать, да и не факт, что вообще на передаче сумеем выволочь. Грунт слабый. Нужно забраться внутрь, снять рычаг кулисы с передачи. Это наощупь сделать сложно, а противогаз надел, дышишь через шланг – и ныряй, сколько хочешь… Пошли-ка, еще разок до леса сходим. Эй, Саня!

– Аюшки?

– Быстрее давай! Солнце скоро зайдет, а нам еще заправлять его и масло менять.

– Петрович, ты-ж меня знаешь!

– И шланг проверь как следует, прежде чем в воду лезть. Пойдем, танкист.

Вернувшись из леса во второй раз, офицеры обнаружили "тридцатьчетверку" вытащенной на берег а водителя – копошащимся в моторе. Второй техник грелся у костра, сидя на корточках, накрывшись брезентом и не озадачивая себя одеванием.

– Тащь воентехник второго ранга, долаживаю! – сказал он, шутливо приложив руку к "пустой" голове. – Машину вытащили, но не знаю, ту ли, что надо.

– Их там что, не одна, – удивился танкист.

– Так точно, не одна! Вторая, судя по пушке, немецкая "тройка" и стоит она там, как я думаю, еще с зимы, когда они тут наступать пытались. Под лед ушла. Неплохо бы нам трофейную на сборный пункт оттараканить, как думаете? Может, медаль дадут!

– Сначала этого заведем. Коля, где ключи?

– У меня! – отозвался перемазанный маслом водитель.

– Дай разводной. Солью баки…

…

На закате "тридцатьчетверку" наконец удалось завести. Немца зацепили под водой тросами, дернули двумя машинами и выволокли на берег. Воентехник с трудом вскрыл ломом верхний люк, посветил внутрь фонариком и покачал головой.

– Коля! – крикнул он. – Тащи лопату из машины.

– Что, экипаж там остался?

– Ага, весь. Похоронить нужно. Не везти же скелеты с собой на базу – люди засмеют. Боекомплект тоже выкинуть не помешает.

Сержант почесал пятерней стриженый затылок.

– Зря я про фрица сказал…

– Это точно. Но никто тебя за язык не тянул. И ты же хочешь медаль?

Смотри сам, Киря… Наш ротный воюет сколько? Третий месяц. Пришел лейтенантом, после учебки. Через месяц ротного убили, его поставили. Сказали: "У тебя замполит хороший – он поможет освоиться" – и отправили представление на звание. Дальше замполита тоже в госпиталь увезли через две недели. Остался лейтеха один и ты думаешь, он что-то умеет и знает? Это когда-нибудь, после войны, в училищах начнут нормальных офицеров делать, а сейчас… Потому и потерь столько.

Но это я так, к слову. Суть вот в чем: никто тебе толком боевую задачу никогда не поставит, потому что никто не умеет этого делать. Приходишь к такому. Говоришь: "Я такой-то. Из полка прислали." Он: "Ага, снайпер! Иди, стреляй." Он думает, что я сейчас в окоп полезу, на передний край и начну фрицев валить штабелями! Он должен, по идее, установит границы поста и боевую задачу придумать, например: "Помешать подвозу боеприпасов." – но не дождешься ты этого. Он про такое даже не слышал никогда и все придется выяснять самому.

То есть мне нужно сначала осмотреться на переднем крае, поползать с напарником, выяснить, что и где у фрицев. Пара дней уйдет, не меньше. Потом позиции огневые подготовить: основную и запасных несколько. Хорошо, если лес есть. С опушки можно стрелять, сколько хочешь. Тебя не видно, вспышку выстрела листва маскирует и звук тоже рассеивается. Вырыл несколько окопчиков, замаскировал и только ползаешь между ними, щелкаешь фрицев. Однако на это нужно время, а все требуют результат немедленно. Вынь им и положь на стол убитого генерала, не меньше. Вот так и получается, что приказ тебе отдает дурак, а потом он же и спрашивает с тебя, как с умного.

В общем, надеяться снайперу надо только на себя и на свою смекалку.

– Ну и что теперь будем делать?

Задавший этот вопрос капитан посмотрел на командира орудия и поглядел в сторону дороги, на которой пули в очередной раз выбили несколько фонтанчиков грязного снега. Немцы палили по оставшемуся на дороге ватнику. Видимо принимали его издали за раненого и пытались добить. Выбраться отсюда днем нечего было и думать. Поселочек, в который они сослепу забрались ночью, простреливался с занятой немцами высоты насквозь, дорога тоже. Пушку "сорокапятку" они оттащили под прикрытие четырехэтажного кирпичного здания, самого высокого здесь. Упряжных лошадей завели внутрь, так что тем ничего не грозило. Самим же оставалось только курить, потому что сухпай никто не взял, а у пехоты кроме мерзлого хлеба тоже ничего не было. Занимавшей поселок роте еду привозили через раз и тоже только по ночам.

– Костер разведем, тащ капитан! Погреемся. Я там бочку пустую нашел. Снега натопим, чаю попьем!

Сержант как всегда был весел и доволен жизнью. Бывший штрафник, что называется: "искупивший кровью", никогда не унывал. Всерьез расстроить его могло разве что прямое попадание танкового снаряда.

– Ага… Заодно и помоемся. Мне это очень пригодится, когда командир полка мне клизму будет ставить.

– Тоже верно. Отличную вы мысль подали, тащ капитан! И правда ведь, можно бочку располовинить, снега побольше натопить и водные процедуры устроить.

– Делай. Чем бы дитя не тешилось…

Из подвала вылез пожилой солдат в каске, валенках и надетой поверх ватника шинели. Близоруко прищурился, пока глаза привыкали к солнечному свету. Наконец спросил:

– Вы командир батареи будете?

– Я, – кивнул капитан.

– За вами ротный послал. С батальоном связь наладили, говорят. И это… Тут для вас крупы немного из неприкосновенного запаса достали. Сварите себе. Котелки есть?

– Да, есть. Это хорошо, отдай ее сержанту. Ну, пойдем…

Он поднялся и следом за солдатом спустился в подвал, откуда к ротному НП был прокопан ход сообщения.

По капюшону плащ-палатки шлепали капли теплого летнего дождя. "Век бы такую погоду!" – думал Андреич, пробираясь по мокрой траншее. Немец не летает из-за облаков, снайперам тоже делать считай, что нечего. Ходи хоть в полный рост. Изредка протарахтит MG в белый свет, как в копеечку, напоминая о себе и снова тишина. Только дождь шелестит по брезенту. Сапоги, конечно, мокрые насквозь, но это ничего. Портянки сухие есть, а эти и подсушить можно. Считай: постирал лишний раз.

Сзади угрюмо топал вестовой, вызвавший его к командиру роты. Ефрейтору дождь не нравился. Он кое-как закрывал от капель свой ППШ и тихонько материл войну, фрицев, погоду, лужи под ногами и начальство. Ефрейтор к ним попал из морской пехоты, знал толк в ругани и в эпитетах почти не повторялся. Андреич даже удивился, слушая, в каких причудливых сочетаниях могут упоминаться русалки, морские черти, боцман и якорь.

Дверь ротного блиндажа тихо скрипнула. Старшина вошел, кивнул старшему лейтенанту (тот давно уже привык к его привычке фамильярничать) и покосился на стоявшего у двери солдатика. Солдатик был непонятный. Форма явно "х/б б/у" – вон и дырка заштопанная на плече, но шинель в скатке новая и вещмешок тоже. Башка нестриженная, а ведь должны были подстричь. Может быть, с госпиталя? Тоже не похоже. Молодой совсем, необстрелянный с виду – уж это-то замкомвзвод сразу мог отличить. А где его оружие?

Старшина еще раз покосился на солдата и вопросительно посмотрел на ротного. Тот хмуро сказал:

– Вот, полюбуйтесь на этого кадра, товарищ старшина!

– За этим звали?

– Совет твой нужен. Чучкин, выйди пока за дверь.

Солдат поднялся и вышел. Дверь закрылась. Ротный посмотрел ему вслед и спросил:

– Андреич, правду люди говорят, что ты попом раньше был?

– Правду. Только я сан с себя не складывал, так что я и сейчас священник.

– Скажи, есть такая вера, что оружие в руки брать запрещает?

Все было понятно. Чучкин этот наверняка из сектантов и видимо упертый, раз винтовки нет. Вот только как его на фронт-то занесло? Таких в военкоматах фильтруют…

– Вера христианская брать в руки оружие не запрещает, – сказал он. – Петр-апостол меч поднимал, защищая Христа. Но если он, к примеру, из баптистов, то да, не возьмет.

– Не разбираюсь я в этой ереси… В общем: это чучело как раз уперлось. Винтовку не берет, стрелять отказывается. "Вера не велит!" Говорю: "Под трибунал пойдешь." Отвечает: "На все воля Божья!" Не знаю даже, что делать. Первый раз такое. Можешь поговорить с ним? Сам знаешь: свяжись с трибуналом – и это тебе долгонько вспоминать будут. А дальше что? Расстреляют ведь.

– Поговорить-то можно… Только ведь священник православный для них не авторитет. Они вообще протестанты.

– Да? И против чего протестуют?

– Нет, это церковь так называется: "протестантская". Попробовать можно. Зови.

– Чучкин! – заорал ротный. – Иди сюда!

Дверь снова скрипнула. Солдатик вошел и снова встал справа от двери. Старшина тем временем достал из под плащ-палатки кисет и начал свертывать самокрутку. Свернул, вопросительно посмотрел на старлея. Тот протянул зажигалку.

– Трофейная? – спросил Андреич.

– Чья же еще?

– Умеют делать… Ну а ты, значит, – он повернулся к Чучкину, – у нас в вере крепок?

Тот молча кивнул.

– Как же тебя звать?

– Харитоном.

– И как ты, Харитон, к нам сюда попал?

– С пополнением.

– Это понятно, что не немцы тебя с парашютом скинули. Как тебя военкомат пропустил?

– Мне повестка пришла. Я явился. Ну… сказал, что не могу оружие… А они: "В маршевой роте тебе его и не дадут" – и сюда.

– Понятно…

Андреич кивнул. В военкомате решили, что на фронте разберутся. Ладно, будем разбираться.

– Скажи, ты Писание читал ли хоть раз?

– Читал.

– Грамотный, значит. Это хорошо. А помнишь про: "Богу – Богово, а кесарю – кесарево"?

– Помню. Но это не про оружие.

– Как раз про оружие и есть, – старшина затянулся и выпустил густой клуб дыма. – Вот, к примеру, топор тебе вера не запрещает брать в руки?

– Нет.

– А ведь он – тоже оружие хоть куда. Или вот лопатка саперная – скажешь, не оружие? Смотри тогда!

Старшина почти без замаха метнул лопатку, которую только что вытащил из под плаща. Та с хрустом врезалась в косяк и застряла в нем.

– Это же инструменты…

– Верно. Убить чем угодно можно. Важно не это, а отношение. Но как ты из винтовки человека убьешь, если в ней патронов нету?

– Не знаю… Ударить можно.

– И лопаткой можно. Но лопатку ты в руки брать не боишься, хотя ею драться даже сподручнее. Как так?

Солдатик молчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну так что? – старшина передал бычок ротному. Тот тоже затянулся. – Если винтовка без патронов – выходит, что ее можно в руки брать?

– Если без патронов – можно.

– Ну и зачем мне солдат без патронов? – спросил старший лейтенант. – Куда я его дену?

– Деть его как раз не проблема, начальник. В первой роте санинструктора на днях подстрелили. Этого "воина" нужно к нашему коновалу приставить, чтобы его натаскал раны перевязывать и будет пацан таскать сумку. А винтовку – да Бог с ним, пусть не заряжает.

Набитый битком пассажирский вагон не спеша катился за паровозом, по Румынии, которая очень вовремя превратилась из врага в союзника. Сами румыны пока еще к русским как следует не привыкли, но выданные в качестве денежного довольствия леи брали охотно. Брали и рубли, так что вина было хоть залейся и занявшие три купе возвращающиеся из госпиталя офицеры культурно бухали второй день, не обращая особого внимания на румынскую публику.

Они специально выбрали местный поезд. Старшего по команде надоумил земляк в комендатуре: "Езжай на этом!" Военные эшелоны гнали сквозняком, без задержек, а "трамвай" подолгу стоял на разъездах, пропуская теплушки с пехотой и платформы с танками. "Куда спешить? Войну без нас не закончат, а если и закончат, так мы не обидимся. Приедем, отметимся у коменданта, дальше – в полк резерва офицерского состава, потом снова в танки, ну а в танках уже – как повезет." Деньги пока были, беречь их по дороге на фронт никто не собирался. Выданный на дорогу сухпай даже не трогали. Ели сероватый румынский хлеб, запивали красным вином и общее мнение было таким, что так можно бы ехать хоть до Берлина.

– Паша у нас в Бухаресте ихнем отличился, – рассказывал коротко стриженный старший лейтенант, державший в руке большой кувшин с вином. – Эй, Паха!

– Чего тебе? – донеслось из соседнего отсека.

– Расскажи, как ты без очереди в кино пролез.

– Да ну тебя!

– Ну расскажи! А я тебе стаканчик налью…

В проходе появился здоровенный лейтенант, которого непонятно, как вообще в танковые войска взяли. Еще немного – и плечи не вошли бы в люк.

– Стаканчик? – спросил он.

– Ага…

– Давай, наливай.

Лейтенант уселся на сиденье, взял маленький румынский стакан, до краев полный красного, отломил горбушку и начал:

– Бухарест мы заняли, как сейчас помню: 31 августа. Последний день лета был. Немцы там конечно еще кусались, но ясно было, что город им назад никто не отдаст. Там мне и прилетело в бочину пара мелких осколков от мины, во время разведки. Фигня, за две недели зажило. И тут мне один кент предлагает в город сгонять. Я: "Зачем? Они же союзники, их даже на предмет выпить не тряханешь." А он сказал, что они тут рубли берут!

– Я тогда тоже удивился, – подтвердил сидевший у окна капитан. – Рубли, оказывается, даже в сорок третьем тут ходили. У нас один пацан был из партизан, родом с Молдавии, он рассказывал.

– Во! А мне незадолго до того за два подбитых танка выписали в финчасти. Полный карман бумажек, а куда их деть? Разве что в карты продуть. Сел в госпитале – масть пошла, еще выиграл! Ну и что? Решили сделать марш-бросок. Зашли в какой-то кабак, на пальцах растолковали, чего хотим. Притащил он бутылку водки ихней, закуски всякой. Сидим, отдыхаем, табак местный курим, официант на цырлах вокруг бегает, чего-то бормочет… Я думаю: "Денег хочет. Сколько ему дать?" Вытащил из кармана сотню, сунул ему. Он убежал, вернулся еще с одной бутылкой. Нормально! Теперь цены знаем…

– А кино-то когда было?

– Терпение! Сидим мы, значит… Одну бутылку уже уговорили. Смотрим: напротив кабака какая-то вывеска и туда стоит очередь, несколько мужичков. Мне зема говорит: "Там кинотеатр, наверное!" Мне сразу захотелось кино посмотреть. Хрен с ним, не пойму ничего, зато с полным правом потом у себя в бригаде похвастаюсь, что культурный уровень повысил. Нам к тому времени уже на хвост пара летчиков сели. Добили мы с ними второй пузырек по-быстрому, чтобы с собой не таскать, они остались, а мы пошли через улицу. На очередь конечно внимания не обратили никакого. Заходим… Мать честная! Я думал, такое только в старых книжках про буржуйскую жизнь бывает. Никакое это не кино оказалось, а самый настоящий… не знаю даже, как назвать. Короче: бабу там за деньги снять можно было.

Купе заржало в восемь здоровых глоток.

– Это вы удачно зашли!

– Еще бы! И без разведки, вот что самое главное! Потом туда весь госпиталь бегал, пока особист не прочухал это дело, а тогда я поначалу слегка того… как будто с "тигром" нос к носу столкнулся в городе. Сидят три девки на диванчике, смотрят, улыбаются… Потом думаю: "Триппер не ловил – значит и не жил!" Достаю из кармана еще одну сотенную. Девки смеются и тычут пальцем на окошечко в стене. Там у них касса была. Я сотню сунул, два пальца показал, кассирша сразу всекла, что без сдачи. Дает мне два билетика. Я врубился в систему. Значит билетик даешь той, что понравилась и идешь с нею. Ну я рыжую выбрал и мы пошли. И знаете что?

– Давай, рассказывай!

– После меня она сразу домой отправилась, вот такой походкой – он приподнялся и показал некое подобие ходьбы в раскорячку. – Работать в тот день не смогла больше. Но я ей еще один стольник на память дал. Пусть помнит щедрость русского танкиста.

– А что замполит? – спросил тот же капитан. – Он с тобой потом то же самое не сделал?

– Пытался. Но я уже выписывался и мне по щиколотки были и замполит, и на его предъявы. Пусть на фронт за мной с ними бежит.

Эта книга была составлена из расскзаов, публиковавшихся в свое время в моем блоге на яндекс.дзен. К сожалению, дзен сейчас окончательно превратился в новостную помойку и подобный контент там неуместен. Поэтому всех, кто читал там мои рассказы, я приглашаю на LiveJournal: