На потолке появилось радужное пятнышко. «От чего бы это? — подумалось мне. — Где-то стекло преломляет солнечный луч…» И еще полностью не проснувшись, я резко повернулся на бок. Боль в руке мгновенно дала о себе знать, напомнив о вчерашнем дне и сегодняшней беспокойной ночи.

Боль пульсировала и с каждым ударом чуть-чуть утихала. Оглядел палату: светлая комната на одного залита солнцем, весенним солнцем города на Неве; белая тумбочка и графин на ней с водой — это от него радужный зайчик; около двери вешалка с моей темно-синей робой.

Судя по солнцу, сейчас время подбирается к двенадцати. Звонки перерывов в санчасть не доносятся — она занимает нижний этаж правого крыла огромного здания нашего училища.

«Значит — отдохну… — проникла мне в голову радостная мысль, но ее выгнала другая: — А рука? Будет ли она в порядке? Хотя пуля и прошла насквозь?.. Ну и влип ты в историю, Максим! В тебя уже стреляют, впрочем, уже второй раз… — то ли с гордостью, то ли с иронией подумал я. — Второй раз? Постой, постой, парень, в третий…»

Первый раз это было в сорок четвертом году. Мне тогда было десять лет… Северная тайга манила и привлекала нас, детей военных лет, предоставленных самим себе. В летнее, не дождливое время опушки леса становились нашим пристанищем на многие дни. От таежной тишины мы испытывали умиротворение. На опушках леса мы играли в войну, подсмотренную в очередном кинофильме.

Играя, я как-то углубился далеко в лес, где наткнулся на небольшое озерцо с кувшинками в воде. Быстро разулся, оставил сандалии на кочке и стал бродить по мелководью, собирая цветы.

Всплеск рядом с собой я услышал раньше, чем звук от выстрела. От неожиданности присел в воду и осмотрелся: вдалеке виднелась сторожевая вышка, над которой поднимался дымок, видимо от выстрела. Снова выстрел — я его видел, — и пуля впилась в березу рядом, мягко чмокнув в набухшую от весенней влаги кору.

Не разбирая дороги, я понесся назад к ребятам. Они стояли на опушке и прислушивались к стрельбе. Увидев меня, закричали:

— Максим, по тебе, что ли, стреляли?

— Кажется, по мне… — неуверенно ответил я, переводя дух и смотря на свои босые ноги. — Сандалии у меня там остались…

Да, сандалии остались на болотной кочке возле злополучного озерца с кувшинками. После долгих размышлений мы решили идти за сандалиями в сумерках полярного дня. Прячась, мы проделали это путешествие, но сандалии не нашли — на болоте все кочки одинаковы.

В том далеком сорок четвертом стрелял вохровец, хотя мы знали, что вышки обычно бывали пустыми. Из разговоров отца с мамой я позднее понял, что вышки, поставленные еще в середине тридцатых годов вокруг зоны ГУЛАГа в Ухте, северном городке нефтяников уральского Приполярья, иногда использовались по назначению для просматривания границ лагеря, если кто-либо бежал из зоны.

Это первый раз, а второй — в прошлом году. Тогда наш взвод-класс после окончания третьего курса артиллерийского факультета высшего военно-морского училища в сентябре проходил практику на побережье Финского залива на военно-разрядной базе Балтийского флота. Опаздывая из увольнения, я решил сократить путь и пошел напрямик кромкой воды. Но берег — это пограничная зона, и я напоролся на патруль, пытался бежать, был обстрелян. Как сейчас помню перекошенное гневом лицо старлея, который тряс меня и возбужденно повторял: «Я мог тебя убить…» Ту злополучную ночь я коротал на гарнизонной гауптвахте.

Итак, три обстрела — и только одно попадание. Да, но было не до смеха. Неожиданно в голове пронеслось: «Стрелял Борька… Конечно, Борька из Быково… Да что я? Бред какой-то… Борька? Гузкин?» Но эта мысль уже властно завладела мной.

Почти четыре года назад я приехал из Москвы в уникальное с точки зрения военной и инженерной подготовки училище. Учились мы по академической программе, так как из нас готовили новое поколение морских офицеров — училище было командно-инженерное.

Здесь перед моими глазами прошла история мировой и русской истории военно-морского флота: от Соломинского сражения в древности, сражений парусного флота на Черном море и Балтике — до морских операций в годы Великой Отечественной войны на театре военных действий советских военно-морских сил и наших союзников по антигитлеровской коалиции в Северном море, Атлантическом и Тихом океанах.

Разбирали удачные операции английского флота против пиратских набегов фашистских рейдеров в Атлантике и скорбели над участью американской морской базы в Перл-Харборе — месте трагедии, которая привела к взрыву патриотизма американского народа и началу войны против Японии, союзника гитлеровской Германии. Нападая на США, Япония уже не решилась на войну на два фронта — японская военщина на Советский Союз так и не напала, несмотря на требования Германии.

Противостояние великих держав только начиналось, и мысли о роли Америки и союзников, которые отвлекали военные силы «оси Берлин — Рим — Токио» от Восточного фронта, тогда не имели хождения в среде военных историков нашего училища. Фултонская речь Черчилля положила начало «холодной войне», и для нас, будущих профессиональных военных моряков, Америка и ее союзники по НАТО ассоциировались с главным противником на море, в воздухе и на земных полях сражений.

Училище потрясло мое воображение не только хорошо организованной системой обучения с мощными средствами наглядности в лабораториях, где стрельбы проводились в реалиях морского простора. Меня привлекли книги — библиотека, в которой были собраны, кроме художественной литературы, тома энциклопедий и справочников. Из простой школьной библиотеки я попал в замечательную Книжную Страну. Там я впервые познакомился с Большой советской энциклопедией, второе издание которой только что начало выходить. Многие часы и дни провел я в уютных стенах читального зала, пролистав пятьдесят томов этой удивительной кладовой знаний.

Мне там нравилось все: и порядок, какой может быть только на флоте, и непривычные для гражданского уха команды и термины из морской службы и быта, и строгая дисциплина, не допускающая малейших отклонений от регламента и уставных положений. И на этом фоне — мои наставники, боевые офицеры военно-морского флота, каждый из которых был живой историей сражений прошедшей войны с фашистами. Службу я любил и ею не тяготился.

Я, как, впрочем, и многие мои товарищи, воспринимал дисциплину военного без усилий, сердцем понимая ее предназначение. И если у меня и случались срывы, то они не носили серьезного, злостного характера, а больше проистекали из-за преследовавших меня несобранностей гражданской жизни. Я испытывал радостное чувство от совместного движения в строю, а песня, которой пленился с раннего детства, заставляла меня ликовать. Мне был близок герой писателя Куприна из замечательной повести «Поединок». Казалось бы, другое время, другая военная среда, другие обычаи, но духовно я был близок к этому герою, которого уважал за восторженное отношение к окружающему миру.

Позднее, в конце шестидесятых годов, на ЭКСПО-67 в Канаде я посмотрел американский фильм фирмы «Кодак», который носил поэтическое название «Быть живым…». Фильм о природе, ее живом мире. Этот фильм, сам по себе не такой уж шедевр документального искусства, всколыхнул во мне целую бурю чувств и воспоминаний: далекие украинские степи из глубокого детства, морозный северный городок, вековые сосны Подмосковья, аэроклуб, училище и многое другое. Хорошо жить. Хорошо творить в силу своих возможностей, быть товарищем, сыном, мужем, отцом… Это желание быть полезным особенно усилилось после почти месячного исследования в канадском госпитале, когда я ожидал самого худшего… Лежа на больничной койке, я остро ощутил тоску по Родине, столь обездоленной по сравнению с отлично налаженной жизнью сытого западного полушария с Канадой и Америкой.

Училище я любил. Любил его писаные и неписаные законы, правила, обычаи, традиции. Последних было еще мало — училище было только что создано. Я понимал, что жизнь и учеба в училище — это новое, неизведанное и захватывающе интересное обилием знаний. Главное, я понимал, что эта жизнь в стенах училища и пребывание в городе мирового культурно-исторического значения помогали мне, еще недавнему школьнику с замашками анархиста, в короткий срок стать самостоятельным юношей, будущее которого виделось вполне определенно. Впереди была служба в офицерском звании на кораблях военно-морского флота, а может быть — в научно-исследовательских центрах вооружения ВМС.

За годы пребывания в училище я проходил практику на линейном корабле, крейсерах и эсминцах разных флотов. На флагмане Балтийского флота линкоре «Октябрьская революция» я стажировался в артиллерийской боевой части и ходил на нем в его последний поход в Таллин. Тогда флагман, ветеран еще времен русского флота, провел свои последние стрельбы главным калибром двенадцатидюймовой артиллерии. Через год корабля не стало: его разрезали на металлолом. Спущенный на воду в преддверии Первой мировой войны, он прослужил сорок лет и отдал свой металл на строительство новых, более совершенных кораблей.

На крейсерах мне пришлось ходить на Северном флоте и на Балтике: и все это время в качестве морского артиллериста. Но как будущий инженер-артиллерист фактически ежегодно я проводил по несколько месяцев на заводах, где знакомился с особенностями изготовления различных узлов к артиллерийским установкам, их сборкой, боеприпасами к ним. Изучал особенности производства и создание новых технологий изготовления взрывчатых веществ и порохов, взрывателей к снарядам. Нашим местом стажировок были полигоны под Ленинградом.

Так что же случилось вчера? Со мной, курсантом четвертого курса? Шла весна пятьдесят шестого года. Как старшекурсников, нас уже не мучили нарядами, но некоторые легкие виды дежурства мы все же несли. Наиболее привлекательным было дежурство в составе пожарного взвода. Фактически все дежурство сводилось к физическому пребыванию в стенах училища в течение суток.

Наше десятиэтажное здание по фасаду занимало более ста пятидесяти метров. Построено оно было перед войной почти на границе города, на проспекте Сталина. Это был Дом Советов городской партийной и административной власти. Предполагалось, что вокруг этого здания будет развернут новый центр Ленинграда, а старый город останется как историческая часть его.

Война нарушила планы, и после нее Дом Советов был передан военно-морскому ведомству, который разместил в нем вновь открывшееся секретное военно-морское училище инженеров оружия. В училище были факультеты: артиллерийский, ракетный, минно-торпедный штурманский, химический и атомный. Последний был засекречен даже внутри самого училища. Сделав всего три полноценных выпуска, училище было ликвидировано в момент хрущевского сокращения армии на миллион двести тысяч человек.

Итак, в один из воскресных дней дежурства я и мой товарищ по курсу вышли из задних ворот училища и расположились на обширном пустыре вблизи его стен. Была весна, и травы уже бурно покрывали землю. Волны травяного моря перекатывались от стен училища до ближайшей проселочной дороги, пролегавшей метрах в трехстах.

Я обратил внимание, что на пустынной дороге стоял одинокий автомобиль и от него в нашу сторону шли парень и стройная девушка. Не доходя до нас метров пятнадцать-двадцать, они остановились возле матроса, который, как и мы, отдыхал в траве. Матроса мы знали в лицо, и был он из обслуживающей команды.

Высокая трава скрыла троицу, и лишь иногда ветер доносил до нас их голоса: они о чем-то бурно спорили. Так прошло минут двадцать. Вдруг голоса стихли, парень и девушка вскочили и стали быстро, почти бегом удаляться в сторону автомашины. Их бегство нас насторожило, и мы окликнули матроса. Ответа не последовало, а странная парочка бегом припустила к автомашине.

Мы бросились к матросу. Он лежал ничком и на наши возгласы не отвечал. Стало ясно, что с ним что-то сделали. Рядом еще дымилась папироса. Оставив товарища у лежащего в беспамятности матроса, я бросился за убегающими. Вот тут-то и пригодились мои занятия легкой атлетикой — моими любимыми дистанциями были 200 и 400 метров. Мне удалось бы догнать парочку, но неожиданно парень резко обернулся в мою сторону и в его руке блеснул пистолет. Раздались выстрелы. Что-то ударило меня в левое плечо, и я мгновенно рухнул в траву, которая скрыла меня от стрелявшего. Азарт погони заставил меня поднять голову, но парочка уже достигла автомашины. И хотя догнать парочку мне не удалось, чуть лучше рассмотреть автомашину я смог. Это был «москвич» первой послевоенной марки.

Автомашина запылила по дороге, а из ворот училища выбегали моряки. Услышав выстрелы, открыл стрельбу в воздух караульный у ворот: так он пытался привлечь внимание удаляющегося автомобиля и вызвать караул на помощь.

Я только теперь почувствовал, что с рукой что-то неладно. Рукав робы пропитывался чем-то теплым. Это была кровь. Сама рука безжизненно повисла, и любое движение причиняло боль.

Зажав рану, я пошел к товарищу, который был возле матроса, бес сознания раскинувшегося на траве. Прибежал дежурный по училищу офицер и приказал сопроводить меня в санчасть:

— Курсант, — обратился он ко мне, — о случившемся помалкивай, потом разберемся… Я сейчас буду там сам…

Дежурный что-то тихо сказал дежурному врачу, и тот позвонил в гараж, вызвал санитарную машину, а фельдшеру-медсестре приказал обработать мне рану.

Дежурный по училищу снова что-то прошептал медсестре, которая внимательно взглянула на меня и, кивнув головой, сказала: «Отдельная палата ему будет…»

Во время перевязки сестра удовлетворенно хмыкала и говорила сама себе: «Отлично, чуть правее — и остался бы без руки…» И ко мне: «Терпи, дружок, пока укол подействует, я обмою рану вокруг. Не дергайся, терпи, в войну с такой раной оставались в строю…» И я терпел.

— Пошли, — пригласила меня сестра и, поддерживая, повела в палату. Она действительно была отдельная, чему я был весьма удивлен, ибо, бывая в санчасти, лежал в палате человек на десять.

Скоро зашел дежурный офицер и задал мне несколько вопросов. В основном его интересовало, как мы оказались вне здания, хотя знал, что «пожарники» могут быть вне здания — на спортплощадке или, как мы, на травке.

С момента происшествия прошло менее часа. И вот в дверях показался представитель Особого отдела военной контрразведки — особист, как мы его звали за глаза. Мы его знали в лицо. Этот приветливый капитан третьего ранга всегда не по-уставному oбщался с нами, часто разговаривая о разных мелочах. Но, зная его должность, мы, беседуя с ним, особой радости не испытывали.

— Ну, что, друг, повезло?! Ты жив… — широко улыбаясь, подсел ко мне особист.

— Да, вот так случилось, товарищ капитан третьего ранга… — не зная, как начать говорить на эту тему, сказал я.

— Зови меня просто — Василий Иванович, как Чапаева. Нам придется о многом поговорить…

Он внимательно смотрел на меня. Не строго, но и не расслабляюще-панибратски. Изучающе и выжидательно. Так обычно ведут себя люди, готовящиеся к обстоятельной беседе и не желающие торопить события. И, облегчая мне вступление в беседу, сказал:

— Ты понимаешь, Максим, что дело не обычное?

И неожиданно:

— Давно ты знаешь отравленного матроса?

— Так его отравили?.. Там была сигарета…

— Разве не ты дал ему эту сигарету? Караульный у ворот видел, как ты бежал от этого матроса, точнее — от того места, где потом нашли его.

— Я бежал не от матроса, а за странной парочкой — парнем и девушкой. До того матрос и «парочка» о чем-то спорили, и затем они побежали…

— «Странная парочка», говоришь, — повторил «особист». — Почему «странная»?

— Так ведь побежали…

— Так, значит, ты матроса не знаешь?

— Только в лицо — он из обслуживающей команды…

— А «парочку» ты знаешь?

— Нет. Никогда раньше не видел.

Я стал понимать, что это не беседа, а допрос, похоже на допрос, и решил быть предельно лаконичным. В голове промелькнуло: «Хорошо, что я был там не один…» Еще не понимая, почему «хорошо», инстинкт самосохранения подсказал мне такую линию поведения. Я стал ждать очередного вопроса.

— Так что же произошло? — продолжил беседу Василий Иванович. — Куришь? Если хочешь — кури, я разрешаю, для такого случая можно…

Я постарался рассказать все, как было. Контрразведчик слушал, не перебивая. Вопросы стал задавать потом, и все — конкретные. Начал он с описания парня и девушки.

— Так что ты можешь сказать об этой «странной парочке»? Опиши каждого: возраст, рост, цвет волос, особенности лица, одежду… Особые приметы: это значит — походка, жесты…

Сам себе удивляясь, я смог достаточно подробно ответить на все эти вопросы. Василий Иванович удовлетворенно кивал головой и все подробно записывал. С моих слов он описал автомашину и лишь один раз переспросил:

— Что ты заметил на заднем сидении? Собаку? Какую собаку? Ведь ты был метрах в двадцати от машины? Как ты смог заглянуть на сидение?

— Да нет, Василий Иванович… — Я впервые назвал его по имени, преодолев смущение, свойственное людям военной косточки, когда они разговаривают со старшими по званию. — Это была собака-кукла, и лежала она под задним стеклом. Цвет светлый и шерсть длинная. В наших магазинах таких я не видел…

— Опиши-ка оружие, из которого в тебя стреляли?

— Это трудно, но звук резкий, как из пистолета Макарова. А по свисту пуль определить пистолет сложно… — пытался пошутить я.

— Свистящая пуля — это уже не твоя. Свою ты не услышал, а почувствовал. Вот так-то, Максим. Подпиши.

Контрразведчик дал мне подписать бумаги, которые он составил с моих слов. Я подписал, не проверяя их правильность. Прощаясь, он попросил ни с кем не обсуждать состоявшийся разговор. Заметил, что, возможно, придется встретиться еще раз. Мой вопрос, что же произошло, он оставил без ответа. А я почувствовал бестактность его постановки.

Стрелял мой бывший школьный товарищ?! И вот утром следующего дня меня настойчиво стала преследовать мысль, что стрелявший мне знаком, что это мой одноклассник из бывшей школы, где мы учились в десятом классе в пятьдесят втором году. Все более я уверялся, что это был Борис Гузкин.

Борис появился в нашей школе в начале девятого класса.

Худощавый и подтянутый, аккуратный и собранный, черноволосый и темноглазый парень всем понравился, особенно своей сдержанностью. Он мог бы прослыть молчаливым, но это только поначалу. Очень быстро освоившись, Борис с головой окунулся в наши школьные заботы и немедленно стал членом лыжной секции Юношеской спортивной школы, которая у нас, в Быковской школе, воспитала не одного чемпиона Москвы и области. И это неспроста. Быково славилось своими отличными спортивными традициями еще с довоенных времен.

Жизнерадостная и веселая натура Бориса привлекала к себе нас, его школьных товарищей. Жил он от школы далековато, километрах в пяти. Между станциями Удельная и Малаховка. Зимой ходил из дома и обратно только на лыжах. Когда нужно было задержаться после занятий, он частенько стал бывать у меня дома.

В общем, мы подружились. Вместе учили уроки, вместе тренировались на лыжне и участвовали в соревнованиях, ходили на танцы и школьные вечера. Как-то в воскресенье я побывал у него дома. Его семья: отец, мать, братишка и еще какой-то родственник, кажется дядя, — снимали дом-дачу. Меня, видевшего всегда Бориса подтянутым и аккуратным, удивил беспорядок в их доме. Правда, кроме стола Бориса — там было все прибрано.

Отец и мать приветливо встретили меня и, как говорится, не знали, куда меня посадить. А посадить, действительно, было некуда: на столе — горы посуды и остатки еды, на стульях — одежда, разбросана обувь, кровати не убраны. Из соседней комнаты вышел дядя и, бросив косой взгляд, исчез.

Всегда приветливое лицо Бориса исказилось в болезненной гримасе, и он резко бросил родителям:

— Я же предупреждал, я же просил…

У Бориса была прекрасно поставленная речь, но не у родителей. Они говорили так, как будто у них во рту была вставлена свиристулька. Это был типичный говор одесситов.

Мы вышли погулять, и я стремился отвлечь Бориса от не приятностей увиденного. Но он оставался хмурым: губы были плотно сжатыми, густые брови еще больше «срослись». Но лицо его не было злым, скорее печальным.

Я попытался уйти домой, но Борис резко, в несвойственной ему манере, одернул меня:

— Хочешь обидеть забитых нуждой евреев?

Мне сказать в ответ было нечего.

Ранней весной пятьдесят второго года Борис исчез, так же внезапно, как и появился полтора года назад. В конце недели меня вызвала к себе директриса и попросила срочно съездить к Борису домой и выяснить причину отсутствия его в школе. Для этого дела меня отпускали с занятий. Тогда я не обратил внимания, что при разговоре присутствовал еще один человек, которого я никогда в школе не видел.

— Езжай и сразу возвращайся, — напутствовала директриса. — Если болен, то пусть возьмет справку…

Я рад был прогуляться весенним ярким днем, когда слепит солнце, а небо сияет чистой голубизной. Через час с небольшим я подошел к калитке дома Бориса. На дорожке, ведущей к крыльцу, лежал ровным слоем снег. Следов не было. Значит, подумал я, прошло три дня, как был снегопад, и дом никто не посещал. Взойдя на крыльцо, заглянул в окно террасы — никого. Заглянул в окно комнаты — тоже пусто.

— Чего ищешь, парень? — услышал я голос из-за соседнего забора. — Их уже неделю как нет…

— Уехали, что ли? — спросил я женщину-соседку.

— Да кто их знает. Еще в тот, субботний вечер они были дома. Ночью слышала — гудела машина… Может, уехали на время?

Я обошел весь дом и заглянул во все окна. Все говорило о том, что дом жильцами покинут.

Обо всем этом я рассказал директрисе и незнакомцу, когда возвратился в школу. Незнакомец задавал вопросы и между прочим расспрашивал: что за человек Борис. Директриса в это время тактично помалкивала. Я же понял, что расспросы незнакомца неспроста, лишь тогда, когда он попросил умолчать о беседе со мной в отношении Бориса.

— Парень ты башковитый, говорила твой директор, — и он кивнул в сторону директрисы, — все понимаешь и будешь молчать.

— А что я скажу ребятам? Куда ездил?

— Скажи, что ездил к Борису: он переехал. И ничего больше, особенно, о чем мы говорили здесь. Коли ты мужчина, то поймешь меня правильно, — уговаривал незнакомец.

Я кивнул в знак согласия и потом молчал перед товарищами «как рыба об лед». Хотя по моему виду догадывались они, что я приобщен к какой-то тайне. Мне это нравилось, но вскоре одноклассники с вопросами отстали.

Новая встреча с особистом. И вот теперь моя уверенность, что стрелял Борис, все более усиливалась. «Нужно сообщить Василию Ивановичу. Но как его вызвать? Телефон…» Я набросил больничный халат и пошел якобы в туалет. Проходя мимо дежурной комнаты врача и медсестры, бросил взгляд туда. Никого. Зашел и увидел под стеклом список телефонов факультетов, кафедр и других подразделений училища.

«Так. Учебный отдел, кадры… Вернее всего он числится где-то здесь? Как его фамилия? Но звать-то Василий Иванович… Буду искать по имени. Кажется, это он… Фамилия, телефон. Только был бы на месте…»

— Старший лейтенант… — услышал я в трубке и, торопясь, пока не пришла сестра, сказал:

— Мне нужен капитан третьего ранга Барабаш. Это из санчасти… — Я хотел назвать свою фамилию, но меня перебили:

— Не называйте себя, я понял. Вы можете говорить? Вы один? Что передать?

— Да. Могу. Мне нужно срочно его увидеть…

— Он будет у вас через два часа. Ждите.

Время тянулось долго. Я успел пообедать. Приходили врач и сестра. Ничего не расспрашивали, только осмотрели рану. И он, и медсестра делали вид, что ничего особенного не случилось.

Я понимал, что действительно произошло что-то необычное, но, уже привыкший к бдительности и секретности в делах службы, особенно не удивлялся. «Значит, так нужно», — думал я. И даже испытывал гордость от участия в таких событиях. Несколько удивляло, что никто не навестил меня. И опять выручало: «значит, так надо…»

Позднее я узнал, что по училищу поползли слухи: матроса отравили, и кто-то завладел его документами. Произносили слово «шпионаж»… О том, что я ранен, разговора не было, но уже после того, как командиры рот сказали на вечерней поверке о моем вывихе руки. Как отвадили моих товарищей от посещения санчасти, я так и не понял, а после выхода оттуда мне никто вопросов не задавал.

Василий Иванович пришел поздно, часов в десять вечера.

— Твои описания помогли разыскать автомашину и «странную парочку». Вот их фото. Сейчас составим протокол опознания…

— Но это не тот парень. Его я не видел. Может быть, он сидел в «москвиче», точнее — прятался там?

— Как — «не тот»? Ты точно знаешь?

— Точно. Парень мне не знаком.

— Стрелял не он?

— Не он.

— Так. Начнем с начала. С момента перед выстрелами? Может быть, ты, пока лежал в траве, не разобрался с обстановкой? Ведь ты говорил, что в отъезжающей автомашине было двое — парень и девушка, парня ты описал. Но мы нашли вот этого, что на фото, через автомашину и девушку. Девушка подтвердила, что они были двое…

— Но парень-то не подходит под мое описание!

— Мы решили, что ты что-то перепутал. Ну, из-за стрельбы и расстояния… Видел только со спины…

— Я видел его глаза, лицо… Именно он вскочил за руль и увел машину. Может быть, другой парень лежал на сидении?

— Значит, это не тот, кто стрелял?

— Нет и нет, — твердо отрезал я, — у того другое лицо. Я знал его еще по школе в Быково, под Москвой…

— Что-о-о? Ты его знал? И промолчал вчера? — В голосе «особиста» послышались стальные нотки. — Почему?

— Только сегодня утром понял, что это был мой школьный товарищ…

— То-ва-рищ?! — воскликнул Василий Иванович. — Хорош товарищ! «Товарищ»…

— Что они хотели от матроса?

— Эта девушка и парень сказали, причем порознь, что им было поставлено задание проникнуть в училище и собрать сведения о его структуре и направлении обучения, — коротко удовлетворил мое любопытство контрразведчик. — Матрос отказался работать с ними, и они пытались его отравить папиросой. Ваша помощь пришла вовремя… Вовремя и для матроса, и для нас, госбезопасности. И еще. Обо всем этом никому ни слова, даже командиру роты. Понял?

Я кивнул и спросил:

— А матрос опознал парня? Он-то точно может сказать, что с ним был другой…

— Матрос еще плох. Кое-что он сказал. Фото еще не видел, но я думаю, он тоже подтвердит — это не тот… Так ты говоришь — школьный товарищ? Ну выкладывай, только все по порядку.

Я достаточно подробно рассказал о нашей с Борисом совместной учебе в быковской школе.

— А как ты догадался, что это Борис? Ты же видел его долю секунды, да еще в такой обстановке, со стрельбой…

— Мы много бегали с ним на лыжах и просто кроссы. Тянули друг друга на трассе — это когда по очереди шли друг за другом. Когда долго ходишь на лыжне или бежишь за кем-либо, то видишь характерные движения человека. Я ходил за ним десятки раз, а это значит — каждый раз тысячи движений совершенно однотипных. Это запоминается…

— И это все?

— Нет. Еще лицо. В суматохе вчерашнего дня я еще не осмыслил знакомые приметы лица.

— Приметы, когда по тебе стреляют? — недоверчиво качал головой Василий Иванович.

— Я «сфотографировал» его лицо, видимо от испуга. Оно и встало передо мной уже ночью, а утром до меня дошло: лицо Борькино. И походка, и фигура его…

— Ну про походку ты уже говорил, а фигура?

— Борис был худой, но жилистый, выносливый. И узкоплечий. Вот и Петр Первый тоже был худой и узкоплечий, резко это было видно.

— Эко хватил! Петр Первый — это всем известно, а тут совсем другое дело. И обстановка, сам понимаешь. Нужно разбираться…

— Когда я бежал, то видел его со спины, обтянутой тонко, курткой. Потом вспомнил, что такого узкоплечего человека мне приходилось встречать.

— Итак, фигура, походка, лицо… Так что — лицо?

— Узкое, темные глаза, сросшиеся брови, правда теперь еще и усы…

— Смотри на фото: лицо узкое? Да. Глаза как глаза, темноватые… Брови? Обычные, хотя и густые. Но, конечно, их не назовешь сросшимися. Верно? Усы? И на фото усы…

— Если все эти черты усилить: лицо удлинить, брови срастить, сделать усы чернее… Это будет ближе к фото Бориса.

— А у тебя его фото имеется?

— Да. На лыжне и в группе со школьными ребятами. Но это дома, в Москве, у родителей…

— Я сейчас свяжу тебя с Москвой, и ты скажешь родителям, чтобы они передали фотографии по твоему описанию нашему человеку в Москве.

— Я могу описать, тем более что мама знает Бориса в лицо, а какие искать фото — скажу ей.

— Хорошо. К утру фото будет у нас.

Звонок родителей не удивил. Удивила просьба, но мое короткое «так надо» поставило все на место, тем более отца не нужно было уговаривать. Утром, часов в десять, Василий Иванович привез фото, с некоторых уже были сделаны крупные снимки Бориса, только его. Но привезли не все. Всего два. «А остальные?» — спросил я у Василия Ивановича.

В пятьдесят третьем году, когда я уже был в училище в Ленинграде, мои родители переехали в Москву. Их довольно частенько навещали мои товарищи по быковской школе. Как я узнал позднее, бывал и Борис — один раз и с кем-то якобы из моих одноклассников. И другие, и Борис просматривали фотографии. Можно было сделать предположение, что Борис почему-то изъял свои фото из моей коллекции. Мои родители дали снимки оперативному сотруднику из другой пачки, в которой были собраны дубли фотографий или очень плохого качества.

А пока, в беседе с Василием Ивановичем, я сказал, что нескольких фотографий с Борисом нет. И он, и я гадали — почему?

Несколько встреч в «Большом доме» на Литейном — штаб-квартире ленинградского КГБ — продолжили беседы о случившемся. Из разговоров я понял, что задержанные, но не Борис, сознались в оказании помощи человеку, которого они не считали шпионом, но который хорошо платил.

Борис Гузкин, мой школьный товарищ, от наших чекистов ускользнул. Говоря языком криминалистов, в его идентификации я принял участие. Себе я задавал вопрос: кто же он, Борис? Мысль, что шпион, как-то не утверждалась в моей голове — его облик доброго парня не вязался с моим представлением о шпионах. Как показала жизнь, лучше бы он попался в сети контрразведчиков уже тогда, в далеком пятьдесят шестом году.

Именно в это время мне впервые было сделано предложение перейти на работу в органы госбезопасности.

— У тебя есть хватка чекиста, — сказал мне «мой» контрразведчик. — Ты быстро среагировал на обстановку, пытался задержать шпионов, а главное — запомнил столь много примет, что их поиск и арест завершился весьма быстро.

Все сказанное я принимал за чистую монету и лишь с годами работы в органах понял, что небольшое преувеличение заслуг сотрудничающего с тобой человека всегда ему приятно и… полезно для дела, точнее создания атмосферы его заинтересованности в контактах с тобой.

— Но ведь у меня еще не один год учебы? — пытался я не торопиться с решением.

— Тебе до окончания учебы осталось года полтора. Станешь офицером и пойдешь к нам. Мы направим тебя в школу военной контрразведки. Будешь работать с техникой: на кораблях или других местах — выбор за тобой… В общем, поговорим ближе к окончанию училища. Согласен?

Месяцем позднее Василий Иванович свозил меня в Большой дом снова, где чекист в адмиральском звании вручил мне именные часы с надписью: «за бдительность». К великому моему сожалению, они пропали уже в ближайшее лето. Часы с массивным металлическим браслетом (в то время это была новинка) соскользнули с руки во время похода на парусных шлюпках в Азовском море. А жаль! Люблю предметы, связанные с событиями из моей жизни: книги, открытки, подарки, сувениры… Кто их не любит? Но этот именной, от контрразведки. Конечно, жаль, особенно теперь, ближе к концу службы, когда главная ее часть была связана с госбезопасностью.

В конце пятого курса нам, как выпускникам, присвоили звание «мичман» и отправили на корабли для прохождения летней, для нас последней, практики.

В пятьдесят седьмом году праздновалось сорокалетие Октябрьской революции, а летом — День Военно-Морского Флота. Я оказался на крейсере «Орджоникидзе», который сменил старый линкор «Октябрину» в качестве флагмана Балтики.

Согласно моему дипломному проекту я должен был бы стажироваться в башне противовоздушной и противоминной артиллерии на универсальных установках. Однако мое место оказалось на кормовом мостике группы артиллерийских зенитных автоматов крейсера. Как потом стало мне известно, я был назначен стажером командира группы АЗА не случайно и не по воле училища или командования кораблем.

Казалось бы, я уже начал забывать о моих встречах с представителями Большого дома. Но где-то дней за десять до убытия на крейсер я снова повстречался с «моим» особистом. Василий Иванович подошел ко мне в городе и даже не пытался изображать, что якобы встреча случайная. Был он в гражданском и сразу перешел к делу:

— Максим, есть серьезный разговор. Мужской и профессиональный… Время у тебя есть?

— Профессиональный? С вашей или моей стороны?

— Не язви. И с твоей и с моей. Так как?

— Что, прямо сейчас?

— А зачем откладывать? Ты же не рассуждал тогда, в деле со стрельбой? А сразу стал действовать…

Я действительно был свободен часа на три и ответил согласием, чем обрадовал старого чекиста.

— Тогда давай пройдемся на Литейный, в наш дом, пешочком… Погода под стать прогулке. А?

Ходьбы туда было минут десять-двенадцать, и по дороге было о чем поговорить. Уже позднее, анализируя ход этой беседы с особистом, я прояснил для себя, что разговор по дороге был частью общего плана вовлечения меня в щекотливое дело, в основе которого была острая ситуация в интересах госбезопасности.

Василий Иванович вначале вкратце рассказал мне о том, что мой школьный товарищ Борис находится в розыске. Его опознал по фотографии отравленный матрос, и кое-что рассказали арестованные девушка и парень. Все говорило о том, что и Борис, и его семья исчезли, буквально растворились в Союзе, а может быть уже убыли за рубеж.

— Судя по всему, — говорил Василий Иванович, — Борис может жить в Союзе, но на нелегальном положении, то есть по чужим документам.

— Значит, он — шпион? Чей?

— Мы думаем, что американский или другой страны НАТО. Его интерес к нашему, причем секретному, училищу — это задание одной из западных спецслужб. Не исключена его еще одна случайная встреча с тобой… В наших делах такое бывает.

— Еще раз? Но лучше без стрельбы…

— Как ты думаешь, он узнал тебя?

— Мне кажется, нет. Если бы тогда узнал, то это как-нибудь проявилось: его взгляд изменился бы, он замешкался перед стрельбой, оглянулся бы из автомашины… А может быть, он вспомнил меня позднее, как я его?

— Может быть, может быть… — в задумчивости произнес Василий Иванович. — Если все же увидишь, то проследи за ним и дай знать нам. Куда? Сегодня мы дадим тебе телефоны…

— Вы беседуете со мной, как со своим человеком из органов? С чего бы это?

— А ты, можно считать, уже частично наш, конечно по делам, а не по должности. Насчет должности — это дело поправимое. Только дай согласие, и… и сегодня может случиться так, что станешь совсем нашим.

— Сексот, что ли?

— Ну, не груби, пожалуйста! — насмешливо молвил «мой» особист. — Конечно нет. Помощник — это вернее, и то, если согласишься. А пока приготовься к очень серьезному разговору со знакомым тебе адмиралом…

Пройдя КПП, мы поднялись на пятый этаж, и я снова оказался в уже знакомом кабинете, большом и уютном. Адмирал при моем появлении закрыл шторкой огромную карту на стене с изображением Балтийского моря, двинулся мне навстречу и приветливо, крепко пожал руку. Все в нем говорило о расположении к гостю.

— Садитесь, мичман, — тепло сказал он, усаживаясь напротив меня за приставной столик. — Чаю, кофе?

Он протянул руку к звонку, и через несколько секунд появился дежурный офицер, которому адмирал сделал заказ.

— Как дела на последнем курсе? Что с дипломом?

— Тема утверждена, готовлюсь. Но главное будет осенью, после корабельной практики…

Адмирал явно привыкал ко мне, его собеседнику. С ответом не торопил ни взглядом, ни жестом. Прислушивался к голосу и манере моей речи. Сам помалкивал, хотя и добавил, видимо, для поддержания беседы:

— Я кончал военно-морское училище имени Фрунзе, еще до войны, дипломов тогда не писали. Да и сейчас — только в инженерных…

Чтобы поддержать беседу, я спросил:

— Какое ваше БЧ, боевая часть? Я — артиллерист, а вы?

— БЧ-3. Кончал и ходил на эсминце по линии минно-торпедной боевой части. Но после гибели моего эсминца в Таллинском походе в сорок первом работал в контрразведке. Пришел в органы в блокадном Ленинграде.

— В училище у нас в роте половина ленинградцев-блокадников…

— Между прочим, как и ты, в блокаду я начал помогать ловить немецких диверсантов, а уже потом меня пригласили в контрразведку.

— Я еще не в органах. Надо кончить училище.

— Кончай, кончай — и к нам? — улыбнулся адмирал, поглядывая на Василия Ивановича, который согласно кивал головой.

Я понимал, что эти два опытных в своих делах человека имели какой-то замысел в отношении меня. Даже стал подумывать, что они уже сейчас привлекают меня в органы. Но…

— Можно я буду называть тебя Максимом? — неожиданно спросил адмирал. И после моего кивка добавил: — Помоги нам еще раз. Нужно… Очень нужно. А?

— Смогу ли я? И в чем?

— Не буду скрывать: мы интересовались тобой в училище. Отзывы хорошие. Кроме того, ты выдержал серьезный экзамен…

— Экзамен?

— Да, именно экзамен… На болтливость. От тебя не ушло в среду курсантов и офицеров ничего из того дела, с Борисом. Ты даже не создал атмосферы повышенного внимания к этому делу своим таинственным молчанием…

Я выжидательно молчал.

Помедлив, адмирал сказал:

— У нас к тебе есть задание. Весьма сложное. Ты понимаешь, что задание по линии органов тщательно готовится и один из главных пунктов такого задания — исполнитель его. А его-то чаще всего трудно подобрать…

— Почему остановились на мне? Что вас заставляет довериться мне?

— Предыдущее знакомство с тобой, а если примем — через дела…

— Хорошо. Я слушаю.

— Ты будешь стажироваться в кормовой группе зенитных автоматов. На командира зенитной батареи — это шестнадцать установок, или тридцать два ствола. Это — десятки матросов и старшин.

Адмирал сделал паузу, готовясь приступить к главному.

— На батарее нет заместителя командира. Мы его перевели на другой корабль, расчищая место для тебя…

— Для меня?

— Да, да. Для тебя. За два месяца пребывания в этой должности ты должен близко сойтись с командиром батареи. Очень близко…

— Но зачем?

— Вот в этом-то и есть задание. Этот человек, возможно, с двойным дном. По крайней мере, многое говорит об этом.

Озадаченно я молчал. Еще за несколько минут до этого момента я подумывал, что откажусь, если речь пойдет о работе против моих товарищей по училищу. Но все обернулось таким образом, что отказаться можно было только по трем причинам: или боюсь, или не хочу помочь органам, или сомневаюсь в своих силах.

Два контрразведчика, образно выражаясь, загнали меня в угол и уже не сомневались в моем согласии. И я их не разочаровал. Все, что я мог сказать, было:

— Справлюсь ли я? Вы уверены в этом?

Их тоже можно было понять: вначале согласие, а потом задание. А для меня задание — «кот в мешке».

— Тогда — вот. Смотри эту подборку материалов. Ты, кажется, изучаешь английский? Кое-что разберешь…

Адмирал положил передо мной папку, а сам деликатно отошел с «моим» особистом к дальнему окну кабинета с видом на Неву.

Я открыл папку: короткие печатные заметки, вырезки из английских газет, журналов, фото людей, военных и гражданских, в спецкостюмах аквалангистов, схема какой-то гавани, фото нашего крейсера…

Я стал просматривать материалы более внимательно. Первой была заметка из «Санди таймс» от апреля прошлого года. На фото был изображен обезглавленный труп аквалангиста. Говорилось, что найдено тело Бастера, известного в годы войны командира группы подводных пловцов. Он погиб в результате «повреждении акваланга о металлический мусор, валяющийся на дне бухты» Портсмут. Крейсер на фото был «Орджоникидзе», тот самый флагман, на котором я должен был стажироваться. Под фото стояла дата — «Апрель 1956 года. Портсмут. Англия». Фон фотографии говорил о какой-то иностранной гавани. Я вспомнил, что этот крейсер был в прошлом году с визитом в Англию — туда выезжали Никита Хрущев и министр обороны Николай Булганин.

На схеме — местоположение крейсера в бухте и пунктирные линии вокруг него. Мелькнула мысль: это обозначено движение того, мертвого, английского аквалангиста. Другое фото: какой-то прибор. Ага, вот. Надпись — «навигационный датчик наведения субмарин на крейсер».

Итак, наш крейсер, прибор наведения и погибший аквалангист. А при чем здесь я?

— Твое дело заключается в следующем… — прервал мои мысли адмирал, увидев, что я перелистываю дело снова и снова.

— Мне как-то не по себе: я ведь артиллерист, а не спец по подводному плаванию.

— Ты будешь рядом вот с этим человеком…

И адмирал взял из папки одно из фото. На нем был изображен человек лет тридцати, светловолосый, спортивного склада, с решительным взглядом и упрямыми губами. В целом волевое лицо. Это — Сушко. Старший лейтенант, командир кормовой группы АЗА — артиллерийских зенитных автоматов. Прекрасный службист. Общительный человек. Холост, живет в общежитии Балтийска, по месту приписки крейсера «Орджоникидзе».

— Он и есть тот человек, с двойным дном?

— Да.

— А почему «с двойным»?

— Ты разобрался с историей крейсера, когда он был в Портсмуте? По газетам, конечно. Там погиб английский пловец под псевдонимом «Краб», так его звали товарищи в годы боевых действий против итальянских боевых пловцов.

Адмирал рассказал, что стало известно следующее. Английские спецслужбы считают Краба агентом-двойником, который сбежал к нам, на крейсер. Обезглавленное тело — это не его тело, считают они. От его друга и помощника английской контрразведке удалось узнать, что Краб готовил побег и даже звал с собой этого друга уйти к Советам, где их ждала хорошая работа.

Дело в том, говорил адмирал, что после сорок пятого года Краб и его друг остались без работы. И лишь приход крейсера «Свердлов» в пятьдесят третьем году на коронацию английской королевы, а в пятьдесят шестом году «Орджоникидзе» в Портсмут дали им работу по обследованию днища этих крейсеров. В пятьдесят третьем мы Краба отогнали, после этого он связался с нашими разведчиками в Лондоне и предложил свои услуги, а в прошлом году, по мнению англичан, он сбежал к русским.

— А при чем здесь Сушко?

— Слушай дальше…

Мои сведения о разведке и контрразведке были более чем скудные. Тем не менее я подумал, что Краб действительно у нас. И словно подслушав мои мысли, адмирал сказал:

— После возвращения «Орджоникидзе» из Англии почти сразу в поле зрения появилась девушка, которой Сушко сильно увлекся. Вcе бы ничего. Но нас насторожили два момента: в Балтийске его ждала невеста, а человек он серьезный, и второе — девушка имела контакты с людьми из дипкорпуса.

И поймав мой несколько удивленный взгляд, адмирал добавил:

— Не удивляйся. Это наша работа — знать о многом из жизни моряков, в интересах безопасности конечно.

— В чем провинился Сушко?

— Провинился? Ну нет. Возможно, нет. Но мы увязали три факта: якобы гибель Краба, пребывание Сушко на мостике в момент выхода Краба из воды и появление его новой знакомой, у которой был явно особый интерес к нему.

— Значит, гибель мнимая? Краб жив? Он двойной агент? — засыпал я вопросами адмирала.

Адмирал засмеялся и переглянулся с Василием Ивановичем. Он поднял вверх обе руки, как бы защищаясь от моих вопросов.

— Ну вот ты и догадался…

— Кажется, до меня доходит: они интересуются истинной судьбой Краба?!

— Точно. Мы могли бы пресечь их интерес по этой цепочке: английская СИС — их источник в Ленинграде — девушка Сушко — сам Сушко. Но тогда мы потеряли бы контроль за их устремлениями. Они же стали бы искать другие, неизвестные нам, пути выхода на сведения о Крабе.

Тогда я еще не знал, что после пятьдесят шестого года, когда началась некоторая демократизация и в органах, ее ростки проникли в оперативную среду чекистов. Именно этим можно было объяснить откровения чекистов в беседе со мной. Из послушного и подчас слепого орудия органов их «помощники» становились сознательными исполнителями в интересах безопасности флота и государства.

— Тебе нужно будет познакомиться с самим Сушко и его новой подругой. И сделаем мы следующее….

Адмирал сказал, что на празднование Дня ВМФ крейсер «Орджоникидзе» придет в Кронштадт дней на десять, а затем дней на пять встанет напротив Петропавловской крепости на Неве. Из Кронштадта Сушко сможет побывать у подруги пару раз, а когда будет стоять на Неве — каждый день. После праздников крейсер уйдет в боевой поход со стрельбами.

— Но ведь если я — стажер, то на батарее должен быть или он, или я?

— Это мы урегулируем… Подскажи — как?

— Часть моих товарищей расписаны в башне главного калибра и сидят за «броняшкой» во время боевой тревоги. Им интересно побывать на открытом воздухе. Возле АЗА. Может быть, подключить их на краткую стажировку у зенитчиков, дней по пять… Особенно во время стояния на Неве. Это высвободит мое время, и я окажусь вместе с Сушко у его подруги? Как ее звать?

— Лена. Вот ее фото.

На меня смотрело лицо ослепительной и пронзающей красоты. Такой взгляд я видел только в фильме «Идиот» у Настасьи Филипповны.

— Ну как? Хороша? Кстати, разберись, почему Сушко присох к ней в столь короткий срок. Его невеста в Балтийске под стать ему — тоже хороша собой и умна.

— Если эта Лена по характеру Настасья Филипповна, то присохнуть вполне можно.

— Какая «Настасья? Ах да, из Достоевского, в его «Идиоте»… Вполне возможно. Сам только не потеряй голову. Уж на что Сушко выдержанный, и то не устоял.

Адмирал подвел итог:

— Итак, Сушко заинтересован в твоем пребывании в качестве его заместителя по двум причинам: из-за Лены и, конечно, в помощь по службе. Думается, что когда он не сможет неожиданно увидеться с Леной, то обратится к тебе. А неожиданное дежурство мы ему организуем. Твоя задача…

И адмирал стал буквально диктовать пункт за пунктом, давая пояснения к каждому. Среди них были такие: Лена имеет контакт с людьми из французского и английского дипкорпуса — надо узнать характер этих связей (это через Сушко); между Сушко и Леной, возможно, уже есть договоренность о скрытой ото всех работе, и если нужна будет связь между ними, то ты сможешь стать их связником втемную. Ты установишь опертехнику подслушивания у Лены дома. Адмирал пояснил, что в доме лежит больная тетка и проникнуть туда невозможно — только знакомым людям.

Вся беседа в Большом доме заняла часа два. Я получил условия связи — пароль и места встреч — как с Большим домом, так с адмиралом и Василием Ивановичем по их служебному и домашнему телефонам. Кроме того, с чекистами в Кронштадте и Балтийске. И, конечно, на крейсере. Все это я аккуратно выписал и обещал вызубрить назубок. Адмирал подчеркнул, что у людей из дипкорпуса имеется разведывательный интерес к флоту, а не только к «делу Краба».

Затем наступила стажировка, и все произошло так, как предполагали чекисты: я стал замкомандира группы АЗА, близко познакомился с Сушко и затем с его Леной; носил письма от него и наоборот, их контролировали чекисты. Как я понял, в письмах ничего предосудительного не было.

Я рад был, что Сушко оказался честным человеком, но заявить на Лену не смог — он ее боготворил. Лена же вела двойной, даже тройной образ жизни. Она принимала у себя в маленькой смежной комнатке и Сушко, и француза, и англичанина. Сушко не ведал, какие разговоры проходили в этой комнате в его отсутствие. Чекисты контролировали ее связь с французом и англичанином. Они задокументировали ее расспросы о флоте пьяных военных моряков. Было установлено, что она записывала разговоры и кассеты передавала иностранцам. Когда дело дошло до моментальных встреч с ее друзьями из дипкорпуса, француз и англичанин были взяты с поличным.

Чекисты помогли разработать план по явке Сушко с заявлением о сомнительном поведении Лены, и он стал свидетелем по ее делу. А подозрения его строились на тех вопросах, которые она задавала. Они касались служебной тайны, и в них содержалась определенная техническая подготовка Лены для таких бесед.

Мне было жаль Сушко, этого отличного офицера, который дал слабину в сетях красивой, но коварной женщины. Эта его связь с ней стоила Сушко карьеры и пребывания во флоте. В чем-то было жаль и Лену, в общем-то не пустую девушку, но вставшую на путь стяжательства и фактического предательства. Ее судили, но проявили снисходительность ввиду ее помощи органам. Она была взята с французом с поличным, а с англичанином — в тот же день уже под контролем органов.

О причастности моем к этому делу Сушко так и не догадался или не захотел меня ввязывать. На допросах обо мне он ничего не сказал. А это устраивало всех: особенно органы, которые не хотели меня светить.

С началом нового учебного года я побывал у адмирала в Большом доме. Он поблагодарил меня за работу, весьма полезную для госбезопасности, и просил подумать о переходе на работу в военную контрразведку. Я обещал подумать, хотя не испытывал большого желания, ибо работал над дипломом и в моем будущем выстраивался НИИ в Москве как ведущий мой дипломный проект.

Но мысли нет-нет да и возвращались к работе над спецзаданием органов. Оно согревало мою душу необычностью событий и прикосновением к чему-то недоступному многим. Видимо, во мне заговорила та черта будущего чекиста, который гордится своим профессионализмом и связью своей профессии с поколениями чекистов.

Встречая в стенах училища «моего» особиста, я всегда почтительно здоровался с ним. Однако, по его совету, нашего близкого знакомства не демонстрировал.

С осени пятьдесят седьмого я завершил работать над дипломом — проектом инженерной работы по зенитной установке для крейсеров с использованием активно-реактивного снаряда и радиолокационного взрывателя к нему. Где-то месяца за два до окончания училища я встретил «моего» контрразведчика, который вместо обычного приветствия бросил короткое: «зайди». И назначил время. Конечно, я пришел в кабинет особого отдела.

— Ты наш разговор помнишь? Ну тот, после поимки шпионов? Ну и как, пойдешь к нам? Передаю тебе официальное приглашение на работу от адмирала…

— Да я уже начал забывать о том разговоре… Меня уже назначили на флот. Я попросился на Северный…

— Северный флот от тебя не уйдет. А сейчас нужно думать о собственном будущем: идет серьезное сокращение, в том числе и на флоте. Как-то сложится твоя судьба? У нас набирают в школу военных контрразведчиков, причем ребят из военно-морских училищ. Подумай и решайся. А пока захвати-ка это… — Он протянул анкеты. — Заполни их и еще напиши биографию. Пойдешь к нам или нет, а всё же заполни. Принеси мне через два дня.

Вот так, к моменту защиты диплома, в середине декабря я уже знал, что еду в столицу Грузии Тбилиси, где буду учиться в специальной школе контрразведчиков.

Конец пятьдесят седьмого года был богат для меня событиями: в ноябре я встретил девушку, с которой зарегистрировал брак за десять дней до выпуска. Знал я ее менее месяца, а живу уже сорок лет. Она подарила мне троих детей, семейный уют, взяла все семейные заботы по дому на себя. Она стала постоянным моим спутником, а временами — и помощником в оперативных делах разведчика.

В последних числах января пятьдесят восьмого года скорым поездом «Москва — Тбилиси» я и моя юная жена (ей было всего двадцать лет) приехали в столицу солнечной Грузии.

День только начинался, и город утопал в дымке, пронизанной лучами встающего из-за гор солнца. Ярко блестела река Кура, одетая в каменные берега, на одном из которых на высокой скале возвышалась древняя крепость.

Все наши вещи мы везли с собой. Легкий чемодан вмещал наши нехитрые пожитки: единственный мой летний костюм и два комплекта морской формы, одеяло из искусственной шерсти, про которое в училище острили, что оно на «рыбьем меху». Не богаче было и у Нины: несколько летних платьев, простенькая обувь, пара подушек — приданое к свадьбе. Жена была модельером женского платья, правда самоучкой, и свой гардероб могла легко восполнить — были бы только деньги на материал. А вот с ними-то, деньгами, могли возникнуть затруднения: хотя я и был офицер, но не на службе, а на учебе. Это означало, что мое денежное обеспечение составляло два «полтинника» — 500 за звание и 500 в виде стипендии. И это в Тбилиси?!

Вот так, только начав совместную семейную жизнь, мы прибыли на учебу в контрразведывательную школу, следуя заветам древнего философа: все мое ношу с собой.

В момент приезда я был лейтенантом в форме морского офицера. От носильщика мы отказались, от такси также: денег было в обрез. После двухдневной дороги нужно было хорошо перекусить и затем искать по адресу свою школу.

Мы зашли в ресторанчик на привокзальной площади и попросили подать нам знаменитое грузинское харчо — национальный суп из баранины и риса, крепко приправленный луком и чесноком. Но нам в этом отказали, что сильно меня удивило.

— Слушай, друг, — обратился я к официанту, — ведь ты другим подаешь это блюдо? В чем дело? Или в Грузии уже нет прежнего гостеприимства?

— Зачем, дорогой, обижаешь? Где ты видишь харчо? Это — не харчо. Это — уже не харчо… — сказал с типичным восточным акцентом официант и добавил: — Потому и не предлагаю, что вижу перед собой гостя, моряка, офицера. Подожди, дорогой, и будет свежее, еще более ароматное харчо… А пока — гостю от меня Саперави, в честь приезда в наш город. Прими, дорогой…

И на столе перед нами появилась бутылка красного вина. А харчо было действительно замечательным. Позднее я всегда сравнивал любое харчо в моей жизни с тем, что отведал в первый день нашего приезда в солнечный Тбилиси.

Трамваем мы доехали до парка Вакэ, не так давно устроенного тбилисцами в новом предгорном районе города. Здесь, напротив входа в парк с двумя прильнувшими к земле каменными пантерами, стояло трехэтажное здание, облицованное по цоколю красным гранитом. Это была школа госбезопасности, готовившая военных контрразведчиков. В ней мне предстояло провести два года.

В школе военных контрразведчиков нас с женой поместили в просторном, рассчитанном человек на двадцать, помещении. Пару дней мы жили одни, а затем стали прибывать другие слушатели школы — моряки, окончившие различные военно-морские училища Ленинграда и Калининграда на Балтике, Севастополя на Черном море и Владивостока на Тихом океане. Около ста моряков представляли различные морские профессии: артиллеристов и минеров, штурманов и парасиловиков, электриков и радиоспециалистов — в общем всех, кто мог бы обслужить корабль на воде и под водой.

Моряки — народ дружный и решительный. Мы быстро разобрались в школьной учебной программе и начали требовать от руководства школы сокращения учебы на один год. Дело в том, что каждый из нас в военно-морском училище в течение четырех лет или даже пяти проходил курсы общественных дисциплин: по марксизму-ленинизму, истории компартии, философии. Ведь мы были профессиональные военные. Причем львиная доля приходилась на марксистскую философию, которой мы сыты были по горло еще в училище. Выбранные коллективом моряков представители провели переговоры, в результате которых из штаб-квартиры госбезопасности на площади Дзержинского в Москве пришло указание: «…завершить подготовку военных моряков по сокращенной программе и выпустить в качестве военных контрразведчиков в феврале 1959 года».

Такое начало нас всех окрылило, и мы с хорошо известным нам упорством принялись за изучение спецдисциплин: особенностей оперативной обстановки, вербовочной работы среди военных и гражданских лиц. Теперь из наших уст частенько можно было слышать профессиональные термины: «конспирация», «явка», «наружное наблюдение»… Курс практики вёл наш руководитель потока — бывший боевой сотрудник знаменитой и зловещей фронтовой контрразведки «Смерш» (смерть шпионам).

Фигура крепкого подполковника с мощным басом и уверенным поведением уже всем своим видом вселяла в нас правильность преподавания контрразведывательных премудростей. Он был прост в общении и почему-то особенно привязался к нашей семье; позднее и я, и жена поняли, в чем дело: он подкармливал Нину. Да-да, именно подкармливал, и в этом не было ничего удивительного: денег, которые я получал, после вычетов и оплаты квартиры хватало на десять-двенадцать дней. И если я-то хоть получал обед, то Нина жила впроголодь — Тбилиси того времени слыл весьма дорогим городом. Через полгода у Нины развилась дистрофия, и она вынуждена была уехать в Москву к моим родителям.

Однако у меня хватало сил и на самбо, и на кроссы по горам, и на стрельбу изо всех видов оружия, которое нам предоставляли во время занятий по военной подготовке. Невдалеке от школы находилось старое немецкое кладбище военнопленных. На склоне гор мы устраивали стрельбы из немецкого и японского оружия — пистолетов и автоматов, из американского и французского. Стреляли сколько хотели — патронов для нас не жалели, и наша душа ликовала от мальчишеского восторга.

В школе увлечение уголовным правом было всеобщим. Мы наизусть цитировали статьи из уголовного кодекса, спорили на правовые темы, решали задачи с казусными ситуациями. Нам внушалось, что в основе правовой подготовки лежит «правило врача» — не нанеси вреда невинным людям, а это могло произойти из-за незнания законов, в частности уголовного кодекса.

Предмет по уголовному праву вел капитан госбезопасности Джаридзе, причем так, что не оставлял никого равнодушным к этому замечательному занятию. Судьба вывела его на правоохранительный Олимп — со временем он стал весьма влиятельной фигурой в прокуратуре Грузии.

А пока он был подвижным и веселым, небольшого роста человеком, с плотной фигурой и тапкой лохматых, непокорных, вьющихся волос, конечно, как у всякого грузина, черных. Его вечно смеющиеся глаза, казалось, так и выискивали юмористическую сторону в нашей жизни и в учебном процессе. Да и в нас самих.

Однажды веселый капитан ворвался в наш класс и закричал еще с порога:

— Нам доверили настоящее дело: произошло убийство, и, по оперативным данным, тело укрыто где-то в районе парка Вакэ, за одним из горных холмов…

И он призвал помочь тбилисским оперативникам:

— Криминалистику мы почти закончили и теперь поможем осмотреть участок города, который доверили нам оперативники. Но… — Капитан сделал паузу. — Каждый должен сделать нужные записи: осмотр места происшествия, следы, опрос свидетелей…

Мы молча внимали шумному капитану и рвались к делу. Захватив все нужное для работы, мы гурьбой вышли из здания, пересекали улицу и цепочкой растянулись в парке. Ночью прошел дождь, и скоро трое из нас обнаружили на влажном грунте следы не только от ног, но и от чего-то тяжелого, которое тащили по земле. Мы пошли по следу. С высоты холма мы увидели под кустами какой-то предмет — это был портфель с бумагами погибшего со следами крови. Один из нас остался работать с портфелем.

Двигались дальше, и наш поиск увенчался успехом: мы нашли тело убитого, вернее имитацию тела, то есть куклу в натуральный рост, даже с пятнами крови на одежде и лице. Однако энтузиазм работы не пропал — наш капитан был мастером на розыгрыши, и мы не обиделись. Ибо сами страдали способностью на всевозможные затеи. Мы завершили операцию по работе в горах, назвав ее «бросок по горам». Этот термин «бросок по горам» вошел в наш обиход как символ полезной работы, но не настоящей, а учебной. Теперь, встречая капитана, мы приветствовали его возгласом: «Даешь бросок по горам!» Это была веселая подначка, ибо от практического занятия в горах у нас остался светлый след в наших сердцах и благодарность к его организатору, который столь оригинально обеспечил его проведение.

Так операция «бpocoк по горам» стала зачетом по одному из самых занимательных предметов — криминалистике.

Девятая статья нового уголовного кодекса трактовала действительные государственные преступления, а не мнимые, как это было в политической пятьдесят восьмой статье старого кодекса.

Наш капитан особенно яростно втолковывал нам, будущим контрразведчикам новой формации, что главная опасность в преступных действиях заключается в халатном отношении к работе, а не в умышленных действиях.

— Вам, контрразведчикам, тем более военным, которые будут иметь дело с военной техникой или на заводах с производственным процессом, нужно упреждать ситуации. Ситуации, когда создаются условия для аварии или утечки секретной информации, например из-за болтливости сотрудников. Инструментом анализа оперативной обстановки является предвидение событий на объекте защиты, среди его военнослужащих и гражданских лиц…

В такие минуты мы молча внимали эмоциональной речи капитана. Изучали мы новый уголовный кодекс по газетам, где он был только что опубликован. Экзамен по этому предмету был не за горами. А капитан продолжал:

— Предвидеть — это можно только тогда, если вы хорошо знаете свое «рабочее место», то есть оперативную обстановку на охраняемом объекте. Ваша задача не ловить нарушителей и шпионов, а создавать условия, когда не будет безответственного отношения к делу и не будет лазеек для шпионов. Другой ваш эффективный «инструмент» — агентура на объекте охраны.

Сколько раз я вспоминал добрым словом моего наставника по правоохранительной дисциплине. Он был моим незримым советчиком в работе на флоте и позднее, в разведке.

Однажды, ближе к весне, я спускался по Кабулетской улице к университету и вдруг почувствовал некоторое беспокойство. Подсознательно я обратил внимание на фигуру человека, идущего чуть впереди по другой стороне улицы. Фигура кого-то мне напоминала.

Ближе к проспекту фигура ускорила шаг, а когда послышался грохот трамвая, припустила мелкой рысью к остановке.

Меня как током пронизало: Борис. Это он: его узкоплечая фигура, его походка и бег. Как бы не отстать от него? Припустился за ним, приближаясь к остановке. Был я в форме, и это в определенной степени меня маскировало. И еще я надеялся, что тогда, возле училища, он меня не узнал.

Борис прыгнул на площадку первого вагона, а я успел попасть во второй. Сквозь стекла его фигура просматривалась хорошо. Но с момента слежки за ним он так ни разу не повернулся ко мне лицом. И все же уверенность не покидала меня.

Трамвай шел в сторону центра города и должен был свернуть на мост через Куру. Где-то выйдет он? Я помнил наставления ленинградских контрразведчиков: только проследить и не более того.

Борис сошел у цирка, и на мгновение я увидел его лицо. Да, это был он. Куда он двинется теперь? Лучше, если по проспекту Руставели — там легче следить за ним, все же больше народу. Тем временем Борис шел походкой человека, знающего свою конечную цель. Не оглядывался по сторонам, не пытался проверяться. А я пока думал, что хорошо бы, если б он зашел в жилой дом — это дало бы возможность установить круг его знакомых, а может быть и место его временного проживания. Но в дом он не заходил, а двигался к центру. Хотя нет, вот он чуточку замедлил шаг и вошел в крохотный павильон «Воды» — гордость тбилисцев. Здесь грузинская семья уже не одно поколение угощала жителей города чудесными сиропами, секреты производства которых они никому не раскрывали. Боясь привлечь к себе внимание, в павильон я не вошел.

Минуты через две-три Борис вышел из павильона и двинулся в обратную сторону, то есть прямо на меня. Я в это время наблюдал за ним из-за телефонной будки и вынужден был пойти назад, чуть впереди Бориса. Шел я так всего несколько секунд, прежде чем юркнул в книжный магазин.

Сквозь стекла мне было видно, как Борис сел в подошедший троллейбус. И я его упустил. Теперь быстрее нагнать, но на чем? Разве что на такси… Где же оно? Троллейбус я нагнал, но Бориса там уже не было — через две или три остановки он сошел, чего я не видел.

И все же: что я имею? Борис в городе, и явно не случайно, конечно, по делу, вернее всего по шпионскому. Он был на Кобулетской улице, шел по правой стороне — возможно, был в одном из домов или даже живет там? На Руставели дома огромные — тут легко исчезнуть. Итак, нужно что-то предпринимать? Что?

Я еще не решил окончательно, что делать, как ноги сами понесли меня к зданию правительства Грузии, где была расположена главная контора грузинской госбезопасности.

Придя в бюро пропусков, я попросил телефон приемной председателя КГБ. Его я видел в школе, куда он однажды приезжал. Генерал произвел на нас приятное впечатление простотой и доступностью. Мне нужно было действовать решительно — время уходит.

Дежурный в приемной председателя, естественно, поинтересовался, кто я и почему ищу встречи с главой госбезопасности.

— Срочно доложите следующее: по указанию ленинградского УКГБ ищу связи с руководством грузинской госбезопасности. Речь идет о шпионаже…

Минут через десять меня провели в кабинет генерала. Я представился и кратко изложил суть дела в прошлом и о сегодняшнем дне.

— Вы уверены, что видели того самого человека?

— Уверен. Он в розыске.

— В розыске? — Генерал нажал кнопку звонка, и в кабинете появился дежурный офицер. — Срочно розыскные альбомы ко мне, все до одного, быстро!

Через несколько минут мы просматривали альбомы, в которых были сосредоточены фотографии разыскиваемых преступников государственного значения. В основном это были люди, сотрудничавшие с немцами в годы войны. Наконец, мы нашли того, кого искали. На меня смотрело лицо Бориса, еще молодого паренька. Видимо, фото было взято из военкомата, в девятом классе мы все сдавали свои документы для постановки на учет. Значит, это фото было года пятидесятого. Борис был в лыжном костюме, которые нам выдавали в юношеской спортивной школе. И тем не менее Борис был хорошо узнаваем.

— Это он? — спросил генерал и стремительно отобрал у меня альбом. — Перечислите характерные приметы.

Понимая, что генерал хочет убедиться в моей уверенности, я перечислил хорошо знакомые мне приметы Бориса.

— А теперь подробно, что произошло сегодня: где, когда, при каких обстоятельствах… И всё по порядку.

Я подробно описал события сегодняшнего дня и взял на себя смелость высказать некоторые соображения по дальнейшему розыску Бориса. Такое право я себе присвоил, чувствуя себя уже без пяти минут контрразведчиком, учеба которого подходила к концу.

— Мне представляется, что кроме Кобулетской проверить, где бывает Борис, весьма сложно, но, может быть, нужно искать его, исходя из его задания?

— Задания? Какое задание может быть у него здесь, в Тбилиси, и чтобы было известно нам?

Мой опыт работы с контрразведчиками был крохотный, но все же был, и я высказался:

— Его задание — это наша школа контрразведчиков. И наверно, он оставил следы своего интереса к ней. Нужно расспросить людей в районе школы…

— Хорошо, хорошо, лейтенант, а пока нужно нацелить на его поиск здесь, в Тбилиси. — Генерал вызвал кого-то и приказал ему размножить фотографию Бориса, а затем прийти для утверждения задания по розыску. — Только делайте это весьма срочно.

Генерал обратился ко мне:

— Я свяжусь с «твоим» адмиралом в Большом доме на Литейном, а ты посиди-ка в приемной.

Минут через пять-семь он снова позвал меня к себе и уже по-теплому, не столь официально, продолжил беседу.

— Так ты еще и по делу Краба работал. Значит, в безопасность твой приход не случаен? Молодец.

— В чем-то была не случайность, например первая встреча с Борисом. А потом? Потом, конечно, не без нажима Барабаша Василия Ивановича и адмирала.

— Я их знаю обоих. Твои «крестные отцы» — отличные чекисты, боевые и опытные. Барабаш ходил не раз в тыл к немцам. Теперь о деле. Садись-ка в пустой кабинет и напиши все, что знаешь по делу Бориса, начиная со школы.

— Со школы? Но я уже писал для Большого дома.

— Пока они пришлют справку из того дела, уйдет много времени, а информация нужна уже сегодня, для работы. Особое внимание обрати на его словесный портрет.

Когда через два часа генерал получил мою рукопись, то быстро пробежал ее и удовлетворенно кивнул, правда несколько раз поправил ошибки, сказав под конец:

— С грамотностью у тебя не все в порядке. Хуже, чем с работой. Советую тебе: учись писать правильно, чтобы не было стыдно перед теми, кто будет читать твои бумаги. Коли пришел в органы — будь образован до конца, — уже жестко закончил генерал.

Наставление генерала насчет грамотности я запомнил, и не только его. Пришлось поработать, и лет через пять мне уже не нужно было стыдиться своих рукописей.

В тбилисской истории с Борисом я свое дело сделал: сигнал подал. И до самого выпуска из школы меня никто не тревожил. На этом основании я сделал вывод, что Бориса не нашли.

Но вот последние экзамены позади. Последние встречи с коллегами и местными друзьями за столом. Двенадцать человек подали рапорта с просьбой направить на работу в Особый отдел Северного флота. Среди них был и я. Мое кредо было следующим: службу надо начинать с трудностей, а для меня Север еще и знакомое место, романтическую сторону которого я познал еще в Ухте.

Сотрудник из кадров разведки. За неделю до отъезда в школе появился человек в гражданском, что было нетипичным для этого учебного заведения, где мы, наши преподаватели и руководство ходили только в военной форме. По школе прошел слух: идет набор в какое-то специальное подразделение органов госбезопасности.

Попал на беседу с кадровиком в гражданском и я. Этот человек, которого я знал вплоть до середины семидесятых годов, резко отличался манерой общения, то есть сугубо неофициальной. В нем не было ничего от армейского служаки, обличенного властью над подчиненными. Вежливо, мягко и в совещательном тоне он расспросил меня об учебе в школе, поинтересовался моим прошлым: юношеской спортивной школой, аэроклубом, предметами изучения в военно-морском училище и профилем инженерных знаний.

Предложение последовало неожиданное:

— Что бы вы сказали, если бы мы предложили вам пойти на работу в Первое главное управление и заняться разведывательной работой?

Вопрос застал меня врасплох. Товарищи, которые побеседовали с кадровиком от разведки, о характере беседы помалкивали. Да и не всем он делал такое предложение. Смущало меня и то обстоятельство, что было как-то несолидно в третий поменять направление работы в столь короткий срок. Об этом я и сказал, добавив:

— А как же служба на севере? Ведь на руках уже направление на работу в Особый отдел флота.

— Поезжайте и служите. Если решение о направлении вас на работу в разведку состоится, то вас вызовут. Вы-то согласны?

Конечно, я согласился.

О внешней разведке органов госбезопасности в школе нам кое-что рассказывали, но в основном историко-описательного характера и немного о контактах военной контрразведки с разведкой по служебной необходимости. Курс был ознакомительный и длился он часа два. Видимо, больше и не следовало нам знать. И вот теперь — такое предложение. Но я понимал: разведка — это как в авиации, высший пилотаж. Я не ошибся в выборе основного пути. Но и здесь, в разведке, был свой «высший пилотаж» — активные мероприятия, которыми мне пришлось заниматься не один год.

На выпускном торжественном вечере свидетельства об окончании вручал сам председатель госбезопасности Грузии, то есть мой знакомый генерал. В момент вручения свидетельства мне он и виду не подал, что мы встречались, однако бросил непонятную для окружающих фразу: «Жду, лейтенант…» Я намек понял и на другой день, за несколько часов до отъезда в Москву, побывал у генерала.

Мои опасения оправдались — Борис явно работал по нашей школе. Генерал заметил, что теперь нужно будет проверять вольнонаемный состав школы. На Кобулетской улице следов от пребывания там Бориса не обнаружили, но кое-кого взяли на заметку. Неожиданно генерал весело сказал:

— Нам помог павильонщик, ну, тот продавец на Руставели со знаменитым сиропом.

— В чем помог? Неужели он связник Бориса?

— Ну знаешь, дорогой, это уже слишком. Спец по сиропам — честный человек. Он вспомнил, что Борис бывал у него и не один. Но главное, он знал этих двух людей, а они уже давно у нас были на учете и по той же окраске «шпионаж». Соображаешь? Борис нас вывел на свои связи в Тбилиси. Теперь дело за нами, тебе — спасибо за бдительность.

И грузин был бы не грузином, если бы отпустил гостя без подарка. Из Тбилиси я увозил пару бутылок лучшего коньяка из грузинских подвалов.

Покидая Тбилиси, этот типичный кавказский город, я испытывал и грусть, и радость. Меня ждала новая жизнь, а одна уже страница ее была перевернута. Я снова буду на Севере, к которому испытывал добрые чувства с детских лет и со времени стажировки на крейсере Северного флота. Но мне было жалко расставаться с южным городом, богатым историческими событиями центром Кавказа, с его обилием солнца и горами, где даже зимой цветут растения и их вечнозеленый покров проглядывает сквозь редко выпадающий здесь снег.

Следующий раз я посетил Тбилиси через пятнадцать лет и то пролетом в ближневосточную страну Ирак, куда меня направили дела научно-технической разведки. Под крылом самолета я увидел город и окружающие его горы. В лучах заходящего солнца розово блестела красавица Кура. Внизу пронеслись аллеи парка, который мы, слушатели школы, закладывали вместе с молодежью города в те, теперь уже далекие, пятидесятые. Парк разросся, и были видны четкие аллеи, окаймленные взрослыми деревьями. Сердцу было тепло — здесь прошли первые месяцы нашей с Ниной жизни…

Засада на озере

После отъезда с Кавказа, дней через десять, задержавшись на пару дней в Москве, я и Нина ступили на землю Кольского полуострова, северной оконечности европейской части России. Именно сюда, в Мурманск, шла действенная военная помощь от союзников по антигитлеровской коалиции в годы войны, и именно здесь размещалась главная база Северного флота — Североморск.

Опыт проживания на Севере у меня уже был, но городок Ухта лежал почти в тысяче километрах южнее, а вот до Северного полюса было значительно ближе, чем до Москвы.

Дорога из утопавшего в темноте и снегу Мурманска проходила среди заснеженных скал. Только скалы и снег — леса не было, а тот, что был, низкорослый, более похожий на кустарник. На контрольно-пропускном пункте, где начиналась закрытая зона, у нас тщательно проверили документы. Дежурившие матросы помогли сесть в попутную автомашину, идущую в Североморск.

У Дома офицеров, главного места культурной жизни города, нас высадили, указав, в каком направлении находится здание Особого отдела — военной контрразведки флота. Нагруженные чемоданами, мы двинулись по узким проходам в снегу к зданию, видневшемуся на сопке. Над городом стояла полярная ночь, и лежащий в снежном плену город светился огнями окон, фонарями на улицах и еще искрящимся на морозе снегом.

Проходивший мимо матрос предложил свою помощь. Через несколько минут наши вещи были доставлены дежурному по отделу. Я попросил доложить обо мне руководству, но нужно было чуть обождать. Я и Нина вышли на крыльцо одноэтажного здания, по самую крышу засыпанного снегом. Лишь там, где были окна, в снегу были проделаны глубокие ниши, отчего свет из окон струился как из пещер. Желтый свет из окон домов в сочетании с синими и темно-фиолетовыми тенями города придавал окрестностям фантастический вид.

Город амфитеатром спускался к заливу, который парил вечно незамерзающей водой. Чуть вдали от берега, на рейде, редкими огнями виднелся силуэт крейсера «Александр Невский», знакомый мне по учебе в училище. В стороне, под высокими скалами, теснились друг к другу корпуса подводных лодок, похожие на спины китов.

При свете ярких звезд полярного неба окружающие заснеженные сопки обозначали уходящую в темноту границу города. Городские шумы поглощались обильными сугробами снега, в которые было погружено все, что принадлежало городу.

— Нина, на этом крейсере я ходил в Баренцевом море, еще в пятьдесят пятом году. И сегодня я бы не прочь связать свою контрразведывательную судьбу с этой крепостью на воде…

Воспоминания теснили душу, а Нина прозаично спросила, видимо вспомнив тбилисскую эпопею с квартирой:

— Где жить-то будем?

Этот романтически-бытовой разговор был прерван приходом дежурного, который позвал меня к начальнику отдела.

У главного контрразведчика флота. Большой кабинет адмирала был уютен и по-деловому обжит. Огромная карта Кольского полуострова закрывала одну из его стен целиком. Пока адмирал с кем-то разговаривал по телефону, я взглянул на карту и нашел на ней Мотовский залив с поселком Титовка. В этом заливе, в бытность моего пребывания на борту крейсера, мы стояли по атомному рассредоточению. Однажды на шлюпке мы в группе моих товарищей-курсантов подошли к берегу, прозванному в годы войны и нашими и немцами Долиной смерти — такие здесь были упорные бои между морской пехотой и немецкими егерями.

— Как добрался, лейтенант? — спросил адмирал, крепкий, коренастый мужчина лет сорока с небольшим.

Это был Михаил Андреевич Усков, военный контрразведчик с боевым опытом здесь, на Севере, и во время войны с Японией на Тихом океане. Именно он готовил дерзкие операции по захвату города-порта Лиинахамари, базы немецких военно-морских сил в Норвегии, что вблизи советских границ и Североморска. Эта операция стала классической, как десантная, с задачей взять город со стороны моря силами морской пехоты. Мы тщательно изучали эту операцию в училище.

Видя, что адмирал освободился, но не прерывает мое ознакомление с обширной территорией работы Особого отдела, я обратился к нему:

— Прибыл для прохождения дальнейшей службы после окончания тбилисской школы военных контрразведчиков…

— Знаю, знаю… Уже трое ваших приехали и отправились в особые отделы на эсминцы, подводные лодки и торпедные катера. Ты знаешь: Полярное, Гремиха, новостроящееся Гаджиево…

Я слушал спокойную речь адмирала с добрым вниманием к собеседнику. И через десять лет, и через двадцать, когда мы встретились в разведке, он был таким же: спокойным и приветливым.

— Ты ведь знаком с авиацией?

— Да. Но только не с военной… Два года в аэроклубе под Москвой. Летал на трех типах самолетов легкомоторной авиации: УТ-2, ПО-2 и ЯК-18. Прыгал с парашютом. Пилот четвертого класса, — четко доложил я.

— Ну, если на трех типах! — шутливо повторил адмирал. — А интерес к авиации остался?

— Конечно, это уже на всю жизнь.

— Вот и прекрасно, — радостно перебил меня адмирал, — тебе и все карты в руки: будешь работать в особом отделе истребительной авиадивизии, на Малом аэродроме. Это, брат, знаменитая Сафоновская дивизия…

«Вот тебе и крейсер…» — пронеслось у меня в голове, но я понимал, что говорить о другом месте, более морском, что ли, просто нетактично. Конечно, я поддержал предложение адмирала.

Адмирал удовлетворенно вздохнул и набрал номер телефона:

— У меня Бодров с женой. Обеспечь его жильем, пока у тебя в Сафоново. А дней через семь-десять найди комнату прямо на Малом аэродроме.

Я выбежал к Нине и радостно сообщил ей, что с квартирой все в порядке: будем жить в кабинете. На что она ответила, что главное есть, где жить, а остальное — мелочи. Действительно, через десять дней мы поселились в финском домике, вернее в одной из его комнат. Целый поселок таких одноэтажных домиков ровными рядами окружал штаб авиадивизии, который находился в трех километрах от основной трассы Мурманск — Североморск и в километре от взлетной полосы аэродрома.

Здесь работало четверо оперативников: начальник — подполковник, старший оперуполномоченный, который еще в войну был сотрудником «Смерша», еще один молодой сотрудник и я. Помогала нам вести делопроизводство секретарша-машинистка со стажем работы во фронтовой контрразведке. Нам была придана команда из десяти матросов, живших в землянке на склоне оврага.

Начальник обозначил мои обязанности и объекты в авиадивизии, которые поступали в мое ведение с точки зрения госбезопасности. Во-первых, моим заботам передавался авиаполк — два десятка реактивных истребителей, летчики, авиамеханики, специалисты по вооружению и радиотехнике. Я должен был контролировать работу автобатальона, кислородной станции и караульной роты. Кроме того, в мое ведение поступил полигон, на котором летчики проводили учебные стрельбы по наземным целям.

Среди военнослужащих моих объектов я имел негласных помощников. Некоторых мне передали на связь, а новых я должен был заводить сам. Еще с тбилисской школы я твердо уверовал, что расширение сети секретных помощников — это важнейшее условие при организации обеспечения госбезопасности в боевой авиадивизии. Главной задачей моих помощников было выявление недобросовестной работы на самолетах при подготовке их к полетам. Плохо проверенный и отрегулированный самолет — это прямой путь к аварии, то есть угроза жизни летчика, и потере самолета. Кроме того, инструктируя помощников, я просил их присматриваться к тем летчикам и техникам, которые недовольны жизнью в Советском Союзе и могут задумать угон самолета за границу, благо она была в нескольких десятках километров от нашего Малого аэродрома.

Среди ярких личностей из числа помощников выделялся старшина — комендант полигона. Его хозяйство бывало в работе обычно с утра. Как-то в моем полку были учебные полеты со стрельбой по наземным целям. Полигон был оборудован силуэтами вражеских самолетов, в то время американских. Это была точная конфигурация в натуральную величину. «Гениальность» коменданта полигона заключалась в том, что он выложил на земле из камней нужные силуэты. И сколько бы ни обстреливали летчики такие «самолеты», уничтожить их совсем они не смогли бы. За один день полетов звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей «перепахивали» полигон учебными снарядами, которые в землю попадали, но не разрывались. А каждый МИГ — это два пулемета и пушка, есть сотня снарядов на несколько секунд обстрела «вражеских» самолетов.

Все заботы коменданта сводились к восстановлению силуэтов перед очередной атакой и оценка попаданий летчиков, список очередности атак которых он имел. Комендант лихо носился на своем мотоцикле среди силуэтов, стремясь координировать свои действия с интервалами атак летчиков на полигон.

Комендант был старослужащим, фронтовиком и веселым человеком. Он так и сыпал прибаутками на двух языках: украинском и русском. В гарнизоне он знал многих, был желанным в любом кругу и потому оказался в списке моих помощников. Он взял меня на полигон, как раз когда проходила очередная учеба моего полка.

В тот день, передвигаясь по полигону, комендант был расчетлив на время. Тогда я убедился, что в нем, старом солдате, живет чувство минера времен войны: поджигая фитиль, минер знает, сколько секунд он горит, и до взрыва успевает еще многое сделать, в том числе убраться в укрытие. Я сидел сзади коменданта на мотоцикле, и его спокойствие меня пугало: МИГ уже слышен и виден, а комендант все еще возится у одного из силуэтов, приводя его в порядок. А потом, как ковбой, вскакивает в седло своего «железного коня» и мчится в укрытие, оказавшись в котором уже через секунду мы слышим, как снаряды с глухим стуком впиваются в землю.

— Слушай, Василич, ты что же, любишь щекотать свои нервы? — спросил я его в один из таких приездов на полигон. — А если мотоцикл заглохнет?

— Здесь что-то есть из того, пережитого во время войны… Здесь я хозяин своей жизни и смерти. Может, потому я и выжил в боях, что моей присказкой было: двум смертям не бывать, а одной не миновать!

— И все же рискуешь, — настаивал я. — Сам не сплошаешь, но твой «конь» подведет…

— Ты что, лейтенант, не знаешь, что время для меня в такой ситуации слишком дорого? — уже серьезно начал злиться комендант. — Где я его возьму, время-то? Или мальчики-летчики могут в воздухе подождать? Да если бы я не крутился здесь как белка, то полеты длились бы не до обеда, а часов до пяти вечера. Разумиешь, бис тоби в печенку… — От волнения и моих несмышленых приставаний комендант даже перешел на украинский язык.

— Эх, лейтенант, если бы да кабы! — подвел итог нашей беседе боевой комендант.

Кроме острых ощущений, полигон был идеальным местом для оперативных встреч с помощником. Вот уж где можно было серьезно и от души поговорить. Обычно это проходило в землянке — укрытии в несколько накатов бревен. Здесь комендант оборудовал печурку, столик и даже койку. И что греха таить, теперь, через столько лет, можно и сознаться: мы с ним перед праздниками принимали более крепкие напитки, чем чай. Комендант, а в нашей оперативной переписке Старшина, был добрейшей души человек. В разговорах о людях всегда искал положительные стороны, помогал мне видеть интересующих меня людей с положительной стороны. В общем, незаменимый в нашем деле человек.

Его я называл мысленно именно так. Круг поиска определялся. Решил, что теперь следует подготовить справку и доложить ее начальнику отдела.

Вечером, как это было принято, мы собирались накоротке в отделе. Я попросил начальника принять меня.

— Сегодня у меня была встреча со старшиной. Он сообщил любопытные сведения. — И я протянул справку о встрече с моим помощником.

Начальник быстро пробежал справку глазами и не без удивления взглянул на меня:

— Ну-ка повтори ход ваших рассуждений еще раз!

В несколько минут я сделал на бумаге все расчеты.

— В конце справки ты указываешь круг последующих действий по поиску Радиста. И исходишь из того факта, что это должен быть обязательно радиотехник. Так ли это? Подумай еще и еще. Главное — не спугнуть…

Я еще не видел таким строгим начальника, как когда он убеждал меня согласовывать все шаги по этому делу с ним. Дело принимало серьезный оборот, а пока начальник снял трубку телефона и я услышал его несколько взволнованный голос:

— Михаил Андреевич, хочу срочно прибыть к вам для доклада. Очень важно, — четко доложил начальник и добавил: — Возьму с собой Максима Бодрова. Буду через час.

В кабинете адмирала мы часа три обсуждали сложившуюся ситуацию. Искали пути выхода на Радиста. В итоге поисков адмирал сказал:

— Сомнений в кодированной форме передачи ни у кого нет. Радиодонесение вражеского агента исходило прямо из вашей авиадивизии. Нужно не только искать, но и не спугнуть… Насторожить его — это уже проигрыш. Даю вам день срока на разработку конкретного плана действий.

Вечером следующего дня план был утвержден. Исполнителей было трое: начальник, старший оперработник нашего отдела и я. Мой начальник брал на себя задачу по проверке «временного коридора» через свои возможности в штабе полка и дивизии.

«Коридор» можно было привязать к конкретным лицам, точнее группе лиц, из числа механиков, оружейников, радистов. С одной стороны, круг лиц сужался, а с другой — все еще был велик.

Теперь все усилия направлялись на поиск «второго пеленга», то есть еще одной подсказки, что мы на правильном пути. Подсказка могла придти от наших помощников, и мы начали целенаправленную работу фактически с каждым их них.

Во время полетов я старался бывать на стоянке среди летчиков и техников. Это был не просто интерес к полетам и авиационной технике, а работа — оперативная необходимость. Общение в среде военных создавало эффект привыкания к особисту и восприятие его как своего коллегу по службе в авиадивизии. Хотелось, чтобы меня воспринимали эдаким добрым парнем, интересным собеседником. И еще — это место использовалось для коротких встреч с помощниками для получения нужных сведений или постановки нового, порой срочного, задания.

И все же это была диверсия! К информации Старшины о работе неизвестного на рации МИГа прибавилась еще одна серьезная забота. В моем полку случилось ЧП — чрезвычайное происшествие, ставшее достоянием гласности. В полете заклинило рули управления в одном из МИГов. Летчик с трудом посадил свою машину. При разборе происшествия выяснилось, что в механизм управления самолетом попала отвертка. Ее оставил в фюзеляже самолета обслуживающий техник.

Я привык подвергать сомнению любые простые версии, поэтому меня насторожил тот факт, что механик был весьма добросовестным и не мог не следовать правилу: перед полетом нужно убедиться, что инструмент лежит на месте, а не в кабине летчика или вообще в самолете. В этом вопросе механик не вызывал сомнения.

Тщательное расследование показало, что за месяц до происшествия у механика исчезла именно эта отвертка, о чем он немедленно доложил старшему по команде механиков, то есть офицеру полка. В авиации принято: все инструменты промаркированы — бесхозного инструмента на стоянке самолетов быть не должно.

Поэтому найти хозяина любого инструмента было легко.

Как попала отвертка в самолет, если она была утеряна еще месяц назад? Выход напрашивался один: подбросили. Но зачем и кто? Недоброжелатель? Но чей? Летчика или механика? Итак — версия.

На заданные вопросы нужно было найти ответы. И я их начал искать, собирая по крохам сведения от своих помощников. Сведения оказались любопытными. Отпала версия с недоброжелателями у летчика. Остался механик, который, как выяснилось, был очень задирист, языкаст и слыл жестоким насмешником. Он умел наживать себе врагов. Таких у него оказалось двое. Теперь — кто из них?

И снова выручил помощник, который разузнал о ссоре между «моим» механиком и механиком соседнего полка. Эти ребята были земляками и из одного авиационного училища. Когда-то хорошо дружили, но между ними пробежала черная кошка… Ко всему прочему, оба имели виды на девушку из родной деревни. Девушка отдала предпочтение более спокойному жениху — парню из соседнего полка. «Мой» механик оговорил своего земляка, написав письмо девушке с сообщением, что ее жених отказался от нее и женится на другой, местной северянке.

Обман раскрылся, и отвертка была выбрана орудием мести. Мы предполагали, что механик-обиженный рассчитывал не на аварию в воздухе, а на отказ рулей при движении по земле. Взяв эту версию за основу, мы решили дать парню-мстителю возможность облегчить свою судьбу — было принято решение побеседовать с ним в открытую.

Душу Мститель облегчать не захотел. Категорически отказался взять на себя вину за появление отвертки в МИГе. Когда он защищался от этого тяжкого обвинения, выставлявшего его организатором возможной гибели летчика, все его спокойствие улетучивалось.

— Делайте со мной что хотите, но я эту диверсию не делал! Что мой земляк подло поступил со мной — все так. Но это наше дело, и я собирался набить ему морду!.. — яростно протестовал Мститель. — Только не отвертка. Нет и нет…

Любопытно, что и сам «мой» механик, на чьем МИГе случилось ЧП, не хотел верить в версию, что его земляк — диверсант.

— Я знаю его с детства. Он обещал избить меня и избил бы. Он против меня, а не против летчика! — категорически настаивал бывший друг Мстителя. — Ищите в другом месте…

Однако машина поиска уже вошла в привычную колею и взяла за основу действий Мстителя ссору двух земляков. Его объявили причастным к созданию аварийной ситуации и неискренности. И вот: трибунал, дисциплинарный батальон, разжалование в рядовые.

Профессионализм — это как умение плавать или ездить на велосипеде. Или он есть, или его нет. Но то, что мой профессионализм инженера-артиллериста может быть здесь востребован, в особом отделе морской авиации флота?! Вот уж чего не ожидал.

К сожалению, этот профессионализм пригодился в более чем трагической ситуации. Но уж такова судьба военного контрразведчика: в обычной жизни быть незаметным, а в критической ситуации — собранным и максимально полезным своими разносторонними знаниями профессионального сотрудника госбезопасности.

Пока я служил в дивизии, пришлось пережить несколько авиакатастроф. Меня, как человека с инженерным образованием и молодого чекиста-контрразведчика, направляли в комиссию по расследованию происшествий в качестве представителя особого отдела.

Однажды я сидел в помещении отдела и писал очередной отчет о встрече с одним из моих помощников. Гул самолетов, идущих над нашим домиком на посадку, не смущал меня — привык. Работу прервал начальник, бросив короткое: «Зайди».

— Разбился штурман полка. Беги на КП и забери магнитофонную пленку с записями переговоров по радио руководителя полетов и штурмана. Торопись!

С тревогой на сердце я пулей вылетел на дорогу, ведущую к аэродрому. Бегом примчался на КП — командный пункт, где руководил полетами командир полка, соратник Бориса Сафонова по войне на Севере. Полковник был бледен и глубоко затягивался сигаретой. Я знал, что со штурманом они были друзьями. За год до войны прибыли они сюда, в морскую авиацию, и всю войну сражались летчиками-истребителями в небе Заполярья над Баренцевом морем. Но дело есть дело, и я изложил просьбу моего начальника.

— Что, слетается вороньё?.. — грубо проговорил полковник и добавил с горечью: — Теперь мне крышка — уволят. Это уже, лейтенант, четвертого за два года я провожаю на тот свет. Бери пленку. И докладывай…

Когда я шел, уже не так быстро, в отдел, навстречу мне неслась толпа женщин. Их рыдания и крики были слышны издалека. Были среди них и полуодетые, и одетые кое-как. На ветру полоскались цветные фартуки домохозяек. Лица жен летчиков были искажены горем. Как так? — удивился я. Ведь прошло всего несколько минут с момента происшествия! Позднее я узнал, что самолет упал на виду поселка, не дотянув до посадочной полосы метров двести. Упал в болото и перевернулся. Через двадцать минут трактор поставил пятитонный истребитель в нормальное положение. Но штурман уже был мертв. После опрокидывания самолета он потерял сознание, ударившись лбом о прицел, а затем завис на ремнях сидения и перекрыл ими артерию на шее.

Женщины не знали, кто погиб, и потому бежали за страшной вестью сами. Бежали инстинктивно — горе объединяло их. Они пробежали мимо меня, кажется, даже не замечая. Видимо, мой спокойный вид и медленная походка говорили о том, что я не был в курсе дела.

Созданная комиссия включала в себя специалистов из разных областей профессиональных знаний, но в целом ей предстояло ответить на три основных вопроса, естественно, аргументированно: не была ли катастрофа результатом ошибок летчика при пилотировании самолета? Не случилась ли катастрофа из-за поломки двигателя или приборов навигации, управления? И, наконец, не было ли злого умысла, приведшего к гибели самолета? Последнее было по моей части.

На первый вопрос акт готовило командование авиадивизии, на второй — авиаспециалисты, а на диверсионный вариант — мы, чекисты особого отдела, в данном случае в моем лице.

Пока создавалась комиссия, я, уже через час после трагедии, сидел и изучал магнитофонную запись. Особенно того участка ее, который касался аварийной ситуации — обстановки вплоть до гибели летчика.

Прослушав несколько раз пленку, я сделал первую запись на листе бумаги: «Из вахтенного журнала радиорубки командного пункта…» Я выбрал всего шесть минут. Триста шестьдесят секунд трагического полета. Итак, КП; 32 — номер руководителя полетами на командном пункте управления; 754 — штурман полка. Дальше шла расшифровка переговоров.

Время: 14.14.

КП: 754, вам зона 20. 754, вам разрешаю взлет с левым разворотом…

Время: 14.32.

754: Я — 754. Трясет двигатель.

КП: 754, проверьте температуру!

754: Температура — ноль, я — 754.

КП: 754, пламя есть?

754: Да нет, не пламя, с мотором что-то…

КП: 754, задание окончил?

754: Задание окончил. Сильно трясет двигатель… Я — 754.

КП: 754, повнимательней, повнимательней… Смотри за удалением от аэродрома. Иди к точке, иди к точке… Высоту не терять…

754: 32, я над точкой. Высота — 2000.

КП: Смотреть внимательней — всем, всем…

КП: 754, что у вас там? 754, вам посадка с ходу. Внимание, внимание, всем разлетаться…

754: Я — 754, прохожу над вами. Я над точкой.

КП: Кто прошел над стартом, точкой?

754: Я — 754.

КП: 754, заходите на посадку. Как вы?

754: Нормально, нормально… Трясет немного… Я — 754.

КП: 754, не растягивайте «коробочку»… Заходите на посадку.

754: 32, прогони 775 на второй круг. Я поменьше «коробочку» сделаю… 32, 32, прогони его!

КП: Кого прогнать?

754: 32, прогони того, кто после третьего разворота. Я меньше «коробочку» буду делать. Я — 754.

КП: Кто сделал третий разворот? На связь!

775: Я — 775. Я успею еще…

КП: 775, срочно уйдите, уйдите… На третьем развороте уйдите. Сейчас 754 идет на вынужденную посадку…

754: Я сразу на третий разворот… Я — 754.

КП: Сразу на третий? Правильно…

754: 775, смотри, буду проходить мимо тебя. Спокойненько…

КП: Кто на третьем, повнимательней…

775: Я — 775. Вижу его…

КП: 775, заходи на посадку следом за 754. Он подходит к четвертому развороту.

КП: 754, как у тебя? Шасси и щитки выпустил? Двигатель работает?

754: 32, работает, трясет сильно…

КП: 754, не вздумай только сектором газа шуровать. Шасси выпусти… шасси выпустил?

754: Шасси выпустил… Щитки полностью… Воздух есть. Я — 754.

Время: 14.37.

754: Остановился двигатель. Я — 754.

КП: 754, как расчет на посадку?

754: С подтягиванием — будет нормально…

КП: Подтянуть! Под… Под…

754: НЕ НА ЧЕМ! НЕ НА ЧЕМ!

КП: Убрать шасси… убрать шасси… Подтянуть, подтя…

754: ОЙ… МА-МА…

Прослушав запись в первый раз, потрясенный, я долго сидел молча. Голоса, их интонация, отдельные фразы роились в голове. Перед глазами стояло лицо штурмана полка, всегда приветливого и жизнерадостного человека. Наконец, стал осмысливать и записывать услышанное. Так родилась эта запись — стенограмма, которую нужно было приложить к акту.

Здесь необходимо небольшое пояснение. Дело в том, что прежде чем садиться на аэродром, самолет строит «коробочку», то есть делает вокруг посадочной полосы расчет, облетая ее с четырьмя разворотами.

Штурман — отличный фронтовой летчик. Он сделал сотни вылетов, боевых вылетов над Баренцевом морем в годы войны — остался жив. Несколько лет назад, спасая МИГ с остановившимся двигателем, тоже остался жив. За этот подвиг тогда его наградили золотыми часами, которые он с гордостью показывал мне. А нынче? Не получилось, не дотянул. Но почему? Не хватило нескольких секунд? Да, была проволóчка с посадкой и, что греха таить, растерянность руководителя полетов, точнее его нечеткость в руководстве ситуацией. Именно об этом рассказала магнитофонная запись.

И еще. Если бы у него были убраны шасси, то самолет, попав в болото, не перевернулся бы… Ох уж это «бы»! Но история «бы» не признаёт. Шасси убрать — это несколько секунд. Их-то у штурмана и не было.

Спокойный голос штурмана. Четкие, уверенные сообщения о состоянии двигателя и условий полета вокруг аэродрома… И, временами срывающийся на крик, голос руководителя полетов, полковника — фронтового друга штурмана.

Прослушал пленку, и до меня дошел смысл фразы полковника: «…теперь мне крышка, уволят». Даже мне, непрофессионалу в летном деле, было ясно, что руководитель полетов в этой ситуации оказался не на высоте.

Расследование показало следующее. Реактивный двигатель вышел из строя, остановился в воздухе — это было основное зло в эксплуатации МИГов. Фабричный брак в лопатке турбины. Уже при работе в разведке мне приходилось ставить источникам задание на технологию изготовления надежных лопаток для турбин реактивного двигателя. Причем такие задания были и через пять, и через десять, и даже двадцать лет.

Когда лопатка турбины отрывалась, то она попадала между вращающимися частями двигателя, начиная разрушать его. Так случилось и в этот очередной трагический раз. Двигатель встал — до посадочной полосы не хватило 2–3 секунд.

Хоронили штурмана тяжело. Поселок притих. Короткий путь от Дома офицеров, приземистого одноэтажного здания еще времен войны, до кладбища погибших летчиков прошло все население поселка — скорбная традиция, заложенная еще до войны, продолженная в годы войны и теперь, в послевоенное время.

Красивый и мужественный человек, классный летчик, до последней секунды не потерявший самообладания, уходил от близких и товарищей навсегда. Уходил в землю, которая была столь желанной в его последнем полете и столь опасной при встрече с ней.

Последний путь: рвущие душу звуки оркестра, приспущенное знамя с боевыми орденами на его полотнище, прощание родных и друзей, залп из винтовок, горсть земли от каждого из присутствующих. И вот — всё. Глухой рокот комьев о крышку гроба, темные пятна на алой обивке его… Скупые слезы у мужчин и рыдания женщин как бы говорили: сегодня мы хороним твоего, а завтра…

Пришла осень с дождями и ветрами, а главное — с мокрым снегом. Север готовился к зиме. На стоянке самолетов один из моих помощников коротко бросил мне при мгновенной встрече: «Нужно увидеться…» Место встречи было оговорено заранее, и в тот же вечер, пользуясь ранними ночами, мы переговорили о важном моменте в обстановке с безопасностью в авиадивизии.

— Максим Алексеевич, — начал помощник, — тут один механик выделяется… Обратил внимание, как вы инструктировали.

— Кто и в чем выделяется?

— Да с третьей эскадрильи… — И помощник подробно описал механика, которого с этого дня я стал называть «Летун».

Механик стал изучать летные инструкции. Не то что изучать, но брать в секретной части. Криминального в этом ничего не было, но сработал принцип: механик выделился из среды других своих коллег. Зачем ему знания об особенностях управления самолетом в воздухе? Этим мы и занялись с моим помощником.

Было установлено, что Летун дружит с техником-оружейником. На встрече со мной помощник говорил, что оружейник не имеет доступа к секретной инструкции-наставлению по полетам, но якобы окончил аэроклуб и когда-то летал на самолете самостоятельно. Хотел стать летчиком, но что-то помешало… Как опытный помощник, собравший более подробные сведения об объекте нашего интереса, он продолжал: оружейник озлоблен на весь мир за судьбу вне элиты летчиков. «Я слышал, как он говорил механику о своей страсти летать и что судьба несправедлива к нему — он вне авиации».

— А об управлении МИГом они беседовали?

— Я слышал только обрывки фраз… Кажется, да.

— Может быть, это просто любопытство со стороны бывшего летчика аэроклуба? Я по себе знаю, как влечет авиация.

— Может быть, а если нет? — задал вопрос уже мне мой бдительный помощник. И он был прав: таким сигналом пренебрегать не следует.

Помощник узнал, где проводит свободное время эта парочка. Летун и Оружейник уходили к скалам в сопки и там, укрывшись от ветра, разводили костер, беседовали по многу часов.

По-человечески я их понимал: в гарнизоне податься особенно было некуда. Кинофильмы, вечером клуб, танцы, выпивка… Поехать в Мурманск — денег не ахти сколько. Природа поднимает настроение, но в их случае мы не могли узнать тему бесед, которую они явно скрывали. Мы начали готовить операцию по выявлению истинных намерений Летуна и Оружейника, исходя из того факта, что они могли затеять что-либо противоправное, вплоть до угона самолета за рубеж

К этому времени в деле Радиста появились просветы: список подозреваемых сокращался. Уже одни и те же фамилии мелькали в разных чрезвычайных ситуациях.

Я составил таблицу, в которой фигурировали лица из числа техников и летчиков, попавших в поле зрения. Их было одиннадцать человек: девять техников (четверо механиков, три оружейника, два радиста) и два летчика. Это по вертикали, а по горизонтали в таблице были ситуации, условно обозначенные:

Эфир — перехват цифрового кода Старшиной.

Диверсия — отвертка в системе управления МИГом.

Штурман — гибель штурмана полка.

Угон — только что начатая разработка Летуна; Оружейник с окраской «угон самолета за рубеж».

Как-то я возвратился домой пораньше, часов в семь. Не прошло и часа, как явился дежурный матрос и сообщил, что меня срочно вызывают в отдел. Там меня ждала наша секретарша, эмоциональная женщина со стажем работы в военной контрразведке в годы войны.

— Максим, — порывисто бросилась она ко мне, — никого не могу найти! А замполит дивизии срочно ищет нашего начальника. Звонил уже не раз…

— Он сказал, в чем дело?

— Нет, только звонит, и все!

— Хорошо. Если он позвонит снова, скажите, что я побежал к нему. Именно «побежал»…

Получив сообщение, что я, как человек особого отдела, иду к нему, замполит авиадивизии ждал меня с нетерпением.

— Лейтенант, — обратился он ко мне, — очень нужно с вашим ведомством переговорить вот ему… — Замполит указал на капитана, который сидел в стороне от стола. — Он совсем заждался, а дело, как мне кажется, важное.

Он продолжил, обращаясь к капитану:

— Покажи, что ты поднял со дна озера… Кстати, вы знакомы?

Капитана я знал в лицо. Он был смугл от явно южного загара и обветрен, как человек, много бывавший на ветру, на открытом воздухе. Это был техник из соседнего полка, отвечавший за техобслуживание одной из эскадрилий.

То, что положил Смуглый на стол, здорово насторожило меня. Передо мной лежала трубка из белого металла длиной сантиметров двадцать пять и диаметром в три-четыре сантиметра. Один из торцов имел хорошо подогнанную, видимо винтовую, пробку. Удивляли «усики» — шесть пластиковых жестких нитей сантиметров по пятьдесят, которые веером расходились от трубки и имели крючки на концах.

— Капитан, повтори о том, что рассказал мне. Лейтенант из особого отдела…

— Это я поднял из лунки на озере Долгом.

— Пожалуйста, подробнее, — попросил я.

Капитан коротко, но обстоятельно изложил следующую историю. Он имел по линии службы отгул и решил пойти на рыбалку в район любителей ловли озера Долгое. Вышел из дома еще затемно, но к моменту слабого рассвета полярного дня прибыл на озеро. Лед уже стал хорошо, но не был еще столь толст, как в ceредине зимы. Он посидел на нескольких лунках. Рыба шла слабо, и потому он решил пойти ближе к дороге, ведущей к шоссе, и оттуда отправиться домой, если удача не придет.

Подойдя на этот край озера, капитан обратил внимание на ветку, торчащую из снега, — так рыбаки обозначали место лунки. Расчистив снег, он нашел замерзшую лунку, но сверлить лунку не стал — сделал новую между двумя лунками, где лед был не столь тверд. Где-то на глубине чуть больше метра нащупал дно и стал работать мормышкой.

— Чувствую, что-то взяло и тянуть тяжело, думаю, тока бы не сорвалась и не оборвалась!.. — возбужденно говорил капитан. — Тяну с напряжением, и вместо окуня — вот эта штуковина… Ее крючки на конце нитей цеплялись за водоросли и мешали тянуть.

Мы молча смотрели на трубку с «усиками». Чуть помолчав, капитан продолжил:

— Вначале мой крючок вытянул нить, а за нее я вытянул всю систему вместе с трубкой.

— Вы видели кого-либо еще на озере?

— Никого, рабочий день — все заняты. Мы рыбачим только по выходным…

— Контейнер вскрывали?

— Конечно нет. Мне показалось странным это устройство, и я поспешил домой. Пока добрался, прошло часа три, переоделся — и сюда. К нашему замполиту за советом…

— Место найдете?

— Конечно. Там большая скала на берегу, метрах в двадцати от лунок.

— Вы оставили там все, как было: лунки, веточки, следы?

— Чуть припорошил снегом…

— Так вы говорите, что никого на озере не было? Точно? Припомните. Может быть, кто-либо уходил от озера или встретился вам на шоссе вблизи от поворота дороги на озеро? — допытывался я, стремясь найти хотя бы какую-либо зацепочку в отношении возможного владельца контейнера.

— Точно никого. Даже ночью можно заметить движение на озере, а днем — сразу бы заметил, — убедительно сказал капитан. — Я и сам не думал что-либо поймать. Не та погода — шло потепление. И шел туда, чтобы отдохнуть. Ну, прогуляться, что ли.

Весь разговор занял минут пятнадцать. После чего я предложил Смуглому прийти к нам в отдел для продолжения беседы.

— Товарищ капитан, вы располагаете временем? Тогда идите к нам прямо сейчас, в отдел. Зайдите со стороны оврага, то есть со стороны дороги, ведущей в санчасть. Сзади нашего здания есть боковая дверь. Вот в нее и зайдите. Я вас встречу.

Я поблагодарил замполита, сказав, что доложу обо всем начальнику. Забрал «улов» капитана и ушел к себе в отдел. К этому времени наш секретарь начальника не нашла — он был в отъезде в Мурманске и скоро его не ждали. Пришлось начинать работу с контейнером самому.

Я решил, что содержимое в данный момент не главное.

Главное — разобраться в обстоятельствах обнаружения контейнера и упредить ситуацию. Нужно было выяснить ситуацию с местом происшедшего: описание и так далее.

Скоро схема была готова. И я стал подробно расспрашивать об этом озере, как месте рыбной ловли. Начал с того, что попросил составить список всех известных Смуглому рыболовов.

— Но вы можете получить этот список в секции рыболовов.

— Нет уж, лучше вы составьте такой список, а уже потом мы дополним его из секции. Особо выделите, кто любит рыбачить ближе к этому камню.

На последний вопрос Смуглый ответил так:

— Обычно каждый рыбак, придя на озеро, уходит вглубь его, на дальний конец, и затем приближается к скале, под которой я нашел контейнер. Так удобнее, ведь с озера ведет одна дорога к шоссе и именно от этого камня.

— Значит у камня всегда много народа?

— Вовсе нет, это место не популярно. Разве что новичок сядет здесь или кто-либо из особо ленивых… Для таких рыбалка — это просто пребывание на воздухе.

— А вы почему сели там?

— Тоже подышать. День еще не померк, ничего не ловится, домой возвращаться не хочется…

Нужно было торопиться — за контейнером в любой момент могли прийти. И неизвестно, сколько он там уже лежал.

Смуглый от рыбалки здорово намаялся, а в нашем очень теплом домике разомлел и его потянуло на дремоту. Я уложил его на диване, а сам стал думать, что уже сегодня можно предпринять, точнее завтра.

После одиннадцати пришел начальник. Быстро разобрался в ситуации, задал несколько вопросов Смуглому.

— Капитан, обо всем этом — никому ни слова. Даже жене. Что вы ей скажете о своем отсутствии?

— Мои уже спят. А ходил я на стоянку — идет сильный ветер. Проверял крепление самолетов.

Капитан ушел домой. Начальник встал, взял контейнер в руки и подошел к двери. Просунул руки с контейнером в проем и сказал:

— Максим, держи дверь. Она защитит, если что-либо рванет… Судя по размеру контейнера, взрывчатки здесь мало.

— Дайте мне, — запротестовал я. — Я ведь БЗ — боезапасчик по артиллерии.

— Ладно уж, держи дверь. Ты — теоретик, а я практик еще с войны… Держи крепче!

Решительно начальник крутанул крышку, и через несколько секунд мы вытряхивали из контейнера его содержание.

В нем были крупные купюры советских денег и небольшой листок со столбиком цифр. Это был шифр, видимо задание агенту спецслужбы Запада. Но какой?

— Итог. Это контейнер с содержимым от спецслужбы к агенту на нашей территории. Согласен?

Я кивнул и задумчиво стал рассматривать листок с шифром. Начальник не менее моего думал и думал.

— Так какие мысли, идеи, соображения, Максим? — выходя из задумчивости, сказал начальник.

— Нужна засада, и как можно быстрее…

— Конечно, но нужно провести временной расчет вероятности появления человека, кому этот контейнер предназначен. Это первое, а второе — надо сузить круг людей, за кем нужно следить как за потенциальными будущими владельцами контейнера. Кстати, где твоя таблица? Принеси…

Начальник внимательно рассмотрел таблицу и добавил к уже имеющимся тревожным для нас обозначениям еще одно — «Озеро». Мы стали сличать фамилии на таблице со списком, полученным от Смуглого. Начальник сразу же вычеркнул тех, кто был в большей степени вне подозрений применительно к ситуациям по пяти случаям.

Я пробовал возразить, но он не стал даже обсуждать сомнения: «Потом, потом…» В списке Смуглого осталось два техника и три летчика.

— Смотри таблицу ситуаций и список имен. Смотри по профессии. «Временные коридоры» в случае с «Эфиром» мы сузили до трех случаев: между одиннадцатью и двенадцатью. В твоем полке график говорит нам следующее:

11.00–11.20 — третья эскадрилья, первое звено,

11.20–11.40 — третья эскадрилья, второе звено,

11.40–12.00 — третья эскадрилья, третье звено.

И вот уже третий день мы находимся в засаде. Труднее всего было в воскресенье, особенно в дневное время. На озере рыбаков собралось десятка два. Но все они рассредоточились вдалеке от камня. Однако в сумерках уходящего дня стали приближаться к камню, точнее левее его метров на двести. Именно оттуда шел путь к шоссе.

Я лежал в маскхалате под камнем, засыпанный снегом. Был мой черед, и здесь я оказался еще до прихода первого рыбака. Это значит — с десяти утра, естественно, затемно. Шевелиться было можно, пока рыбаки были вдалеке. Но когда они встали метрах в двухстах, лучше не рисковать.

По спецтехнике — «щекотунчику» — мне сообщили, что Оружейник на озеро прибыл. Пока наши предположения оказались верными. Часам к пяти почти все рыбаки оказались ближе к выходу с озера. Их тени мелькали вдалеке на светлом снегу. Одна из таких теней шаг за шагом двигалась по дальнему краю озера к камню. За камнем был еще один наш сотрудник из Североморска. По моему сигналу он должен был прийти на помощь.

Тень уже превратилась в фигуру с традиционным рыбацким ящиком. Метрах в ста она задержалась, дожидаясь, когда все рыбаки потянутся к выходу с озера.

Узнать Оружейника я не мог: темнота, и фигура искажена громоздкой одеждой. Но все говорило о том, что это он, очень хотелось, чтобы был он. Именно он, кого мы вычислили на бумаге. Но вот фигура приблизилась к лункам. От меня — это метрах в пятнадцати. Наша задача: захватить человека, который достанет контейнер

То есть с поличным. Внимательно слежу за фигурой. Человек осмотрел лед, расчистил снег у лунок с тростинками и стал сверлить… Вскоре он уселся на ящик с рыболовной снастью и стал щупом шуровать в лунке.

Контейнер имел ту особенность, что после падения на дно его «усики» упруго разбрасывались в разные стороны и перекрывали пространство диаметром в один метр. Это давало возможность Рыбаку зацепить их или крючком мормышки или щупом с крючком на конце.

Минуты через две-три контейнер был в руках Оружейника — а это оказался именно он! Он стал свертывать «усики» и, видимо, готовился запихнуть контейнер себе под куртку. Настал момент для захвата.

Я выполз из укрытия и стал огибать Оружейника, чтобы зайти ему сзади. Белый халат скрывал мои движения. Когда до него было метра три-четыре, я осторожно приподнялся и с криком прыгнул ему на плечи, повалил его лицом в снег и стал заламывать руку за спину. На мгновение Оружейник подо мной замер, но потом стал молча вырываться. Я же знал, что, схватив руку его, в которой был контейнер, уже никакая сила меня от него не оторвет. Еще несколько секунд молчаливая борьба с пыхтением велась в одиночку. Но вот надо мной раздались слова:

— Встать, вы арестованы! — Это был мой напарник по засаде. — Без глупостей, руки вверх, медленно подниматься…

Его колено надавило Оружейнику на шею, а ствол пистолета он упер в его щеку. Я же все еще продолжал держать руку, опасаясь, что он избавится от контейнера. Прежде чем дать Оружейнику подняться, мы заломили ему руки за спину и связали их. И только потом подняли. Рыбак — Оружейник на нас не смотрел. Его глаза были закрыты, и его била нервная дрожь. Затем он стал с подвыванием скулить.

Контейнера в руке не оказалось, ни в той, ни в другой. Мы его нашли под курткой, типичной курткой технарей из «чертовой кожи».

В поселке мы распространили слух, что Оружейника на шоссе сбила автомашина, когда он возвращался в воскресенье с рыбалки. Свидетелей не было, ибо он на рыбалке уединенно сверлил лунки и в контакт там ни с кем не вступал. Его якобы увезли в Североморск в госпиталь. Командир эскадрильи, где служил Оружейник, поехал его навестить. Положение раненого было тяжелым, и командира к нему не пустили. Ему разрешили взглянуть на лежащего без сознания Оружейника. Командир увидел забинтованного человека, из-под повязки которого виднелись только отдельные части лица. Капельницы вокруг усиливали эффект серьезности случившегося.

Роль пострадавшего играл один из сотрудников особого отдела. Не столько играл, сколько лежал в бинтах. По роли ему нельзя было даже стонать — он был «без сознания».

На предварительном допросе Оружейник сознался, что был завербован в Мурманске одним из инженеров базы ремонта современного оружия. Так, по крайней мере, тот инженер себя называл. Первый раз они встретились в Мурманске и понравились друг другу. «Инженер» был общителен и щедр, а Оружейник-Радист любил лесть, деньги и женщин. Деньги, полученные им от Инженера, нужно было отрабатывать. Согласие на сотрудничество он дал, но не знал — с какой разведкой. Он стал снабжать Инженера информацией о делах полка, авиадивизии, ее летчиках и техниках.

Перед нашей контрразведкой встала задача найти таинственного инженера по оружию. Проверили всех специалистов, подходивших по описанию на Инженера. Оружейник рассказал, что это он по просьбе Инженера выходил в эфир и сообщал о датах полетов наших МИГов. Было замечено, что именно в эти дни с территории Норвегии велась усиленная радиотехническая разведка.

Когда мы с начальником получили содержимое контейнера, то мне было приказано списать цифровой код. Позднее Оружейник заявил, что не знает расшифровки и что это не ему, а Инженеру. Однако уже в первый же свободный день я начал думать о расшифровке цифровой записи. Нужно было торопиться, так как не исключалось, что приход за контейнером мог быть со стороны тех, кто заложил его для Оружейника, — они могли попытаться принять его сообщение, которое, возможно, было связано с выполнением конкретного задания.

Мы исходили из того факта, что Оружейник заложит тот же самый контейнер в лунку с каким-то сообщением. И эта версия подталкивала нас к необходимости что-то сделать с шифром. Конечно, над ним уже работали профессионалы, но мы хотели тоже предпринять со своей стороны усилия. Эта уверенность базировалась не на пустом месте. Дело в том, что система шифров с шифровальными блокнотами — дело не только хлопотное, но и опасное для тех, кто эти шифры держит. Раз дело обстояло так, то мы предполагали: Оружейнику должны были дать простейшее «устройство» для работы с шифром. А «дешифровальным устройством» могла быть только книга — старый испытанный способ дешифровки с вековыми сроками давности.

Итак, передо мной колонки шестизначных цифр. Еще в контрразведывательной школе нам говорили, что книга — весьма удобная система для шифровки и дешифровки. Шестизначные цифры означали, что их надо воспринимать как группу из трех частей.

Первые две цифры — это страница, вторая пара — это строка, а две других — слово в строке. Я положил листок с цифрами перед собой и стал их анализировать. Итак: передо мной были восемь колонок цифр. Взять, например, первую шестерку: 88 37 12. Первая пара — страница номер 88, вторая — 37 строка сверху (обычно вообще строк бывает на странице не более сорока или около того), 12 — слово в строке. Слов бывает обычно около десяти, но иногда случается и более, как в этом случае. Однако вот одна из цифр — 72 21 85? Не может же быть 85 слов в строке! А если это гамма — так называется прикрытие для цифр, когда вычитание гаммы дает истинное значение цифры? Возможно, 85 — это означает 05. Вместо нуля ставится любая цифра. Так нам говорили в школе.

Все это хорошо, но какая книга была у Оружейника? Я взял сообщения помощников об Оружейнике и стал внимательно просматривать их. Мне помнилось, что в них сообщалось что-то о книгах из личной библиотеки Оружейника. Так, кажется есть! Имеющий близкий подход к Оружейнику сообщал следующее: «…он устроил скандал, когда узнал, что кто-то без его разрешения брал книги. С этого момента отдельные из них он держал в личной тумбочке или в ящике для вещей…» Мы знали, что книг у него было десятка два. Но какая из них могла быть шифратором-дешифратором?

Я обратился к замполиту полка, где служил Оружейник, с просьбой достать мне книги из библиотечки Оружейника. Причем те из них, которые он особенно тщательно хранил. Было сказано, что это можно будет сделать под предлогом передачи книг ему, когда он поправится.

Через несколько часов передо мной были книги, найденные в укромном месте среди личных вещей Оружейника. Кажется, эти две книги могли быть теми, что дадут нам ключ к расшифровке.

Итак, одна из них — Жюль Верн, «Избранные романы», 1957 года издания, а другая — подписное издание 1958 года «Вторая мировая война. 1939–1945 гг. Военно-исторические очерки». Я взял «Очерки…» и стал пытаться найти слова, но получалась абракадабра. Что-то было не то. Попытался использовать Жюля Верна — и сразу же удача: первым было слово «благодарность», затем — «служебный» и наконец — «высылается». Только три слова, но из них можно было составить логически понятную фразу. Я выписал три слова на отдельном листочке:

благодарность, служебный, высылается

А что если попробовать написать их в столбик и попытаться найти производные от этих слов, «ключевые». Я написал снова:

благодарность — благодарить, благодарю, благодарный…

служебный — служащий, служба, военнослужащий…

высылается — высылка, выслать, высылаемый, высылать…

Из первой группы могло бы подойти слово «благодарю», из второй — «служба», а из третьего — «высылать». Итак, первая фраза могла быть: «благодарю службу» или «благодарим за службу». Что же высылают ему, Оружейнику? И я стал искать в книге другие слова. Но тут вышла загвоздка: опять что-то не клеилось до тех пор, пока я не понял, что первые две цифры могут быть не только номера двухзначных страниц, а и других страниц. Например, 88 — это не только 88, но и 188, и 288, и 588… Так же удалось понять, что числа в строке — это любые, кроме от 10 до 19. Этот ряд был сам собой.

Трудился я с увлечением. И часа через три передо мной были следующие слова:… «20 000, счета, банкнота, 5000, ходатайство, правительственный». Из первой расшифрованной группы слов и следующей мне удалось составить такую фразу: «Благодарим за службу. Высылаем 20 000. Ваш счет в банке составляет 5000. Ходатайствуем в правительстве о воинском звании для вас». Конечно, там не было слов-предлогов, таких как «за, ваш, в, составляет, о, для вас…»

Ни о сне, ни о еде не думалось — только слова и слова.

И вот передо мной весь текст:

«Благодарим за службу. Высылаем 20 000. Ваш счет в банке составляет 5000. Ходатайствуем в правительстве о присвоении вам воинского звания. Операция „Отвертка“ проведена хорошо. Она создает нервозность в среде летчиков. Гибель штурмана — это не ваша заслуга. Он разбился сам из-за технических неполадок. Готовьте угон на осень этого года самолета. Цена угона — 50 000 и гражданство. Отдельная плата за сведения о новых МИГ–19 и ракет типа „воздух-воздух“ к ним. Связь переводите на войну. Она есть рядом. Ждем сведений на той же волне до двенадцати».

Это было задание и оценка работы Оружейника. Об этом говорил текст: «отвертка», «штурман», «угон», «волна». Но вот что означало: «связь переводите на войну»?

Первая мысль была, что речь идет о начале войны против нас. Но потом подумалось, что Оружейник слишком малая сошка, чтобы спецслужбы делились с ним о планах на войну. Тогда что это? Но когда я в тысячный раз вчитывался в эту фразу, то неожиданно подумал, что речь идет о переводе шифрпереписки на новую книгу. Тогда какую? Ну, это уже было проще: эта книга лежала передо мной — «Вторая мировая война». Правда, это была только догадка, ибо никаких шифровок по ней еще не было. Действительно, эта книга была доступной для всех офицеров, так как она входила в популярную тогда серию «Библиотека офицера».

Чуть позднее наши шифровальщики пошли по этому же пути. Правда, чтобы не сбить их с толку, им мою версию не называли. Адмирал через моего начальника просил меня не обижаться, чтобы не нарушать практику работы другого ведомства.

Итак, Оружейник не знал правил расшифровки — так он говорил на следствии. На самом деле он не хотел, чтобы раскрытие содержания направляемого ему задания привело к усугублению его вины и конкретному доказательству его преступлений перед законом. Когда ему показали текст расшифрованной телеграммы-шифровки, он раскололся полностью.

Оружейник должен был передать через тайник-лунку контейнер с сообщениями согласно заданию. Когда придут за этой информацией, он не знал, но предполагал, что в течение одного месяца. И мы снова стали дежурить. Исходили из того факта, что и ранее: Рыбак-2 придет и будет маскироваться именно под рыбака. И опять в выходные дни. Кроме того, в ближайшие дни должны были быть праздники, Октябрьские. Значит — еще два праздничных дня.

Ожидали Инженера, а захватили — и упустили…

Наша работа по засаде у тайника пульсировала: мы расслаблялись в обычные дни недели и активизировались в выходные дни. Так длилось три недели. Нельзя сказать, что мы оставляли в будние дни тайник без присмотра. Метрах в пятистах от поворота на дорогу к озеру находилась войсковая часть, точнее команда по радиоантенному наведению для летающих лодок. Там мы поставили пост визуального наблюдения, но только в дневное время.

В первый праздничный день было особенно тревожно — на озере проводились соревнования по подледному лову. Было много народу, причем не только рыбаков, и отсиживаться под камнем приходилось по одному человеку.

К этому времени уже была почти полная полярная ночь. День — это слабый рассвет, и снова глубокая темнота, освещаемая луной или северным сиянием. Мне «повезло» — приход Рыбака-2 пришелся на мою смену. Это случилось после праздника, в ночь с праздничного на рабочий день. Рыбаки разошлись где-то к пяти часам дня, и никого на озере не осталось. Ничто не нарушало тишины, и как Рыбак-2 подобрался к тайнику, я проворонил. Только силуэт выдал его присутствие. Стоя на коленях, он стал готовить лунку.

Все произошло, как и в первый раз. Так — да не так. Зная, что напарник уже на месте, я бросился на Рыбака-2 и позвал на помощь. Но доли секунды было достаточно, чтобы мне был подготовлен отпор. Рыбак увернулся и отбросил контейнер в сторону. Мой прыжок повис в воздухе, и я получил удар ногой. Хотя удар был слабым, но он отбросил меня в сторону. Спасла одежда, вернее много одежек.

Я вскочил, но встретил новый удар, который скользнул по боку, и Рыбак всем телом навалился на меня.

Конечно, мы понимали, что Рыбак-2 может быть вооружен. Однако он пистолет не применил, а решил обороняться финкой. Видимо, он не хотел шума. Пришла помощь от напарника, и мы вдвоем прижали его к снегу. Помогло нам в этом случае наше громоздкое одеяние. Рыбак был одет легче нас, но всё же его действия одежда сковывала.

Я взглянул в лицо задержанному: что-то знакомое — глаза, брови, нос. Неужели снова Борис? Я его окликнул, но ответа не последовало. Он только прикрыл глаза. Связав руки нашей добыче, мы по рации вызвали остальную группу. Неожиданно мы услышали звук разгрызаемого стекла. Бросились к задержанному, но он, дернувшись и глубоко вздохнув, затих. На его искаженных гримасой губах блестел осколок стекла. Глаза были закрыты. Я прильнул к его лицу, пытаясь понять, дышит ли он? Но, почувствовав сильный запах горького миндаля, понял — это был сильнодействующий яд. Мой напарник пощупал его пульс на шее. Пульса не было.

Вместе с подошедшими сотрудниками мы на легких санях вывезли тело Рыбака к шоссе, погрузили тело в автомашину и, посадив возле тела матроса, отправили грузовую полуторку в Североморск. Поздно вечером мы возвратились в отдел на Малый аэродром. Некоторое время обсуждали случившееся. Мне и напарнику было тошно оттого, что Рыбак-2 ускользнул от нас, от следствия, — мы потеряли ценный источник информации о работе западных спецслужб.

Уже собирались уходить, как раздался телефонный звонок. Начальник отдела снял трубку, и мы услышали:

— Что-о-о? Сбежал? Как сбежал? Чушь какая-то… Его пульс был проверен еще там, на озере, — его не было. Хорошо, товарищ адмирал, еду к вам…

Начальник обернулся к нам и молвил:

— «Труп» сбежал. Он оглушил матроса и исчез. Офицер в кабине даже не знает, где это случилось. Все КПП закрыты. Видимо, это был не яд, а имитатор, на время останавливающий сердце. Мы упустили, верно, важную птицу из-за кордона… Еду к адмиралу.

Запах отвлек наше внимание, и мы приняли ту версию, которую нам подбросил этот Рыбак. Мы его так и не нашли. И хотя в душе я уверовал, что встретился с Борисом, об этом молчал: доказательств не было и едва ли мне бы поверили — слишком сложной была в тот момент обстановка на озере.

Нас никто не упрекал в потере «трупа» — мы были исполнителями и рядом были начальники, но от этого все равно было не легче. Теперь Бориса в своей памяти я называл не иначе как «Угорь»: три встречи и три потери его.

Трижды он ускользнул, конечно — Угорь.

Весной, после долгой полярной ночи, меня вызвали в Москву и взяли в разведку. Но прежде я подготовил дела к сдаче. Попрощался с помощниками и передал их на связь коллеге. Уже сидя в поезде, я думал о судьбе военного контрразведчика. И чем дальше уносил меня поезд «Мурманск — Москва», тем больше я осмысливал истину, что профессионал по обеспечению безопасности в армии и флоте должен быть широко образован в своем профессионализме.

За относительно короткий срок службы в особом отделе я получил достаточно примеров полезности моей работы в органах. Меня и раньше не мучили угрызения совести, что я связал свою жизнь со всемогущей службой госбезопасности, прошлое которой было далеко не безупречно, более того — запятнанным карательными акциями против своего народа. Но на дворе было уже другое время.

Судьба привела меня в ряды военных контрразведчиков. На летном поле истребительной авиации Северного флота, в трагические дни гибели летчиков и расследования злого умысла я утверждался в мысли о полезности моей работы в органах госбезопасности и служения Отечеству.

Меня разбудило яркое солнце, льющееся из окна квартиры на восьмом этаже. Радостно вспомнилось, что вчера мы приехали с Ниной с Юга из отпуска к новой жизни. Сегодня должен был начаться отсчет нового времени работы в органах госбезопасности — в разведке.

С нетерпением дождавшись девяти часов утра, я позвонил по условному телефону в кадры в здание штаб-квартиры КГБ на Дзержинской площади. Ответил человек, с которым мне в свое время посоветовали вести все переговоры в Москве.

— Товарищ Петров?

— Да, Петр Петрович, — прозвучал в трубке приятный баритон. — Ваша фамилия?

— Бодров.

— Максим Алексеевич?

— Так точно, — по-военному отчеканил я.

Разговор походил на обмен паролями — собеседники убеждались в личности друг друга.

— Максим Алексеевич, слушайте внимательно. Вам предстоит послезавтра, в среду, 30 августа, быть в десять ноль-ноль у входа в метро «Сталинская». Там на площадке для автомашин вы увидите автобус: голубой, на двадцать мест, номер 14–56. Войдите в автобус, где вас спросят: «Вы от Петрова?» Отвечайте: «Да, я от Петра Петровича». Свою фамилию не называйте. Имейте при себе все необходимое на четыре дня проживания: документы, спортодежду, деньги, десять тонких школьных тетрадей, канцпринадлежности. В воскресенье вас отпустят домой. Если что-либо сорвется, то звоните мне снова. Успеха вам…

Петров говорил ровным, заученным голосом. Четкость его произношения впивалась в мозг, и запоминалось все дословно. Мне подумалось, что Петров — если это только Петров — действительно много раз повторял эти слова. Отойдя от телефона, я мысленно «прослушал» еще раз указания кадровика. В то же время в голове вертелась мысль: «Меня зовет новая жизнь…» А что она будет замечательной и интересной, я не сомневался.

Все, связанное с разведкой, начиналось еще в Тбилиси, в школе военных контрразведчиков. Потом был Север — Особый отдел и вот это лето…

Летом меня вызвали в кадры Особого отдела Северного флота и приказали срочно выехать в трехдневную командировку в Москву. Через несколько дней я входил в помещение приемной Комитета госбезопасности на Кузнецком мосту. Там было малолюдно, и черная морская форма на мне резко контрастировала со светлыми летними гражданскими костюмами.

К этому времени мои три товарища по учебе в военно-морских училищах Ленинграда, контрразведывательной школе и затем сослуживцы в Особом отделе Северного флота также прибыли в Москву. Все мы добирались из отдаленных мест Кольского полуострова, где по линии особых отделов обслуживали надводные корабли, подводные лодки и, в частности я, дивизию морской истребительной авиации.

В эти дни нас приняли на площади Дзержинского в отделе научно-технической разведки. Талантливый разведчик, отличный организатор и большой поклонник нового в разведке Валентин Васильевич побеседовал с каждым из нас. Когда дошла очередь до меня, он подробно расспросил об учебе в военно-морском училище и работе в особом отделе флота. Ему понравилось, что в училище мне преподавались разносторонние знания в области химии, ракетной техники, артиллерии и вообще о кораблях, заводах, НИИ.

— Понимаешь, Максим, — Валентин Васильевич не любил «выканья», по крайней мере в отношении «старшего» к «младшему», но делал он это так душевно и по-отечески, что вся эта обстановка с обращениями воспринималась как само собой разумеющееся, — твои знания — это твое оперативное богатство, в будущем, конечно. Береги и копи такие знания, расширяй их… Твоим собственным девизом должно стать: «знание через самообразование»…

С этого момента определилась моя дальнейшая судьба: я вступал в ряды чекистов-разведчиков, на путь интересный, трудный и почетный.

После встречи с руководителем разведки Валентин Васильевич посоветовал нам забыть о военной форме и ходить только в гражданском. На Кузнецком товарищи из кадров сообщили, что все мы будем зачислены на учебу в спецшколу разведки. Учеба начинается с первого сентября, а пока мы должны возвратиться в особые отделы, сдать там дела и отгулять отпуск. Сбор был назначен на последние числа августа. Для связи нам давался только телефон.

И вот, тридцатого августа в группе слушателей я выехал к месту учебы под Москвой. Автобус человек на двадцать быстро домчал нас на окраину города, и только по названиям улиц я догадывался, что еду в восточном направлении. Проскочив поселок, автобус резко затормозил и свернул с трассы Москва — Горький налево.

Осторожно въехав в узкие ворота, мы оказались за глухим забором на заасфальтированном пятачке, в центре которого на большой клумбе пестрели яркие осенние цветы. Невдалеке — одно- и двухэтажные бревенчатые здания. Никакой надписи, которая определяла бы назначение объекта, я не заметил.

Школа — а это была Высшая разведывательная школа, единственное в своем роде учебное заведение Союза, — располагалась на территории в несколько гектаров. Бревенчатые дома просматривались среди вековых сосновых и еловых деревьев. Со стороны все здесь напоминало дом отдыха для 100–150 человек, собранных для идеального санаторного отдыха.

С каждым из вновь прибывших побеседовал начальник факультета — капитан 1 ранга, начальник курса и руководитель учебного отделения. Вместо своих фамилий мы получили псевдонимы. В тот момент в школе была мода на флотоводцев. Так среди моих товарищей по курсу оказались Ушаков и Сенявин, Корнилов и Нахимов, Истомин, Макаров и я, Бутаков.

Этот флотоводец был мне знаком еще по учебе в училище. Прославился он в войну с французами, англичанами и турками, в обороне Севастополя в середине прошлого века. Капитан-лейтенант Бутаков командовал первым пароходом-фрегатом «Владимир» на Черном море. Со временем он стал адмиралом.

На факультете слушатели всех направлений разведки — политическое, научно-техническое, контрразведывательное — занимались все вместе. И жили мы все вместе, независимо от того, какой разведработой придется заниматься в дальнейшем.

Жили мы по два-три человека в комнатах двухэтажных домиков, которые красиво вписывались в лесной массив. Летом в открытые окна проникали запахи смолистого леса, ветер доносил приглушенные расстоянием звуки трудового поселка. В дождливые ночи ветви мохнатых елей скреблись в окна… В домиках было чисто и уютно. Опрятные ковровые дорожки, занавески на окнах в маленьких, всего на несколько человек, фойе, картины русской природы на стенах придавали необыкновенную прелесть домашней обстановке и создавали благоприятные условия для учебы.

Весной и летом слушатели использовали тенистые аллеи и глухие тропинки для зубрежки языка. Зимой мы быстро перебегали из дома в дом на очередные занятия: лекции, семинары, практику, самоподготовку…

Двухэтажный дом, напоминающий небольшую сельскую школу, был предназначен для языковой кафедры и классов. Там же находился фонд языковой библиотеки и маленький уютный зал человек на пятьдесят для лекций и общественной работы.

В отдельном приземистом здании помещалась уютная столовая. После напряженного учебного дня слушатели с особым удовольствием собирались под своды столовой в опрятном зале со столиками на четыре человека, на которых почти всегда стояли простые полевые цветы, а в зимнее время — веточки елей и сосны. Фактически столовая была нашим своеобразным клубом — придя в ее стены, уходить из нее мы не торопились.

Руководителем моего учебного отделения был определен Борис Николаевич, человек большого спокойствия и выдержки. Именно его за три дня до начала войны вызвал на встречу наш проверенный агент из гестапо «Грайтенбах» и сообщил о точной дате и времени нападения Германии на Советский Союз. Однако эта информация не была доложена руководству страны, которое в преддверии войны не хотело верить, что Гитлер нарушит мирный договор между нашими странами. Борис Николаевич оказался в Берлине в первые дни Великой Отечественной войны и был активным участником вызволения советских людей из Германии на родину.

А как мне пригодился совет моего учебного руководителя: никакие увлечения не могут быть не использованы в практической работе с иностранцами! В школе я начал собирать марки, чему способствовали приходящие в школу сотни газет и журналов из десятков стран мира. Участие в работе драмкружка и постановках любительского театра рассматривалось как серьезное подспорье в будущей оперативной работе.

Поощрялось увлечение живописью. Не без помощи старших товарищей мне удалось занять боковое закулисное помещение при сцене маленького зала в здании «сельской школы». В крохотном пространстве размером с ванную комнату была масса удобств: почти полная изоляция от внешнего мира — здание-то было учебное и после шести вечера позволяло работать в глубоком уединении в личное время. Одна стена представляла собой сплошное окно, выходившее в чащобу вековых елей. Разлапистые ветви деревьев зимой утопали в снегу, пушистые волны которого начинались прямо от стекол окна.

Многие часы я провел за самодельным мольбертом, наедине с замыслами, красками и кистями…

В общем, вся царившая в то время в школе атмосфера максимально способствовала быстрейшему усвоению учебной программы. До позднего вечера трудились слушатели в мастерской при спецкабинете над изготовлением, например, контейнера к практическим занятиям в городе. В этом кабинете я разрабатывал хитроумное устройство по защите тайника от вскрытия посторонним человеком.

Другим местом паломничества слушателей был кабинет страноведения. Карты, схемы, планы столиц мира, открытки представали перед слушателями. Здесь можно было увидеть и подержать в руках буклеты, монеты и марки из разных стран, железнодорожные билеты, наборы открыток, экзотические бытовые вещи из Европы, Азии, Америки и Африки.

— Бутаков, — как-то обратился ко мне руководитель кабинета, назвав по псевдониму, — я подготовил эскиз немого плана-карты Лондона, точнее его центральной части. Нужно изготовить оригинал для размножения… Возьмешься?

Я с удовольствием засел за работу — все, что было связано с графикой, я любил делать. И скоро слушатели английского направления, к которому принадлежал и я, уже работали над изучением Лондона, нанося на немую карту-схему города основные правительственные, военные, общественные и культурные объекты этого замечательного в историческом отношении города.

Но не все было так гладко, как это описано выше. Камнем преткновения стало фотодело. Наставник по фотоработам терпеть не мог неряшливости, небрежности, неуважения к своему личному и чужому труду при исполнении всех видов фоторабот. Наставник терпеливо разъяснял ошибки и решительно пресекал малейшую попытку уклониться от «железных рамок» подготовки и проведения фоторабот.

— Бутаков, переделаешь все снова, — требовательно обращался он ко мне. — Опять на три секунды высушил фототочку быстрее, микроточка этого не потерпит. Переделай!

Я в это время трудился над изготовлением микроточки — эдакого фотоматериала размером в два на три квадратных миллиметра. Такую точку можно было спрятать в тексте письма, под буквы и в толщу бумаги, под марку и в любую вещь. Найти ее без подсказки точных координат практически невозможно. А ведь точка несла на себе информацию до целой страницы текста, который с помощью хитроумного оптического устройства переводился в микроточку. И какие бы ни были незначительными ошибки при работе над микроточкой, приходилось переделывать все заново — фотоас был непреклонен.

А занятия в классе фотодела начинались с простого требования: оставлять после себя чистым стол после работы, убирать обрезки фотопленки и лишние предметы во время работы. Уже третье одно и то же замечание заметно расстраивало фотоаса. Но, изучая фотодело, я постигал науку, которая лучше всего выражена в японской поговорке: «Принимаясь за дело, не забудь о мелочах». Ибо к этому времени теоретически мы уже понимали, что в оперативной работе «мелочей» не имеется.

С большим упоением я отдался часам военно-физической подготовки. Легкая атлетика, баскетбол и волейбол, купание в озере, а зимой лыжные гонки за пределами школы в вековом еловом лесу. Как профессиональному военному, в этом виде подготовки мне нравилось все: стрельба, каратэ, самбо, лыжи… Лыжи — это еще от быковской школы, от увлечения из глубокого детства.

В первый же год пребывания в школе обильный снег выпал в декабре, и все чаще наши занятия проходили в прилегающем лесу на лыжне.

Однажды я вместе с товарищами готовился к выходу в лес через небольшую калитку в нашем глухом заборе. Выход задерживался, и мы сидели в комнате, где хранился лыжный инвентарь.

Наш лыжный тренер пришел не один, а в сопровождении замначштаба школы. Он сообщил нам следующее:

— Только что возвратились ваши коллеги из другого учебного отделения с занятий в лесу. Ходили на лыжне и заметили вблизи нашего объекта подозрительную по поведению личность. Если он еще там, в лесу, нужно задержать этого субъекта…

И замначштаба объяснил задачу: по выходе из калитки мы должны поделиться на две группы и по знаку тренера физо резко повернуть с лыжни вправо и влево, прочесав лес на километр вглубь и в другую сторону — до шоссе. Задержанного привести в штабную избу возле проходной, предварительно завязав ему глаза. Замначштаба пояснил, что подобная практика в школе уже была, и не раз. Людей проверяли и затем по документам разбирались с ними наши сотрудники из областной управы. Мне такая работа была понятна, так как это была часть работы органов по профилактике вокруг охраняемого объекта.

Гуськом мы вышли из калитки в лес и стали удаляться от забора. По взмаху лыжной палки, сделанному тренером, мы, как во флоте, повернулись «все вдруг» вправо и влево. Я пошел, проваливаясь в снег, влево. Шел я концевым и потому оказался на расстоянии метров пятнадцать-двадцать от забора, вдоль которого теперь и двигался. Идти прямо не удавалось — мешали молодые елки, до макушек занесенные снегом. Пришлось лавировать между ними, а это в глубоком снегу здорово изматывало.

Что-то темное мелькнуло у забора и скрылось за пышной елкой. Я направился к этому месту и увидел, как вдоль забора по старой лыжне удалялся лыжник. И хотя ему было трудно идти по рыхлому снегу, было видно, что в лыжном деле он не новичок.

Я обернулся и в стороне увидел бредущих по снежной целине моих товарищей, помахал им лыжной палкой и указал направление своего движения, как бы предлагая последовать за собой. Сам же ринулся догонять чужака. Расстояние сокращалось медленно, Чужак поднажал, стремясь пройти забор и вырваться на простор замерзшего болота, на котором вкривь и вкось стояли стволы погибших деревьев.

Вот Чужак скрылся за углом забора, и секунд через десять я оказался в том же месте. Моих товарищей видно не было, только метрах в ста сзади шел кто-то по моему следу.

Меня выдали концы лыж — они показались из-за угла глухого забора раньше, чем я сам. Когда я выкатился из-за угла, удар кулака пришелся мне в голову. Спасла мгновенная реакция, благодаря которой удар был скользящим. Падая в снег, я заметил, что Чужак рванулся вдоль забора. Чужака нужно было догонять, и я бросился в погоню. И хотя секунды были потеряны, все же расстояние между нами было не более двадцати-тридцати метров.

Я знал, что забор тянется метров на пятьсот и что где-то метров через двести начнется хорошая лыжня, ведущая из болота в поселок. Значит нужно, думал я, догнать его именно на этом участке. Расстояние сокращалось, но не так быстро, как хотелось. Чужак не оборачивался, а бежал, топая, к заветной накатанной лыжне. Но и я приближался: вот уже пятнадцать метров, еще чуть-чуть… Наметил точку перехвата — чуть изгибающийся влево участок забора. После этого места до накатанной лыжни останутся считанные метры.

Чужак завернул за изгиб забора. Я не видел, что произошло за изгибом забора, но услышал трехэтажный мат. Через секунду-другую я был за углом. Чужак торопливо пытался подняться из снега, куда он угодил, столкнувшись с медведеподобным рыболовом подледного лова. Его он не сбил с ног, а сам оказался в снегу. Не говоря ни слова, я бросился на Чужака и повалил его в снег снова и прижал его руки с лыжными палками.

— Вы чего, ребята, воюете? — раздался над нами удивленный голос рыболова. — И меня чуть не сбили с ног, и сами барахтаетесь в снегу…

Первым опомнился Чужак:

— Эй, рыбак, этот тип преследует меня из-за девушки! А она не хочет его знать…

Чужак искал поддержки у рыболова, легендируя нашу стычку ссорой. Я же не мог говорить, что мы ловим подозрительную личность, иначе слух об этом разошелся бы по всей округе. И я огрызнулся, но с веселостью:

— Молчи уж, любитель чужих девчат! Вот она сама подойдет и решит, с кем ей быть.

Видя, что дело решается миром, рыбак махнул рукой и молвил, обращаясь в сторону болота:

— А ну вас, разбирайтесь сами, я пойду посижу лучше над лункой… — И он затопал огромными валенками, которые бывают только у сторожей и у рыбаков подледного лова.

Мы остались одни. Я все еще держал Чужака за руки, не давая ему подняться и надеясь на помощь товарищей. Чужак ждать не хотел. Он пытался ударить меня ногой в пах, но это плохо получалось — мешали лыжи.

Так мы барахтались минуты две, пока Чужак не освободил кисти рук от лыжных палок. Он резко повернул руки под себя, и мои руки оказались под его грудью. Затем Чужак перекатился с груди на бок, сжимая мои руки под собой. Я старался не отцепляться от него и даже закусил его куртку зубами.

Мне было трудно давить всей массой тела на Чужака. Масса была невелика, килограммов за пятьдесят. Но и он не отличался весом и ростом. В этом мы были равны.

— Чего прицепился? — подал голос Чужак. — У меня ничего нет, разве чуть денег и часы…

Чужак явно косил под ограбление. В это время бывали случаи мелкого грабежа, и он пытался изобразить свой бег от меня попыткой убежать от грабителя. Я в разговор не вступал, а настороженно ожидал, что предпримет Чужак еще в отношении меня. Но вот подоспели мои товарищи, и мы сообща перевернули Чужака на спину…

О боже, это был Борис — Угорь! Я даже присвистнул, узнав его, но перед товарищами вида не подал.

— Ребята, он пытался меня ограбить! — сказал Борис-Угорь. — Помогите мне избавиться от него…

— Молчи уж, — кто-то шикнул на него, — разберемся!

Я был весь мокрый от бега и борьбы, и ребята взяли все хлопоты на себя. Узнал ли Борис меня? Я быстро надвинул ему лыжную шапочку на глаза. Для верности натянул ему на лицо еще и свою.

Поставили Чужака-Бориса-Угря на ноги и по лыжне потащили его к калитке, из которой вышли на ловлю подозрительного субъекта. Минут через пятнадцать мы подвели Угря к штабной избе, как звали этот домик за бревенчатые стены. Инструктор-тренер по лыжам забежал вперед и, выйдя на крыльцо, приказал нам:

— Бутаков, за мной, а остальные назад, в лес! Еще целый час занятий.

— Нужно бы поосторожнее с ним, связать надо его, — предложил я, вспоминая свои встречи с Угрем.

— Ничего, не убежит, мы обыскали его…

— И все же надо завести ему руки за спину, — настаивал я на своем. — Давайте я подержу его за одну руку, а вы за другую.

— Хорошо, хорошо. Возьми его за руку…

Так, ведя его под руки, мы вошли в здание штаба и затем в кабинет замначштаба. Усадили Угря на стул и сняли с него лыжные шапочки. Угорь смотрел в пол.

Тренер по лыжам положил на стол хозяина кабинета вещи, найденные в карманах Угря: спички и портсигар, платок и деньги. Угорь был безучастен. Я смотрел на Угря, впервые видя его так близко и так долго. Это был он, несомненно он. Но фигура его была отнюдь не обмякшей, а больше походила на сжатую пружину. Особенно об этом говорили руки, сжатые пальцы.

Я искал возможность, как, не привлекая внимания тренера, переговорить с замначштаба. А тот взял в руки вещи, отобранные у задержанного, и стал их рассматривать, произнося вслух название каждой.

— Так. Спички. — Он тряхнул коробок, открыл его и заглянул внутрь. — Теперь портсигар…

Я смотрел на Угря. Услышав название очередной вещи, он напрягся. Я понял это по тому, как побелели пальцы его рук. Здесь что-то есть, подумал я о портсигаре. Подсознательно мелькнула мысль, что нужно предупредить замначштаба… Но в следующее мгновение раздался слабый хлопок, и я стал терять сознание. Последнее, что я видел, это поднимающегося со стула Угря и его лицо, которое он стремительно закрыл руками.

Очнулся, как мне показалось, почти сразу. Я лежал на полу, рядом лежал тренер по лыжам и в кресле распластался замначштаба. Угря не было. Трезвонил телефон. Я поднял трубку и услышал полуистерический голос:

— Срочно начштаба сюда, на КПП! Срочно! Здесь два убитых! Оба дежурных убиты…

У меня захолодела спина. Голос срывался на крик. Я бросился в коридор. Никого. Бросился к замначштаба и стал его теребить, приводя в чувство. На полу заворочался тренер. Я попросил его заняться замначштаба, вызвать врача…

И только теперь я почувствовал, что голова и тело как бы не свои, вялые, все делалось с трудом, мысли ворочались медленно. До меня стало доходить, что нас вывели из строя, хоть на короткое время, но вывели.

Я бросился на КПП, что было метрах в двадцати от штабной избы. Там я застал вольнонаемного из хозкоманды, который склонился над одним из дежурных.

— Кажется, живы, только без сознания, — несколько сконфуженно сказал вольнонаемный, видимо смущаясь за свою торопливость с сообщением о смерти солдат. Оба солдата охранного взвода пока были без сознания. У одного на лице растекалось кровавое пятно, видимо ударили крепко.

Было ясно, что Угорь прорвался через КПП, вернее всего — к автобусной остановке, что была рядом с воротами в школу. А может быть, уехал на попутной автомашине. Сомнений не было: рядом со школой его нет. Да, это был Угорь, тот самый Угорь!

От штабной избы к нам шел замначштаба. Шел, пошатываясь и ощупывая голову. Бежал к КПП и врач…

Позднее стало известно, что в портсигаре была заложена крохотная отравляющая бомба, которая вывела всех нас троих из строя минут на пять-семь. Угорь точно рассчитал, когда услышал сказанное замначштаба слово «портсигар». Он успел зажать рот и нос руками, затаил дыхание и выбежал из штаба. Дежурные на КПП не были в курсе дела о поимке подозрительных людей в лесу. Появление на КПП Угря они восприняли как приход слушателя. Угорь несколькими ударами оглушил солдат и исчез.

Поиск беглеца на трассе Москва — Горький в обе стороны результатов не дал. Он как в воду канул. Для меня Угорь исчез в четвертый раз. И встала дилемма: говорить или не говорить о моих «встречах» с Угрем ранее — в Ленинграде, Тбилиси, на Севере?

Я рассуждал так: в это время было известно, что подозрительность в органах еще не изжита полностью. Хотя КГБ был новой организацией, но он существовал всего несколько лет. Подозрительность все еще как ржавый гвоздь сидела в душах многих сотрудников, особенно в кадровом аппарате.

В этой связи мне представлялось, что в бумагах по поводу событий в школе с Чужаком будет фигурировать мое имя. О том, что будут беседы по этому поводу, я не сомневался. Так оно и случилось. В то же время я уже давал показания в отношении Угря во всех трех случаях «общения» с ним. Если мои командиры сочтут нужным, то со мной переговорят.

На сердце же было тошно: уже в четвертый раз Угорь ускользнул. В эти дни тревога не покидала меня — я ждал вызова, но его не было. Постепенно все вернулось «на круги своя». Учеба пошла своим ходом.

Прошло много месяцев, прежде чем мы сдали экзамены и выпустились из школы, которую по имени генерала Гриднева, ее начальника, мы прозвали «Гридневкой». Со сдачей экзаменов уходил в прошлое значительный отрезок моей жизни: я покидал школу, имея направление во внешнюю разведку, точнее — в научно-техническую разведку.

В первых числах сентября шестьдесят первого года я поднялся на восьмой этаж штаб-квартиры внешней разведки комитета госбезопасности на Дзержинской площади в качестве постоянного сотрудника отдела, известного как научно-техническая разведка, сокращенно НТР.

Здание на Дзержинке, в годы революции Лубянской площади, занимало несколько управлений КГБ: первое — разведка, второе — контрразведка, третье — военная контрразведка и так далее. Разведка занимала основную часть здания, точнее его новой части. Переход из корпуса в корпус контролировался службой внутренней охраны. Правда, приоритет прохода в другие подразделения КГБ принадлежал разведке — первому главку, как в обиходе называли ПГУ.

Мою душу распирала гордость от принадлежности к разведке, к людям, профессия которых насчитывала не одно тысячелетие и входила в три-четыре главных почитаемых по полезности занятий в древности.

Отдел НТР занимал несколько десятков комнат. В них размещались все направления разведработы НТР, которые сводились к добыванию информации, естественно секретной, о тенденциях в развитии и новых достижениях науки и техники на Западе, о технологиях производства и образцов, — все это в первую очередь в интересах обороны.

Возглавлял НТР крупный чекист-разведчик, прозванный его сотрудниками «Влас». Леонид Романович был организатором активного противодействия запретным санкциям Запада по доступу моей страны к передовым технологиям. Во главе запрещающих стран стояла Америка, слабо пострадавшая во время последней войны человечества, сытая и самодовольная. Она подчинила своей экономической воле Англию и Францию, ФРГ и страны Бенилюкс, Италию и даже Японию.

Нужно было «взломать» преграды КОКОМ — комиссии по контролю, ибо мир становился все более безумным в гонке вооружений — ядерных, химических, бактериологических, именуемых оружием массового уничтожения. Таковы были главные условия «холодной войны».

НТР набирала силу, уже однажды доказав стране свою полезность в деле создания атомной бомбы — основного средства противостояния гегемонии США и ее союзников в борьбе двух идеологий. Теперь и атомная проблема, и вопросы кибернетики были в поле зрения Власа.

Когда я пришел в отдел, Влас возглавлял НТР в нескольких ее ипостасях, осмысленных и выстраданных им как основные направления научно-технической разведки по проникновению в секреты Запада: ядерное, авиакосмическое, электронное, медицинское и, наконец, химическое, в которое определили меня.

Задания НТР получала от «заказчика» — могущественной ВПК, военно-промышленной комиссии, которая «по крохам» собирала интересы НИИ и заводов оборонки, нуждавшихся в помощи разведки. Комиссия тщательно сортировала заказы и, выделив деньги в иностранной валюте, спускала разведзадания Главе и Идеологу НТР — Леониду Романовичу.

Судьба свела меня с тремя легендарными разведчиками — «мастерами атомного шпионажа», как их называли на Западе. И среди них был Леонид Романович. Но ведь шпион — это тот, кто работает против своей Родины, а они были разведчиками. Разведчиками, к когорте которых теперь принадлежал и я. Не одно десятилетие профессионализм этих и других асов разведки был для меня путеводной звездой.

В обычной жизни нас называли «иксами», то есть разведчиками линии «X». Откуда появилось это название в секретной переписке между Центром и резидентурами, ходили легенды. Считалось, что так назвал эту линию Влас, который по профессии был химиком. Но были и другие мнения: некоторые говорили, что мы просвечиваем информацию рентгеном, а другие — «химичим», ибо специфика НТР требовала специальных знаний.

Группа химии, в которой оказался я, курировала работу в области разведзаданий по химии во всех уголках мира, где были наши люди, разведчики. Мне предстояло получать из резидентур почту, изучать ее содержание, проверять иностранцев по учетам на предмет их возможной связи со спецслужбами противника. Я готовил для источников информации задания. Нашей небольшой группой руководил в повседневной работе старший оперуполномоченный, которого мы в глаза звали Василий Васильевич, а за глаза — «Крошка ВэВэ».

Конкретные задания, по которым мы работали за рубежом, касались технологий переработки нефти, нефтехимии, химии и продукции на ее основе. Наша военная промышленность нуждалась в сведениях по изготовлению спецсмазок и спецпластмасс, термостойкого каучука. Работа велась и по твердым ракетным топливам, по ОВ — отравляющим веществам и образцам химбакоружия.

На работу я ходил, как на праздник. Частенько приходил до начала рабочего дня. Стол во внерабочее время у меня всегда был чист. Расстановка перед работой канцелярских принадлежностей — календаря, стаканчика для карандашей, плоских чашечек для скрепок и резинок, блока бумаги для черновых записей — это был ежедневный ритуал, настраивающий на работу.

Однажды меня озадачил ВэВэ:

— Слушай, Максим, из Брюсселя пришла шифровка. Нужно срочно проверить по учетам Центра некоего бельгийца, на которого вышел наш сотрудник. Это по линии химии. Поработай над этим бельгийцем, которого резидентура назвала «Марсом».

И ВэВэ вручил мне шифровку, суть которой была следующей. Президент небольшой, но специализированной фирмы по производству высокотемпературных масел на силиконовой основе дал согласие передать некоторые документальные сведения по их изготовлению. Процессы были американские, нас интересовали, а Марса интересовали деньги. В шифровке намекалось и о других перспективных возможностях связи, о чем брюссельская резидентура обещала дополнительно сообщить в оперативном письме. Давались имя, адреса местожительства и работы Марса, год рождения и дата.

Этих данных было достаточно, чтобы провести проверку, и она показала, что Марс проходит в одном из архивных дел. Как это принято, я сделал справку из дела в части, касающейся Марса, то есть кратко выписал сведения со страниц дела. Когда я листал страницы дела, то видел скупые сообщения от разных источников информации, но главное было в том, что имя Марса увязывалось с именем Старика, убитого в сороковые годы. Марс якобы передал свои личные документы человеку, который вошел в доверие к Старику и убил его. Марс после этого убийства был арестован и проходил по судебному делу о Старике. В годы оккупации Бельгии немцами Марс сидел в концлагере все по тому же делу.

Кто такой Старик, я не знал. Завершив работу в архиве, я принес справку в отдел и показал ВэВэ.

— Это о каком же Старике идет речь?.. — спросил ВэВэ сам себя. — Ведь Старик — это Берзин, чекист и руководитель ГРУ, но это и псевдоним Ленина… Берзина расстреляли в тридцать седьмом как «врага народа». А Старик, которого убили в Мексике, может быть только… Троцкий. Да, несомненно, речь идет о нем.

В двух словах ВэВэ приподнял передо мной завесу тайны об обстоятельствах убийства Льва Троцкого. И, озабоченный, пошел докладывать руководству собранные мною сведения. Когда он возвратился, то бросил фразу:

— Срочно готовь в Брюссель шифровку. Работа с Марсом запрещается. Даже любые контакты. О выходе на Марса доложено руководству разведки.

— Но ведь он согласен работать с нами… Его возможности по химии — это в наших интересах?

— Чудак-человек: все, что связано с «делом Троцкого», — это сверхсекретное табу.

История с Марсом научила меня уважать архивную службу. Как бы ни был я занят и ни торопил события в работе, я не начинал каких-либо действий по иностранцу без проверки по спецучетам. И не только разведки, но и контрразведки и ГРУ.

Однако история с Марсом имела продолжение. Через несколько дней меня вызвал заместитель начальника НТР, тот самый Валентин Васильевич, который первым беседовал от имени НТР перед спецшколой разведки.

— Садись, Максим, — дружески протягивая мне руку, показал на стул Валентин Васильевич. — Ты, видимо, огорчен, что дело с Марсом не получило развития?

— Конечно, наши точки в Европе и за океаном бьются над заданием, которое в силах выполнить Марсу.

— Все это так, но безопасность работы в стране — это главное, а Марс «под колпаком» у местной контрразведки…

И опытный чекист пояснил мне, начинающему разведчику, что главная опасность в случае с бельгийцем таилась в его прошлой причастности к компартии. И как бы ни было жаль расставаться с таким источником информации, говорил мой руководитель, строгие правила безопасности разведработы с иностранцем не позволяют продолжать с ним оперативный контакт.

— Помни, Максим, нарушение этого правила может привести к серьезной провокации против разведчика, развязыванию кампании шпиономании в стране, особенно когда нужно показать миру террористические методы работы советской разведки в тридцатых и сороковых годах.

— Понятно, Валентин Васильевич, — уныло кивнул я, чем навлек на себя праведный гнев моего старшего товарища.

— Не согласен? Ты не согласен? Чем еще тебя убедить?

— Я уже убежден, но досада остается… Неужели нет выхода? Ну, как это говорят: «и рыбку съесть…»?

— Договаривай… С твоим подходом можно и «… сесть», но только в тюрьму страны пребывания.

Быстро сменив гнев на милость, Валентин Васильевич спросил, окутав себя клубами дыма:

— А что ты предлагаешь?

— Вы сказали, что «нельзя продолжать оперативный контакт» с Марсом. А если разовая встреча с обменом «товар на деньги»?

— Но кто, когда и где?

— Да там же, в Брюсселе! Под хорошей легендой. Можно использовать его коммунистическое прошлое…

— Это как же?

— Пригласить в посольство или торгпредство на кинопросмотр и там провести обмен наших денег на его техдокументацию.

— Максим, наша забота о безопасности — это «золотое правило» номер один, а второе, не менее «золотое», — оплата только после изучения документации специалистами. Понял?

— Понял-то понял, да не уразумел главного: нам технология нужна? Специалистам не объяснишь, откуда получили мы ее, для них важно, что она у нас, то есть у них, имеется. Задание-то все равно придется выполнять? А тут — сама информация идет в руки.

— Слушай, Максим, а что если действительно рискнуть… Устроить обмен «товар на деньги». Хорошо, иди, я буду думать…

Дело с Марсом получило неожиданный оборот. Было принято решение специально выехать в Брюссель и забрать нужную нам информацию, исключив из операции оперсостав резидентуры. С этой целью меня включили в группу специалистов по ознакомлению с оборудованием на бельгийской фирме «Агфа», производителе фотопленки.

Подготовка к операции «Силикон», как я про себя назвал это дело с силиконовыми маслами, началась немедленно. Я направил в Брюссель шифровку с просьбой высказать соображения о приглашении Марса на кинопросмотр в торгпредстве. Ответ пришел быстро: Марс уже бывал на подобных мероприятиях торгпредства, и не раз. Значит, подумал я, в контактах нашего разведчика с Марсом нет ничего оперативного?

Было известно, что завод Марса расположен в пригороде Антверпена, крупного промышленного города Бельгии. Это послужило основанием для разработки легенды встречи с Марсом в этом городе под прикрытием работы группы специалистов, в которую вошел я. Легенду нужно было поддержать определенными знаниями в области фотопленок, и я посетил с этой целью один из заводов в ближнем Подмосковье.

В первые дни после Нового года наша группа была оформлена для выезда за рубеж по линии Минвнешторга и выехала в столицу Бельгии поездом сроком на десять дней.

Так состоялся мой первый визит за границу. Поезд «Москва — Брюссель» пересек Европу с востока на запад. Какая она, заграница? Бескрайние земли на нашей территории и бедная земля в Польше, где основной тягловой силой у крестьян была лошадь. Много строек в демократической Германии и аккуратная ухоженность бесконечной цепочки городов и деревень у западной ее родственницы. Бельгия, точнее Брюссель, встретила нас суетой: много людей на улицах и много автомашин. Узкие улочки со стариной и замшелостью веков. Но в целом: теплое отношение людей друг к другу, озабоченность на лицах не очень-то заметна. Теплота исходила от людей энергичных и деловитых, улыбающихся и доброжелательных.

Приезд в Брюссель был запланирован таким образом, чтобы в торгпредстве встретиться с Марсом, который был приглашен с женой на кинопросмотр. Так и случилось. Я узнал Марса по описанию и обратился к нему с просьбой дать возможность нашим специалистам осмотреть его завод под Антверпеном. Объяснил, где нас можно будет разыскать в этом городе. Марс согласился и уже на второй день был у ворот фирмы «Агфа».

Руководитель нашей группы специалистов был предупрежден о необходимости общения с Марсом, и я познакомил их тут же, у ворот фирмы. Короткая беседа завершилась приглашением руководителя и меня на ужин, на котором Марсу я сделал следующее предложение:

— Нас интересует технология производимых вами силиконовых масел. Можно просмотреть эти документы? Это сделаем мы — вот он и я. И только мы будем знать об этом деле. Если убедимся, что документация по ноу-хау удовлетворяет нас, то расчет будет двумя-тремя днями позднее. Что вы скажете по этому предложению?

Предварительно собранные сведения говорили о том, что Марс испытывает серьезные денежные затруднения и наличные ему были нужны позарез. Поэтому разговор строился с учетом его сегодняшнего положения на фирме. И он ответил следующее:

— К вашему визиту на мой завод документация будет приготовлена.

Через пару дней трое из нашей группы, включая меня, руководителя и еще одного специалиста, посетили завод Марса. Руководитель и специалист отвлеклись на одну из площадок завода, а я ознакомился с документами. Это были подлинные ноу-хау, и понял это я потому, что перед отъездом в Бельгию просмотрел с десяток подобных документов с той же американской фирмы. Изучил документы по виду, последовательности изложения материала, особенностям шрифта и построения фраз, типичных для этой фирмы. Разобрался в особенностях технологических характеристик, возможных пределах чисел с параметрами ведения процесса и выходных данных готовой продукции. Так я уверовал, что именно это нам надо иметь для специалистов. Документов было четыре. И все на разные силиконовые смазки.

Обмен наших денег на «товар» Марса произошел в торгпредстве, куда он прибыл в день нашего отъезда. Точнее не в самом здании, а в кафе напротив него. Мы не хотели «светить» торгпредство, если все же за этим стояла бы провокация с участием Марса.

Так мой первый визит за рубеж привел к получению первых разведматериалов. В операции «Силикон» риск был сведен до минимума, а эффективность для нашей оборонной промышленности в этом вопросе — максимальная. Несколько десятков тысяч долларов компенсировали многолетнюю работу нашего НИИ по важной проблематике, связанной с применением военной техникой смазок для особых режимных условий.

Кажется, мой отчет о поездке по операции «Силикон» руководству понравился. Я составил справки на всех иностранцев, с которыми имел дело. Их оказалось чуть ли не двадцать. Кроме этого, в стране я попробовал язык как средство общения и старался разобраться в системе неизвестного города.

Еще от визита в Антверпен осталось ощущение встречи с прекрасным. Это город не только старины, но и кладезь произведений искусства, особенно живописи и скульптуры. Удалось побывать в трех музеях: Доме Рубенса, Королевской картинной галерее и Морском музее, что стоял на берегу реки Шельды.

Рубенс поразил меня собранием многих его картин в одном месте, в одном городе. Картины были в галерее и, конечно, в его доме-музее. Удивили скромностью ворота в Доме Рубенса, на которых лишь крохотная табличка извещала, что это жилище замечательного мастера. Я долго стоял в задумчивости перед портретом живописца.

Вот я один на один с портретом, как бы с самим Рубенсом, в большой мастерской, окаймленной антресолями по периметру зала. Здесь только его портрет и ничего больше из картин. Портрет установлен на мольберте и написан в пояс в натуральную величину. На автопортрете мастер изобразил себя лет в сорок. Из-под широкополой шляпы на меня смотрел человек со спокойным проницательным взглядом. Такой взгляд не забывается. Тонкие черты лица так контрастировали с его фигурами на полотнах, лица которых дышали жаром здоровых людей. Доброжелательность взгляда притягивала к себе, оставаясь в душе навечно.

Перед картинной галереей на траве в уровень с землей — четыре скульптурные группы другого мастера, Родена. Четыре времени года олицетворяли пары, сплетенные в любовной игре. Мне представляется, что даже самая целомудренная из старых дев не стала бы бросать камень в скульптора, ибо юные тела имеют право на страстную близость.

«Мое» направление «химия» было подразделено на два участка: немецкоговорящие страны и Африка, а второе — англоговорящие и франкоговорящие, а также сюда входили все остальные страны. Вдвоем с ВэВэ мы «обслуживали» полтора десятка наших «точек», в которых работали мои коллеги по линии НТР. Самыми боевыми были «точки» в США и Мексике, Англии и Франции, Японии и Израиле, Бельгия и в Южной Америке — Бразилия.

Была весна шестьдесят второго года. Наш кабинет насквозь просвечивался ярким солнцем. Мы уже открывали окно, затянутое сеткой — это простейшее средство предохраняло наши документы, которые потоком сквозняка могли быть выброшены на площадь. Было такое чувство, что меня ожидало что-то новое, любопытное с профессиональной точки зрения. Предчувствие не обмануло меня.

Где-то ближе к десяти часам утра раздался телефонный звонок. В ответ на мое «Бодров слушает» в трубке прозвучал голос мало знакомого мне сотрудника, который работал под прикрытием Минвнешторга:

— Максим Алексеевич, мне нужно переговорить с вами в отношении одного человека, который мне встретился совсем недавно. Ну, там, за рубежом…

Коллега только что вернулся из Рио-де-Жанейро, где проходила промышленная выставка с участием Советского Союза. Справка о работе со связями у меня лежала в сейфе, но в архиве я еще не поработал.

— Владимир Иванович, завтра к вечеру жду вас для беседы. Вас это время устроит?

Получив согласие опытного чекиста на встречу со мной, я ринулся в архив, предварительно написав заявку на одного из заслуживающих внимания иностранцев из справки Владимира Ивановича. В заявке указывалась на русском и латинскими буквами фамилия, имя и отчество иностранца, которого про себя я уже назвал «Эмигрант». Назвать его так мне давало право его прошлое, которое было связано с Советским Союзом.

И вот я снова в архиве. Я погрузился в дело из тридцатых годов, когда начались преследования людей из Коминтерна. Сотни их были выдворены за пределы СССР, где они нашли свою вторую родину. Многие оказались в концлагерях ГУЛАГа. По линии отца Эмигрант был латышом. В одну ненастную ночь его с женой и дочерью отвезли к финской границе и выставили за рубеж. Обвинение было стандартным: связь коммуниста-латыша с «врагами народа». Шел трагический тридцать седьмой год, когда судебные процессы сменяли один другой.

Из справки о нем, подготовленной моим коллегой из Минвнешторга, я знал, что Эмигрант сам нашел разведчика и предложил регулярно передавать ноу-хау на процессы нефтепереработки.

На другой день мы — Владимир Иванович и я, обсуждали возможности работы с Эмигрантом. Заручившись моим согласием называть меня просто Максим, коллега поведал мне следующее.

— Понимаешь, Максим, — говорил он, — я ему поверил сразу. Ты бы посмотрел в его глаза… Они светились неподдельной радостью от встречи с советским человеком.

— А безопасность? — по-книжному бросил я. — Может быть, он в обиде на советскую власть за обращение с ним в тридцатых годах?

— Конечно, он этот период вспомнил, но и говорил другое: если бы не отъезд из Союза, его могли бы просто отправить за колючую проволоку. В Бразилии он стал бизнесменом, развернул свое дело и весьма доходное. Пережил войну…

— Вот это-то спокойствие и сытость настораживают! — не сдавался я. — Почему воспылал он желанием иметь с нами контакт?

Коллега спокойно парировал, чувствуя свое превосходство как человек, который лично видел, знал и изучал Эмигранта. Уверенность сквозила в каждом слове коллеги: он был оттуда, с поля боя разведки.

— Советский Союз он считает своей духовной родиной. Он уже давно вне компартии, но относит время революционных перемен в России к лучшим годам в своей жизни. Для нас — это уже немало.

Руководство отдела поддержало предложение группы «химия» о работе с Эмигрантом с позиции «точки» в Рио. Этот источник регулярно передавал нам объемистые материалы из секретных сейфов американских фирм, среди которых были две из семи сестер — транснациональных корпораций в области нефти и химии. Информация шла в фотопленках, которые я просматривал и составлял описи по каждой фирме отдельно: «Стандарт ойл» и «Шелл». Затем пленки поступали в министерство либо химии, либо нефтепереработки. Делал эту всю работу Эмигрант безвозмездно.

Из работы с этим источником информации я понял, что личное впечатление о человеке может играть решающую роль в момент принятия ответственного решения о начале работы с ним.

История «атомного шпионажа» волновала меня. Я ходил рядом с людьми, которые своими руками совершили подвиг — добыли секреты по «манхэттенскому проекту» американцев. Один из моих коллег по НТР говорил о том, чтó он вычитал из публикаций на Западе, а я пытался понять, почему его возмущает стыдливое отрицание советской стороной участия нашей разведки в похищении секретов создания американской атомной бомбы.

— Максим, в Америке в судебном порядке уже доказано такое участие, и «воробьи всего мира уже чирикают» о роли разведки Страны Советов в создании отечественной атомной бомбы…

Действительно, к этому времени мы уже имели и атомную и водородную бомбы. Причем и та и другая собственной оригинальной конструкции. Постепенно я узнавал от моих коллег о роли нашей разведки в этом деле и участии в нем, в этой беспрецедентной акции, нашего начальника Леонида Романовича, его помощника Владимира Борисовича и затем пришедшего в отдел Анатолия Антоновича (это они стали в далеком будущем Героями России).

Как-то я рискнул обратиться за разъяснениями по этому вопросу к Владимиру Борисовичу. Реакция была, как мне показалось, неадекватная моему скромному вопросу.

— Придет время — узнаете, а пока не лезьте с этими вопросами ни к кому. Здесь не просто секретность, а судьбы многих людей, живущих еще там, за рубежом.

Видно было, что я здорово рассердил моего старшего коллегу. И тем не менее я задал еще один вопрос, который, как мне представлялось, реабилитировал мое стремление познать особенности «дела по атомному шпионажу».

— Владимир Борисович, но ведь на суде над Розенбергами многое было вскрыто из того, что было связано с этими делами… Вот и мой интерес не случаен: я понимаю причастность нашей страны к атомным секретам — как визитная карточка НТР, ее потенциальные возможности.

Я увидел, как усилием воли Владимир Борисович взял себя в руки, и все же ожидал его резких выпадов в мой адрес, но случилось не это.

— Ну-ка, пойдем ко мне в кабинет! Раз уж ты такой пытливый… — решительно сказал мой многоопытный коллега, может быть почувствовав в моих вопросах не просто праздное любопытство.

Мы прошли в его кабинет, который утопал в книгах и различных справочниках.

— Запомни и при случае скажи другим: Розенберги — святые люди. Над «атомным шпионажем» витает тень их загубленных жизней. Они не признали себя виновными в похищении атомных секретов и отрицали связь с советской разведкой. Именно нежелание этих мужественных людей рассказать об их работе с советской разведкой стоило им жизни, которую они мученически приняли на электрическом стуле… Кстати, знаешь ли ты, что твой новый начальник направления «химия» Анатолий Антонович приговорен американским судом к электрическому стулу, хорошо что заочно?

Розенберги погибли в разгар развязанной в США антикоммунистической кампании, известной под названием «охота на ведьм». Но уже в мое время работы в Главке стали поступать сведения, что эта кампания самими американцами была оценена как позорная страница в истории Америки.

— Максим, ты пытлив, но уж если мы заговорили об этой щепетильной пока теме, то пойми еще один штрих. Не разведка сделала атомную бомбу для нашей страны, а ученые и инженеры. Идеолог атомной бомбы в Союзе Игорь Васильевич Курчатов, с которым мне приходилось встречаться, официально — по закрытым каналам — отмечал, что благодаря усилиям разведки было сэкономлено время и огромные материальные средства…

Так мог разговаривать с начинающим в профессии человеком только умудренный жизнью и добрыми помыслами Учитель. И мне, кажется, удалось понять его мысль и этот разговор со мной: разведка значима для государства, а ты ее «боевой штык», как любил говорить наш Влас.

— Для нашей службы важна и оценка правительства в наших деяниях. Так, говоря об атомной бомбе, наше правительство оценило ее значение по линии внешнеполитической следующим образом…

Владимир Борисович покопался среди стопки четвертинок бумаги и выхватил одну их них.

— Вот слушай: «…появление атомной бомбы на вооружении Советского Союза позволило противопоставить оружие сдерживания великодержавным устремлениям США распространить свое влияние на все уголки мира…» Запомни, Максим, ты не только научно-технический боец разведки, но и политический ее боец.

Уже позднее «проигрывая» в голове эту беседу заново, я смог оценить степень уважения к себе со стороны опытного чекиста. Может быть, это преувеличение, но мне показалось, что такую беседу он провел со мной в надежде, что из меня может получиться «боевой штык» разведки. Такой вывод был бальзамом на мою не привыкшую к похвалам душу. Одно смущало — это были личные выводы.

Мне в разведке нравилось все: четкий ритм каждого рабочего дня, доступ в прохладные и тихие залы архива, обработка оперативных писем и шифртелеграмм, слабый гул на площади Дзержинского и подтянутые сотрудники, стекающиеся к величественному зданию по утрам и одинокими фигурами покидающие его вечером.

Весна ознаменовалась печальным событием: неожиданно из лондонской «точки» возвратился один из сотрудников. Но еще раньше в отделе прошел слух о нападении на Сашу. Случилось это во время проведения им встречи с ценным источником информации. По завершении встречи в нескольких десятках метров от места проведения «моменталки» Сашу ударили чем-то тяжелым по голове. Когда он очнулся, материалов при нем не было.

Кто напал на Сашу? Случайные грабители? Но такое в Лондоне редко бывает. Сотрудники английской контрразведки? Но такие «неджентльменские» действия могут завести «отношения» разведки и контрразведки весьма в ненужную сторону — советская сторона может ответить тем же! Одно было ясно: резидентура была уверена, что источник с точки зрения контактов с местной спецслужбой был вне подозрений. Шифртелеграмма из «точки» гласила: «…источник вне подозрений и двойную игру не ведет…»

Саша появился в наших коридорах с сильно забинтованной головой. Это был крепкого вида, небольшого роста парень почти моего возраста. С ним меня познакомил МихМих, и затем я не раз беседовал с Сашей об обстановке в Лондоне и особенностях работы в Англии.

Мой интерес к рассказам Саши о Лондоне был не случаен: дело в том, что руководство отдела приняло решение направить меня в ознакомительную поездку в Англию, под видом молодого ученого и под прикрытием Госкомитета по науке и технике. Наша группа выезжала на конференцию нефтехимиков, и в нее входили специалисты из различных ведомств страны.

Началась подготовка. Посетив Госкомитет по науке и технике, я выяснил, что в группу входят представители исследовательского института АН СССР, учебного института нефти, от самого ГКНТ и два человека от КГБ — всего семь человек. К моменту завершения подготовки документов на выезд я познакомился со всеми членами группы, которую возглавил крупный ученый в области химии Виктор Сергеевич, фронтовик и большой души человек.

Виктор Сергеевич поручил мне заниматься вопросами безопасности в группе. В свою очередь я получил подробный инструктаж по моим обязанностям в группе со стороны контрразведывательного главка. Правила были просты: следить, чтобы не отлучались в город поодиночке, чтобы вовремя приходили ночевать в гостиницу, чтобы не имели внеслужебных контактов с англичанами.

— В общем — увези в Англию и привези всех назад, всех семерых, включая себя! — весело закончил инструктаж контрразведчик.

Итак, я готовился выехать в Лондон, как сэндвич нашпигованный тремя слоями заданий: по прикрытию — молодой ученый с нефтеперерабатывающего завода под Москвой, по линии НТР — сотрудник с целями ознакомительной поездки, контрразведчик — ответственный за группу по линии госбезопасности. Так я думал, осмысливая свою роль в этой поездке.

В один из предотъездных дней неожиданно меня вызвал к себе Леонид Романович.

— Какое дело захватить с собой? — спросил я, предполагая, что речь пойдет о конкретной работе по линии группы «химия».

— Любое, — лаконично отрезал Влас голосом, не позволяющим уточнить ситуацию. — И побыстрее.

В кабинете Власа сидел человек, в котором я признал своего сокурсника по разведшколе. Если я был в школе по линии военной контрразведки, то Сергей пришел туда капитаном из московского управления госбезопасности. В школе он был старшиной нашего курса.

— Вы знакомы? — заметив мою реакцию на Сергея, спросил Влас. — Здоровайтесь и к делу…

У меня вертелась дурацкая мысль, вызванная строгостью всего вида Сергея: называть ли его по отчеству, ведь в школе он был просто Сергей?

Начал Влас:

— К вам есть дело от наших контрразведчиков, Сергей Михайлович введет вас в курс дела и ситуацию с ним. Вы обсудите, какую помощь можно оказать нашим коллегам во время вашего визита в Лондон.

Сергей коротко изложил суть просьбы:

— Максим Алексеевич, — строго начал Сергей, расставив тем самым все точки над «i» в наших служебных отношениях, — вы едете под очень хорошим прикрытием и фактически неуязвимы в вопросе подозревания вас в связи с органами госбезопасности. И это вселяет у моего руководства уверенность, что вы сможете выполнить задание по дискредитации агента МИ-5 — английской контрразведки.

Постановка вопроса была более чем неординарная, и нужно было вникать в предложение контрразведывательного подразделения разведки. Я не то что боялся связываться с ней, сам был из военных контрразведчиков, но уже к этому времени начал исповедовать принцип возможностей разведчика. Подумав про себя, что взяться за это задание можно, если только буду в состоянии выполнить его.

А Сергей продолжал говорить:

— …Этот человек подвизается в работе с советскими учеными, изучает их, иногда делает недвусмысленные намеки на возможность остаться в стране и работать либо в университете, либо на фирме. — Замолчав, Сергей сделал паузу и сказал, видимо, главную мысль в этой беседе: — С помощью этой акции, возможно, удастся предотвратить обработку наших ученых с целью ухода их на Запад.

Мой бывший товарищ по школе и даже по совместному проживанию в одной комнате говорил, как по писаному, — четко, понятно и веско.

— Ваша задача: предать гласности домогательства этого агента.

— Как это сделать?

— Вот об этом и пойдет разговор в оставшиеся десять дней до отъезда. Сами-то вы согласны?

Молчавший до сих пор Влас как бы давал своим присутствием согласие на мое участие в этой акции. Он сказал:

— Бодров справится. Должен справиться… У него есть опыт в проведении острой операции в Бельгии.

— …и на Севере, когда он был в особом отделе флота, — добавил Сергей, проявляя осведомленность в моем прошлом.

— Вопрос можно? Что лежит в основе выбора именно меня на это дело? С нами ведь едет еще один сотрудник органов?

— Исполнитель должен быть с опытом работы с людьми, в том числе в сложной ситуации. А что касается второго сотрудника вашей группы, то он из оперативно-технической службы.

В течение нескольких последующих дней был разработан план конкретных действий с определенной степенью свободы принятия решений в деталях на месте, то есть в момент общения с объектом нашего интереса. Предполагалось, что в поле нашего зрения на конгрессе появится некий великовозрастный студент Лондонского университета, специалист в области использования новейших методов исследования нефтепродуктов. Мы понимали, что благодаря этому направлению работы он был вхож в любые группы специалистов от нефтепереработки до химии, причем это делалось в интересах английских контрразведчиков, одной из задач которых была попытка вербовки в среде ученых невозвращенцев на родину.

Нужно было сделать так, чтобы он потерял доверие своих хозяев из МИ-5 и его вынуждены были убрать от работы с советскими людьми. В общих чертах я должен был осуществить следующие действия: заинтересовать агента собой, получить от него сведения о возможной работе на какой-либо частной фирме и предать гласности такое предложение со стороны агента, который в угоду контрразведке должен был превысить свои полномочия.

С деталями плана предлагалось сориентироваться на месте.

Сергей показал мне фото, на котором среди троих наших ученых был и «мой подопечный».

— Его звать Дворянов Глеб Петрович. Обычно англичане его зовут Габриель. Его родные — выходцы из России: они потеряли аристократические привилегии во время революции. Глеб ненавидит все советское из-за пропавших дворянских благ. Он наш идейный противник, коварный и жестокий, но в жизни — веселый, гибкий, острый на язык. Прекрасно говорит по-русски, знает нашу историю и литературу. Его конек — мало известный у нас Булгаков…

Дня за три до отъезда план работы с «Дряновым», как он теперь назывался в оперативной переписке, был утвержден у контрразведчиков и моего руководства. Естественно, все должно было проходить в строгой секретности, даже внутри нашей службы для связи мне давали условия в лондонской «точке». Частично для выполнения задания я мог открыться перед Виктором Сергеевичем — главой нашей группы на конгрессе.

Последнее напутствие со стороны Сергея выглядело несколько неожиданным.

— Ну, Максим-Бутаков, — назвал меня Сергей по школьному псевдониму и на «ты», — хочу обратить твое внимание на два важных момента. Первое: я убежден сам и убедил мое начальство доверить тебе это дело — ты разведчик с контрразведывательным опытом. Второе: не проколись, а действуй без кавалерийского наскока, как это бывало в разведшколе в силу твоей запальчивости… Нужно быть уверенным в себе, но без самомнения в свою непогрешимость. А запальчивость может быть только внешней, но контролируемой внутренним холодным огнем рассудка.

И тут Сергей сделал совсем невозможное для его внешне холодной натуры — он привлек меня к себе и на ухо прошептал: «Удачи тебе, моряк…»

Я был растроган и твердо решил «разбиться в лепешку», но не подвести никого: ни Власа, ни контрразведку, ни Сергея, ни самого себя.

В Лондоне я пробыл двадцать дней. Как считают англичане, в их столице за год бывает всего двадцать солнечных дней. Так вот именно эти дни пришлись на мое пребывание в этом историческом городе с мирового значения цивилизацией. Меня покорило все: старина улиц, ухоженные скверы, внушительная набережная Темзы. Я бродил по городу, посещал музеи и картинные галереи — Национальную, в Тауэре и Британский музей. Моей мечтой было увидеть картины мариниста Тернера, и я увидел их в Тейт-геллари.

Мне нравились пабы и таверны, где я не нашел ничего чопорного в простых людях Лондона. Доброжелательность — да. Достоинство — да. Немного снобизма с примесью гордости за правопорядок в стране и чувство свободы — да. Юмор — да, но только не пренебрежительное отношение к иностранцу. Я был в этой стране гостем и хорошо это чувствовал. Подобное чувство было мне знакомо по Москве, когда в сороковые и пятидесятые годы наша столица еще не стала одним «большим вокзалом» для приезжих.

В эти дни в вестибюле посольства меня встретил мой коллега по разведке, который работал под прикрытием именно по химической тематике.

— Максим, едем в таверну. Есть повод отметить кое-что… И немедленно.

Коллега выглядел типичным англичанином. За внешнее сходство с герцогом Эдинбургским, супругом королевы Елизаветы Второй, коллегу в совколонии звали «Дьюк». Когда он ехал в Лондон, то сменил фамилию: она была на английском языке слишком неблагозвучная, более того, звучала как площадное ругательство. Поэтому в фамилии заменили начальную букву с «Ф» на «Б».

— Давай выпьем пока хотя бы пива за мое новое офицерское звание «капитан», — начал коллега.

Мы чокнулись кружками. У него был светлый «лагер» — «дабл дайоманд», а у меня — густой и темный «тобби».

— Слушай, Дима, но ведь и у меня также есть повод угостить тебя. Этим же приказом, видимо, и мне присвоено очередное звание «капитан-лейтенант».

И мы снова подняли кружки за успех в делах разведки и личной военной карьере.

…Мои взаимоотношения в группе были нормальными, но один день мне запомнился. Старый профессор из нефтяного института обратился ко мне с вопросом:

— Скажите, вы какой факультет заканчивали в нашем институте? И когда?

— Нефтепереработки, профессор…

— Значит, вы диплом готовили на моей кафедре и, конечно, я у вас был консультантом?

— Да, конечно, — чувствуя подвох в вопросе, продолжал я беседу, лихорадочно думая, как выйти из щекотливого положения.

— Но я вас не помню… — глядя мне в глаза, молвил профессор. И развел руками. Старик торжествовал непонятную мне победу в своих домогательствах с вопросами ко мне.

Разговор происходил на улице, когда мы шли от гостиницы к посольству. Нужно было что-то предпринять: ведь моя легенда-биография была связана с учебой в нефтяном институте. О нем я знал кое-что от брата, который учился там в это время. Совпадение моей «учебы» в институте с профессорской консультацией было не в мою пользу. Пришлось играть «ва-банк».

— А я вас помню, профессор. Я ведь начинал учебу в Ленинграде, в горном институте, и только на четвертом курсе перевелся в Москву… Отец помог — он нефтяник.

Сомнительно посмотрев на меня, профессор как будто моим ответом удовлетворился. Но до конца нашего визита в Лондон я нет-нет да и ловил на себе его задумчивые и временами недоуменные взгляды.

Для меня же — это был урок-подсказка, как тщательно нужно готовить легенду-биографию на все возможные случаи жизни.

Программа пребывания в Англии состояла из двух частей и включала не только участие в работе конгресса, но и посещение выставки при нем, а также визиты в учебные заведения и крупные фирмы, ряд которых располагался вне пределов Лондона. Мы побывали на севере Англии в Ньюкасле — городе многих университетов, и вблизи от него на заводе биллингемского отделения крупнейшей химической корпорации «Кемикал индастриз». В самом Лондоне нас особо интересовал Лондонский университет — старейшее учебное заведение страны с отличной базой научных исследований.

Дрянов попал в наше поле зрения на третий день работы конгресса. Сделал он это классически просто и убедительно: наш ученый из АН СССР зачитал свой доклад, а Дрянов подошел к нему с вопросом, слово за слово — они разговорились и оказались у места, где сидела наша группа. Знакомство состоялось. С этого момента Дрянов фактически стал членом нашей группы. Его старенькая автомашина «Остин» стала неотъемлемой частью нашего быта в вопросе посещений памятных мест и магазинов, тем более что часть моих коллег не знали английского.

Именно он взялся организовать визит нашей группы в Лондонский университет, разбив ее на две части. В первой группе был и я. Чтобы привлечь его внимание к моей особе, я интересовался объемами финансовых вложений в отдельные виды научных работ и, как бы между прочим, процентным отчислением в фонд заработной платы. Дрянов внимательно наблюдал за мной и даже помогал получить по этому вопросу кое-какие печатные материалы. Передача таких материалов использовалась им для дополнительных контактов со мной.

Где-то на седьмой день нашего пребывания в Лондоне после первого визита в Лондонский университет Дрянов пригласил самых молодых членов нашей группы к себе домой на чашку кофе. Естественно, я там выпил и стал подробно расспрашивать Дрянова об особенностях оплаты труда и финансирования работ в науке, если такие работы ведет англичанин, индус или африканец. То есть на фоне якобы известной дискриминации в оплате я искал ответ на вопрос: а сколько заплатили бы русскому? На этом вечере присутствовал еще один англичанин-студент. Дрянов же полностью переключил свое внимание на меня.

После окончания работы конгресса английское правительство дало в честь участников прощальный прием, на котором Дрянов не отходил от меня. И мой шутливо поставленный вопрос о возможности работать русскому на знаменитой «Кемикал индастриз» не привел его в замешательство: Дрянов ответил твердым «да». Разговоры были не конкретными — то ли для меня лично, то ли для моей работы или для ГКНТ.

Операция «Дрянов» вступила в последнюю стадию: он увязал свое имя с корпорацией-гигантом; конечно, его никто не уполномочивал вести такие разговоры от имени «Кемикал индастриз», разве что английская контрразведка. Наступил момент его дискредитации в глазах спецслужбы.

Готовился наш визит на «Кемикал индастриз», и я попросил Виктора Сергеевича принять участие в игре по дискредитации «Дрянова», разъяснив ему его роль в этом деле. Виктор Сергеевич должен был затронуть вопрос о стажировках на корпорации наших ученых и специалистов.

Я исходил из того, что традиционные крупнейшие контракты на химическое оборудование и ноу-хау по линии нашего Минвнешторга эта корпорация имела в размере до нескольких сот миллионов фунтов стерлингов. Именно эта корпорация была нашим самым крупным партнером на английском рынке. Наши контакты с этой фирмой уходили корнями еще в двадцатые годы, не говоря уж о годах войны, когда к нам для фронта поступали по ленд-лизу взрывчатые вещества и боеприпасы с изделиями от корпорации. Мы были надежными партнерами.

Правление «Кемикал индастриз» дало обед в честь нашей делегации на конгрессе, на котором присутствовали четыре человека из нашей группы, представители торгпредства и посольства. В официальной части встречи Виктор Сергеевич подтвердил желание Академии наук, нефтяного вуза и Госкомитета по науке и технике обмениваться стажерами и специалистами. Одновременно он подчеркнул, что практика западных фирм и корпораций иметь в виду приглашение советских ученых и специалистов к себе на работу по частным контрактам не будет понята советской стороной.

— Плодотворное сотрудничество в течение нескольких десятилетий между вашей корпорацией и нашими внешнеторговыми организациями предусматривает правила честного партнерства, — говорил Виктор Сергеевич. — Поэтому нам непонятны попытки вашей корпорации вести через посредников переговоры о приглашении на работу частным образом наших специалистов…

Уже одно это выступление внесло беспокойство в среду деловых людей корпорации, и после обеда один из членов правления попросил Виктора Сергеевича прояснить ситуацию.

— Нам не совсем ясно, что вы имеете в виду, говоря: «пригласить русских специалистов на работу частным образом».

— Вопрос стоит серьезно потому, что без решения правительственных органов наши специалисты не могут принимать приглашения на работу по частным контрактам, — начал говорить Виктор Сергеевич. — Не следует обсуждать наши правила в этом отношении — это наше внутреннее дело…

— Конечно, мы понимаем особенности положения русских специалистов в вашей стране, — согласно кивнул собеседник.

А Виктор Сергеевич продолжал:

— Ваша корпорация может оказаться в щекотливом положении, так как, дав работу по частному контракту нашему специалисту, вы невольно станете пособником его несанкционированного отъезда на Запад. По нашим законам — это побег за рубеж.

Представитель решительно замотал головой и молвил:

— Разве есть конкретные примеры? Объясните.

— Есть. От имени вашей корпорации выступает Глеб Дворянов, студент Лондонского университета. Он систематически ведет работу в поисках рекрутов на работу в Англии. А это ставит в неловкое положение и вас и нас. Закулисная возня такого рода у нас не в почете. Говорю вам об этом в частной беседе…

Больше Дрянова рядом с нашими специалистами и учеными никто не видел. Ни в этот раз, ни позднее. Всесильная корпорация, сама часть правительства Англии, видимо, напрямую разрешила «вопрос о представительстве» этого студента-агента МИ-5. Назойливый агент исчез из поля зрения.

Итак, кажется, операция «Дрянов» удалась. Но нет-нет да и вспоминал я о ходе ее и анализировал правильность своих действий, особенно с точки зрения расшифровки меня. Но все, кажется, было чисто сработано: видимо, меня восприняли как молодого ученого, который первый раз выехал за рубеж. И получив лестное для него предложение работать в Англии, посоветовался с мудрым главой делегации… Кажется, чисто сработано.

По приезде из Англии я составил подробный отчет о поездке: впечатления от знакомства с агентурно-оперативной обстановкой, справки по объектам нашего интереса, среди которых были университеты в Лондоне и в Ньюкасле, а также о корпорации «Кемикал индастриз».

Главное, чем я гордился, — это обстоятельные справки на тех лиц-специалистов в области химии, с которыми встретился в это время. Среди них особое место предназначалось молодым специалистам и ученым.

Отчет я доложил замначотдела НТР Валентину Васильевичу — соратнику легендарного Власа. Валентин Васильевич, как я узнал после прихода в отдел, принадлежал к числу «чудаков-на-которых-мир-держится». Но это был «чудак» от разведки — умный, проницательный, профессионально грамотный для дела человек и доброжелательный по натуре. Он терпеть не мог ловкачей, неискренних людей и бездельников. Распознавал он их быстро и повышал контроль за ними и требовательность.

В то же время Валентин Васильевич не отрицал право на ошибку, особенно если она относилась на период становления молодого разведчика. Не особенно утруждающие себя работой так называемые чекисты мстили Валентину Васильевичу, распуская слухи «о его чудачествах». Но он был уважаем большинством из нас. А его «чудачества» на самом деле были нужными для дела разведки поисками путей решения разведзадач.

Прошло некоторое время, и я был вызван к Валентину Васильевичу. В его кабинете я застал незнакомого мне сотрудника приблизительно одних с ним лет.

— Знакомьтесь. Это Бодров — пытливый сотрудник, выезжал в короткие командировки в Бельгию и Англию. Это как раз тот, которого ты хочешь видеть в своей «точке» в Токио по линии НТР. Он специализируется по химии, артиллерист… Молодость? Ну, этот недостаток со временем проходит.

Я пожал руку худощавому, высокому и подтянутому человеку с изучающим собеседника взглядом. Это был руководитель токийской «точки», которая все чаще и чаще фигурировала в кругу сотрудников НТР, как имеющая прямые выходы на информацию американского происхождения.

Короткая беседа-смотрины привела к тому, что я получил приказ готовиться к уходу «под крышу» в Минвнешторг и затем выехать в Японию. Задание: наладить работу по добыванию информации по линии химических интересов НТР и в первую очередь из США. Для работы под прикрытием и за рубежом мне предстояло подготовить легенду-биографию, причем не только по документам, но и фактическую: «изобрести» для себя новую профессию. Естественно, я продолжил в легенде «нефтяное направление» — нефтепереработка стала основой новой профессии. Изучил и законспектировал три тома учебника по нефтепереработке — все эти крекинги, реформинги, платформинги… Разобрался в структуре Миннефтепрома, опирался на знания отца-нефтяника и брата-студента нефтяного института. Побывал со стажировкой на нефтеперерабатывающем заводе, на заводе производства спецмасел и автопокрышек, особое внимание обратил на пребывание в стенах НИИ, специализирующегося в области производства и переработки пластмасс — новой отрасли с перспективой.

Так, шаг за шагом, формировалось мое разведзадание: нефтепереработка, нефтехимия, смазки, синтетические каучуки и пластики, а из особых — химические отравляющие вещества. Последнее было логическим продолжением интересов Японии в этой области: в годы войны эта страна активно создавала и испытывала на людях ОВ и химбакоружие. А как сейчас? Ведь если знаешь вещество, то сможешь от него защититься? Вот это и надо было выяснить там, в стране.

Наконец документы прикрытия были готовы, и — о радость! — на основании положения о выезжающих за рубеж мне выделили комнату — первую свою собственную. Правда, там уже жили в двух, по десять метров каждая, пять человек. И мой сосед из разведки попросил уступить ему мою комнату, взамен же его подразделение обещало дать мне другую, не хуже. Случилось так, что я получил через него отдельную, хотя и крошечную квартиру вдали от центра, на берегу Москва-реки.

Это была типичная квартира в «хрущевском» доме — девятиэтажном, панельном. Якобы народ прозвал эти дома «хрущобами» от слов: «Хрущев», как инициатор массового дешевого строительства таких домов, и «трущоба» — самые худшие жилища во всех частях мира, населенные беднейшими слоями населения.

Но это было несправедливо: Никита Сергеевич дал людям жилье задолго до назначенного им самим времени построения коммунизма в нашей стране, то есть задолго до восьмидесятого года. Лично моя радость по получению этой квартиры была более чем искренней.

Через несколько дней мы въехали в квартиру — я, жена и трехлетняя дочка. В доме ничего не было, кроме детской кроватки и двух раскладушек. Приобретать мебель было поздно — приближался отъезд в Японию.

За несколько дней до отъезда во входную дверь квартиры был врезан замок от сейфа, который изготовил слесарь, специалист по сейфам с Лубянки. Этот умелец ремонтировал все сейфы в КГБ, тайно подрабатывая изготовлением сейфовых замков для частных лиц — сотрудников грозного ведомства. Рассказывали, что в прошлом он был один из последних «медвежатников», специалистов по взлому сейфов.

Легенда гласит, что однажды, еще в двадцатые годы, его привезли прямо из тюрьмы для вскрытия какого-то сложного замка в иностранном сейфе. Сделал он работу быстро и стал желанным специалистом, которого все чаще и чаще привозили в грозное ведомство госбезопасности. Наконец, всем надоело возить бывшего «медвежатника» на работу к чекистам и он был досрочно освобожден, проверен и взят в штат слесарей здания на Лубянке.

Высокоорганизованный мозг чекиста-разведчика — Леонида Романовича вычислил меня среди моих коллег и увлек на путь активного противостояния запретным санкциям КОКОМ, комиссии по контролю за поставками в Союз технологий и оборудования, запрещенных к ввозу.

Наступил странный для меня день. Казалось, я уже почти приготовился к выезду, точнее к переходу «под крышу» для стажировки в Минвнешторге, — и вдруг вызов к Власу.

В то время вызов рядового сотрудника к руководству не был чем-то необычным. Влас любил беседовать с теми, кто вел дела оперработников, работающих за рубежом. Смущало то, что Влас не озадачил меня заранее: какое дело следовало захватить с собой. Правда, одно уже второй день лежало у него.

В назначенное время я был у кабинета Власа — святая святых НТР. Короткое «войдите» впустило меня во вместилище разума, которое оживляло, направляло и материализовало работу НТР.

Кабинет был в меру просторен и удобен для работы: широкие окна, большой дубовый стол еще дореволюционной выделки с набором канцелярских «инструментов» для хорошо отлаженных действий, экономивших время и создающих комфорт его владельцу. Вдоль одной стены пространный книжный шкаф, в основном со справочной литературой. На стенах таблицы и графики со значками, понятными только посвященным. Хозяин кабинета — худощавый симпатичный человек с умным проницательным взором и доброжелательной улыбкой.

— Садись, Максим, — жестом показал на стул Влас, удивив меня столь простым обращением на «ты» и по имени, что было совсем не характерным для него. А он, словно подслушав мои мысли, добавил: — Тебя не шокирует мое «тыканье»? Уж очень серьезный будет у нас разговор, и, надеюсь, по душам…

В подобных ситуациях смущение совсем не свойственно мне, и я честно ответил, что озадачен, но значит, так удобнее. Даже попытался блеснуть эрудицией:

— На Руси даже князья говорили друг другу «ты», и Петр Первый так всех величал, а они его…

— Ну, мы с тобой не князья и не из когорты Петра, хотя тоже российского рода профессии, которой тоже есть чем гордиться… Расскажи-ка, как съездил в Лондон? В двух словах.

Глаза его излучали теплоту и светились живым интересом к собеседнику. Таким я его еще не видел. Обычно он был озабочен, и только здороваясь, улыбался короткой и доброй улыбкой. Зная его нетерпеливую конкретность в беседе, я приготовился коротко изложить суть вопроса.

Обрисовал впечатления от ознакомительной поездки в страну Туманного Альбиона, с жизнью которого я обстоятельно знакомился во время учебы в разведшколе. Осветил три вопроса: изучение города, заведение связей и обкатка английского языка. О выполнении задания по вопросам контрразведки говорить не стал, так как уже знал, что Влас в курсе дела.

Мой шеф одобрительно кивал, вопросов не задавал. Но я чувствовал, что не за этим он вызвал меня к себе. Что-то подсказывало мне о необычности встречи — уж очень изучающим был его взгляд, который как бы говорил: «А стоит ли начинать серьезный разговор?»

Видимо решившись, Влас начал беседу, последующая оценка которой повергла меня в смятение. Влас предупредил, что одним из условий беседы является: ни с кем нельзя советоваться по ее содержанию.

— Ты должен оставаться с мыслями о возможно принятом архиважном решении один на один на дни, месяцы, годы, если хочешь — десятилетия…

Наступила пауза, видимо короткая, а для меня она показалась вечностью. Ожидание становилось нетерпимым. Влас понял это и стал излагать суть вопроса, подойдя к нему с необычного края.

— Ты, видимо, знаешь, что я занимаюсь научно-технической разведкой со второй половины тридцатых годов? Нас тогда было три человека, сведенных в группу. Правда, и средства из числа агентуры у нас были немалые. Но как структура разведки, НТР лишь с середины пятидесятых заняла достойное место в нашем разведывательном Главке. Был создан отдел, сотрудниками которого мы с тобой сегодня являемся…

Невысокая, крепкая фигура прохаживающегося по кабинету временами вспыхивала облачком искрящихся седых волос, когда голова оказывалась против солнечного света, обильно льющегося в окна восьмого этажа нашего внушительного здания разведки.

Я был весь внимание. Но ни волнения, ни тревожности в общении с руководителем я не испытывал — атмосфера в кабинете была более чем доверительная. И создал ее в считанные минуты Чекист-Разведчик.

— …сейчас нас в отделе несколько десятков человек, — продолжал Влас, — чуть больше ста. Созданы «точки» в десятках стран мира с нашими сотрудниками по линии НТР. А эффективность? Удельный вес выполненных заданий, не говоря уж о качестве, на душу разведчика-энтээровца невелик… В чем же дело?

Он обращался ко мне с этим сложнейшим вопросом. К человеку, который чуть больше года назад пришел в отдел. Но отвечать было нужно и, как я понимал, конкретно. Интуиция подсказывала: высказываться придется собственными мыслями, свое мнение излагать. Что я и сделал:

— В Лондоне пришлось говорить по душам с товарищем из нашей группы «химия». Его время буквально растаскивается по различным мероприятиям организационного характера, в интересах «точки», конечно, но не НТР…

— Любопытно подмечено, — улыбнулся моей горячности Влас, — хотя и слишком категорично.

— Я понимаю, что работа по линии «точки» нужна и нужна — это ведь «для всех». Но как быть с концентрацией усилий на одном, главном участке?

— И что же делать? — подталкивал меня к откровенности Влас. — Ты же не только в Лондоне беседовал, но и с отпускниками здесь, в Москве?

— Они так же жалуются на нехватку времени из-за побочных дел, которые, как ни крути, а все же здорово дезорганизуют их работу по личному разведзаданию.

— Итак, как я понял, главное — время? Фактор времени? Использование его на основном направлении… Принцип главного временнóго и содержательного удара.

— А если — хорошо замаскированное прикрытие, ну, например, глубокое? — робко высказался я, думая о свободе действий моих коллег с позиции прикрытия и с широким использованием его в интересах дела.

— Глубокое? — хитро посмотрел на меня мой руководитель и собеседник. — С максимумом работы «по крыше»? И все усилия на одно, конкретное задание? В ярко очерченные сроки? Прикрытие — фактор в работе? Как фон и обеспечение ее на одном важнейшем направлении…

Влас буквально засыпал сам себя вопросами, а я стал понимать, что он проверяет мои мысли по этим положениям. Жестом, взглядом, живостью речи Влас выражал явное удовлетворение беседой. Таким я его никогда не видел и — увижу ли еще раз? Прошли еще несколько мгновений, и под тяжестью забот Влас угас, раскованность исчезла, уступив место голому рационализму. Передо мной был уже Влас, «застегнутый на все пуговицы».

— Ну, вот… Ты и сам почти сформулировал кредо твоей будущей жизни в разведке, нашей энтээровской, — и затем задумчиво добавил: — Может быть, это твоя оперативная судьба, трудная, но сверхинтересная… Предоставляется возможность проявить свои человеческие качества… Как-то ты воспользуешься такой возможностью?

И хотя я сам излагал предположения и слышал рассуждения Власа, увязать все в стройную систему, особенно в свете моей персоны, не мог, но интуитивно понимал, что Влас уже наметил мое использование в конкретном направлении — иначе зачем весь этот разговор столь двух разных по опыту сотрудников?

А дальше пошел разговор, который я рассматривал как прозорливость и доверие моего нового Учителя и Наставника, как я уже в ходе этой беседы про себя окрестил Чекиста-Разведчика. Он пытался в короткой беседе дать мне заряд оперативной направленности на всю будущую мою жизнь в разведке.

— Я ищу талантливых исполнителей для нашего общего дела… Кстати, ты читал перевод книги американского разведчика Ладисласа Фараго?

— Да. Конечно, в разведшколе изучал весьма тщательно, нас там книгами о чужой разведке не баловали…

— Изучал? И что же более всего обратило на себя внимание? Ну, например, в его оценке русской разведки, нашего разведчика?

Книгу я действительно штудировал основательно, делал выписки. Десяток копий ее перевода хранились в спецбиблиотеке под грифом «ДСП» — для служебного пользования. Это было издание «Академкниги» для узкого круга: партверхушки, госбезопасности, МИДа. Простому смертному литература о разведке, тем более вышедшая из-под пера супершпиона американца венгерского происхождения, была недоступна.

Мой собеседник ждал ответа.

— Он отзывается о наших разведчиках, как настроенных на командное руководство… Говорит, что они — догматики: «… они быстрее прекратят выполнение разведзадания, чем нарушат инструкцию Центра…»

— Верно, очень верно… Но Фараго заметил и еще одну существенную деталь во взаимоотношениях наших руководителей и исполнителей. К сожалению, после разгрома разведки в начале пятидесятых годов люди стали осторожничать. И если есть лазейка между делом и серьезным риском, предпочитают на риск не идти. Даже ради дела. Порой весьма серьезного и архиважного для страны. Это реалии сегодняшнего дня, и не учитывать их в настрое сотрудников нельзя.

— А как же работать?

— Вот поэтому мы и беседуем сегодня. Нужны неординарные исполнители. Самостоятельно мыслящие, способные синтезировать многие человеческие достоинства в единое целое. В «ядро» для пробивания стены эмбарго…

Влас задумчиво посмотрел на меня и улыбнулся той редчайшей улыбкой, которую я наблюдал только в этой беседе, на приватном уровне. Меня поразило то, что это была улыбка застенчивого человека, переживающего глубокое раздумье. Чувствовалось, что мой руководитель решал очень сложную задачу, видимо в которой отводилось место и мне.

— Давай так. Что бы ты делал, если бы был предоставлен сам себе при добыче образца, нужного нашим военным? Посоветоваться не с кем. Риск велик. Если дело сорвется, на карту поставлено пребывание в стране. Могут выдворить, а могут и посадить в тюрьму…

— Я пошел бы на риск. Конечно, взвесив все «за» и «против». Тщательно продумав узкие места.

— Рискнул бы?

— Конечно, если есть хотя бы несколько шансов — нужно действовать.

— А отъезд из страны? Провал? Личные планы? Угроза ареста? Наконец, суд…

— Ну, в нашей семье — это все на последнем месте. Это у нас от отца, у меня и брата. Для нас — и в первую, и во вторую, и в третью очередь — только дело, работа…

Влас взял в руки тонкую палочку и, чуть помедлив, передал ее мне.

— Это — к вопросу об оценке сотрудников для выполнения заданий особо значимого и острого характера. Для работы на перспективу, мне представляется, ты подходишь! — уже тверже добавил Влас.

Я хотел открыть папку, но Влас жестом остановил меня. Медленно, очень медленно, глядя в глаза, сказал:

— Есть одно главное стержневое качество в разведчике — это ответственность, переходящая в надежность. За годы работы с различными сотрудниками мне удалось «вывести формулу» — я ведь химик по профессии. Формулу четырех «О»…

Беседа принимала окраску высшей степени доверительности, на равных. Влас делился с молодым разведчиком сокровенным — «технологией» разведывательного успеха, обращаясь к моему личному «Я» как средству вовлечения в серьезную работу.

— Первое «О» — это ответственность! А остальные — это характеризующие ее составляющие: организованность, обстоятельность, обязательность.

— Таких моих коллег в отделе много… — начал я, готовясь перечислить их по именам.

— Много? Много хороших исполнителей, а истинно творческих натур? Без всепоглощающей мысли о собственном благополучии?

Теперь я начинал понимать, из каких еще слагаемых складывается надежность в разведке. Влас оживился. Он не сердился на меня за возражения и реплики. Наоборот — ему нужен был собеседник-оппонент, причем на равных.

— Если к этим «О» добавить еще такие качества, как творческий подход с огоньком к делу, то есть инициатива, активность, способность к инвариантным решениям… на самостоятельном уровне.

Я чувствовал, что меня не просто агитируют принять участие в чрезвычайно интересном деле, но Влас подводит к осознанию моей личной способности быть активным исполнителем — сознательным и самостоятельным.

А Влас продолжал:

— Немного увлеченности, немного авантюрного склада характера, романтизма, фантазии. Без последнего — ни одно дело невозможно разрешить с полной отдачей и эффективностью. Тем более в удовольствие самому себе… Как у Пушкина: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Фантазия — это откуда берется инвариантность решений. Правда, все в меру, достаточно строго сбалансировано…

— Вот «баланса» мне как раз и недостает, — вставил свое слово и я, намекая на строптивость и вспыльчивость характера.

— А умение управлять временем? А пытливость ума? А тяга к самообразованию? Я ведь знаю, как ты боролся в школе за аэроклуб, за победу на лыжне… А угроза быть хромым? — Влас явно радовался возражениям и теперь быстро перебирал аргументы в поддержку своей мысли.

Папку я все еще держал на коленях, и Влас обратил на нее внимание:

— Эти документы тщательно изучи в кабинете, но так, чтобы никто не видел их у тебя и даже не знал о факте их существования. В папке собраны сведения… о тебе. Из школы в Быково, из аэроклуба, школ военной контрразведки и разведки, из особого отдела на Севере… Ну и, конечно, из училища морского.

Видя, что это вызывает явное мое удивление, Влас откровенно поведал о своем запросе данных обо мне, моем характере из всех мест моей прошлой жизни. Как сказал он: «собрал сведения для „теневой“ характеристики», но не с точки зрения отрицательных черт, а информацию о живом человеке по определенной схеме, со всеми его добродетелями и недостатками.

— Что греха таить, наши официальные характеристики ориентированы на тех, кто их читает из высшего руководства в разведке, комитета госбезопасности и в партийных верхах. Живого человека там не отыщешь — все прилизано и выверено. Не человек, а механизм с конкретным набором колесиков и винтиков…

Влас явно возражал против установившейся в наших кадрах системе, которая в силу специфики работы в органах не могла даже намеком привнести что-либо отрицательное в характеристику. Вот и были мы все на бумаге, как штампованные солдатики, отличаясь только именами и еще кое-какими реквизитами.

А Влас продолжал, указывая на папочку с документами, которая меня здорово заинтересовала.

— Думаю, ты найдешь много интересного о себе. Редко кому в жизни удается посмотреть на себя в такое «зеркало». Отнесись к мнению этих разных людей по-мужски, а главное — как к возможности познать самого себя… Приспособить на пользу делу, которому ты сегодня служишь.

Чуть помолчав, Влас сформулировал, видимо, одну из основных мыслей сегодняшней беседы:

— Завтра ты окажешься в сложной обстановке, в условиях самостоятельных решений.

Влас остановился передо мной. Я поднялся. Старый и молодой чекисты смотрели друг на друга в глаза. Его взгляд вселял в меня уверенность и желание сделать в моей оперативной работе и всей жизни все как можно лучше. Что будет в моих силах и даже более того.

— Я верю в тебя, Максим…

Моя мысль отчаянно билась: только бы оправдать доверие! Но то, что я услышал потом, ввергло меня в изумление. И мысли об оправдании доверия просто перестали ко мне приходить — это чувство становилось моим вторым «я».

— Главное — вот в чем… С этого дня ты будешь негласным сотрудником Группы Разведчиков Активного Действия, — чеканя слова, произнес Влас, — сокращенно — ГРАД. Член этой группы имеет особые полномочия — самостоятельность действий. Действий в выборе средств и методов, способов и приемов в достижении цели. Разведцели, конечно.

Было от чего изумиться.

— Ты отобран для работы без какой-либо специальной поддержки. Будешь работать над разведзаданиями как все сотрудники отдела, сидящие «под крышей». В то же время — как секретный сотрудник ГРАДа. По линии ГРАДа — только над отдельными заданиями, особо важными и требующими быстрого выполнения.

Влас, чуть отступив от меня, проверил реакцию на его сообщение и, увидев мой жгучий интерес к излагаемому, продолжил просвещать меня в моем будущем качестве:

— Самая большая трудность и в то же время оперативная возможность — это автономность действий, без раскрытия кому-либо приемов их осуществления. Приемы — это твое личное «ноу-хау» накапливай его и совершенствуй. Приемы могут выходить за пределы общепринятых норм работы, даже в рамках разведки.

Далее Влас пояснил, что задание на работу по линии ГРАДа будет даваться условным сигналом, исполнение должно выглядеть как обычная оперативная работа. Но как «градовец» — с повышенной активностью, гибкостью, если нужно, риском.

— Перед кем я буду отчитываться? Кто подаст сигнал и примет результаты работы, обсуждение их?

— Ни перед кем. Это внешне будет рядовое задание. О спецзаданиях буду знать только я и начальник разведки. С ним твоя кандидатура предварительно согласована.

Я понял, что мое включение в группу было тщательно взвешено и решение принималось на высшем разведывательном уровне. Мысль о моем особом положении в разведке на секунду щекотнула мое самолюбие.

— …сигнал будет подаваться условным кодом, — продолжал Влас. — Твой номер — «Х-301», где «X» — группа «химия», то есть приоритет в постановке разведзадания по химической проблематике. «301»… Как ты думаешь, что означает это число?

И не давая мне опомниться, Влас расшифровал его:

— 301 — это три «0» и твой порядковый номер из занятых по линии химии в группе ГРАДа.

— Значит, я первый, кого зачислили в группу ГРАД? Кому доверили особые полномочия? — с волнением высказал я свои предположения.

— Как видишь, это так. И не жди особых наград, привилегий… Шумного, публичного в рамках службы признания. Главная привилегия — доверие и допуск к разведработе с особыми полномочиями. Это ли не высшая награда?

Влас завладел всем моим вниманием, переворачивая во мне все жилочки желаний и намерения работать. Мое безраздельное доверие к нему возрастало и как к человеку, и как к разведчику.

И я решился на сокровенное признание.

— По характеру я не безразличен к похвалам, но то, что мне предлагается!.. Доверие оправдаю. Буду хитер, ловок и осторожен, предельно логичен и продуманно рискован.

— Отлично. В папочке ты найдешь отзыв о твоих усилиях в области изучения нефтепереработки. Это когда ты готовил легенду для выезда на конгресс нефтехимиков в Лондон. Похвально! Вот и возьми этот принцип «обстоятельности» за эталон подхода к делу.

И Влас продолжил, видимо, вспоминая, как он узнал о моей работе над тремя томами учебника по нефтепереработке.

— Тысячи полторы страниц законспектировать — это ли не характеристика для человека, разведчика! Выполнял ты эту работу самостоятельно — и по срокам, и по объему. Сроки, причем, были сжатыми… Это мне импонирует в людях.

Своим поведением во время беседы Влас вселял в меня уверенность в способности быть членом ГРАДа. Он лучше, чем кто-либо другой, понимал сложность задачи. Но сделав ставку на человека, помогал ему проникнуться этой заботой о порученном деле, важностью права вести борьбу с всемогущим КОКОМ в одиночку.

Защищая меня, как оперработника и личность, Влас сказал об официальной стороне этого дела:

— В твоем личном деле будет специальный, всегда запечатанный конверт, доступ к которому ограничен: только начальник разведки и начальник НТР. В пакете будет находиться справка-мандат на особое поручение с указанием дополнительных, чрезвычайных прав при выполнении спецразведзаданий, самостоятельность в оценке обстановки, принятии решений и действиях.

Влас объяснил мне, что задания будут трудные и связаны они с деловыми людьми. Поэтому мне и было предложено работать «под крышей» Минвнешторга, и уже идет полноценная работа по выводу меня туда. Туда я уйду до конца года, причем в одно из ведущих внешнеторговых объединений, связанного со значительными объемами закупок химического оборудования и ноу-хау из интересующих разведку стран Европы и Японии.

— Ты не сможешь поделиться своими особыми правами или даже упомянуть о них ни с кем из начальников на всех уровнях. Но в экстремальных ситуациях можно обратиться ко мне либо к самому начальнику разведки.

— Что можно считать «экстремальным случаем»?

— Во-первых, провал операции «по твоей вине» — риск и провал, который лично для тебя грозит отлучением от активной разведработы или увольнение из разведки вообще. Во-вторых, угроза увольнения из органов госбезопасности из-за «превышения оперативных полномочий» при работе по заданию ГРАДа. Вовне это может выглядеть как нарушение плана и договоренности с руководством. Это, ты знаешь, руководство не любит… Именно в этом нас обвиняет Фараго. И, наконец, в-третьих, — наше судебное преследование в результате провала операции по заданию ГРАДа, о чем «судьи» не могут знать.

Влас помолчал и подчеркнул, что именно эти случаи могут быть основанием для обращения к нему:

— В первую очередь ко мне… Теперь иди.

Влас дал мне оперативное дело из нашей группы «химия», которое пролежало у него несколько дней, и сказал, что оно будет предлогом захода к нему и пребывания в его кабинете столь долгое время. Прощаясь, он еще раз подчеркнул, что права и обязанности должны соизмеряться со степенью риска.

— Оправданный риск, хорошо продуманный риск — это вершина оперативной работы. «Высший пилотаж» разведчика. Решение же идти на риск вырабатывается всем разведывательным и жизненным опытом.

Чуть помедлив, Влас добавил:

— Мы — не Джеймсы Бонды. Наша изворотливость — это умение действовать в рамках законов той страны, в которой тебе придется работать… Завтра, в среду, прошу к 16.00 возвратить папку назад. Жду, — неожиданно закончил Влас.

Выйдя из кабинета в тупиковой части коридора, я задержался, чтобы унять все же возникшее чувство волнения. Мой коллега-одногодок, проходя мимо, громким шепотом посочувствовал мне, видимо предполагая, что Влас дал мне нагоняй. Выдавал мой внешний вид — вид озадаченного человека. Чтобы не разочаровывать коллегу, я кивнул в знак согласия с ним. Мысли роились в моей голове…

В мире шла настоящая экономическая война. Воевали друг против друга не только идеологические противники, но и союзники. Американский военно-промышленный комплекс, создав барьер в виде КОКОМ, диктовал научному и техническому миру Земли, кому и сколько выделить технологий, особенно наукоемких, чтобы не иметь серьезных конкурентов в торговле американскому бизнесу. Речь шла и о торговле вооружением. Идеология идеологией, а бизнес есть бизнес.

KOKOM работала и против союзников США, а значит, это была брешь, в которую нам следовало устремиться, решая задачи ГРАДа. Не в лоб, так с территории третьих стран, тех же Японии, Англии, Франции, ФРГ…

Длинным коридором я шел к своему кабинету и думал о папке с отзывами обо мне. Подойдя к комнате — пристанищу группы «химия», я уже знал, что ознакомлюсь с ней, не вызывая подозрений, в нерабочее время.

В интересах дела мы часто приходили в отдел за час до начала рабочего дня, а то и за два. Этим я и воспользовался. На другой день, сразу после семи утра, я был в своем кабинете. На всякий случай навалил на стол оперативные дела и часть из них раскрыл. Среди них положил заветную папочку с содержимым, столь мне желаемым.

Быстро просмотрев документы в папочке, я был несколько удивлен подбором авторов отзывов. Из нашей Быковской железнодорожной школы отзывы начинались бумагой «Костыля» — завуча и учителя географии. Придя с фронта раненым, он ходил с палочкой, прихрамывая. Затем шли отзывы «Трех сестер» — литераторш, среди которых и отзыв моего «личного врага» — педагога с дореволюционным стажем. Именно она больше всего выступала против моего пребывания в аэроклубе. Отзыв «Моржа» — математика, военрука и даже «Раисы-крысы» — нашей художницы, с которой у меня на почве отношения к живописи возник затянувшийся конфликт. Завершались школьные отзывы мнением нашего спортсмена, руководителя ЮСШ — юношеской спортивной школы.

Школьные отзывы сводились к следующему. Очень энергичный, даже слишком. Способный к многоплановой работе, во всем ищет творческое начало. Чужд эгоцентризму. Претендует на лидерство, завоевывает его смекалкой, фантазией и умением аргументированно убеждать. «Костыль» писал: «…своей беспокойной натурой доставлял учителям школы много хлопот, а творческим подходом к общественной работе — гордость за оригинальные решения…» Он отмечал, что к празднованию 800-летия Москвы я самостоятельно разработал и изготовил макет Спасской башни Кремля и ворот древнего деревянного Кремля. Говорил, что был неизменным и активным участникам всех школьных мероприятий, бессменным редактором стенной газеты.

«Личный враг», которая за мое вступление в аэроклуб оставила меня на осеннюю переэкзаменовку по русскому языку, удивила меня и порадовала. Ее краткий отзыв говорил, что неординарность мышления заносила меня, но «жажда познания мира через книги вызывала уважение к характеру…» Ага, дорогая Мария Васильевна, у меня характер есть. Почти восьмидесятилетняя учительница признавала, что мне было свойственно неучебное видение героев книг с их человеческими чертами.

Коротко отозвался и наш любимый руководитель юношеской спортивной школы: «…волевой, надежен. Ни разу с лыжни не сошел…»

Подмеченные в школе черты характера подтверждались и дополнялись в отзывах из военно-морского училища. Боевые командиры — наши наставники разбирали по косточкам, взвешивая «за» и «против» в моем характере. Но в чем-то они сходились: человек чести, высокой работоспособности, артистичен, любитель живописи. Отмечалось, что знания многосторонние, в подтверждение чего приводился пример с регулярным чтением выходивших из печати томов Большой советской энциклопедии.

Мой наставник и первый преподаватель специальной чекистской дисциплины в школе, в военной контрразведке в Тбилиси, бывший сотрудник зловещего «Смерша», категорически доказывал, что в органы пришла неординарная личность. Говорил Леонид Степанович и о недостатках, особенно о разбросанности, но отмечал этот факт как «болезнь избытка энергии и трудностей становления бойкого характера».

Из особого отдела «моей» истребительной авиадивизии Северного флота пришло несколько отзывов, и среди них — от начальника, контр-адмирала, и моего школьного товарища, с которым мы были в аэроклубе, военно-морском училище и школе в Тбилиси. И адмирал, и школьный товарищ нажимали на одно качество — надежность в работе; спасибо им от души!

И, наконец, последние отзывы из разведшколы. Особенно важны для меня были замечания моего руководителя учебного отделения Бориса Николаевича — разведчика с довоенным стажем. Мой наставник разглядел во мне потенциальные свойства разведчика, которые вполне вписывались в «подаренные» мне Власом четыре «О».

Были и другие отзывы, но от незнакомых мне людей, которые характеризовали меня с чужих слов. Это была работа сотрудников «семерки», службы наружного наблюдения и установки в системе органов госбезопасности.

Все отзывы были густо обработаны знаменитым двухцветным карандашом Власа. Этот толстенный карандаш был грозой ловкачей и ленивых, которые все еще водились в нашей среде, постепенно вытесняемые в кадры и во вспомогательные службы разведки. К чему бы это двухцветье? Подумал-подумал и принял решение выписать столбиком на двух листочках все, что связано было с красными или синими пометками. Красные озаглавил: «учитывать и опираться при работе», а синие: «на контроль и исправление».

С папкой и этими двумя листочками я пожаловал на другой день в 16.00 к Власу.

— Изучил, разобрался? Обработал? А как?

Я молча передал два листочка и замер в ожидании «приговора». Реакция была более чем лаконичной.

— Хорошо. Но можно и я еще пройдусь карандашом?

И не дожидаясь моего согласия, он своим знаменитым карандашом в «красном» списке подчеркнул три слова: «творчество», «работоспособность», «быстрота исполнения». А в «синем»: «горячность» и «разбросанность».

— А теперь посмотри вот это. Этот документ вместе с отзывами и еще кое-какими бумагами пойдет в твое дело, в особый пакет…

Это была справка за тремя подписями: начальника разведки, Власа и моей. В бумаге говорилось:

Настоящим подтверждается, что оперуполномоченному капитан-лейтенанту Бодрову Максиму Алексеевичу /Х-301/ доверяется и поручается быть членом Группы Разведчиков Активного действия — ГРАД с особыми полномочиями в ранге чрезвычайных прав при выполнении специальных разведывательных заданий, а именно:

— самостоятельный анализ обстановки,

— самостоятельное принятие решений в выборе средств и методов разведывательной работы,

— самостоятельные действия в интересах разведывательных заданий.

Необходимую отчетность осуществлять в рамках общепринятых норм работы оперсостава разведки.

Права Бодрова М.А. защищены в соответствии с положением о секретной работе по спецзаданиям особой важности.

Содержание данного документа известно лицам: начальнику разведки, начальнику НТР или их преемникам.

Документ хранится в единственном экземпляре в личном деле Бодрова М.А. под грифом «особо важно» и подлежит вскрытию и ознакомлению только с указания вышеупомянутых лиц.

Срок хранения документа «вечно».

Я расписался под документом и поставил дату. Под напечатанными словами «согласен» уже стояла подпись Власа и дата.

Вверху документа в правом крайнем углу вместо обычных в таких случаях «совершенно секретно» значилось «особо важно» и «экземпляр единственный». А напротив, по горизонтали: «утверждаю», это для подписи начальника разведки.

Влас вернул мне листочки с его пометками и коротко благословил на многолетний труд. Крепкое рукопожатие скрепило наш секретный договор. Поражали в столь значимые для меня эти дни два обстоятельства: его глубокая вера в силы молодого разведчика и простота в общении. Не раз я думал, что большого дела человек должен быть и большой души. Чекист-Разведчик был прост как правда. Это я запомнил и взял на вооружение в арсенале общения как с нашими гражданами, так и с иностранцами. Было это непросто, но я старался.

Запомнилось еще одно — многословие растворяет главную мысль. Лаконизм стал с этого момента моей навязчивой идеей, если только ради дела не нужно было «пренебречь» этим положением при общении.

Когда Чекист-Разведчик предложил стать членом Группы Разведчиков Активного Действия, мне было двадцать восемь лет. Из них на воинской службе — десять и в органах — пять. Конечно, не только военно-морское училище и дела чекистские формировали меня со всеми плюсами и минусами. Как всякий человек, я жил по японской пословице: «посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу».

Я изучал литературу об этой замечательной стране, беседовал с теми моими коллегами, которые уже поработали там. Тщательно разбирался с делами, в которых содержались оперативные связи из числа японцев.

Наше химическое направление к моменту моего ухода «под крышу» и отъезда за рубеж возглавлял Николай Прокопьевич, фронтовик и бывалый разведчик, человек веселого нрава. Он любил нестандартные решения даже в такой области нашей работы, как присвоение псевдонимов оперативным связям, о которых писали мои коллеги из-за рубежа. Уважая шутку и подмечая юмористические стороны нашей повседневной жизни, Николай Прокопьевич превращал поиск звучного псевдонима в своеобразное соревнование между сотрудниками-«химиками». Мы по нескольку раз предлагали ему имена-клички, а он все шутил:

— Что, химики-лирики, иссяк родник фантазии? — Он ожидал, чтобы кличка «стреляла» своим звучным и коротким именем.

Настала пора придумывать мне псевдоним к собственному личному делу. Николай Прокопьевич развернулся тут вовсю — пять-шесть псевдонимов ему не понравились, и он требовал еще и еще, говоря, что псевдоним личного дела — это на всю оперативную жизнь. Он был прав в том, что легкие решения даже в этом вопросе не делают чести сотруднику. Шутка здесь — лишь возможность начать оперативную работу с хорошо продуманной формы собственного дела, которое будет в руках десятков людей, причем многие годы.

Псевдоним?! Казалось, очень просто: берешь отчество матери или отца, брата жены и так далее… Уже первая попытка упростить процедуру поиска псевдонима потерпела неудачу.

— Не смеши меня, дорогой, — удивленно воскликнул мой шеф, — это я уже слышал сто раз! Где фантазия? Где полет мысли? Где молодое видение проблемы?

С псевдонимом «Григорьев» мне явно не повезло, и совет старшего товарища взять его от имени моего дяди-журналиста не помог. Шеф в считанные секунды убедил меня в моей неправоте. Спасение было найдено среди звучных имен, окружающих самого шефа. Мы узнали, что он родом из старинного русского городка, и его название я предложил после нескольких неудачных попыток получить согласие на псевдоним. Конечно, это всё были шутки, но они оживляли наши будни и вносили юмористический накал в повседневность.

При очередном докладе я вскользь сказал Николаю Прокопьевичу, что хотел бы предложить очередной псевдоним, да раздумал. Но шеф уже насторожился:

— Какой? Выкладывай…

— Трубеж.

— И чем же он не нравится тебе?

— Похоже на собачью кличку.

— Э, дорогой… Зато никогда и ни у кого не будет такого звучного псевдонима. Одобряю!

Конечно не будет, подумал я: не так много начальников вышло из этого городка, тем более в НТР. Я вздохнул с облегчением, хотя и сожалел, что шутка уже закончилась — ведь мы несколько дней жили этой веселостью нашего шефа, которого глубоко уважали за настоящий профессионализм и пытливость души даже в малом.

В среде разведчиков официальное правило гласило: вместе не собираться, ресторанных застолий избегать. Но это официально, а в жизни? В жизни — наоборот. Такова уж жизнь разведчика: лед и пламень — конспирация и ее отсутствие.

В кругу нашей группы «химия» было решено, что мой отъезд я отмечу в ресторане, в крайнем случае в хорошем кафе. Другое правило гласило: нужно согласие начальства. С одной стороны — начальник желанный гость, а с другой — не подвести бы начальство, то есть Николая Прокопьевича.

В надежде, что мой шеф возьмет грех разрешения на себя, я отправился в его кабинет.

— И слышать не хочу, и знать ничего не знаю! — замахал руками темпераментный шеф.

Я расстроенно молчал.

— А когда это будет?

Я назвал дату.

— Нет, нет и нет! А где это будет? — быстро спросил Николай Прокопьевич.

Я пояснил.

— Нет, нет и нет… А во сколько?

Я сообщил время.

— Нет, нет, нет…

С тем я и ушел. Рассказал коллегам о разговоре, и мы решили, что прощальный ужин проведем без шефа. О, как мы ошибались, но не разочаровались!

Ровно в назначенное время сияющий шеф вошел в кабинет, где собралась наша компания. Не спрашивая разрешения, он взял руководство застольем в свои руки и показал образец тамады, с ролью которого блестяще справился.

За пару дней до отъезда, но уже в узком кругу, я отметил свое отбытие в Страну восходящего солнца дома, на новой квартире. Вместо стола у нас была снятая с петель дверь, которую мы поместили на уложенные чемоданы.

Уeзжaл я в эту далекую и тревожно-манящую страну с неспокойным сердцем: почему-то в голову лезли мысли o моем бывшем школьном товарище Борисе-Угре и о заданиях по скрытому ото всех взоров ГРАДу. Одно радовало: неизвестность — это, как и добрая шутка-экспромт, моя стихия. Справлюсь ли только с новыми заботами и заданиями?..

Из Москвы на Японские острова было два пути. До Хабаровска — самолетом, это десять часов. Затем — поездом до Находки, еще сутки, и пароходом до Иокогамы, это еще двое суток. А уж от этого японского порта до Токио — рукой подать, часа за полтора на автомашине. Другой маршрут — Ташкент — Дели — Бангкок — Гонконг — Токио. Быстро и ново. Мы выбрали «незнакомый» маршрут.

В Дели была ночевка в местной гостинице, с мириадами звезд на бескрайнем восточном небе. Все бы ничего, но к утру мы обнаружили, что дочка, трехлетняя Иринка, вся горит, видимо простудилась. В момент вылета в Москве было градусов 10 мороза и мела поземка, а в Индии — жарковато и духота. В Дели мы меняли нашего трудягу «Ту-104» на комфортабельный «Боинг-707» и решили рейс не откладывать.

В салоне «Боинга» прохладно, Иринка спит, и кажется — ей лучше. Неприветливо встретил Бангкок: нам, как советским людям, не дали войти в помещение аэропорта, где все пассажиры отдыхали часа полтора. На стоянке кондиционер в «Боинге» был отключен, и жара достигла градусов в пятьдесят.

Прибыли в Гонконг — ситуация та же. Даже просьба врача войти в положение больного ребенка не дала результатов. К жаре добавилась влажность. Мы были идейные враги из другого мира, и инструкции охраннику четко определяли, как вести себя с людьми из-за «железного занавеса».

Посадочная полоса, на которой стоял наш авиалайнер, выдавалась в море далеко-далеко. Фактически при полном безветрии влажность достигала уровня русской бани. Стюардессы оставили нам кучу салфеток и ведерко со льдом. Иринка тянулась ко льду, но это ей строго возбранялось. Охранник сжалился, видя нашу больную дочку, с которой Нина сидела поближе к выходу. Он разрешил ей и дочке выйти на трап самолета, где было все же больше воздуха. Мне он указал на кресло и произнес глубокомысленно: «ноу» — то есть нельзя.

То ли время пришло, то ли парилка в самолете помогла, но к моменту приземления в аэропорту Ханеда в Токио наша дочурка пришла в себя и даже попросила поесть. Что-что, а аппетит у нее всегда был отменный, о чем говорила ее более чем пухленькая фигурка.

Еще в самолете мне думалось о превратностях судьбы человека. Шел шестьдесят третий год, а мне тридцатый. Убаюкивающий гул двигателей настраивал на размышления. В суете подготовки к отъезду задумываться было некогда. Теперь — другое дело. Есть время и желание осмыслить прошлое — далекое и недавнее, подумать и о будущем.

Как при запущенной в обратную сторону ленте в киноаппарате, я всматривался в быстроменяющиеся вехи жизни: приход в НТР и первый визит в Англию, а еще ранее — разведшкола, перед учебой в которой были Особый отдел Северного флота и школа военных контрразведчиков. А вот «кадры» из военно-морского училища и аэроклуба в Подмосковье…

Память скользила по этим вехам, но все чаще и чаще высвечивались два тревожащих меня момента: работа в Токио и… вероятность появления Угря — моего бывшего школьного товарища. С ним меня судьба сводила в бытность учебы в морском училище (там он чуть не застрелил меня), в контрразведывательной и разведывательной школах, на работе на Севере. Все говорило о том, что Угорь принадлежал к какой-то западной спецслужбе, но четырежды ускользал от наших органов госбезопасности при более чем странных обстоятельствах. Тревожила регулярность появления его в моем поле зрения.

Чем ближе мы были к Стране восходящего солнца, тем чаще мысли задерживались на этом островном государстве.

Какая она, Япония? Конечно, я познакомился заочно с этой уникальной страной, беседовал с коллегами, побывавшими там. И все же? Почему ее называют «загадочной», что это за «восточное чудо»? Как уживаются три религии и влияют на образ жизни и всех сторон их бытия?

Шаг за шагом это все стало познаваться мною изо дня в день. И столь глубоко проникло в мою душу, что в чем-то изменило мое представление об общении человека с внешним миром, миром живой и «мертвой» природы.

Знакомство с оперативной обстановкой в Токио началось буквально у трапа самолета: всех пассажиров «обстреляли» вспышки фотографирующих — то ли родственников, то ли журналистов, то ли спецслужб.

Встречающие меня коллеги нашу семью не узнали. Как говорили они потом, их смутила Нина в ее полупальто западного образца — мой подарок из Туманного Альбиона. И только одежда дочери явно московского пошива позволила им уверовать, что мы из России.

Во время посадки в торгпредскую автомашину один из встречавших обратил мое внимание на скрытное фотографирование.

— Ну вот, набросились «коллеги», — намекнул он на наружку. Илья, так же как и я сотрудник НТР, заявил безапелляционно: — Теперь в их задачу входит сфотографировать тебя голым, со всеми приметами на теле. Так что жди их в турецкой бане…

Илья засмеялся, и неспроста. Как позднее я узнал, людям из совколонии в турецкие бани ходить запрещено. Причина? Сервис по обработке мужского тела на турецкий лад обеспечивали японки. Пройдя десяток собеседований по линии партийной, профсоюзной, служебной и так далее, наш человек не заслуживал доверия предстать перед очами японской банщицы, которая, конечно, в числе всех остальных своих напарниц была завербована злыми дядями из кэмпэйтай — японской тайной политической полиции.

Широкая, открытая дорога из аэропорта вскоре сменилась обычной токийской улицей, запруженной автомашинами и пешеходами, для которых часто не было даже тротуара. Рядом с современными зданиями, эдакими мини-небоскребами, соседствовали лавчонки с рыбой и зеленью, фруктами и овощами. Все это было выставлено прямо под колеса автомашин. Теснота подчеркивалась еще и множеством полотнищ, на которых яркими красками кричали иероглифы.

Мы проехали мимо крохотного храма, утопавшего в зелени платанов.

— Смотри справа. Это — Ноги-дзака. Храм Ноги. Вместо адреса торгпредства будешь называть просто: «Ноги-дзака», и тебя привезут таксисты куда надо, — наставлял Илья, еще много дней щедро опекавший меня в вопросах освоения города.

Мы выехали на более широкую улицу. Справа показалось маленькое приземистое здание с названием «Волга», правда на английском языке.

— Вот мы и дома, — молвил Илья, заруливая в ворота, что были рядом с рестораном.

Мы оказались в маленьком дворике, засыпанным крупной галькой. Слева — гараж на два автомобиля, справа — крыльцо в какое-то помещение, примыкавшее к ресторану, но через крохотный забор. По периметру дворика — несколько «фонарей» — каких-то ритуальных столбиков в виде фонаря на верхушке. И лишь в глубине — главный вход в здание с табличкой на русском и японском языках: «Торговое представительство СССР в Японии».

Илья громко прочитал по-японски:

— Сурэн цусё дайхёбу.

— Ты знаешь по-японски? — спросил я Илью.

— Посидишь на телефоне, тоже заучишь с десяток фраз. Это так звучит название нашей конторы на наречии аборигенов Токио, — весело закончил подтрунивание надо мной Илья.

Прежде чем отбыть в Японию, я прошел короткую стажировку в Минвнешторге, в импортном торговом объединении «Химмашимпорт», закупавшим за рубежом процессы и оборудование для нужд нефтехимии и химии, переработки пластмасс и даже бумагоделания.

По существующим правилам, я должен был представиться главе «ХМИ», которое закупало в то время за рубежом товаров на общую сумму в два миллиарда инвалютных рублей. Возглавлял это крупное объединение знаменитый в кругу внешнеторговцев и среди зарубежных бизнесменов Влад Андреевич Кланцев. Он имел несколько орденов Ленина, первый из которых получил во время войны, будучи торгпредом в Англии.

Вручал ему орден, высшую награду страны, Микоян — соратник и друг Сталина. За что? За коммерческую смекалку и простую человеческую смелость: он подписал контракт с союзниками по антигитлеровской коалиции на оружие и боеприпасы, которые морским путем перевозились в Мурманск. Это было соглашение по ленд-лизу между СССР и США с Англией. В нашу воюющую страну шли из-за моря танки, самолеты, пушки, винтовки, взрывчатые вещества.

Кланцев провел переговоры с союзниками и добился значительной скидки, процентов на десять. На эту сумму он сделал дополнительные закупки оружия. Речь шла о десятках миллионов долларов — объем поставок значительно вырос.

Отличался Влад, под стать своему имени, характером полного владельца «своим» объединением. Здесь он был и царь, и бог, и последняя инстанция. Собственно, именно эта его волюнтаристская черта низвела его с «трона» председателя объединения до простого консультанта при министре. А жаль — человек он был хотя и властный, но весьма дельный. Безапелляционным и решительным торговцем он был от бога. Ему не решались перечить советские и зарубежные бизнесмены — столь был высок его авторитет как специалиста по внешней торговле.

И вот к этому «Бизону» (кличка Кланцева во Внешторге) я шел на прием, предварительно согласовав встречу с ним по телефону.

— Влад Андреевич, — начал я, не получив приглашения присесть, — еду в Токио и буду вашим представителем.

— Моим? Кто? Ты?! — громыхнул басом Кланцев, коренастый и квадратный в фигуре человек, ростом ниже среднего, с крепко посаженной на массивные плечи головой. — Не смеши меня, пожалуйста. Это — торговля! Тор-гов-ля. А не прогулка по Японии в экскурсионных целях.

Я молчал, видя гневное лицо «аса» — ветерана внешней торговли. Смотрел на него во все глаза и видел, что он действительно матерый «бизон»: и внешне, и в деле. Ведь он был прав — три недели стажировки?! Все это, конечно, несерьезно. Мое молчание распаляло его еще больше.

— О чем ваши там думают? Посылают птенца без знаний азов торговли. Ты хотя бы знаешь различие между СИФ и ФОБ? — ткнул в меня волосатым пальцем Кланцев.

Я знал и кивнул. И это немного успокоило ветерана.

— Иди уж… с богом… Если сможешь — работай. Но не бери на себя слишком много — тебе еще учиться и учиться делам торговым.

И в этом он был прав — я начинал с нулевого опыта. Но уже тогда моим девизом стало: «Дорогу осилит идущий!» И я начал учиться. Фактически с Японии и до самого ухода из Внешторга через двадцать лет.

В стране победившего социализма разворачивалась грандиозная кампания под звучным названием «Большая химия». Кроме строительства собственными силами, закупались десятки заводов за рубежом. Приобретались образцы новой техники серии «эмбарго» — категории, запрещающей поставки в Союз и страны соцлагеря согласно спискам КОКОМ, Комиссии по контролю за поставками оборудования в страны Восточного блока. КОКОМ — это было детище США, вовлекших в свои сети десятки западных стран. Все, что относилось к категории «эмбарго» — ноу-хау, оборудование, машины, — было под опекой нашей научно-технической разведки. Именно к нам, в НТР, обращались ведомства за помощью в добывании секретов Запада, если купить официально было невозможно.

Одним из разведзаданий по работе в Японии было получение закрытой информации о ядохимикатах, производимых в стране по американским лицензиям. В обычной жизни — это пестициды и гербициды, инсектициды и фунгициды, то есть яды против растений-сорняков и насекомых. В концентрированном же виде — это боевые отравляющие вещества, ОВ. Знать о них все, уметь производить и защищаться от них — таковы были интересы специалистов из военного ведомства и оборонной промышленности нашей страны. Раз ОВ — значит, американцы нам ноу-хау на эти химикаты не продавали. Значит, это было поле деятельности нашей НТР.

Через несколько месяцев пребывания в стране мне удалось установить полезный контакт с японским инженером, которого я назвал в спецпереписке «Пест». Его компания работала по контракту с американскими «Даукем» и «Юникарб». Эти корпорации, акулы в мире химии, имели тесные связи с военными США и были главными поставщиками ядохимикатов фермерам Америки. Время от времени в американской прессе появлялись статьи о работе этих корпораций над ОВ в интересах Пентагона, а после вьетнамской войны они фигурировали в отчетах общественных организаций в качестве поставщиков вооруженным силам США ОВ новых поколений.

Как сотрудник НТР, я был в курсе тематических работ над ОВ этих двух корпораций и имел конкретное задание по добыванию их секретов. Зная о деловой заинтересованности Песта в контактах с торгпредством, я решил начать с ним полуофициальную работу в направлении ядохимикатов. Как-то спросил его:

— Вы располагаете отчетами американской стороны об использовании ядохимикатов. Изучаю эту проблему и готовлю обзор по теме. Вы ведь знаете, что в нашей стране идет «Большая химия»?

— Кое-что, думаю, смогу подобрать для вас, Бодров-сан.

Чуть позднее Пест передал мне секретный доклад, подготовленный несколькими ведомствами США для президента Кеннеди. Этот доклад при закрытых дверях слушался на Капитолийском холме в Вашингтоне и касался вопроса сельского хозяйства. Сенатская комиссия, на основе представленных в докладе данных, сделала заключение, что, с одной стороны, «химические удобрения и пестициды избавляют фермеров Америки от изнурительного труда», а с другой — «это потери, связанные с загрязнением окружающей среды. Поля залиты удобрениями, пестицидами и гербицидами и, по мнению Агентства по охране окружающей среды, являются основным источником загрязнения грунтовых вод, которые насыщены нитратами». Фермеры открыто жалуются на высокую заболеваемость среди сельского населения. Сообщались статистические данные о новом уровне смертности и снижении долголетия.

В выводах отмечалось, что дальнейшее применение в сельском хозяйстве Америки ядохимикатов таит в себе смертельную опасность для населения страны, в частности для национального генофонда, и приведет к трагическим последствиям в снижении долголетия нации.

Мало того, Пест рассказал, что после ознакомления с докладом сенатская комиссия предложила изъять из списков эмбарго для России ноу-хау и оборудование по производству ядохимикатов. Америка в лице своих политиков продолжила курс на истребление русского народа, цинично определившийся еще в бытность сенаторства Трумэна, первого послевоенного президента США.

Этот сенатор в июне 1941 года, после нападения Германии на Советский Союз, заявил: «…если мы увидим, что побеждает Германия, мы должны помогать России. Если побеждает Россия, мы должны помогать Германии, и пусть они убивают друг друга».

Мне нужно было акцентировать внимание начальника НТР и, через него, начальника разведки по линии ГРАДа в отношении «доклада Кеннеди» и изменения курса со стороны американцев — снятия запретов на эмбарго в отношении ядохимикатов.

— Юрий Иванович, — обратился я лично к резиденту, — этот доклад нужно передать в компетентные руки. Мы разворачиваем «Большую химию», в программе которой значительное место отводится ядохимикатам как средствам повышения производства сельскохозяйственной продукции. В докладе говорится о пагубном влиянии ядохимикатов на судьбу нации Америки.

— Понимаю, нас ожидает то же самое?

— Прошу вас направить этот доклад и вот эту записку о регулировании эмбарго в отношении ядохимикатов непосредственно начальнику НТР. Он оставил мне это задание и просил лично уведомлять его, если доклад удастся добыть.

Я лукавил, но делал это в интересах ГРАДа.

Резидент направил доклад начальнику НТР. Позднее я узнал, что «доклад Кеннеди» попал на стол к тогдашнему министру сельского хозяйства и вызвал его сильное раздражение. Он даже пытался обвинить руководство разведки «в панических настроениях при решении грандиозной задачи по преобразованию сельского хозяйства в нашей стране, строящей коммунизм». Именно тот коммунизм, который обещал нам Никита Сергеевич Хрущев к восьмидесятому году.

Хорош «коммунизм» с подпорченным генофондом! Но в Союзе было принято решение о закупке за рубежом заводов по производству ядохимикатов. В последующие десятилетия миллионы тонн этих ядов отравили землю и воду целых регионов нашей, моей Родины.

Посылая «доклад Кеннеди» в Москву, я верил и гордился, что разведка предупреждает. В тридцать лет нельзя быть столь наивным, но хотелось верить, что «частица Родины — все мы», каждый на своем посту. «Пост номер один» на вершинах власти оказался не на своей высоте.

В девяностые годы я с горечью узнал, что загрязненная земля и воды Молдавии, где развернул работу завод-гигант по производству ядохимикатов и удобрений, были приравнены к ущербу, нанесенному катастрофой на Чернобыльской атомной станции.

Да, прав был американский профессиональный разведчик Фараго, говоря, что добыча информации не всегда трудна, а вот реализация ее — как правило, трудна.

Жизнь в Токио шла своим чередом, работа тоже. Лицо Токио — это не здания, как, например, в европейских странах. Это прежде всего люди. Токио волнует, поражает и удручает, в первую очередь, как самое большое в мире скопление человеческих существ. Мне предстояло работать здесь не один год, и я стал искать положительные стороны жизни в этом городе-гиганте, прозванным мною про себя «Муравейником».

В этом прозвище не было ничего обидного. Четкость, с которой функционировал город, была сродни муравьиному обществу. Мне нужно было совместить мои разведывательные функции с функциями моих потенциальных источников информации. Я чувствовал себя муравьем, стоящим у основания «египетской пирамиды», на вершине которой находились интересующие меня специалисты с нужной нам информацией.

А пока я взирал на город с четырнадцатимиллионным населением, границы которого терялись за горизонтом, и взгляд тщетно искал в его панораме знакомые точки опоры — архитектурные доминанты, формировавшие городской пейзаж. Кроме Токийской башни — копии Эйфелевой, но более стройной, таких доминант не было. Знаменитое здание корпорации «Мицуи» в тридцать шесть этажей еще не начинало строиться.

На третьем этаже посольства в помещении резидентуры меня окликнул заместитель резидента:

— Трубеж, — назвал он меня по оперативному псевдониму, — там для тебя расписана шифртелеграмма. Срочная.

Я взял бланк шифровки: «Срочно, до конца месяца, разобраться с возможностью изготовления автопокрышек из полиуретана, особенно в возможности их промышленного изготовления…»

Уезжая в Японию, я уже знал, что группа специалистов Миннефтехимпрома побывала в этой стране и на фирме, которая пытается разработать процесс производства полиуретановых покрышек, стойких к жаре и холоду, а главное — износостойких. Я видел такую покрышку в витрине штаб-квартиры фирмы «Стоун бридж» на Гиндзе.

И не улица, а целый квартал, ну как Сохо в Лондоне. Здесь главные универмаги и скопище увеселительных заведений: кабаре, шоу, кино… Здесь лучшие, а значит дорогие, рестораны в японском, китайском, европейском стиле. И кругом — реклама, реклама, реклама… Но реклама — вечером, а днем Гиндза производит впечатление, что она не достроена, как бы в строительных лесах, из-за стальных стоек и труб, проводов, опоясывающих рекламные щиты.

И вот на этой знаменитой Гиндзе мне предстояло найти путь для изучения проблемы автопокрышки из полиуретана. Что-то смущало меня в этой покрышке — все лучшие качества в одной покрышке. Это настораживало. Инженерное образование морского артиллериста подсказывало мне, что любая универсальность таит в себе издержки компромиссных решений, тем самым понижая надежность изделия в целом.

Но делегация специалистов была компетентной, и от разведки требовалось подтвердить или опровергнуть их мнение. Хотя в шифровке об этом не говорилось, но именно так я понимал задание. Видимо, не так уж единодушны были специалисты в составе делегации в отношении очередного японского «чуда».

Несколько раз побывал я вблизи главной конторы фирмы «Исибаси», что в переводе на английский означает «Стоун бридж». Было известно, что глава фирмы, меценат от искусства, готовил в это время большую выставку картин Пабло Пикассо. Он имел собственную галерею в стенах штаб-квартиры, которая была открыта для свободного посещения.

Я посетил галерею и провел там почти три часа, чем удивил служащих-охранников. Они, видимо, доложили своему шефу о странном гейджине-иностранце, одиноко блуждающем среди полотен французских импрессионистов и английских реалистов. Глава фирмы решил сам разобраться в мотивах глубокого интереса иностранца к его картинам. Он появился в галерее, и при знакомстве я узнал, что его зовут Исибаси. Это меня якобы удивило, что было приятно воспринято моим новым знакомым.

Конечно, о фирме я уже знал достаточно, предварительно изучив справочную литературу, кое-что узнал о ней еще в Центре, при подготовке к выезду. Беседуя с Исибаси, от картин мы перешли к вопросам производства из синтетических каучуков и изделий из них. На меня работала «крыша», и я получил приглашение посетить завод фирмы, что находился вблизи Токио и где как раз велись последние испытания по созданию полиуретановых автопокрышек. Причем полигонные.

После обхода завода президент дал традиционный ужин в китайском ресторане. Я «случайно» оказался за столом рядом с главным инженером завода. Этот японец уже проводил переговоры с американскими бизнесменами, проявлявшими интерес к оригинальной покрышке. Удалось выяснить, что существуют только экспериментальные образцы, испытания в полевых условиях — неутешительные пока, усовершенствование шины ожидается в ближайшие четыре-пять лет. Японец сказал также, что пришлось преодолевать скептицизм к возможности создания высококачественной универсальной автопокрышки из полиуретана. Мнение японцев: нужно продолжать работы.

В Центр пошла шифровка о состоянии дел с покрышкой, перспективах ее создания на коммерческом уровне и мнении американцев. Хватило этих сведений или нет, но и по сей день автопокрышки из полиуретана на рынке не появились.

Еще в бытность моей работы в отделе НТР из токийской точки пришло письмо о разработке с целью привлечения к сотрудничеству японского бизнесмена, названного в оперативной переписке «Панычем» — уж таким важным он был. От него уже шла информация по каучукам для низких температур. По приезде в Токио я принял его на связь и стал регулярно встречаться, получал документальные материалы и выплачивал ему суммы в размере его ежемесячного заработка.

Паныч обладал жилкой западного бизнесмена с незатейливым девизом: «товар — деньги». Конечно, договоренность — превыше всего, но только что-то настораживало меня в его отношениях с нами. С точки зрения «делячества», что ли, столь не свойственного японской душе, хотя бы внешне.

Мы обычно встречались в японских ресторанах, которых множество в пригородах столицы. Расположившись на татами, мы могли беседовать, наслаждаясь японской кухней, особенно рыбными блюдами — суси, темпурой и сасими. И конечно, горячим саке — рисовой водкой. По правилам таких мест каждого из нас обслуживала женщина, которая могла вести светские разговоры. Но это нам не требовалось, да и японского я не знал, и женщины сидели где-то вблизи, разговаривая между собой и изредка подливая нам саке в крошечные фарфоровые плоские чашечки граммов на двадцать.

Это были первые мои шаги в оперативном плане на японской земле. И мне нужен был человек, которому я мог бы доверять и получать от него не только материалы, но и сведения на людей. Точнее, на тех из них, которые имели бы выход на интересующие меня фирмы с их секретами.

Паныч был пока единственным, с кем я мог доверительно говорить о конспирации и секретности вообще. Наш уровень отношений позволял это. Нужно было перейти рубеж и расспрашивать его о специалистах, связанных с ядами, ядохимикатами. Паныч был химиком, и, как мне представлялось, среди его знакомых по учебе и работе должны были встречаться те, кто работал с ядохимикатами или даже напрямую с отравляющими веществами.

Еще в Центре я наметил круг японских фирм, которые могли взяться за подобную тематику по заданию японского военного ведомства. Там был отдел, занимавшийся вопросами защиты от химбакоружия. Было известно, что в строгом секрете это ведомство собирает сведения о прошлых работах японских военных в довоенные и военные годы по проблеме ХБО, которое в годы прошедшей войны японская военщина использовала против народов Юго-Восточной Азии. Видимо, не очень надеясь на «атомный зонтик» со стороны своего послевоенного друга — США, японцы искали путь к созданию собственных вооружений на уровне оружия массового поражения. ХБО — это был наиболее дешевый и скрытный способ его заиметь.

О желании Паныча увеличить свой доход мне подсказал случай. При передаче денег я неверно подсчитал сумму, и это мой подопечный обнаружил лишь дома. На очередной встрече в иносказательном виде он дал мне понять, что ему не доплатили: он затеял разговор о визите к зубному врачу в тот, предыдущий день нашей встречи, когда он не смог расплатиться.

Поняв, что Паныч весьма щепетилен в расчетах со мной, я стал готовить его к реализации его же девиза «товар — деньги», но уже на новом поприще — работа по специалистам.

К встрече со связями я готовился как к боевой операции, за день-два очень тщательно изучал обстановку вокруг торгпредства и своего дома. Особенно беспокоился о степени активизации наружки. Старался в это время не вызывать ее «гнев» нелогичными действиями в городе. В общем, работал с наружкой, не раздражая ее.

В решающий для наших отношений с «Панычем» день я встал чуть раньше и тщательно привел в порядок свои мысли по беседе с ним: логика перевода разговора в нужное русло, аргументы в пользу получения его согласия на работу по специалистам, оплата этой услуги. Я искал пути убеждения его с учетом психологии японца, которому не чуждо получение дополнительного заработка за счет той или иной формы «промышленного шпионажа».

Справка

Промышленный шпионаж — это тоже НТР, но в интересах частного бизнеса. Во время подготовки в Центре к работе в Японии мне попадались оценки западных исследователей этой проблемы и среди них одна, но емкая: «японцы — шпионы от рождения». Скудность информации о подтверждении этого тезиса не позволила тогда мне углубиться в проблему, которую я представлял так: если «от рождения», то, значит, морально готов, но к чему? Собирать или делиться информацией? На каких условиях, если делиться? Одно мне было ясно — трудолюбивый японский народ жил весьма скромно.

Правители Японии с древних времен воспитывали у своих подданных чувство необходимости наблюдать за соседями по дому и улице, не говоря уж об иностранцах. Когда японец стал бывать за границей, то в силу своей любознательности стал запоминать, разузнавать и собирать как можно больше любой информации — вдруг пригодится.

Разбомбив японскую промышленность в годы войны, американцы получили в лице японского бизнеса уникальную систему заимствования чужого опыта в области науки и техники. Уже во втором десятилетии после капитуляции Японии в сорок пятом году в стране был взращен могучий механизм — промышленный шпионаж, который стал одним из слагаемых «японского чуда».

Еще в прошлом веке множество ученых, студентов, военных, врачей и представителей других профессий в приказном порядке направлялись в Европу и Америку. Цель — изучить и отобрать все, что могло бы пригодиться стране в период становления экономики. В итоге — Япония побила все рекорды по скорости «врастания» в мировую капиталистическую систему перед Второй мировой войной и после своего разгрома, став сосредоточением достижений мировой научной и технической мысли.

Вот эту-то особенность промышленного бума в стране хотелось бы использовать в работе с Панычем, и не только с ним. Мне представлялось, что моральное право любого японца было в том, что промышленный шпионаж находился под контролем правительственных ведомств — госдепартамента, Управления национальной обороны, министерства торговли и промышленности, известных в мире и прозванных американцами как «шпионское гнездо». И еще — сотни сыскных агентств и агентов, отслеживающих и добывающих нелегальным путем иностранные промышленные секреты по заказам влиятельных клиентов.

Когда я, уже будучи в Японии, уверовал, что ни одно новшество, появляющееся в мировой экономике, не остается без внимания японцев, то стало ясно: Япония обладает одной из самых совершенных в мире систем научно-технической разведки. И вывод: верный спутник прогресса — промышленный шпионаж — очень помогает каждому японцу. Этот вывод на многие годы определил мое отношение с японцами в вопросах решения заданий по НТР.

Вот такие мысли преследовали меня не один день, прежде чем я начал с Панычем решающий в наших отношениях разговор. На предыдущей встрече я передал «моему» японцу спички с указанием японского ресторанчика в районе станции Камата — это была обычная форма «объяснения» места очередной встречи.

Пришел я к месту чуть раньше, минут на пять-семь. Нужно было осмотреться. Паныч опоздал всего на пару минут, что для условий Токио было высокой степенью аккуратности.

В беседах мы не называли своих имен, используя полуклички. У японцев на длинные и труднопроизносимые с их точки зрения имена имеется компромиссное решение. Например, детей иностранцев называть по первым буквам или собственного имени ребенка, или по фамилии родителей. Так, мою дочку называли: И-сан, Ирача-сан (это от «Ирочка») или чаще всего — Бо-сан (от «Бодров»).

Так вот, сидя на татами мы обращались друг к другу «Па-сан» и «Ма-сан», последнее — от «Максим».

— Па-сан, вы довольны работой со мной?

— Конечно, Ma-сан, конечно, — наклонившись вперед, уверял меня Паныч.

Другого ответа я не ожидал, понимая, что будет очень трудно вывести его на разговор и, конечно, утвердить его в мысли давать сведения о людях — дело-то было весьма щепетильным.

Здесь было несколько опасностей для Паныча, вернее для его образа мыслей. Его беспокоила скрытность наших отношений, а я должен был предложить ему либо подсказать мне нужных людей, либо найти самому себе таких людей, либо отказаться от такой работы под предлогом опасности. Правда, отказ — это потеря конкретных денег.

На это я и рассчитывал, уже поняв к этой встрече, что деньги Панычу нужны: дом, семья, любовница, хобби, личное частное дело — мечта каждого честолюбивого японца. Паныч был весьма честолюбив.

— Па-сан, мое руководство поручило мне передать вам, что весьма довольны вашей работой с нами. Проявляя большое доверие к вам и вашему богатому опыту, просило меня посоветоваться с вами кое о чем еще…

Паныч сидел молча и бесстрастно смотрел на меня. Его выражение ничуть не изменилось, только раз дрогнули уголки губ в короткой улыбке, когда было сказано «весьма довольны». И снова он был окаменевшим, как Сфинкс, точнее Будда, но без доброжелательного выражения. Это лицо, а вот глаза… Сквозь щелочки век они поблескивали, и в момент наибольшего интереса их блеск усиливался, ибо глаза бегали из стороны в сторону — Паныч волновался.

— Готовы ли вы рассмотреть сотрудничество с нами в новом качестве?

— Конечно, Ma-сан, конечно, — последовала ничего не значащая фраза. — Я весь внимание.

— А в каких областях? — хотелось мне вызвать Паныча на разговор об его источниках.

— В информации? — спросил Паныч. — Я передаю вам все, что имею по ноу-хау на фирме.

— Это — имеете вы. А другие?

— …

— Что вы скажете, если привлечь кого-либо еще к этой работе? Либо через вас, либо помимо вас? Но с вашей подсказкой?

Пауза длилась минуты две. Постепенно окаменелость Паныча стала проходить, и он спросил:

— Вы хотите иметь еще одного человека в моей фирме?

— О нет, Па-сан, конечно, нет. — Я понял его: он боялся потерять заработок, к которому за длительное время сотрудничества с нами привык. Я продолжил: — Па-сан, буду с вами откровенен. Не с каждым могу об этом говорить… Среди моего руководства были сомнения — можно ли просить о чем-либо еще человека, который и так хорошо работает?

— Спасибо, Ма-сан, спасибо.

— Но доверие, только глубокое доверие к вам, повлияло на решение обратиться именно к вам.

— Спасибо, Ma-сан, спасибо. Это большая радость для меня.

Мы оба играли в игру, правила которой были известны нам хорошо, но была еще атмосфера игры, ее моральная сторона, бальзам на душу в виде разной формы благодарностей… от слов до денег.

— В отношении секретов в вашей фирме мы надеемся только на вас. Но у вас есть знакомые — коллеги по учебе и работе в области химии. Скажите, Па-сан, какие области химии вам ближе всего… через своих коллег? Конечно, вне вашей фирмы?

Мне нужно было вывести его на ядохимикаты, а от них — на ОВ и, может быть, на химбакоружие. До меня доходил голос Паныча, который перечислял занятость своих коллег, и, наконец, я услышал заветное: «удобрения и ядохимикаты».

— Па-сан, вы знаете, что сейчас в нашей стране выполняется программа «Большая химия» — ваша информация является частью этой программы.

— Спасибо, Ма-сан, спасибо.

— В программе важное место отведено увеличению продукции сельского хозяйства с помощью удобрений и ядохимикатов.

— Конечно, Ma-сан, конечно.

— Американцы не продают нам ноу-хау на производство этих важных химикатов. Можете ли вы помочь нам в этом плане? Нужны специалисты, которые передали бы нам документацию по ядохимикатам, например.

После длительного обсуждения вопроса Паныч согласился найти человека, который сделает такую работу, но только через него самого.

Так и случилось: самая передовая технология оказалась у нас. Паныч получил значительные суммы, часть из которых использовал для оплаты услуг неизвестного мне источника информации. Судя по всему, он был доволен такой формой работы с нами.

Сопутствующие в материалах обзорные описания по проблеме позволили мне найти ниточку к военному ведомству японцев. В одном из обзоров, в списке для рассылки, упоминалось управление самообороны. Это послужило началом разговоров о ядах для военных целей. Мне не хотелось подводить Паныча, увязывая его работу по каучукам со столь щепетильными вещами, как ОВ. Откровенно предостерегая его от этого дела, я нашел неожиданное понимание и подсказку.

Паныч не только подсказал человека, который занят ОВ по заданию военного ведомства, но и дал исчерпывающую характеристику профиля работ частного исследовательского бюро, где этот человек работал. Это была весьма закрытая информация, говорящая о том, что тематика ОВ находится в поле зрения японских военных.

Паныч подобрал и сообщил столь исчерпывающую информацию, что мы стали располагать полными характеристиками ОВ, особенностями их производства на случай часа «X». В одном из документов говорилось, что информация даже о самом факте накопления таких сведений об ОВ может нанести ущерб престижу Японии, когда другие страны могут обвинить страну в подготовке оружия массового поражения. «И это невзирая на то, что интерес со стороны военных носит защитный характер…»

«Мой» японец собрал этот материал инициативно, лишь только узнав о моем интересе к этому вопросу. Оплату он не оговаривал. Разговор был весьма любопытен.

— Ma-сан, я приготовил вам подарок. Этот материал, как мне представляется, отвечает на вопросы нашего разговора об ОВ.

Теперь наступила моя очередь окаменеть в ожидании сюрприза.

— …Я знаю, что вы располагаете своими ОВ. Думаю, что вы не можете этого не делать. Но, наблюдая за вашей страной после войны, я пришел к выводу, что угроза миру если и будет, то не от вашего государства. В этом вопросе и мы, и вы — жертвы Второй мировой войны. Самые большие жертвы…

Паныч передал мне папку, просмотрев которую я понял полноту информации. Поразило меня то, что затем сказал он:

— Можете ли вы сделать так, чтобы общественность Японии узнала об этих работах в моей стране?

— Что вы имеете в виду, Па-сан?

— Я хочу этого по нескольким причинам: Япония не должна быть втянута в авантюру с оружием массового поражения. Ее удел — «война умов» за экономические высоты.

— Па-сан, вы уже делаете это… и весьма хорошо.

— Второе — к программе наверняка проявят интерес американцы, и японцы станут заложниками в разработке ОВ.

— Это реально? — спросил я, намекая на сотрудничество с американцами.

— Реально, если у истоков работ по ОВ стоит мой личный враг, мой бывший сокурсник по Токийскому университету. Он был замешан в испытаниях ОВ на мирном населении. Избежал наказания с помощью американцев.

— Почему «личный враг»?

— После войны, на следствии, он оклеветал меня, назвав в числе тех, кто, как выпускник химического факультета университета, имел якобы дело с ОВ.

— Это не так? — встрял я.

— Нет, конечно нет, Ма-сан, — с несвойственным для японца жаром воскликнул Паныч.

Разгоряченный саке, едой и беседой, «мой» японец продолжил повествование о своей жизни:

— …мне стоило много сил, чтобы разобраться с клеветой и найти работу по специальности. Поэтому, когда я говорю о болях в желудке, — это и есть те самые отклики о трудностях послевоенных лет в моей биографии…

Изучение материалов показало, что Паныч был прав: военные и американцы делали ставку на производство отравляющих веществ в заводских условиях, если появится в них необходимость при локальных войнах США в Юго-Восточной Азии. Конкретная страна не упоминалась, но позднее стало ясно — это был Вьетнам. Паныч беспокоился за свою страну, за родину — относительно небольшое островное государство с особенно плотным населением. Последнее могло сыграть решающую роль в уничтожении всей нации, если… если страна будет втянута в военный конфликт с применением оружия массового поражения. Паныч оказался патриотом, а не только: «товар — деньги».

Перед разведкой встал вопрос, как дискредитировать бюро, занятое ОВ, и его заказчиков — японское военное ведомство и американцев. Свои соображения мы направили в Центр и утвердили план действий.

В то время придать гласности кое-что из полученных от Паныча материалов в японской прессе было весьма сложно. Это не всколыхнуло бы всю страну и не задело бы каждого японца. Подсказка пришла совсем с неожиданной стороны.

Дело в том, что львиная доля всей кухни в токийских ресторанах приходилась на китайскую. Основа китайской кухни — свинина. В этом многомиллионном городе со сложными правилами поддержания нужных санитарных условий население весьма щепетильно и чувствительно к нарушениям таких условий. Санэпидемиологические службы столицы время от времени предавали гласности имена нарушителей производства пищевой продукции и напитков. Иногда это были случаи отравления или пуска в продажу скоропортящихся продуктов. До самоистязания в поддержании личной чистоты, японцы очень чувствительны к чистоте пищи.

В материалах Паныча о бюро по ОВ говорилось, что некоторые отработки компонентов и их испытания проводились на свиньях. В Центр пошло письмо с соображениями предать гласности факт таких работ по ОВ с использованием в цепочке исследований… свиней. Предлагались конкретные шаги.

Последовала утечка информации, что после опытов над свиньями с применением химических препаратов эти животные поступают в торговую сеть к частным владельцам китайских ресторанов. Там говорилось об ОВ, называлось бюро, его связь с японским военным ведомством и заказчиком в лице американцев. Все остальное доделали журналисты. Оправдываясь, бюро вынуждено было предоставить могильники свиней. Их проверка показала, что эти животные использовались в качестве подопытных для разработки ОВ.

В конечном счете все это привело к закрытому слушанию в японском парламенте. И к усилению контроля за деятельностью японского военного ведомства в вопросах причастности к оружию массового поражения.

Вторую часть акции, то есть предание гласности факта работ японцев над ОВ, я осуществлял по линии ГРАДа. Наш МИД был категорически против делать что-либо подобное, не доверяя возможностям нашей разведки провести акцию без следов участия советской стороны.

Разведка следов не оставила — все было списано на всепроникающих журналистов. Работа же японских военных по контракту с американцами в области ОВ была дезорганизована. И не только в этот год, но и позднее, особенно когда во Вьетнаме начали применять спецотравляющие вещества. Применяли американцы, а делали их в Японии, так, по крайней мере, было представлено. Шло обычное противостояние: вбивание клиньев между союзниками — Америкой и Японией.

Почему «по линии ГРАДа»? Зная мое участие в добывании информации об ОВ, в Центре рассудили так: Трубеж в курсе, ему и карты в руки. Правда, Центр допустил оплошность — в шифровке с поощрением участников акции он назвал мое имя как участника предания гласности, а ведь я только собрал материалы… Коллеги по работе в точке допытывались, почему я попал в список поощренных.

Осенью я заметил наблюдение за мной странного японца. Явно он был не из традиционной токийской наружки, но почему-то время от времени попадался мне на глаза. Как-то выехал я к парку Мейдзи — островка в центре Токио с отличным скоплением сосновых гигантов и отдельных уголков с сакурой — японской вишней и специальным местом для лилий. Невдалеке от входа находился магазин «Ориентал», в котором были сосредоточены многие интересные антикварные вещи, причем весьма дешевые, как раз для моего кармана. Там я обычно покупал старинные монеты для подарка друзьям в Москве и новые марки. Я приучил наружку к тому факту, что после визита в этот магазин обычно возвращался домой. И лишь иногда — очень редко — сходил с «домашнего маршрута» для работы по оперативным делам.

В этот день наружки не было. Оставил автомашину в проулке и минут десять провел в «Ориентал». Когда сел в автомашину, то после трогания с места услышал за спиной короткое: «Прошу выслушать меня…» Кто-то сидел сзади. Обернуться сразу не решился, предполагая присутствие преступника. Но все же спросил это лицо, хорошо говорящее на английском:

— Кто вы и что вам нужно?

— Я искал c вами встречи не один день и теперь прошу выслушать, — твердо промолвил незнакомец.

Я обернулся. Передо мной сидел японец лет шестидесяти, возраст которого я определил с поправкой на моложавость японских мужчин. Худощавый, подтянутый, с внимательным взглядом узких глаз. В целом — волевое лицо.

— Будем говорить здесь, в автомашине?

— Начнем здесь, — отрезал японец, которого я назвал про себя «Самурай».

Конечно, я опасался провокации, но почему таким способом? В любом случае я должен был использовать шанс вступления в контакт с представителем того самого «муравейника», в котором затерялись мои потенциальные полезные связи.

Как заметил я, одет он был неряшливо: светлый, видавший виды плащ — мятый и грязноватый, в руках — шляпа, выглядевшая куском тряпки. Вид неаккуратного японца не вызывал доверия. Мелькнула мысль, что это попрошайка, и только хороший английский скрадывал плохое впечатление о Самурае.

Чисто подсознательно, как бы легализуя наши отношения, я передал ему свою визитную карточку, собственно надеясь получить что-либо взамен. К этому моменту пошел дождь, и мы припарковались в тени огромных платанов, щедро распространенных в Токио.

— Вы специалист по ноу-хау? В нефтехимии? Например, по платформингу? — отрывисто спросил Самурай.

— Это часть моей работы в торгпредстве, — уклончиво ответил я. — Кто вы? Кого представляете? Могу ли я видеть вашу визитку?

Самурай пропустил все мои вопросы мимо ушей, чем здорово насторожил — так японцы не поступают.

— Я хотел бы предложить вам ноу-хау одного из современных и эффективных процессов переработки нефти — платформинга. Вот оглавление и первый раздел технологии.

С этими словами Самурай протянул мне пять страничек печатного текста. Были это сведения о платформинге? Да еще известной нефтяной компании? Тревожила мысль: не провокация ли это? Как себя вести? А если в этом серьезное предложение — то нужно во всем разобраться и быстро прекратить встречу?..

— Но закупка ноу-хау требует экспертных оценок специалистов и значительных средств — миллионов долларов? — начал я прощупывать Самурая.

— Речь идет о разовой сделке, — твердо сказал необычный японец.

— Но в нашем торгпредстве нет сейчас заказов на этот процесс, — пытался я набросить «фиговый листок» на репутацию нашего офиса, что могло означать: мы этим не интересуемся.

— Вы просмотрите эти страницы и определите их полезность. Я увижу вас еще раз, куда вы принесете мне деньги в обмен на оставшуюся часть, общим объемом в пятьдесят страниц. Их содержание вы видите, — требовательно диктовал Самурай условия.

Он подготовился тщательно — это было видно.

По содержанию текста бумаги были похожи на материалы по ноу-хау. Внешняя сторона говорила в пользу их подлинности. Казалось, можно было бы отказаться от сомнительных услуг, но камуфляж с одеждой, хорошая английская речь и продуманность действий Самурая говорили о серьезности его намерений. Видимо, он сам имеет доступ к таким материалам, или переводит их, или выступает посредником в этой странной и опасной для него сделке. Человек идет на такой шаг в крайнем случае.

Пока я уверялся все больше и больше, что передо мной личность, именуемая в нашей разведывательной практике как «заявитель». Упустить мне его вовсе не хотелось. Более того, хотелось перевести наши возможные деловые отношения на постоянную основу.

Советоваться с кем-либо времени не было, и я решился:

— Сколько вы хотите за эти материалы?

— 2000 долларов. Не позднее чем послезавтра.

Теперь мне нужно было выиграть время для посылки шифровки в Центр и получить разрешение на требуемую сумму. Попытаться получить. По опыту работы я уже знал, что подобная сумма за такого рода информацию весьма незначительна.

— Через три дня вас устроит?

— Нет. Послезавтра, — снова решительно отрезал странный японец.

Нужно было оговорить место встречи. В Токио множество кафе, иногда на два-три столика. Название, адрес и даже маршрут проезда к ним обычно излагается на спичечной обертке. На всякий случай каждый из нас, разведчиков, да и вообще деловых людей, всегда имел несколько таких спичечных коробков, точнее плоских склеенных друг с другом спичек. Эти места мы обычно предварительно проверяли.

— Вот вам место. Это кафе, — передал я Самураю спички. — Я буду там послезавтра в 16.00. А вы подумайте, что еще можете предложить мне.

Я понимал, что долго находиться со мной он не может — любой патруль полиции может стать провалом, так как, заметив мою автомашину, станет интересоваться, почему и с кем я сижу в ней. Они не обратятся ко мне, но наведут наружку. Вот почему разговор велся в интенсивной форме.

Вся беседа с Самураем длилась не более пятнадцати минут. И когда он уходил, я обратил внимание на его ярко начищенные ботинки, которые гармонировали с его отутюженным костюмом и не вязались с плащом и шляпой.

Для меня наступила пора внутриведомственных испытаний: нужно было убедить мое руководство по линии НТР здесь, в Токио, и по линии резидента в серьезности намерений Самурая. Сам же я к тому времени не сомневался, что предлагаемая технологическая документация в форме ноу-хау может быть подлинной, если только… Самурай не пойдет на изготовление фальшивого документа.

Мне не раз приходилось рассматривать, изучать и даже переводить отдельные разделы ноу-хау нефтяных компаний Америки и Англии. В том числе и материалы из секретов «нефтяных сестер» — так называли в деловом мире концерны «Шелл», «Галф», «Эссо», «Стандарт ойл» и других. Всего «сестер» было семь.

О подлинности можно было судить по характеру оформления документа, его структуре, конечно по содержанию. Вот здесь-то пригодился мой небольшой опыт самостоятельного изучения нефтяных процессов и стажировка на нефтяных заводах Подмосковья и Ярославля. К моменту беседы у руководства я уже понимал, что в руки мне идет реальная возможность заполучить ноу-хау, истинная цена которому в десятки миллионов долларов.

Все эти доводы я изложил вначале моему шефу по НТР, а затем резиденту. Срочно была составлена телеграмма в Центр с просьбой разрешить оплату 2000 долларов из средств резидентуры. В ней также говорилось, что материал будет тщательно изучен и предприняты меры осторожности при проведении встречи с Самураем.

К вечеру следующего дня пришел ответ, суть которого сводилась к мысли: ни да, ни нет. Центр писал: да, материал интересен, но, не зная обстановки на месте, Центр не может представить всю остроту операции. Мы это поняли так: Центр всю ответственность за проведение обмена денег на ноу-хау перекладывает на резидентуру. Это был образец бюрократического гения. Но руки были нам развязаны, и, взвесив все «за» и «против», мы пошли на риск.

Решили, что сопровождать меня на операцию никто не будет. Если провокация, то погорю я один. Если обман, то все равно никто кроме меня лучше не разберется. Естественно, оговорили аргументы для убеждения Самурая продолжить встречи и работу на такой же основе — денежной.

После длительной проверки на автомашине, такси и в железнодорожном транспорте я прибыл на место встречи минут за десять. Подходы к кафе хорошо просматривались, и ничего подозрительного я не заметил. Было кафе в жилом массиве, без крупных зданий, контор и магазинов. Кафе одиноко стояло на углу, людей в нем не было — их наплыв ожидался после 17.00, когда окончится рабочий день. На это и был расчет, ибо многолюдность затрудняет контроль за обстановкой и облегчает спецслужбе неожиданный захват разведчика во время встреч его со связями.

Ровно в 16.00 в кафе вошел Самурай. Был он все в том же паршивом плаще и бесформенной матерчатой шляпе. Ботинки отдавали черным глянцем. Все говорило о том, что камуфляж он наводил где-то рядом, возможно в автомашине. Такой явно заметный для профессионала камуфляж меня несколько успокоил. Если готовилась провокация, то японцы такой бы ляп с камуфляжем не допустили.

Самурай поздоровался коротко, без обычных японских церемоний. Сел рядом со мной. Извлек из внутреннего кармана в два раза сложенные листы — те самые, обещанные. Молча я углубился в их изучение. И чем больше я читал материал, тем все более верил в их подлинность. С этим все было ясно. Теперь нужно было убедить его продолжить работу по передаче других материалов.

— Спасибо. Это то, что нужно. Но я надеюсь, что этот материал будет не последним?

— Последним, — как эхо отозвался Самурай, явно не желая задерживаться со мной.

— Вы владеете другой информацией?

В ответ — молчание. Лаконичные, хорошо продуманные действия, короткие фразы говорили о том, что человек отношения с нами строит по принципу: сорвать деньги и исчезнуть. Но и у нас был свой принцип: не упустить источника ценной информации. Ну, хотя бы использовать контакт с ним для возможных подобных действий с его стороны. Когда-нибудь, в будущем… Вот какие мысли были у меня в те несколько секунд, пока я доставал деньги.

— Хорошо. Передаю вам деньги — 2000. Но прошу подумать о дальнейшей работе с нами. Характер информации определите сами, как и цену ей.

И тут я преступил порог дозволенного в нашей разведывательной практике. Я решил стимулировать интерес к работе с нами и пообещал Самураю сумму за каждый новый материал удваивать.

Разрешения на это я не имел, а Самурай не был проверен даже с этим материалом. В душе тешил себя надеждой на моральное оправдание по линии ГРАДа, мысля категориями: ради дела — хоть потоп. Не мог я мириться с тезисом: лучше упустить источника, чем преступить грань «правил игры», которые гласили, что без согласования с начальством и Центром ни шагу вперед. Я помнил разговор с Власом, но помнил и его реакцию, не высказанную словами…

Моральная сторона дела — кража чужих секретов — меня не беспокоила. Это не для слюнтяйского благородства. Идет война двух идеологий — тут уж не до работы в «белых перчатках», как это делают дипломаты. У нас, в разведке, своя система, особенно в НТР: снаряд и броня, где «броня» — КОКОМ, а «снаряд» — НТР.

— Вот вам место очередной встречи, — передал я Самураю спички. — Я буду бывать там в 16.00, в первый понедельник первого месяца квартала. Буду рад увидеть вас снова. Спасибо за помощь моей стране.

Самурай вновь промолчал, и на этом мы расстались.

А через три месяца мы увиделись с ним снова и еще снова, повторив операцию с обменом долларов на ноу-хау.

Кем был этот человек, я так и не узнал. Он решительно отвергал все мои попытки проникнуть в его мир, тем более узнать его имя и место работы. Одно говорило за то, что это был профессиональный военный, — его необыкновенная собранность и чрезмерный контроль за своим поведением.

Полученные от Самурая материалы были отправлены в Центр почтой, а уведомление об успешной операции — шифровкой. Опять по бюрократически быстро пришел ответ о недопустимости впредь оплаты материалов без предварительной оценки их в Москве специалистами. Мне, как исполнителю, ставилось на вид за нарушение «правил игры».

Однако через месяц Центр прислал уже другую шифровку, в которой меня поздравляли: «…полученные материалы внесли вклад в нефтяную промышленность своей новизной и экономией средств при создании аналогичного отечественного процесса платформинга…» Это потом уже я научился терпеливо пережидать бюрократические игры, а вот в этом случае мне долго было не по себе.

По линии торгпредства мне приходилось бывать во многих городах Японии. Но ни один город не оставил в моей душе больший след, чем Хиросима.

«В 1942 году в Хиросиме проживало 420 000 жителей…» Но что это: «В 1964 году…» — еще меньше! Это выдержки из популярной американской серии «Мир и его народы». Почему же за столько лет в городе не увеличилось население?!

С каким бы чувством я ни приезжал в Хиросиму, у меня всегда вертелся вопрос: «Как это было?» И еще, но позднее: «Почему это было?» Каждый ищет и находит ответ, но каждый по-своему переживает все события времен последней войны человечества…

Справка

Один из членов экипажа, сбросившего атомную бомбу на город, вспоминал: «…все в этом облаке было смертью. Вместе с дымом вверх летели какие-то черные обломки. Один из нас сказал: это души японцев возносятся на небо…» И таких душ было в то мгновение более ста тысяч. Несколько секунд — и нет в живых такого количества, а после войны — еще столько же, страдающих от новых болезней атомного века. Горе живых, но больных — трехмерное: физические муки, нищета и хуже всего — они каста отверженных.

«Белая книга» о последствиях атомной бомбардировки отвечает на вопрос: «Зачем это было нужно?» «Книга» заключает: «Жизни трехсот тысяч невинных людей, убитых в Хиросиме и Нагасаки, были жертвой, принесенной США на алтарь холодной войны».

В этот день, первый день моего визита в Хиросиму, я не мог смотреть в глаза японцам — я ведь сын Земли и, значит, в ответе за все, что на ней творят люди?!

Наши посольство и торгпредство находились на одной улице. Только посольство ближе к Токийской башне. Туда, в резидентуру, мы ходили два-три раза в неделю. Как-то мне передали, что меня и Илью вызывает резидент.

— Держите шифровку, — сказал он.

«В ответ на вашу сообщаем, что нужна визуальная разведка — оценка размеров и других параметров американского спутника согласно вопроснику».

Неделю назад мы направили в Центр сообщение о том, что в район Токио, на одну из авиационных американских баз, привезен первый спутник Америки, на котором первый американец полетел в космос. Спутник демонстрируется перед военнослужащими и их семьями. Мы предлагали найти спутник, увидеть его и, по возможности, сделать снимки.

Инициатива всегда «наказуема», и мы засели за карты Токио и его окрестностей. Искали, какая из авиабаз доступна военнослужащим по расстоянию и транспорту — шоссе и железная дорога. По этой причине авиабаза в Тачикаве отпадала — она располагалась в тридцати километрах от города. Кроме того, она была активно действующей, а информацию о спутнике мы нашли в японской газете и американской «Старс энд страйпс», что издавалась для американских военных и их семей. Отвергли мы и другие авиабазы, где стояла истребительная авиация.

Наконец сошлись во мнениях, что такой базой может быть фактически бездействующий аэродром для винтовой авиации. Нашли такой аэродром на выезде из Токио в сторону Иокогамы, морского порта. Сидя затем в китайском ресторане вблизи въезда в интересующую нас авиабазу, разобрались в системе охраны. Нам повезло: охрану несли японские служащие. Именно служащие, а не профессиональные военные.

Через пару дней, выбрав пятницу и ближе к вечеру, то есть к окончанию рабочего дня, мы приблизились ко входу на авиабазу. Расчет был на то, что спутник мог быть доступен для осмотра в течение рабочего дня. Японская деликатность позволит ускорить проезд через ворота иностранцев, которые в то время еще почитались в этой стране.

Мы подъехали к шлагбауму на автомашине «Контесса» — микролитражке, в которой даже вдвоем было тесновато. Илья принял грозный вид и выпалил:

— Эй, ребята, — грубо закричал он на охранников, — открывайте! Я усох от жажды. Хочу пива. Шевелись, ребята!

Дело в том, что все аэродромы американцев имели единую систему размещения объектов на нем: что-то вроде типового проекта. При входе — увеселительное заведение: ресторан, кафе, бар, танцплощадка, вдоль по периметру аэродрома — дорога, соединяющая ангары и места проживания летного состава.

Илья намекал, что едет в бар. Но когда шлагбаум открылся, то он спросил:

— А где эта «штука», из космоса?

Японцы указали на стоящий вдали ангар с огромной цифрой «7» и приоткрытыми воротами в нем.

— Сэр, это — там, но через двадцать минут ангар закроется.

— О’кей, тогда пиво подождет, и почему мы стоим? — рявкнул он и развернул автомашину в сторону ангара.

Через пару минут мы входили в ангар. Там в свете нескольких ярких прожекторов на низком постаменте стояло творение человеческих рук — конусообразный первый обитаемый спутник американцев. Что греха таить, но гордость, что это сделали люди, пусть из «вражеского лагеря», затронула мое сердце. В этих делах мы вроде бы и не враги, хотя и не друзья. Рядом ходили два солдата морской пехоты с винтовками на плечах. На нас они не обратили внимания, выписывая пируэты ногами, положенные для почетного караула. Но «почетного» ли? Думаю, это была охрана от любителей сувениров.

Илья и я не разговаривали — только односложные реплики.

Ребята из морской пехоты — это не японцы. Они сразу поймут, что для нас английский не родной язык. А кто знает, какие инструкции им даны на этот счет?

Мы осмотрели спутник: обгоревшая обшивка, внутри много приборов, панель с переключателями. От многократных тренировок краска на панели протерлась до металла. Видна была грубая ручная пайка проводов.

Но как там может поместиться человек? Даже моего небольшого роста? Места ему среди приборов фактически нет. Илья начал фотографировать спутник, а я попытался в него залезть, предварительно взглянув на солдат. Те безмолвствовали.

Кое-как, сложившись вдвое и набив шишку, я в него все же влез. Зазоры между моей головой и аппаратурой были минимальными. Тесновато, хуже, чем на боевом посту в артиллерийской установке военного корабля. Но я стал своеобразным масштабом для приборов, которые оказались на фото. Когда семьдесят два кадра фотоаппарата «Олимпус-Пен» закончились, мы, козырнув солдатам, вышли из ангара и умчались с территории авиабазы, забыв про пиво.

Пленка была проявлена, но фотографий на память мы не получили — фотопленку с оказией срочно отправили в Центр.

Как мы позднее узнали, это были первые такого вида сведения, полученные нашими специалистами. А еще позднее мне удалось получить описание этого спутника через моего нового знакомого из одного университета.

Увеселительный центр Ничигеки, что располагался в начале Гиндзы в круглом многоэтажном здании, привлекал американских военнослужащих по двум обстоятельствам: это был целый город для времяпрепровождения, и находился он рядом со станцией «железки». Последнее было особенно важным для служивого люда, вырывавшегося из гарнизонов американских войск — то ли оккупационных, то ли союзнических. Военные ехали в Токио из авиабазы в Тачикаве либо морской базы в Иокосуке, а возможно и из других, но не столь известных мест сосредоточения американской техники.

Американцев притягивали в Ничигеки свои интересы, а нас, разведчиков, — свои: мы искали полезные связи. Впервые я попал в этот «Вавилон народов» вместе с коллегой Ильей, когда он знакомил меня со злачными местами японской столицы. Место было не очень-то поощряемое блюстителями нравственности из партийного и другого руководства советской колонии.

Мы поднимались по лестнице в ночной клуб на третьем этаже, хотя время было еще далеко до полуночи. Открыв двери, я чуть было не отпрянул от физического давления гремящей музыки. Оглушительный грохот царил над залом человек на сто, разделенных друг от друга четырехместными гнездами-купе. Такого музоформления я еще не слыхивал. Мне казалось, что я попал внутрь какого-то расстроенного музыкального инструмента. Чтобы вести беседу, нужны были хороший слух и крепкие нервы, а еще умение улавливать речь собеседника по губам.

Заняв купе со столиком, я углубился в изучение обстановки. К грохоту добавлялся свет — брызжущий и мерцающий от зеркальных шаров, вращающихся над головами пьющих, танцующих и слушающих. На сцене в короткие от грохота моменты выступали певцы, японцы и японки. Мелодичные песни на японском языке скрадывали атмосферу какофонии. Их пение было для меня отдыхом.

Японские голоса сродни итальянским — чисты, звонки, с широкой октавой. Как и в русском языке, в японской речи чередуются гласные и согласные — отсюда певучесть речи и четкость произношения. Вот на сцене появилось молодое создание — ни японка, ни европейка. Что-то среднее, но необыкновенно прелестное. Она пела испанскую песню, естественно по-испански. Отлично пела. В ее грациозных движениях сочеталась глубокая врожденная скромность японских женщин и сдержанная раскованность европеек.

И Илья, и я были очарованы этим юным созданием. Наш столик располагался вблизи сцены, и, видимо, наше искреннее восхищение с аплодисментами польстили самолюбию девушки. Она кивнула нам и исчезла за кулисами.

Снова загрохотали динамики, остервенело рвущие наши души какофонией звуков. Неожиданно рядом с нами появился молодой японец в черном вечернем костюме с хризантемой в петлице. На отличном английском он спросил разрешения занять свободные два места. Мы не возражали и были приятно удивлены, когда через некоторое время он подвел к нашему месту ту самую очаровательницу — ни японку, ни европейку.

— Добрый вечер, господа, — на неплохом английском произнесло создание в темно-вишневом платье, в меру открытом на груди. — Мы не помешаем вам?

— О чем речь, добрый вечер! Вы украсите наше общество, двух одиноких парней, — по-разбитному воскликнул Илья, видимо знаток таких мест. Через короткое время мы уже знали, что девушку зовут Кончита, в ее жилах течет японская и испанская кровь, ей восемнадцать и она студентка университета. Подрабатывает на сцене, исполняя европейские песни. Была в Испании, у отца, который оплачивает ее обучение здесь, в Японии.

Как от редкого произведения природного искусства от юного существа трудно было оторвать глаза. Видимо, Кончита это почувствовала — она уже знала силу своего внешнего обаяния. Поэтому усилила внимание ко мне. Илья прервал мое внимание к ней, грубо материалистически шепнув:

— Ты что, собираешься переспать с ней?

— Я? Сдурел, Илья?

— Так она здесь именно за этим, а ее пижон с хризантемой — обыкновенный сутенер.

— А отец в Испании? Университет… — пытался утешить я себя.

— Это — для дураков вроде тебя. Ты что же, действительно все это принимаешь за чистую монету?

— Теперь — сомневаюсь.

«Встреча с прекрасным» была очередным уроком в жизненной суете этого города-гиганта. Это была еще одна сторона «муравейника». В тот день Кончита сунула мне крохотную визитку с ее домашним адресом и телефоном. Как пояснил всезнающий Илья, это было приглашение продолжить знакомство, конечно близкое. На визитке были указаны от руки время ее выступлений здесь, в Ничигеки.

Прошло некоторое время, но ощущение встречи с этим юным созданием — те несколько мгновений неведения и веры в кристальную чистоту, не проходило. Но дела есть дела, и мне еще несколько раз пришлось побывать в этом неприятном мне, грохочущем зале.

Теперь я занимал места подальше от сцены — существо было рядом, хотя и доступное в денежном исчислении, но весьма далекое в моральном. Здесь через мои беседы проходили американцы, военные и гражданские, студенты и клерки фирм.

Пятое или шестое посещение этого злачного места стало для меня чуть ли не роковым. Я не раз уже наблюдал Кончиту издалека и не рассчитывал встретиться с ней снова. Но на меня навел ее тот японец, с хризантемой. Как я понял, по ее просьбе.

Она была общительна, мила и даже ласкова своим касанием моей руки. Но во мне уже поселился дух сопротивления соблазнам такого рода — этакое свойственное для «гомосапиенса советикуса» железное правило: за рубежом — не моги и думать!

«Разрыв» с японо-испанкой ускорил, сам того не ведая, американский сержант, который хорошо ориентировался в атмосфере клуба. Сидя в соседнем купе, он долго пялился на Кончиту и, наконец, ринулся к ней с предложением потанцевать. Ее это не устраивало, и она прижалась в угол дивана. Американец настаивал и тянул к ней руки. Я пытался урезонить его, говоря, что это моя спутница. Но безрезультатно — его аргументация была: «Потанцевать-то можно?» Эту фразу он повторял, как испорченный патефон.

Вопрос разрешился неожиданно просто. Я даже не заметил, как японец с хризантемой что-то сделал с американцем. Видимо, применил болевой прием, ибо тот осел рядом со мной. Назревал скандал, и парочку как ветром сдуло. Я остался один на один с подвыпившим сержантом «вражеской армии».

Моей первой мыслью было: сейчас начнется драка. Американец позовет на помощь, крикнув: «Наших бьют!» Но все произошло не так. Потирая бок, мой невольный сосед миролюбиво заметил:

— Я вас не побеспокоил, сэр?

— Нет, нет, — поспешил я ответить, радуясь такой развязке событий.

— ……..! — на чисто русском языке выругался пострадавший, аттестуя парочку весьма нелестно.

Передо мной был славянин из стана врага, русского происхождения американец. Это ли не удача?! Мгновения определили мою позицию в отношении нового знакомого.

— Слушай, друг, а как смотришь на двойное виски? — торопил я ход событий.

— О’кей, незнакомец!

— Так ты говоришь, они………? — и я слово в слово повторил трехэтажный мат русского американца.

Сержант захохотал и, давясь смехом, промолвил:

— Так ты не «незнакомец»… Ты — русский?!

— Да. А что? Заметно?

Американец от смеха чуть не залез под стол.

— Да ты знаешь, что в моей команде в пару десятков человек уже не один год никто… Понимаешь — никто! — не произнесет этих трех слов правильно. А ты говоришь «заметно»…

Виски не вывел его из строя. Он умел держать спиртовой удар. Через несколько минут я уже знал, что он главный на складе. Как он сказал: «на складе запасных частей для всего, что летает, ползает и плавает». Значит — корабли, танки, самолеты. Это было второе открытие за один вечер. Вслух я об этом не сказал, но решил не торопить события, выжидать и, конечно, зацепиться за сержанта основательно. Такая удача случается не каждый день!

— Сержант, часто бываешь здесь? — уже по-русски спросил я у американца, четко произнося слова прямо ему в ухо. Грохот требовал такого общения, отчего все говорящие издалека походили на заговорщиков, шепчущихся друг с другом.

— Максим, каждые две недели отдаю должное «Большой гульбе», — с довольно сильным акцентом ответил сержант по-русски. Но все слова были на месте, и правильно построенная фраза не шокировала мое ухо.

— А почему не чаще?

— Зелененьких нет. То есть они имеются, но мало.

— Ну, сотню просадишь здесь, и все… — усомнился я.

— Сотню? Это только для начала. Вся программа моей разгульной жизни стоит не менее пятисот.

— Почему так много?

Сержант посмотрел на меня как на идиота, не знающего азов разгула. А я действительно не знал.

— Ты что же, думаешь, что они все сюда приезжают… и только? — махнул американец в сторону зала. — Они только начинают здесь гулять. На-чи-на-ют. Понял, брат славянин?

— Теперь — ясно.

— Что тебе «ясно»? Это мне ясно: чаще хочу, но не могу. Не ногу — и все тут.

— Но и это не так уж плохо — в две недели раз.

— Но в месяце — четыре недели! Я свободен бываю четыре раза в месяц. Правда, бывает, что на Акихабаре удается кое-что продать… Тогда гуляю чаще.

Я уже знал, что Акихабара — это рынок технических товаров, где можно приобрести детали для электронной техники и многое другое. Илья говорил, чтобы я не торопился туда идти — это его вотчина. Там у него источники по электронике и технической литературе. Так вот что имел в виду «мой» скрытный коллега Илья! Техлитература с американских военных баз — удивлялся я своей догадке.

— Уж не ракеты ли, ты продаешь на Акихабаре, Теодор?

— Ракеты не ракеты, но кое-что продаю…

— Может, я помогу найти покупателя?

— Ты? Тебе нужна печатная чушь?

— Так ведь ты говоришь, что «что-то продаешь»?

— Так то на заказ…

— И я могу «на заказ». Я ведь коммерсант. Для меня сбыть либо купить товар для сбыта… Кому и как — это моя забота. Так что за товар, Теодор-Федор?

Сержант посмотрел на меня, словно взвешивал солидность меня как коммерсанта, и молвил:

— У Федора есть кое-что. Следующий раз принесу, посмотришь. Но возьмешь ли?

— «Кота в мешке»? Нет. Я — человек деловой. Лучше дай мне знать, что у тебя есть, а потом поговорим.

— И долго ждать? — нетерпеливо спросил Сержант.

— Для начала нашего общего дела я заплачу тебе по десять долларов за каждый лист с описью того, что ты можешь мне продать. Согласен?

— И когда? — с сомнением спросил Теодор-Федор.

— Будем встречаться раз в неделю, если дело пойдет, что ты мне — товар, а я тебе — деньги. Сразу. Ну, как?

Серьезность дела протрезвила американца. Он во все глаза смотрел на меня, как бы говоря: «Ну, ты даешь, Максим…»

— Где будем встречаться, Незнакомец? В следующий раз? У меня до окончания контракта остается всего пять месяцев…

— Ничего, встретимся еще не один раз, — успокоил я моего нового друга, который гнул свое:

— У меня осталось чуть более двадцати недель. Честно говоря, не хочу возвращаться в Штаты с пустым карманом.

Я передал Сержанту, как окрестил его в уме, спичечный коробок с адресом и схемой расположения кафе близ одной из станций «железки». Назвал дату и час: 17.00 в субботу. Мы расстались, я ушел первым и спиной чувствовал взгляд американца.

Выйдя из здания Ничигеки, я тщательно проверил — наружки не было. Только бы она не пошла за сержантом! Но зачем ей это? Своих забот хватает, успокаивал я себя.

Я доложил о знакомстве и беседе с Сержантом руководству резидентуры, и те одобрили мои действия, особенно то, что не поддался уже на следующей встрече получить что-либо из материалов.

Через неделю я был в обусловленном кафе, куда пришел с большой надеждой и нетерпением. В пять вечера там было еще не очень людно. Сержант явился с десятиминутным опозданием — искал место. Что же, бывает.

В свете дня и еще не помятый выпивкой, он выглядел отлично: крепкий, плотный, среднего роста — эдакий парень русской глубинки, загорелый от хлеборобства в степи. Он напоминал нашего знаменитого киноактера Бориса Андреева, такой же добродушный. Смущала только форма — неброская, цвета хаки, но все же с нашивками. Правда, сняв пилотку, он стал еще менее заметным, а высокие спинки дивана скрывали нас в глубине кафе.

Из прошлой встречи я знал его родословную: он действительно был из сельскохозяйственной глубинки американских прерий. Именно хлеборобство — удел его родных, где он был третьим сыном, два из которых погибли в войне с фашистами где-то в далекой Европе. Дома остались две сестры, надеявшиеся, что брат скопит им что-нибудь для приданого. Родители были из той волны русской эмиграции, которая прошла в начале века. Федор хорошо говорил по-русски потому, что семья жила среди таких же русских, для которых и через пятьдесят лет родным был русский язык. Английскому без акцента Федор выучился лишь в армии.

Я исходил из того факта, что для Федора сделка со мной — это находка в его затруднениях с финансами. Как я узнал, часть жалования он откладывал в войсковую кассу, на демобилизацию. Но это были скромные суммы. Как он говорил:

— От тоски по дому, от чужбины, от рутины службы и воровства всех рангов можно повеситься. Чтобы уцелеть — гуляю, пью и люблю японок.

Все это устраивало меня. Особенно то, что Сержант скоро уходил со службы домой. Как же так — ведь я терял источника? Так могло показаться, но… Во-первых, он здесь может иссякнуть как источник информации; во-вторых, он заинтересован передать как можно больше; в-третьих, его можно уговорить не возвращаться домой в прерии, а пойти учиться… на наши деньги, которые он получит от моего коллеги в Америке. Последнее — это запасной вариант, эдакая суперцель в наших отношениях. Мечты, мечты…

Встреча началась несколько смущенно для обеих сторон. Тогда мы были в подпитии и в другом свете отношений. А я не знал, кто сидит передо мной — может быть, подстава?! Чуть-чуть попривыкнув, Федор признался мне, что прошлую встречу плохо помнил. Поверил в реальность будущей встречи, когда, проспавшись, обнаружил коробок со спичками и кое-что припомнил.

Федор восстановил нашу беседу, чуть поразмыслил и решился продолжить разговор о материалах. А меня снова мучили сомнения: кто передо мной? Не привел ли он наружку на базу? Не доложил ли сам? И что принес? Или опять будут только разговоры?..

То ли он понял мои сомнения, ну хотя бы часть из них, то ли торопился утвердить себя в мысли, что беседа о возможном финансовом деле не шутка, а всерьез. Но он выложил передо мной пакет, который достал из видавшей виды сумки из грубой парусины.

На глаз пакет выглядел увесисто, и это меня порадовало. Еще в резидентуре я договорился, что возьму у Сержанта любую информацию, с оплатой конечно. Поэтому в карманах у меня находилась тысяча долларов, причем тремя частями — 500, 300, 200. Это на случай торговли из-за цены. Подумал, что Федор все-таки принес материал, а не опись.

Но Федор оказался смекалистым славянином. Он привез копии титульных листов и оглавлений к описаниям. И каких! Он разбил их на группы: боеприпасы к артиллерии для армии, флота, авиации. Затем — приборы наведения, и опять — для армии, флота, авиации. Наконец, для ракетной техники — также к трем родам войск. Выборочно, то есть понемногу о каждом. Всего было более семидесяти листов с текстами на обеих сторонах.

У меня екнуло сердце: а что, если он запросит оплату постранично, а не по листам? У меня таких денег нет, всего 1000. Но Федор, следя за мной, говорил, что это все может быть мне передано, если мы сговоримся об объемах закупок на будущее.

— Федор, спасибо тебе. Но пойми меня правильно. На каждом листе будущих материалов я надеюсь получить свои двадцать центов. А пока я рискую личными деньгами в надежде реализовать товар. Но это — моя проблема.

— Так в чем же дело, Максим? — забеспокоился Сержант.

— Дело в том, что эту опись я должен согласовать с моим потенциальным заказчиком.

— Значит, сегодня не заплатишь? — в голосе Сержанта появились нотки раздражения, как у человека, надежды которого не оправдались.

— Заплачу, успокойся. Речь идет о другом. О солидной сделке в десятки тысяч.

— Это другое дело! — повеселел Федор.

— Но такую сделку нужно подготовить с умом. Согласен подождать? — снова огорошил я Сержанта.

— Сколько ждать? Остались считанные недели. И всего несколько выходов в город! Ты это понимаешь?

— Думаю, в месяц все определится. Ну, как?

— Месяц? Это подойдет.

— Тогда давай-ка оговорим конкретные шаги…

Я стал убеждать Сержанта предпринять следующее: сегодня я беру опись и выплачиваю за нее 700 долларов; опись изучаю с возможными клиентами и через месяц говорю конкретно, что нужно им. Месяц мне был нужен, чтобы согласовать интересы НТР к конкретным техническим описаниям, а главное — заручиться деньгами.

Сержант согласился, но мне не хотелось терять время, и потому я попросил его продолжить подготовку оглавлений по той же схеме: титульный лист и оглавление из, например, ракетной техники либо из навигационного оборудования. К этому моменту я уже просмотрел оглавления по артиллерийским боеприпасам и сделал заказ уже к следующей встрече — принести в комплекте весь материал по конкретной теме. Это здорово обрадовало Сержанта.

Теперь, когда настроение Сержанта поднялось и высветились «сияющие горизонты живых денег», я затронул вопрос о порядке оплаты на будущее.

— Федор, платить за оглавления и за лист в описании — это не одно и то же. Сейчас я плачу от себя, чтобы понять твои возможности. Но клиент не станет платить такие деньги — 10 долларов за лист.

— А что же он даст?

— Думаю, один доллар или около того.

— За лист? — удивился Сержант.

По его удивлению я понял, что и это его устраивает

— Да, за лист, неважно — схема это либо текст. Автоматически — за лист.

— Но ведь отдельные описания весьма объемны? Со многими приложениями?

— Главное условие — описания должны быть в комплекте, согласно оглавлению. Только так! Согласен?

— Согласен. Это как раз то, чем мне приходится заниматься каждый день — проверять комплектность документации.

— Вот и хорошо. И еще одно. Уже сейчас я хочу заказать тебе кое-что, ибо знаю — заказчик возьмет.

— Что именно? — как эхо отозвался обрадованный Сержант.

Я взял оглавление к артиллерийским снарядам и показал на пункты с описанием тех из них, которые имели снаряжением химические наполнители. Это были снаряды серии «ОВ».

— Нужен полный комплект по содержанию, хранению, выбраковке, разрядке, уничтожению, аварийным ситуациям.

Внимательно глядя на Сержанта, я увидел, как он потупил голову, и когда поднял ее, то на лице еще сохранялась мучительная гримаса борьбы самого с собой. Глаза наши встретились, и, кажется, мы поняли друг друга. Хорошо поняли — пахло шпионажем.

— Я… — Он сделал паузу, переступая ту черту, за которой уже нет возврата в моральных и остальных отношениях: — …приготовлю все к следующей встрече. Стоить это будет 5000. Независимо от точного объема: чуть меньше или чуть больше. Не считать же нам листы, будь я проклят во веки веков! — сорвался «мой» славянин.

— Конечно, не стоит считать и мелочиться. Я согласен, — и в тот же миг подумал о той головомойке, которую получу в резидентуре за торопливость в решении заказать материалы без согласования с Центром. Но, во-первых, я профессиональный артиллерист и разведчик. А во-вторых, знаю конкретные задания, особенно по «ОВ».

Но разведка — это еще и «куй железо, пока горячо». Я взял грех на душу еще и как представитель ГРАДа. Меня не окрылял афоризм: «победителей не судят», ибо знал, что судят и еще как.

Снова Сержант получил спичечный коробок с условиями связи. Мне предстояло держать за содеянное ответ перед резидентом. Потому нужно было заручиться поддержкой моего куратора по линии НТР. Прошлые дела, я понимал, в зачет не пойдут.

У меня уже был казус с Самураем: поставлен был на вид. Но в нынешнем случае меня окрылял тот факт, что еще несколько месяцев назад я видел в Центре именно эти задания, по боеприпасам с «ОВ». Исходил из ситуации, что даже если от Сержанта не получу ничего, кроме этой информации, риск будет оправдан в оперативном, информационном и даже… в финансовом отношениях.

Домой я возвратился после девяти вечера. И сразу выдал условный звонок своему старшему коллеге по торгпредству.

— Сергей Евгеньевич, можно мне завтра утром опоздать минут на двадцать? Хочу Нину и Иринку отвезти в парк Мейдзи? Пусть погуляют, а в обед возьму их домой.

Звонок должен был проследовать обязательно, в любом случае. Его отсутствие — это уже ЧП в рамках резидентуры. Но условное число — «двадцать минут» — означало: «все прошло согласно плану». Понятно, что подробности я доложу завтра.

На другой день до полудня я работал в торгпредстве, готовя документы по «крыше», отвечая на звонки фирм и оговаривая встречи с деловыми людьми. После обеда отправился в посольство, точнее в резидентуру.

— Владимир Александрович, — обратился я к «моему» куратору, — вчера встреча прошла удачно, но придется повторить вариант с оплатой. Центр не успеет ознакомиться с материалом.

Куратор был не только моим коллегой по разведке, но и по флоту — капитан 1 ранга. Позднее он стал адмиралом, хотя и по нашей линии.

— Что? Опять? Без подтверждения?

— По другому нельзя… — уныло подтвердил я.

— Хорошо. Давай все по порядку излагай.

Вкратце я сообщил о ходе встречи с Сержантом: его поведении, принесенных им материалах, в которых я узрел тематику заданий по линии НТР.

— А если задание уже выполнено?

— Все может быть, но этими материалами мы закрепляем наши отношения с Сержантом. Создаем условия для невозможности отхода от работы с нами.

— Опять будут в Центре ворчать, — не менее уныло, чем я, молвил замрезидента. — Хоть с остальным лучше — месяц на изучение описания, точнее оглавления. Есть оказия, вернее, скоро будет…

— Вы имеете в виду — пароход?

— Да. На нем мы послезавтра отправим оглавления, на третий день они будут в Находке — туда он приходит утром. В тот же день коллеги из Владивостока заберут материал и самолетом отправят в Москву. Да, точно — уже через неделю мы можем ждать ответ из Центра.

— Что делать с 5000? — деловито осведомился я. — Нужно уже сегодня направить шифровку с нашими возможностями по «ОВ»?

— Готовь шифровку, и пойдем к резиденту оправдываться. Кажется, Юрий Иванович сегодня добр.

Через полчаса шифровка была готова, а через час, получив очередной нагоняй резидента, «доброго в этот день», мы вздохнули с облегчением: резидент наш план действий в целом одобрил.

В шифровке я указал в первую очередь о снарядах с «ОВ» для крупнокалиберной морской артиллерии — это почти пятьсот килограммов веса, где по объему процентов сорок приходилось на «ОВ». Линкор из состава флота США мог забросить такой снаряд на расстояние до 25 километров в момент обстрела, например, берега. Это просто для сведения, и об этом в шифровке не говорилось. Просил подтвердить оплату после того, как буду твердо уверен в подлинности, ценности и комплектности документов.

Ответ, как и ранее, был по-чиновничьи строг: на месте виднее, вся ответственность — на резидентуре. Кажется, я начинал понимать и их заботы. Слава богу, что не пришел отказ и указание «на вид…».

Восемь последующих встреч с Сержантом проводились с санкции и при прямой заинтересованности Центра. И я, и Сержант были довольны друг другом. Он получил почти 50 000 долларов, а мы — того же числа листов с описаниями последнего слова военной техники в американских войсках — сухопутных, морских, авиационных, ракетных.

Да, обе стороны остались довольны друг другом. Особенно — я. Это было «рыбацкое счастье». Хотя и не такое уж оно «рыбацкое». Ведь были поиск, интерес к Кончите, случай с Федором на грани скандала… Случайность? Но не слишком ли их много для одного конкретного лица? Случай помог, но зацепка за Федора — это уже оперативная работа.

К концу года Сержант собрался домой. На предпоследней встрече, произведя обмен «товара на деньги», он сказал мне, что уже известна дата отъезда. Мы ранее говорили с ним о возможности продолжить деловой контакт в новых для него условиях, но конкретики не было. Сержант был не прочь — деньги давались ему легко, и по свойству его характера — эдакому легкомыслию — он подумал, что так могло быть всегда.

И вот, заручившись санкцией Центра, на предпоследней встрече я завел разговор о будущей работе Сержанта в другой стране. Центр решительно отверг мое предложение с обучением Сержанта за наш счет и продвижение затем его в интересующий НТР объект.

Причина была более чем справедливая: большинство обученных за наши деньги бесследно исчезали из поля зрения разведки.

— Федор, ты можешь устроиться в Штатах так, чтобы снова было что поменять на зелененькие?

— Пока — не знаю, но думаю, что «да».

— Может быть, здесь кто-либо смог бы порекомендовать тебя на работу в Америке? Например, в качестве вольнонаемного, но с допуском к «щепетильной» документации? Вроде этой, что ты мне передаешь?

— Попробую… Я пока об этом не думал.

— Тогда дай мне знать в следующий раз о своей будущей работе. Конечно, если что-либо подвернется.

Теперь я уже не боялся нарваться на подставу в лице Сержанта. Переданная им информация с лихвой гарантировала его молчание — «коготок увяз глубоко».

На последней встрече Сержант сообщил, что от своего командира он получит пару писем с рекомендациями на работу в окрестностях Нью-Йорка.

— Я попросил его устроить меня поближе к большому городу. Не хочу возвращаться в глубинку прерий, к земле. Теперь, когда у меня есть квалификация по работе с технической документацией, хотел бы быть рядом с городом, где много интересного, как и в Токио. И с работой легче…

«Мой» славянин был понятливым. Это радовало, но огорчала разлука — мы были привязаны друг к другу не только деловыми отношениями. Жизнь в человеческом понимании брала свое.

— Что за письма?

— Не знаю пока. Он готовит их. Мой командир — выпускник главной академии американских вооруженных сил в Вест-Пойнте. У него знакомых коллег полно по всему свету. Они — каста, крепкая каста.

— Раз командир дает тебе рекомендации, значит, он тобой доволен?

— Это точно. Особенно его во мне радовало умение пить. Пьян я бывал, но головы не терял, в дебоши не вступал, патрулям не попадался. В службе же был весьма пунктуален. Вот и все.

Сержант не хвалился. Я это понимал и из личных наблюдений при контактах с ним. Такой поворот событий с письмами радовал меня. Дело шло к тому, что агента, а это был агент со стажем работы, можно вывести в Америку.

— Федор, ты готов встретиться с моим коллегой в Нью-Йорке? Или в другом городе?

— Если он меня не завалит, то согласен. Работать на тех же условиях? Согласен.

— Но там все сложнее. Это — не Токио. Нужна максимальная осторожность. Сможешь ли быть строго аккуратен в делах такого рода? Работая несколько по-новому?

— Постараюсь, Максим, я себе не враг.

Конечно «не враг», но простофилей быть нельзя. Его благодушие временами пугало меня.

— Тогда слушай, Федор, я дам тебе место встречи в Нью-Йорке и Мехико, столице Мексики.

— Зачем — в Мехико?

— Для подстраховки. Зайдешь в кафе по этому адресу и сядешь за столик на двоих. Имей при себе журнал «Тайм» — держи его на столике. Если кто-либо к тебе подойдет и спросит разрешения сесть: «С этого места я не пропущу свою девушку». Дай ему сесть и достань японскую монету с квадратной дыркой. Вот эту или другую, если потеряешь. В ответ подошедший достанет японскую монету, но с дыркой круглой.

— И все?

— Все. Этому человеку можно верить. Теперь о времени. Запомни, это нетрудно: каждый третий месяц квартала, третьего числа, в три часа дня.

— Ловко, а в Мексике?

— Все то же самое, только кафе будет другим.

Сержант был весь внимание. Его увлекала перспектива иметь постоянный доход. О путях его появления, как мне казалось, он особенно не беспокоился. Именно это пугало меня в нем.

— Нужно ли что-либо привозить на первую встречу? Там, в Нью-Йорке? — спросил Федор, чем облегчил беседу по следующему вопросу.

— Нужно, если уверен, что документы стоят того, чтобы рисковать, чтобы они были понятны своей ценностью и чтобы за них готовы были заплатить деньги. Но главное — береги себя, и малейший риск пусть подскажет тебе осторожность и терпение, как бы ни хотелось тебе сделать дело и получить проклятые зелененькие, с которыми тяжко, но и без которых тошно.

— Максим, я понял. Все останутся довольны.

— Но неужели ты решишься везти на встречу документы в листаже? — Я выводил Сержанта к следующей стадии обучения разведывательному ремеслу.

— Что делать… Придется рисковать.

— Лучше свести риск к минимуму. Вот, с помощью этого.

Я показал фотоаппарат «Олимпус-Пен», весьма популярный среди японцев и иностранцев тем, что имел зарядку на 72 кадра, но половинного размера.

— У меня такой есть! — воскликнул Сержант. — Отличная вещь — габариты, число кадров, простота фотографирования…

— Много снимал им? — спросил я.

— Слайды. Тысячи. Будет что показать родным и близким о Японии. Я ведь не только гулял, но и поездил по стране.

— Так вот, слушай. Этот «Олимпус» я тебе дарю. Он новый и, как видишь, имеет цепочку. Эта цепочка отмеряет расстояние до стола, где лежит стандартный лист бумаги с текстом. Текст полностью войдет в кадр. Понятно?

— Говоря твоей поговоркой: «понятно как ежу».

— Свой аппарат подаришь кому-либо из друзей. В их глазах и в глазах будущих сослуживцев ты должен прослыть фотолюбителем. Замерь размер цепочки и, если аппарат потеряется, то купи другой, а цепочку изготовь сам.

В нарушение правил быть вместе не более часа мы расстались в тот день поздно. Нам вместе было уютно. Каждый делал свое дело и работал друг на друга. Мог ли я тогда подумать, что менее чем через десять лет судьба сведет меня с Сержантом уже в другой стране? С Сержантом — моим оптимистом Федором-Теодором. Сведет в трагический для него момент…

В городе наступила жара, особенно трудно переносить май — из-за повышенной влажности, выхлопных газов автомашин и фактического безветрия. Если представить, что такое русская баня, то это и есть жара в Токио в июле. Только от бани можно укрыться, а здесь — и ночью и днем температура почти одна и та же, 30 по Цельсию. В общем — «ньюбай», как называют это время японцы.

Моя семья снимала второй этаж японского дома, и то лишь его половину. Внизу жили хозяева, естественно, по-японски — на татами, все вещи — в шкафах с раздвижными стенками, постельное белье также убиралось туда на день. Перед домом крохотный садик, менее трех метров площадью, но с традиционными хризантемами, дорожкой из гравия и водопадиком, бегущим с миниатюрного холма размером с большую ковбойскую шляпу.

Наша квартирка была однокомнатной, и к ней вела деревянная лестница. Все миниатюрное, кухня с минимальными удобствами. Вместо холодильника с электричеством мы некоторое время держали холодильный шкаф, охлаждающим устройством в котором был… кусок льда — по-японски «кэн». Лед по договоренности привозил на велосипеде разбитной малый через каждые два дня. Он хватал кусок льда щипцами и бросал его снизу в дверь квартиры. На этот грохот выходила Нина, видела лед у своих ног и удаляющуюся по крохотному переулку обнаженную спину велосипедиста.

Велосипед в масштабе района города — это основной вид транспорта деловых людей мелкого бизнеса. Но что поражало, так это способность японцев использовать это хрупкое двухколесное устройство явно не по назначению.

Случилось так, что подержанную мебель мы приобрели недели через три после прибытия в Токио. Пока довольствовались широченной кроватью, вписанной в альков. Зайдя как-то в мебельную лавку — магазином это назвать было нельзя, так как уж очень убогой она была, — мы выбрали весьма привлекательную мебель, чисто по-японски миниатюрную, но функционально удобную. Это были диван, два кресла, столик к ним, тумбочка и пуфик. Все — чуть подержанное, но в едином стиле и цвете. Я бы сказал, такую мебель было бы не стыдно иметь в московской квартире. Что смущало, так сверхделикатность всех конструкций — легкость и простота креплений. В общем — не на века, как это принято у нас.

Мы расплатились и назвали адрес, который звучал, как в нашей дореволюционной Москве: Роппонги, Минато-ку, дом Сасано-сан, что в переводе означало: название района, квартала и дома. Мебель мы приобрели далековато, километрах в трех от дома. Ожидали, что ее привезут лишь к вечеру. Каково же было наше удивление, когда через час с небольшим в проулок зарулил японец-продавец. Но на чем? На велосипеде. Нет, это не был велосипед с тележкой. Обыкновенный велосипед, на котором была уложена вся мебель, и оставалось место для седока. Значит, он не катил велосипед, а ехал на нем!

Ближе к июлю семья была отправлена в Камакуру, древнюю столицу Японии на берегу моря. Торгпредство имело свой дом европейского образца минутах в десяти ходьбы от моря. На даче собирались семьи с детьми, к которым на субботу и воскресенье приезжали мужья. Япония уже работала с двумя выходными днями, а мы? Мы еще только с одним. Поэтому в субботу, изнывая от жары, мы до трех часов маялись в некондиционированном помещении торгпредства.

Семья далеко, и в течение недели питались, где могли. Чаще всего в обеденное время нам служила забегаловка, которую держала японская семья. Коронным номером семьи были: овощной суп «а-ля-рус» и пирожки. Всех посетителей из совколонии японцы называли по имени детей. Например, меня: Ироча-сан. Это от имени дочки, которое японцы произносили вместо Ирочка — Ироча.

Время от времени приходилось обедать в ресторане «Манос». Это был не просто ресторан европейского типа, а целая система кафетериев, баров, ресторанчиков — японских, китайских, европейских. И даже дискотека, игральный зал «с одноруким бандитом» — починко, а также для солидных гостей — бильярд. «Манос» работал с полудня и до трех ночи. В его подземных этажах, японцы называли их «бунки» (от слова «бункер»), размещались отличные бары. Сюда стекались иностранцы всех мастей — от негров до граждан соцлагеря. Общение носило вольный характер, с обсуждением с неграми проблем линчевания до исторической миссии Европы перед «желтым» Востоком.

В резидентуре некоторое время исповедовался принцип «свободной охоты» — поиск случайных знакомств с возможным выходом на интересные связи. Правда, «свободную охоту» поощряли лишь до конца шестьдесят третьего года. А пока мы бывали там частенько, «просеивая» посетителей.

Так вот, днем я иногда обедал в «Маносе», где также готовили отличные русские пирожки.

Время от времени в глубине души маячил образ Угря, но даже мысль увидеть его в Японии меня не прельщала — «не было забот — купила порося». Так приблизительно выстраивал я возможную линию поведения при встрече с Угрем в этой стране. Одно дело — на нашей земле, а здесь — кто его знает! Кого он представляет?

Как-то в полдень я ждал традиционный обед — салат, суп-консоме и несколько пирожков взамен беляшей. После прогулки по жарким улицам Токио в июльский «ньюбай» прохлада ресторана приятно освежала. А свежесть от кондиционера и хороший стол взбадривали настроение.

Пришел я ровно в двенадцать и, естественно, никого не застал. Пусто… Как обычно, сел в глубине зала, лицом ко входу — так удобнее контролировать обстановку и следить за ее изменением. Ожидая официанта, попивал прохладную воду со льдом и неторопливо, продлевая удовольствие, обтирал лицо и руки влажной охлажденной салфеткой, называемой по-японски звучным словом «осибори». Это была отличная традиция всех японских заведений такого рода. Причем зимой — осибори горячее, а летом этот салфетный ролик холодный.

Звякнул колокольчик входной двери. Еще один посетитель. Вроде бы европеец — худощав, подтянут, мягкая спортивная походка с перекатом от пятки на носок. Темные массивные очки скрывали половину лица. Сел также в глубине зала, где-то сбоку.

Мне принесли еду, и на некоторое время я увлекся ею. Смотреть на нового посетителя было неудобно — это значит почти оглянуться. И все же что-то заставило меня взглянуть в его сторону.

Сняв очки, на меня в упор смотрел Угорь. Это, несомненно, был Борис, мой школьный товарищ и вечно ускользающий от нашей контрразведки шпион. Те же сросшиеся брови, узкоплечая фигура спортивного склада, твердая складка у рта и… никаких усиков. Он не кивнул и не подал вида, что узнал меня, а просто смотрел спокойно и непринужденно, как смотрят люди друг на друга, оказавшиеся в одиночестве.

Моя мысль лихорадочно билась: уйти? Глупо. Остаться и ждать развития событий? И что же дальше? Кивнуть? И это после того, что было в училище, на Кавказе и Севере и в разведшколе?! Но инициатива в любом случае должна быть за ним. Как минимум я пойму, чего он хочет.

А пока мои руки делали свое дело, и я уплетал пирожки, хотя в это время меня они не очень-то прельщали. Краем глаза следил за Угрем. Кажется, вот он поднялся, идет… Куда? Так и есть, ко мне.

— Привет, Максим, — прозвучало над ухом, и Борис оказался передо мной по ту сторону столика. Давая мне прийти в себя, он не спускал глаз с меня и помахал официанту рукой. — Сюда все, что я заказал.

Его японская речь хотя и выдавала акцент иностранца, но все же грамматически была построена весьма точно.

Теперь он занялся мною.

— Что-то не вижу не только радости от встречи со старым школьным другом, но и простого «здрасте»…

Как и тогда, в школе из глубокого детства, Борис был в своем амплуа — весельчак. Да, с юмором у него всегда было в порядке.

— Дай прожую, — собираясь с мыслями, промолвил я набитым ртом, куда, видимо, от волнения и засадил целый пирожок.

— Ну, жуй-жуй… Я подожду и посмотрю на тебя. Как-никак, а это уже третья встреча после той, «лесной»… Сколько лет прошло. И вот встреча, и где! Не удивляет?

В те секунды, пока он говорил, моя голова стала ясной, мысли цепкими, конкретными. Ставки сделаны — игра началась. Если начну вилять — это провал. Нужно блефовать только тогда, когда нельзя не блефовать. Итак, шаг первый: лучшая форма защиты — нападение.

— А почему — третья? Где были две других? Что-то не припомню, — на вопрос ответил я вопросом.

— Не дури, я же тебя подстрелил… Думал даже, что убил, пока не встретился снова. Куда попал-то?

— В плечо, — холодно ответил я. И подумал: так — училище. А где еще он меня узнал?

— Я вычислил тебя не в момент выстрела, а позднее. Очень жалел об этом выстреле. Жалел до самой очередной встречи.

— А потом обрадовался? Да? Где она-то была?

— Интересуешься? Пожалуйста, зимой…

Но где «зимой»? На Севере? Или в Балашихе?

— В лесу… в лесу, что ли?

— Именно в лесу. Память тебя не подвела.

Значит — не Север, а вдруг и там узнал и темнит? Придержу Тбилиси и Север про запас. И спросил:

— Как вас теперь называть, господин «Стрелок»?

— Для кого-то, может быть, и Стрелок, но не для тебя. Все же старый друг, а теперь еще и коллега.

— Хорош «коллега» — киллер своих, — выбрал тему его нападения на меня в училище.

— Ну, я не свой, но и не чужой тебе как профессионал.

— Ты здесь, конечно, не случайно? Ради встречи со мной? — решительно спросил я, ускоряя необходимость ему раскрыться. — Кто настучал, что я здесь?

— Зачем «стучать». Списки советских граждан за рубежом моя служба доводит до сведения моих коллег. Это правильно. Данные официальные.

— Большим начальником стал? В какой службе?

— Пока этот вопрос останется без ответа. Пока…

— И что — дальше? — опять стал торопить я события.

— Да ничего. Ничего особенного. Мы с тобой, как волки из разных стай.

— Очень похоже. Сюда еще и «волчьи законы»? Законы твоей «стаи». Как считаешь?

— Моя «стая» работает только против врагов моей родины, — твердо выговорил Борис.

— Новой «родины»? Америки? А старая родина? Снял и выбросил, как старые перчатки?

По лицу Бориса пробежала тень. Так, значит, это направление разговора его волнует. Задело…

— Старая? Я там только родился. Это важно, но не главное в жизни.

— Значит — Израиль!

— Да. Именно так. Ну, кем я мог быть в России? Пятый пункт анкеты с моим еврейством делал меня на моей родине гражданином странного сорта — третьего, четвертого. А ведь я неглуп и не русофоб. Ты-то знаешь?

— Тогда — да, а теперь — не знаю.

— Знаешь. Мне ничто не было чуждо из русской жизни — прошлой, настоящей и будущей. Я, как и ты, люблю русскую литературу. И сейчас увлекаюсь русским театром, кино. Война — это тоже мое. Но будущее там было для меня гадким. Не тереби душу, Максим.

— Ладно, Борис. Если ты за эти десять лет не потерял искренности, то это отлично, но и ты меня пойми…

— Ты имеешь в виду Ленинград, стрельбу? Ты прав, но инструкция была жесткой: «живым не даваться, иначе зверски замучают». И я верил им.

— Неужели угробив меня, русского, ты спасал себя и свое дело?

— Если бы не ты, я, может быть, и не мучился. Но судьба подбросила именно тебя. До шестидесятого года, пока не встретил тебя в лесу. Мучился очень…

— И что же дальше, кроме «мучений»?

— Зарекся применять оружие против людей. Зарекся и пока держу слово. Есть масса способов вывести человека из строя, не убивая. Даже не рискуя убить его.

— Конечно, я помню твой портсигар с газом, когда мы захватили тебя в лесу. Ты лихо ушел от нас, ничего не скажешь.

— Что было, то было… Теперь мы здесь, на нейтральной почве. Ты работаешь против Японии. Я тоже. Разные у нас только «хозяева».

— Разные, очень разные. Но я работаю не на «хозяина», а ради своей страны. Думаю, ты веришь мне в этом?

— Верю. Ты — идеалист. Может быть, в этом ты счастливее меня. Но неужели остался таким?

— Борис… или теперь ты, может быть, Борух?

— Смейся, смейся… В чем-то ты прав, но не в главном: я — еврей, но не иудей с талмудом под мышкой.

— Может быть, ты и не сионист?

— Может быть, их максималистская идея мирового господства не по мне. Я вышел из страны, которая победила фашизм. А что такое сионизм?

— Еще один «изм», — вставил я.

— Как и коммунизм — «изм», — отпарировал Борис, — а под стать ему — исламизм.

— Чем исламизм тебе не по душе? Живут люди и пусть живут.

— Ислам — да, но что ты знаешь о реальном исламизме? Это они сейчас измываются над евреями, но дойдут и до вас, славян.

— Хорошо, Борис. Ты же не с теорией прибыл сюда, говори: что хочешь? Почему искал меня? Время поджимает.

— Ладно, согласен. — Борис явно разволновался и до сих пор не притронулся к еде. — Я рискую, сидя здесь с тобой. Могу потерять тебя навсегда, если твои коллеги из совколонии увидят нас вместе. Не так ли?

— Ты близок к истине.

— Ты мне нужен. Твоя помощь по японцам.

— Вот это номер! — присвистнул я. — Сам, что ли, не можешь? Не темни!

— Мне нужен определенный уровень деловых людей, в круг которых вхож ты. Выйти на нужных людей в этом «муравейнике» очень сложно. Кроме того, их недоверие к Израилю, его бизнесу, его амбициям…

Надо же, Борис тоже называет Токио «муравейником».

— Ты считаешь, что я вхож к большим бизнесменам?

— Считаю. У вас идет, точнее у нас, идет «Большая химия».

— Так у вас или у нас?

— И все же — «у нас». Я — частица России. Помолчи…

— Хорошо, я весь — внимание.

— «Большая химия» — это крупнейшие фирмы здесь: «Мицуи», «Мицубиси», «Сумитомо»…

Я понимал, что у Бориса интерес не столь к фирмам, сколь ко мне. Он пытался навязать мне стратегию сотрудничества.

— Неужели я поверю, что именно это интересует тебя? Тебя интересую я — «коллега», внешторговец, советский…

— Ты? Конечно. Но и у меня есть трудности в контактах с деловыми людьми этой страны. Хочешь — верь, хочешь — не верь.

О том, что Борис лукавит, свидетельствовал такой факт — Израиль как государство был создан в сорок восьмом году, и забот у него хватало, в том числе и у зарождающихся его спецслужб. Чем же объяснить участие Бориса в пятьдесят шестом году в попытках проникнуть в секреты моего военно-морского училища? Это было дело не интересов Израиля. Следующие его похождения на Кавказе, в Тбилиси, и на Севере — шпионаж. В интересах кого? Явно не Израиля. И наконец, наша разведшкола — какое дело до нее Израилю?

— Борис, а ведь ты лукавишь?

— Почему?

— Разве твоя спецслужба интересовалась военно-морским училищем, у стен которого ты подстрелил меня? Или встреча в лесу зимой, когда тебя схватили и ты все же выскользнул?

— Ты прав. Это я работал не для Израиля. Это — по заданию ЦРУ, когда я стажировался у них. Для них я был находка по деловым качествам и по знанию обстановки в Союзе. Они предложили работу и хорошую оплату. Мне ведь нужно было становиться на ноги, и не только мне. Родным.

— Но ведь в Ленинграде ты дело провалил? — напомнил я «коллеге».

— Не совсем так. Кое-что удалось узнать. Это были первые сведения о твоем училище, и они мне были зачтены.

— А в лесу?

— Там — сложнее. Но и там удалось выкрутиться, — коротко пояснил Борис.

— Уж не за счет ли меня? Еще бы! Твой школьный товарищ — и в этом «пикантном лесу»…

— Нет, только не это. Я берег тебя вот для этой встречи. Не знал, когда и где, но знал, что она произойдет.

— Ну и что? Доволен?

— Да. Думаю, ты понимаешь ситуацию правильно. Эта встреча здорово компрометирует тебя перед своими.

— Почему? — спросил я, понимая правоту его слов.

В то время было «железным правилом» отправлять домой из загранкомандировки всех, к кому проявили интерес спецслужбы, тем более уже подошли.

— Не наивничай, Максим, сам знаешь. Может быть тебе назвать имена тех, кого ваши отправили домой из Штатов, Англии или Германии? Только твоих коллег из научно-технической…

— Почему из НТР? Почему я — «из НТР»?

— Ты — технарь, инженер… Военный… Конечно, твое поле игры — научно-техническое. И сел ты на важное торговое объединение — «Химмашимпорт». Вот позиция твоя в «Химмашимпорте» меня и интересует.

— Ты все хорошо продумал, Борух, — сквозь зубы процедил я, уже приняв решение втянуться в игру, правила которой в нашей разведке, видимо, пока никто не составлял.

Прошло уже минут сорок. Я не давал согласия, но и не хотел, чтобы у Угря исчезла надежда на продолжение контакта.

— В любой момент могут появиться мои коллеги. Давай кончать этот треп ни о чем…

Борис понял мою осторожность, и передал мне визитку на английском и японском языках. Там говорилось, что Гузкин-сан — это была настоящая фамилия Бориса — представляет туристическое бюро в Гонконге.

— Вот по этому телефону ты сможешь найти меня с 10 вечера до 8 утра. Думай, решай, рискуй, но не делай глупостей — это твой шанс. Причем безопасный и не против своих.

— И это ты называешь «безопасностью»?

— Да. Именно так. Мне нужны не русские секреты, а характеристики людей из японских бизнесменов высокого ранга. С которыми ты имеешь дело. Только так.

— Это сейчас ты так поешь, а первые же сведения с моей стороны будут означать шантаж меня — и «всей птичке пропасть»?

— Думай, взвешивай, дерзай… До встречи!

Крепкое рукопожатие Угря как бы говорило о скреплении нашей договоренности на этом этапе. Мы разошлись, и для меня наступили часы мучительного раздумья.

А подумать было о чем. Сейчас около тринадцати часов. Не позднее, чем в двадцать два, я должен доложить резиденту о контакте с «товарищем из детства». Не позднее. На следующее утро — это уже подозрительно: неясно, что я делал ночью? Конец был ясен: отправят домой в любом случае.

Было очень неуютно от мысли, что судьба разведчика, еще не раскрывшись, в одно мгновение могла закатиться. Наверное, ничего нет тоскливее несбыточности мечты жизненного пути… А я мечтал о разведке, ее особенностях работы, действиях в разных странах, общении с разными людьми. Мечтал…

Таковы были мои первые мгновения в тягостных раздумьях: что делать? Казалось бы, все оговорено нашими инструкциями и правилами — писаными и неписаными. Главное — доложить старшему начальнику вовремя. Это проверено жизненной практикой с трагическими последствиями, когда эти правила нарушались. Но неужели нельзя получить пользу от контакта с Угрем? Не просто Борисом, а Угрем, который в розыске в Союзе, а контрразведчики спят и видят его у себя на Лубянке?

Итак, вариант первый: доложить. И со свойственной мне любовью к логическому анализу я стал перебирать особенности последствий. В этом варианте они были неутешительными: пользы ни себе, ни людям. Хотя положительными для службы в целом — так надо! Мой доклад — это упреждающее провокацию действие, а в провокацию я могу попасть, когда факт общения перейдет в стадию полноценной вербовки. Опыт нашей разведки знал это.

Вариант второй: не докладывать, но работать с Угрем на свой страх и риск. Вожу его за нос и уезжаю домой, оставив его в неопределенности. Самонадеянно и маловероятно — это план потенциального предательства.

Вариант третий: что известно об Угре? Здесь, в Японии? Немного, а вот по работе его в Союзе я знаю кое-что, и есть подразделения органов госбезопасности, которые заинтересованы в игре с ним. Борис не просто бывал в Союзе, а работал там. Его деятельность была не столь предотвращена, сколь усечена. Взят он не был: ни ленинградскими чекистами, ни их тбилисскими коллегами, ни нашими особистами на Севере, тем более после его выходки в разведшколе.

Практика разведки, вероятно, знает случаи успешных подстав. Может быть, и в этом случае, в моем лице? Но пойдет ли токийский резидент на это? Зачем это ему? Головная боль, и только. Его задача — информация. А лавры суперигр его мало должны интересовать. Думаю, он так представит это дело, что я вылечу в Союз, как пробка из бутылки с шампанским. Цинично? Конечно, но жизненно.

Остается вариант четвертый: ГРАД! Смесь варианта первого с третьим, но с исключением резидентуры. Логика вещей подсказывала, что выход на израильскую спецслужбу — это интересная акция. Здесь был соблазн, что работа шла не против нас (так говорил Борис), а как бы параллельно.

Думая о четвертом варианте с участием ГРАДа, я сидел в кафе под кондиционером и попивал зеленый чай, хорошо утоляющий жажду. Нужно было сменить еще кафе два-три, прежде чем принять решение.

Итак, кто такой Борис? Это, прежде всего, Угорь с четырьмя известными мне акциями в Союзе. Это — с его слов — бывший стажер ЦРУ, значит, связи остались. Это, по его собственному признанию, профессионал израильской спецслужбы. Последнее могло быть легендой ушлого цэрэушника. Наконец, это — голова с заданиями то ли американцев, то ли израильтян. Какие задания? С его слов, крупные бизнесмены. Но зачем?

Попробую зайти с другого конца. Какую суперзадачу решает Израиль сегодня? Ликвидация угрозы со стороны арабского мира. Ряд побед против арабов — это еще не стратегия, а лишь тактическая уловка. Значит, нужны гарантии, а их могут дать США и другие страны. Причем Америка — главная штаб-квартира олигархического еврейского капитала в своей основе.

И тут я вспомнил. Где-то года полтора назад в Штатах застукали израильского шпиона, который таскал секреты по атомному оружию. Значит, американские финансисты не дают им доступ к бомбе. Видимо, напуганные агрессивностью единоверцев по иудаизму и сионизму, олигархи не хотят дразнить общество, которое уже объявило сионизм расовой идеологией, отлучив ее от сего мира с помощью ООН.

Олигархи не хотят рисковать маленьким Израилем, который с таким трудом был создан пятнадцать лет назад. Это у арабов много земли. Но в случае применения А-бомбы — Израилю не быть.

Но почему — атомное оружие? Только шантаж арабов? Есть и другие ОМП, оружие массового поражения: бактериологическое, химическое. И дешево, и сердито. Беспощадно против любой страны. Причем в самом Израиле найдутся диверсанты, готовые перейти от шантажа к делу.

Так рассуждал я, постепенно проникаясь мыслью: Угорь обратился ко мне потому, что мы вели переговоры о крупных закупках технологий производства ядохимикатов. При изучении рынка продукции и сбыта ядохимикатов становится известно, что Запад монополизирован американцами. Технологии продаются редко и под строгим контролем. На рынок шла главным образом готовая продукция. Понятно, что американцы стремятся контролировать эти «мирные» яды и Израилю в его конфликте с арабами не стремятся помочь таким путем.

Но для Израиля возможен обходной путь: добыть «мирные» яды через тех, кто эти процессы имеет. Японцы обеспокоены агрессивностью Израиля и его стремлением овладеть атомными секретами, хотя бы в целях самообороны. Видимо, они понимают — если не атомная бомба (что очень сложно), то могут быть другие ОМП, в том числе химические. Средства доставки такого оружия у Израиля есть — ракеты простреливают все страны арабского Востока. В этом им Штаты помогли.

Думаю и думаю. И все ближе к решению. Еще тверже мысль: Борису нужны крупные бизнесмены в Японии для добычи через них ноу-хау по ядохимикатам. Вот почему он обмолвился о «Большой химии» и упомянул об НТР. Он понимал, что без нашей НТР программу химизации страны не поднять. Он правильно высчитал и мою специальность военного моряка-боеприпасчика (химические снаряды), и учебу в разведшколе, и Внешторг с химическим уклоном.

Но ведь это все предположительно?! Об устремлениях спецслужб Израиля и Бориса нужно знать больше.

Значит — ГРАД. ГРАД? Но я вне связи с ним. Как дать знать начальнику НТР о возможности проникновения в планы создания израильской стороной ОМП для шантажа? Нужно было отправить личное письмо через спецпочту, в котором упомянуть, что по указанию начальника я встречался с Борисом Гузкиным.

На следующий день я подготовил личное письмо к начальнику НТР — теперь это был другой человек, — в котором говорилось о многом, но в главном обозначил:

«…весточку от Вас получил через Бориса Гузкина. Я помог собрать ему материалы по химии, особенно он просил что-либо по теме „Большая химия“ и ядохимикаты. Их круизный пароход уплыл в Находку…»

Если бы резидент прочитал письмо, то мог спросить, кто такой Гузкин, и получить ответ: старый знакомый начальника НТР, ученый, который был в круизе на теплоходе.

На что я надеялся? Первое: я не стану беспокоить начальника по пустякам. Второе: он наверняка проверит по учетам Гузкина, которого никогда не видел и не слышал о нем. Из материалов дела он поймет, что речь идет о представителе вражеской спецслужбы и еще об ОMП. Конечно, захочет узнать больше и организует связь.

Со встречей с моим «товарищем из детства» я тянуть долго не мог, и уже через несколько дней организовал с ним встречу. До того проверил его пребывание в Гонконге — там ответили, что господин Гузкин сопровождает группу туристов на прогулочном пароходе. Хорош пароход — целый Токио.

На встрече решил занять наступательную позицию.

— Будешь темнить, ничего не выйдет, дорогой Борис-Борух, — поддразнивал я его.

— Я и не темню, — скупо молвил Борис. — И не дразнись. Борух? Еще чего…

Борис явно злился на меня за подначки его еврейства с израильским оттенком. Но для меня было важно понять его внутренний мир и изменения, которые произошли в нем за годы, разделившие нас.

— А как же тебя называть, «израилев сын»?

— Вот что. Пойми одно: Борухом я не стану, и камилавку ты на мне не увидишь. Хотя с Торой я знаком, из любопытства. Я — русский еврей, и, поверь мне, сердце мое все еще там, в Быково и на лыжне рядом с тобой.

— Видимо, поэтому ты пытался ухлопать «дорогого» тебе товарища по школьной скамье и лыжне.

— Моя работа с ЦРУ — это контракт на пару лет с конкретным заданием, о котором я узнал, уже подписав договор. Тебе это не понять, что такое идти против совести ради куска хлеба.

Я усмехнулся, чем вызвал эмоциональный взрыв и без того временами несдержанного Бориса:

— Да-да, ради куска хлеба! С маслом, сыром и колбасой. С двух сторон, черт тебя подери!

— Тогда — честно и четко: какие люди нужны? Чем они должны быть заняты? Из каких фирм? И еще: если после будет шантаж — прибью, чего бы это мне ни стоило… Уразумел?

— Ладно. Не кипятись. Дело наше узкое — ты и я. Ради общей цели.

— Общей? В чем, Борис?

— В химии. Моя старая родина богата землей, ищет химию для ее лучшего возделывания. А земля обетованная? Люди в нее уверовали. Чем они виноваты? Земля там — бедна и очень. Ей тоже нужны хорошие урожаи.

— Значит — удобрения?

— Не только. Для защиты от сорняков нужны химикаты — это ты понимаешь хорошо.

— Говори прямо: ядохимикаты, всех видов?

— Точно. Я ищу деловых людей в Японии с выходом на ноу-хау по ядохимикатам. Но они не любят нас, израильтян. Опасаются, что мы пойдем «ва-банк» в борьбе с арабами. С помощью в том числе и химии.

— Разве это не так? — уточнил я, провоцируя Бориса на дальнейшие откровения.

— Только вторыми. Око за око.

— Слушай, Борис: вы что же, хотите сделать свой «дропшот» «а-ля-израиль»?

Я намекал на американский план массированного удара по Советскому Союзу атомными бомбами, но только средствами химического оружия.

— Ну, ты загнул… Земля и химия, вот и все. Как у вас.

«Все ли?» — подумал я, радуясь, что угадал ход мыслей Бориса и, возможно, спецслужб за его спиной. Если отбросить опасности привязывания меня к делам Бориса, то все говорило о том, что он — от израильской спецслужбы. Американцам эти выкрутасы были бы ни к чему.

Борис продолжал:

— Мне нужны ноу-хау. И для меня неважно, где я их получу — от японских бизнесменов либо от тебя. Если ты будешь их добывать по линии своей НТР… «Большая химия» идет у вас, а американцы не продают вам это ноу-хау. Значит — НТР?!

А я подумал: значит, он не знает о «докладе Кеннеди»? Странно. И тем более о возможном решении американцев продавать нам эти ноу-хау. Весьма странно! Но не буду его разочаровывать. И спросил:

— Борис, а что я буду иметь за эти услуги? Ты как-то об этом забыл или думаешь, этого достаточно за твой шантаж не компрометировать меня перед моей службой? Так «старые друзья» не поступают. Не правда ли?

— Ты опять прав, Максим. Но я не такой уж носорог толстокожий. Кое-что для тебя также подготовил. Вот смотри…

Борис передал мне отдельные листки без заголовка и последнего с подписью, без даты. Быстро просмотрев, я понял — это ориентировка по ОВ, химбакоружию и психотерапии в отношении НИИ, фирм и госпиталей, где вероятны работы такого характера. Содержание документа исходило из того факта, что традиционно японцы, еще в довоенное время, работали над этими проблемами. Их военное ведомство должно было предусматривать защиту страны с помощью ОМП и, значит, в глубокой тайне вести частные работы.

В документе говорилось, что военная доктрина японцев не уповает на «ядерный зонтик» США — для Японии это означало бы конец нации, ее генофонда. Пример тому — Хиросима. Документ был интересен хотя бы тем, что было ясно, почему Япония не желает принимать участие в использовании ОМП открыто.

— Борис, почему такая щедрость? И что за намеки? Это мне не интересно, — попытался я навести «тень на плетень».

— Не дури — это твой интерес. И едва ли у вас есть материал лучше на эту тему! Эти два десятка страниц — американского происхождения.

— Ну, спасибо. Но не схватят ли меня твои коллеги из ЦРУ при выходе с этой встречи?

— Они могли бы уже давно это сделать, но я не с ними.

У меня мысль налезала на мысль: что это означает? Неужели он честен со мной? И сразу же мысль — как переправить этот взрывной документ в Центр? От кого я получил его? Так думал я, уже идя со встречи с Борисом — почему-то Угрем мне не хотелось его называть. Да, видимо, я немного подраскис, но… В конце концов решил документ пока придержать и, может быть, увезти его с собой, благо отъезд был не за горами.

Очередной спецпочтой пришли личные письма: резиденту и мне от начальника НТР. В моем письме, говорилось, что одобрялась помощь Гузкину. Я это понял как одобрение контакта с ним.

Далее говорилось, что неясно, в чем конкретно еще можно ему помочь — это означало: «нужно выяснить тематику его задания». В конце была высказана просьба: приобрести и направить в адрес начальника НТР набор канцелярских принадлежностей — это означало способ связи.

В письме резиденту просьба о канцтоварах подтверждалась. И я получил задание такие посылки подготовить. Передо мной стояла задача растянуть посылки этих всех фломастеров, клеев и других товаров на несколько оказий. Отправившись в магазин канцтоваров, рассмотрел все виды «контейнеров», ибо все эти упаковки фломастеров и тому подобное были в будущем моими контейнерами с письмами-отчетами о работе с Угрем.

Ближайшей спецпочтой отправил подробное сообщение об обстоятельствах встреч с Угрем, содержаниях бесед и выводах. Сжато сообщил о варианте четыре: ГРАД сможет контролировать работу израильской спецслужбы по заданиям на ОМП. Сообщил о стремлении Угря выйти через меня на японских бизнесменов, причем высокого ранга.

Все это я изготовил мельчайшим почерком, сокращал слова. Листок заложил в твердую картонную основу — рекламную подкладку фломастеров. Чтобы привлечь внимание именно к этому набору, сделал несколько наколов булавкой в разных местах. А в одном — даже царапину.

Так я создал предпосылки к тому, чтобы послание нашли. Кроме того, я предложил использовать способ еще времен политкаторжан дореволюционного времени — писать молоком между строк обыкновенного письма.

Так оно и получилось — ответ подтверждал согласие с планом работы. Утвердили и способ письма — молоко. А «перо» можно было найти и здесь, из любой бамбуковой палочки. Во второй и третьей почте в Центр говорилось, что я передал Угрю устные характеристики тех японцев, о которых знал по личным наблюдениям во время переговоров. Это были специалисты-технологи, и встречи с ними проходили по просьбам наших специалистов-инженеров. Из работы по поиску связей я знал, как трудно найти нужного человека. Найти такого — это, можно сказать, полдела.

Чтобы сохранить сведения, подсказанные Угрю, я сообщал в Центр почтой характеристики этих лиц, называя их своими, нужными и изучаемыми мною, связями. О чем сообщил по линии ГРАДа.

Получив несколько таких наводок, Угорь исчез, даже не уведомив меня об отъезде. Я не предполагал, что пятая встреча с ним будет последней. Хотя задним числом, анализируя поведение его, смог понять это: Борис в тот день был особенно ностальгически настроенным. Мы вспомнили многое из жизни в быковской школе, о наших товарищах по классу. Смешное и грустное уживалось в нашей беседе — уже не профессионалов древнейшей профессии, а просто бывших одноклассников.

Борис показал пальцами «слона» — в школе это был его коронный номер. Если во время урока его «слон» шагал по парте, класс бурно ржал над этой его выходкой, приводя в недоумение учителей. Но особенное сходство было, когда тень «слона» появлялась на озаренной солнцем стене.

Что-то тревожило Бориса в его новой жизни. Я спрашивал о родственниках и получал односложное: «все хорошо». Но так ли уж хорошо, если от воспоминаний Борис буквально растаивал. Даже губы его утрачивали суровость и снова становились губами Бориса тех лет с юношеской припухлостью. Но седина уже начала пробираться в его голову.

— Борис, да ты никак седеть начал? Вроде бы рановато. Как родители в твои годы? Тоже уже седели?

— Да нет. Родители не очень-то еще седые и сейчас. Это — не столь годы, сколь заботы и… служба, — прямо-таки печально подытожил Борис, глядя мне в глаза

Чувствовалось, что он явно чего-то недоговаривал. Эта встреча была моментом близости просто личностей, а не двух людей, в силу различных причин оказавшихся по разные стороны баррикад.

И все же нужно было возвращаться к профессиональным обязанностям. Рискуя нарушить сложившееся доброжелательство, я задал еще один вопрос, изрядно мучивший меня:

— Борис, работа со мной — это часть плана твоей службы? Или твоя личная инициатива?

— Я лучше помолчу по этому поводу…

— Хорошо, — помог я ему, — если ты скажешь «да», то я вправе не поверить тебе. Если — «нет». Может быть, ты прав: лучше не подтверждать ни «да», ни «нет»?

— Максим, врать не хочу. Тебе не хочу. А ведь тебе нужно не просто «да», а подробности? Не так ли? Одно скажу: выстрелы тогда, в городе на Неве, и осмысление, что стрелял в тебя… Это надо пережить. Мы в своей идеологической борьбе зашли слишком далеко. И ты, и я. — Борис голосом выделил слово «идеологической».

— Ты хочешь сказать, что кто-то из нас прав или мы оба неправы?

— Мы оба неправы, теряя человеческое лицо в своем противостоянии, Максим, мой старый друг, школьный товарищ, а сегодня — официальный враг по профессии и идеологической принадлежности.

…Пять встреч — это достаточно большой объем информации об Угре. И его исчезновение, столь, казалось бы, неожиданное, было нормальным поворотом правил игры в разведке.

Нарушал ли я моральную этику, передавая информацию о людях, потенциально причастных в японском бизнесе к ОМП? В определенной степени — да. Но Угорь и без меня вышел бы на нужные источники. Чуть-чуть помог — это точно. Меня интересовало другое: кто теперь я, в их картотеке? И за кого они меня держат? Что сулит в этой ситуации будущее? Я исходил из худшего: Угорь «привлек» меня к работе на узком участке его профессиональной деятельности.

Контакт с Угрем — это и польза для нашей разведки. В условиях жесткого противостояния двух систем разведки каждой из сторон — активное оружие. С одной стороны — Советский Союз, с другой — США, страны НАТО, Япония и кое-кто еще. В вопросе арабо-израильского конфликта мы — на стороне арабов, хотя бы потому, что за Израилем стоит Америка. Поэтому все, что говорит об агрессивности Израиля и помощи ему в этом вопросе, — это «бальзам на душу» для советской стороны.

Информация об Угре — это «крохи», из которых вырастают серьезные обвинения. В оперативном отношении — это подготовка акций, иногда долгоиграющих, по дискредитации Запада в глазах арабского мира. Ведь у меня в руках был документ, хотя обезличенный, об интересах Израиля в Японии, да еще подготовленный американской стороной. Идентифицировать документ, то есть определить его подлинность, — это дело техники. По-другому я не мог оценить документ, в котором явно прослеживался интерес к ОВ, ХБО и так далее.

Конечно, я отвезу этот документ начальнику НТР, пусть даже не тому, кто привлек меня в систему ГРАДа. Что греха таить, этот документ я рассматривал своеобразным алиби перед руководством в принятии мною решения работать с Угрем по линии ГРАДа, причем без участия токийской резидентуры.

Токио — это не только сосредоточение технической мысли японцев, но и крупнейший в мире центр науки в ее государственном и частном секторах. Естественно, в поисках новых источников информации я обратил свое внимание на университеты «муравейника» — города-гиганта, где можно найти все направления научного прогресса. Меня интересовала химия.

О Токийском университете было известно, что он крупнейший в Японии, но, как и большинство учебных заведений государственного финансирования, перебивается «с хлеба на квас» во всех программах научных работ, кроме тех, что велись по заказам частного бизнеса. В химии меня интересовали именно такие исследования.

Значит, в этом университете — химический факультет. Под предлогом интереса к химическим удобрениям и ядохимикатам — моего традиционного интереса по линии прикрытия, я познакомился с руководителем одной из лабораторий. Там велись исследования по вопросам экологического вреда от использования химических препаратов на почву, растения и человека. Эту проблему я уже знал из «доклада Кеннеди» и достаточно легко нашел общий язык с японским профессором.

Профессор считал, что традиционное расселение японского народа вдоль побережья несет угрозу скоплением людей, что типично для традиций японской нации.

— Ma-сан, восемьдесят пять процентов японцев проживают на территории нашего островного государства менее чем в двадцать процентов. Гористая часть островов и тем более Север вообще слабо освоены населением.

— Профессор, это уже политическая сторона дела. Ведь были же призывы японского правительства осваивать земли на северной части архипелага.

— А традиции? Японец будет жить в трудностях, но по законам своих предков, на своей земле. Мой долг — не констатация фактов отравления окружающей среды химикалиями, а действенная защита от них путем… других химикатов.

— Вы имеете в виду: заменителей?

— Вот именно, заменителей с более низкими показателями по вредности.

— А как же химические «монстры» — «Мицубиси», «Сумитомо», «Мицуи»? Пока они «качают» из японского народа и всей Юго-Восточной Азии гигантские прибыли. Все это за счет химических удобрений нынешнего поколения?

— Меня уже предупреждали, и деньги, которые я получаю от фирм на эти исследования, все более и более приводят меня к мысли, что мои исследования приведут к тому, что уже со мной было.

— А что было, профессор?

— Результаты исследования принадлежат не мне, а фирме, которая положит их под сукно. Ради прибылей.

— Профессор, вам велели молчать о ваших открытиях?

Профессор молчал.

Понятно, японский профессор не мог быть в стороне от новейших достижений в этой области. Я понимал, что японцы от природы любознательны и довели до совершенствования заимствование чужих идей, технологий и технических решений. Правда, придав им собственное, еще более эффектное звучание. Исходил из того факта, что работы в лаборатории ведутся с привлечением американских материалов из других стран. И не ошибся.

Профессор был очень занятым человеком, а я — очень настойчивым. И он, чисто по-японски, вынужден был мне уступить. Так произошло знакомство с одной из лучших моих связей среди японцев, боль от потери которой до сих пор дает о себе знать и не дает мне покоя. Это — совесть: в чем-то и я повинен в его потере. Профессор вывел меня на него, но я не жалел, что внимание мне оказывал не профессор, а его аспирант.

В японском родственном и деловом мире существует иерархия благодарностей, вернее преданностей. В семье — к отцу, брату, дяде. В делах — к покровителю, старшему учителю по жизни. То есть преданность человеку, оказавшемуся полезным на жизненном пути. Такая преданность крепка моральными обязательствами.

Профессор помогал молодому ученому не только знаниями, но и материально. Через «Янаги», так я назвал его в оперативной переписке, профессор создал в среде ученых-химиков мнение, что его лаборатория собирает сведения о вреде синтетических веществ на жизнь человека и окружающую его среду. Вопрос поставлен шире, чем только удобрения и ядохимикаты. И в лабораторию потянулись люди. Те из них, кто дорожил экологическим богатством японской флоры и фауны.

Постепенно Янаги стал одним из ведущих специалистов в звене японского общественного сознания «экология и химия». Это было позднее, а пока Янаги был ассистентом профессора и аспирантом с крошечным заработком.

Более глубокое знакомство с Янаги показало, что он стоит на социал-демократических позициях и интересуется жизнью в моей стране. Я всячески усиливал его интерес ко всему советскому.

Из Центра был получен ответ, что «оперативная связь Янаги может представить интерес, как источник информации».

Янаги увлекался музыкой, в том числе классической. Его коллекция еще только начинала собираться — пока его ограничивали средства.

Пренебрегая правилом, что японцам нельзя дарить подарок, на который он не может ответить аналогичной стоимостью, я приобрел для Янаги набор грампластинок, среди которых были классики русской музыкальной культуры, в частности Римский-Корсаков и Глинка. Соблазн был велик, и Янаги согласился принять подарок. Правда после того, как я оказал на него давление.

Передача Янаги классики была использована для приучения его к неофициальности нашего знакомства: он дорожил своим окружением из числа союзников по работе в сфере «экология — химия».

— Поймите меня правильно, Я-сан, — убеждал я «моего» японца, — не все ваши друзья по обществу любят Россию, и им будет неприятно, что человек вашего общественного положения и авторитета связан дружескими узами с советским…

— Да, да, конечно, Ма-сан, — согласно кивал Янаги, — но мои друзья в основном с симпатией относятся к Советской России.

— И все же рисковать не стоит. Мне было бы неприятно, если кто-либо из ваших друзей осудит вас и уйдет от вас именно по этой причине. У нас говорят: береженого бог бережет. — Я с трудом объяснил смысл поговорки.

И вот с этой поговорки мы с Янаги перешли на новый, увлекательный для обоих этап наших отношений, пока дружеских.

— Ma-сан, вы мне уже не раз рассказывали о ваших обычаях, связанных с церковью. Вы — верующий?

— Не столь верующий, сколь глубоко чту и уважаю обычаи моих предков — русского народа.

— Всего народа? Но ведь у вас много национальностей!

— Вы правы, даже в одной моей семье существует смешение кровей. По линии отца — татарская, по линии матери — белорусская, у жены — татарская. Это именно про нас, русских, Федор Достоевский сказал: «в каждом русском ищи татарина».

— О, Достоевский-сан, мы чтим его. Я читал «Идиот» и «Преступление и наказание», сейчас хочу изучить «Братья Карамазовы». Жду новый его перевод.

— Почему — «новый»? — поинтересовался я.

— В Японии — десять вариантов перевода Толстого, Льва конечно, последний был сделан где-то в конце прошлого года. Переводчик, он же интерпретатор, потратил всю жизнь на это.

— А нужна ли новая интерпретация?

— Конечно нужна. Люди ждут годами. Сейчас седьмой раз профессор русского языка из Университета София переводит Достоевского.

— Только «Братья Карамазовы»?

— Нет. Всего. Это — труд многих лет. Но общественность терпеливо ждет окончания работы.

Я видел в посольстве на приеме профессора-переводчика Толстого — очень-очень уважаемый человек.

— А у вас браки между национальностями поощряются? — спросил я Янаги.

— Мы — нация очень однородная. На севере страны есть различные племена, например айны, но это редкость в нашей среде. На всех островах мы имеем единый язык, японский. На этом языке японец думает, говорит и молится богам на всех островах одинаково.

— Но у вас нет единого бога? Это трудно для веры?

— Нет. Это не трудно. Наоборот, удобно, для души, конечно. Нашей, японской души.

— Почему?

— Многобожье — это выбор по личному, душевному состоянию. В японской душе оставлен след трех религий: синто, буддизм, конфуцианство.

— Я-сан, я понимаю, что они различны, но их синтез в душе одного, конкретного человека? Это весьма трудно, мне так кажется.

— Ma-сан, у вас, в вашей религии имеется несколько мнений об учении Христа. Верно?

— Да, это так.

— Но вас это не удивляет. Более того, ваши священнослужители легко выбирают цитаты из мнений апостолов во время их проповедей перед прихожанами.

— Так-то так, но мнения апостолов весьма близки…

— Но, Ma-сан, каждый из апостолов чаще всего имеет мнение на определенные пророчества Иисуса Христа, как бы специализируется.

— Верно, Я-сан, хорошо подмечено. И поэтому?

— Наши три религии сливаются в одно, как бы с упором на отдельные стороны человеческого бытия.

И Янаги пояснил со свойственными ученому-аналитику лаконичностью и убедительностью, что такое синто, буддизм и конфуцианство для простого японца.

— Ma-сан, синто — это чуткость к природе, а в личной жизни — чистоплотность. И, конечно, человек не может жить без мифов и легенд — отсюда легенда о божественном происхождении японцев.

Конечно, я кое-что знал о японской религии, которая известна в мире как: «национальная религия японцев — это культ красоты». Знал я и то, что эстетические корни японцев во многом определяют их жизненную философию. Но это были книжные знания. А сейчас было живое общение с последователем этой религии — умным и чутким, доброжелательным и способным доходчиво объяснять.

— …буддизм, — продолжал Янаги, — это философское начало в искусстве и это врожденная стойкость к превратностям судьбы.

Теперь Янаги говорил о том, что художественный вкус пронизывает весь уклад жизни японцев, которым присуще обостренное чувство гармонии, будь-то сад, дом, посуда либо одежда.

— Ma-сан, наконец, конфуцианство, занесенное к нам из Китая. Это — идея верности и морального долга, признательности к старшим и вышестоящим.

Разговор на тему «Природа и японцы, их философские начала» затянулся. Но не окончился, как это стало видно позднее.

Летом Янаги посетил родные места — деревню, где он родился, где-то на севере острова Хонсю. Оттуда он привез мне в подарок глиняную куколку, расписанную особыми матовыми минеральными красками. Он объяснил, что такие игрушки делают только в их деревне и в Токио они встречаются редко.

И вот сегодня, в двадцать первом веке, я останавливаюсь у себя дома перед сувенирами из нескольких стран мира. Нахожу среди них взглядом двадцатисантиметровую розовую куколку девочки в национальном кимоно. Рядом на вертикально стоящей дощечке написано по-японски пожелание долголетия и красная печать мастера-изготовителя игрушки.

— Я-сан, а что здесь написано, дословно? — спросил я, когда он вручил мне сувенир.

И снова была краткая лекция об особенностях японского национального характера.

— Ma-сан, в целом японцам характерна религиозная безразличность. Они родятся по-синтоистски, а умирают — по-буддийски, например ритуал с сожжением тела… На Будду и других богов государственные деятели Японии никогда не ссылаются — трудно подобрать цитату, которая была бы правильно воспринята всеми.

— Но ведь вы посещаете храмы, молитесь?

— Это привычка, обычай, дань прошлому, но чаще всего религиозного трепета в посещении храмов нет.

— Это мне уже ближе, — сказал я, — помните, вы спрашивали о моем отношении к религии? Я в церкви бываю, но не молюсь, а впитываю в себя искусство церковного благолепия. Это тоже дань прошлому.

— Ma-сан, вы верно подметили, что в нашей стране обилие храмов и молящихся.

— Значит, все-таки молитесь?

— Вот-вот, обилие храмов и молитвы… только из трех фраз.

— Только три фразы? Почему же они так долго стоят там, у храма?

— Они многократно повторяют эти три фразы, посвящая их близким, родным, друзьям, знакомым.

— Какие же это «три фразы»?

— Это три заклинания, охватывающие главные особенности жизни японцев: болезни, семья, дела.

— И как они звучат?

Янаги сказал их по-японски и затем перевел на английский язык:

— «Да минуют болезни!»

«Да сохранится покой в семье!»

«Да будет удача в делах!»

— И все?! — изумился я.

— Все, — спокойно констатировал Янаги и добавил: — Разве у вас не так? Разве не это главное в вашей жизни?

Я постигал в далекой Японии азы мироздания философского начала человеческого бытия. Болезни могут унести покой в семье и удачу в делах. А нет покоя — могут появиться болезни, и какая уж тут удача в делах? В то же время неудача в делах может лишить покоя и привести к разладу в семье и довести до болезней. «Магический треугольник» — «изобретение» японцев? Едва ли. Ими подмечено и озвучено. Но это мне весьма понравилось, ибо импонировало своей философской краткостью и жизненно подмеченной мудростью.

На фоне дружеских бесед Янаги остро беспокоила проблема очистных сооружений химических и других заводов страны. Примером тому был город Кавасаки на полпути между Токио и Иокогамой. Там из-за металлургических, нефтеперерабатывающих и химических заводов не осталось ни деревца, ни травинки. Город-призрак, окутанный облаками дыма, гари, ядовитых запахов, вставал как бы в тумане. Удушливая его атмосфера торопила автомашины быстрее вырваться из ядовитого зловонья. Это был не кислотный дождь, а атмосфера кислотности.

Со всех сторон к Янаги поступала информация о загрязненных реках, озерах и береговой части морей Японских островов. Наконец, наши отношения перешли границы дружеских, стали ближе к деловым и чуть-чуть в оперативном плане.

— Ма-сан, — обратился ко мне Янаги, на очередной встрече передавая стопку листков с текстами, схемами и планами, — ознакомьтесь с этим — это важно и тревожно.

Я стал листать английский перевод, иногда заглядывая в схему либо в карту-план. В одном из районов Японии, на севере страны, пострадало около сотни человек, из которых половина госпитализированы. Отравленные продолжают поступать.

— Но ведь в прессе об этом ничего не было, — воскликнул я, потрясая листочками с рукописным переводом, видимо, сделанным специально для меня самим Янаги.

— Не было и не могло быть. Потому и не было, что это, видимо, скрытые от людей исследования. Смотрите дальше, там есть описание, выводы и заключение экспертов из узкого круга допущенных к инциденту.

Так, вот раздел «Признаки поражения». Читаю:

«Признаки поражения — металлический привкус во рту, головокружение, головная боль, слабость, тошнота. Появляется одышка, замедление пульса, резкие судороги, останавливается дыхание… Поражение центральной нервной системы…»

Неужели нервно-паралитическое ОВ? Но почему такое обилие пострадавших? Утечка?

Быстро перебираю листки дальше. Мелькает цифра «1946». Что это?

«…яды группы цианидов (цианистый калий) использовались руководителями японских вооруженных сил, о чем было вскрыто на судебном процессе в 1946 году над японскими военными преступниками…»

Начинаю припоминать, где еще применяются цианиды «в мирных целях» — в промышленном масштабе. Так, кажется, при выделении золота и серебра из руды.

— Я-сан, а на что разлагаются цианиды в воде?

— На синильную кислоту и щелочь.

— Значит, поражение было от синильной кислоты? Ведь сам цианистый калий — это мгновенная смерть?

— Да, Ma-сан, но это не промышленные отходы. Это утечка из секретного центра химического вооружения.

— А закон?

— Закон? Закон — на стороне сильных и реваншистов из числа японской военщины.

— Я-сан, я могу взять эти материалы для уяснения обстоятельств дела? Это может случиться и в моей стране. Утечка не зависит от того, где применяют цианиды.

— Конечно, но материалы собрали и передали мне конфиденциально мои друзья, Ма-сан, — нажимая на слово «конфиденциально».

Янаги продолжил мысль и сказал, что работает с друзьями над тем, как предать гласности эти факты. Про себя я подумал, что наши желания по дискредитации японских военных совпадают.

В Центре материалы были оценены, и на их основе проведена акция по утечке в японскую прессу сведений, которые общественность Японии довела до логического завершения. Запросы в японский парламент, пикеты у одной из японских фирм, НИИ которой работал над заказом военных и где произошла эта трагедия, демонстрация у военного ведомства Японии.

Акция нашей стороной была проведена столь стремительно, что Янаги не успел поднять на «баррикады» своих друзей. «Не успел?» Нет, не стал делать этого… по моему совету. Мне представляется, что он все понял правильно, еще когда передавал мне материалы, но ни словом или намеком не дал понять, что считает мою страну «виновником» акции протеста в среде японцев.

— Я-сан, вы уже сделали главное — сведения преданы гласности помимо вас. Участие ваших друзей привлечет внимание японской кэмпэйтай — контрразведки. И может быть распутан клубок, ниточка из которого приведет к вам и вашим друзьям.

— Вы думаете, что лучше не показывать причастность либо даже осведомленность об этом деле?

— Даже косвенно, — настаивал я.

В оперативном плане это означало, что Янаги доверился мне и дал право консультировать его в «щепетильных» вопросах. Я недооценил кэмпэйтай. Они все же докопались до Янаги и его друзей. Более того, как я понял из беседы с профессором — учителем Янаги, собрали сведения о характере отношений его со мной.

— Профессор, сенсей, — назвал я старого ученого по высшей степени уважения к его знаниям, то есть — «Учитель», — что-нибудь говорил вам ученик о своих опасениях?

Узнав о трагической гибели Янаги, я чуть было не потерял голову, стремясь узнать подробности и найти зависимость такого исхода от связи со мной. Ho профессор не стремился быть откровенным, однако и того, что он сказал, было достаточно, чтобы понять — Янаги убрали.

— Ma-сан, — говорил профессор, волнуясь и не по-японски не владея своей мимикой и руками, — мне приказали ни с кем не вступать в контакт по этому вопросу и везде говорить, что ученик не погиб, а умер от отравления фруктами.

— Отравление… От отравления? Значит, его отравили?

— … — многозначительно молчал профессор, безучастно и выразительно, как это умеют делать только японцы.

При выходе из здания факультета меня нагнал совсем юный японец, которого я что-то не припоминал.

— Извините, пожалуйста, — по-японски кланяясь, заговорил юноша, — я знаю, вы — друг Я-сан. Я был его помощником. Он не умер, а погиб. Не верьте газетам. Это не несчастный случай, а его убили. Он говорил мне и другим из маленькой секции «экология и химия», что мы мешали фирмам, а главное военным. Его убили, чтобы нас всех запугать.

Студент говорил скороговоркой, видимо заучив английский текст наизусть. Высказавшись, он стремительно исчез.

Как узнала японская контрразведка о нашем неофициальном контакте? Вернее всего, на первом этапе знакомства он все же рассказал о нашем разговоре доверительного характера или о встречах вообще. А уже спецслужба стала делать выводы сама. И еще: кто-то помогал переводить собранные факты о цианидах на английский. Когда я читал те листки, там был почерк не только Янаги, но и еще кое-кого.

К сожалению, гибель Янаги прессой не оспаривалась. Он умер, по их версии, от несчастного случая. Его старый учитель публично давал интервью по этому поводу.

Я чувствовал вину за нашу акцию. Может быть, именно она дала повод японским спецслужбам искать виновного в утечке информации и именно из среды Янаги?! Лет через двадцать, работая в службе активных мероприятий разведки, я поднял из архивов это дело — дело «Цианиды». Тщательное знакомство с подготовкой и проведением акции показывали, что с нашей стороны промашки не было. Более того, кроме крошечной заметки по линии ТАСС, никаких статей по этому поводу в советской прессе не было. Нет, мы не наследили.

Однако в то время в резидентуре ожидали акций японской стороны в отношении меня. Мне нельзя было уезжать, например, в отпуск, ибо это вызвало бы подозрение о причастности к акции и к связи с Янаги. Но все прошло без эксцессов.

Но что толку: Янаги не вернешь. Правота его дела в отношении его народа, видимо, притупили его осторожность, и «сильные мира сего» в Японии нашли способ убрать его. Эти «сильные» понимали, сколь чувствительны японцы в своем восхищении природой, и боялись, что защита природы объединит японцев сильнее, чем профсоюзы и другие общественные организации, часто разобщенные. «Сильные» боялись скромного Янаги.

За несколько месяцев до отъезда из Японии, в кинотеатре «Сибуя» я познакомился с лейтенантом американских военно-воздушных сил, который работал по контракту от нефтяной компании «Шелл» на авиабазе Тачикава. Специализировался он в финансовых делах по горюче-смазочным материалам. Мы оба оказались на просмотре картины Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный», весьма популярной в то время в японской столице.

Когда я спустился в «бункер» — кинотеатр, где чаще всего показывали наши, советские картины, то поразился тишине в зале, весьма необычной для японской аудитории. Зал был полон, и молодежь даже сидела на ступеньках.

Я обратил внимание на худенького, небольшого роста европейца, который смотрел фильм, стоя на ступеньках, но прислонившись к стене. На такой фильм мог пойти только любитель, и меня это заинтересовало. Я пристроился рядом и чуть выше.

Когда фильм приближался к концу и люди начали уже расходиться, в глубокой тишине, нарушаемой редкими репликами, я оказался перед молодым европейцем. Таким тандемом мы вышли из «бункера» наверх к мерцающим огням вечернего Токио. Здесь уже без особого труда вступили друг с другом в разговор. Слово за фильм, слово за ночной город, слово за японские обычаи — и мы знакомы.

Когда я узнал, где работает, точнее, служит молодой американец, то уже не хотел выпустить его из своих рук. Весьма боялся того момента, когда он поймет, что я советский. Но переход в этом вопросе его не смутил — русский так русский, понял я его реакцию на весть, что я русский коммерсант.

Эта авиабаза нас особенно интересовала — она была действующей. Для НТР — это и техника, и вооружение, и система обслуживания. Лично для меня — это еще и система снабжения новейшими маслами и топливом.

Но контакт с «Натаном» привел к другой информации, фактически стратегического значения. Мы встретились с ним в конце шестьдесят четвертого года, в последние дни перед американской авантюрой во Вьетнаме. Через Натана я узнал кое-что о подготовке американской авиабазы к войне, точнее — о конкретных сроках ее начала.

Не думаю, что этот лейтенант был единственным источником такой информации для нашей резидентуры и разведки в целом; тут и другие источники, и радиоразведка, и возможности спутниковой разведки. Но и через меня была получена в Центре такая информация.

Несколько раз побывав во Вьетнаме, Натан сообщил о развертывании там новой авиабазы для стратегической бомбардировочной авиации из-под Токио, из Тачикавы. Он сообщил, что военные действия начнутся через несколько часов после появления американских бомбардировщиков над вьетнамской землей.

Из последней поездки во Вьетнам Натан привез мне в подарок деревянный кувшин грубой ручной работы с медными обручами, кольцами и ручкой. А на последней встрече он сказал, что час войны наступил:

— Американские Б-52 вначале полетят бомбить Вьетнам, а затем приземлятся на новых аэродромах в Южном Вьетнаме.

Натан уезжал грустным, этот южанин с европейскими предками в роду. Война не предвещала ему ничего хорошего, он как бы предчувствовал, какой трагедией обернется для его родины — США, эта война. Унижение нации? Проклятия ветеранов вьетнамской бойни?

Война в сознании Натана была не абстрактным понятием. В свои двадцать пять лет он уже знал две истины: война — это большое зло для человека, и после войны ее ветераны никому не нужны.

Отец Натана был участником Второй мировой войны в Европе, в годы которой он летал на фоторазведку, был ранен в ногу и затем выброшен из армии. Позднее его изгнали из школы, где он учил детей географии. Имея еврейские корни, Натан знал, что такое антисемитизм, и не понаслышке, а лично.

Однажды отец не стал раздувать конфликт между ирландским и еврейским мальчишками, отказавшись дать оценку этому «событию» как антисемитской выходке. Отца уволили.

Как я понял, именно трагедия ветерана войны — его отца, еврея, который не хотел быть антисемитом, привела Натана к мысли задать мне вопрос о войне. За считанные часы до начала «похода» Америки против Вьетнама он печально спросил меня:

— Максим, почему ваше правительство не помешает этой войне? Не поднимет общественное мнение мира на ее остановку?

Что я мог ответить искреннему американскому другу, противнику войны? Информация, которую он передавал, была направлена на раскрытие действий американской военщины перед миром. Информация шла в разведку.

А может быть, советской стороне было выгодно, чтобы американцы увязли в такой несправедливой войне? Увязли и стали бы «мальчиками-для-битья» со стороны советской пропаганды на всех форумах мира?

Разведка обладала информацией о начале войны во Вьетнаме, но не она принимала политическое решение и как этими сведениями распорядиться.

В Москву уезжал я не с пустыми руками. Увозил добрые и оперативные отношения с несколькими японскими бизнесменами и специалистами, с которыми было трудно работать в условиях Токио, но вполне возможно под прикрытием Внешторга с позиции Москвы. Правда, я не знал: попаду ли после возвращения из-за рубежа в тот самый Внешторг?

Увозил я и частицу души добросердечного и трудолюбивого японского народа, у которого учился видеть в живой и «мертвой» природе невидимые для европейца красоты. Некоторое понимание традиций японцев, получаемых ими от синтоистской и буддийской религий, помогло мне преодолевать житейские и оперативные невзгоды в последующее время. Их понимание красоты окружающего мира, возможно лишь частично, стало правилом и для меня.

Так что же я увозил из восприятия красоты? Красота в естественности — архаичное несовершенство, прелесть старины, печать времени — это сабо. Но японцы пошли дальше, что мне, как европейцу, трудно донять по-настоящему — это сибуй. Дословно: терпкий.

Это красота простоты плюс красота естественности при минимальной доработке материала и максимальной практичности изделия. Японцы считают такое сочетание идеалом. Итак, сибуй — это первородное несовершенство в сочетании с трезвой сдержанностью.

Все последующие годы я на практике стремился осваивать азы взглядов японцев на природу. Думаю, что оставшиеся годы жизни буду все еще искать начала гармонии в окружающем мире и во всем, что с ним связано.

За годы пребывания в Японии удалось побывать по делам торговым в Осаке — втором городе страны, Киото — городе-памятнике с живым настоящим, Камакуре — древнейшей столице Страны восходящего солнца и, конечно, в Хиросиме — городе с упреком всему человечеству за то августовское утро сорок пятого года. Утро вечного позора, насилия одних людей над другими.

Из двух городов-братьев по печальной атомной бомбардировке я побывал в Хиросиме не однажды. А вот в Нагасаки не пришлось. Но судьба сжалилась надо мной, и незадолго до отъезда на родину я встретился с этим городом и прошлым русских людей в этом городе.

Меня в Нагасаки сопровождал молодой японец — выпускник славянского факультета Университета София. Мы оба были довольны друг другом: я — общением с начинающим коммерсантом, знающим отлично «русскую сторону» японской истории, а он — возможностью длительного и тесного разговорного общения на русском языке.

Как любой японец, этот юноша был сама предупредительность, что временами приводило к казусам. Так я чуть было не упустил возможность побывать в буддийском храме Госиндзи, на территории которого разместилось самое большое русское кладбище. Казус заключался в том, что японская деликатность остро реагирует на все нюансы, которые могут испортить настроение гостю, а я был для юного коммерсанта гость в его стране и в этом городе.

По всем канонам японской вежливости, не следовало бы напоминать о трагедии русско-японской войны в начале века. Хорошо, что мой юный друг понимал значение в жизни русского его истории. Поэтому он решился издалека обсудить вопрос возможности посещения этого святого для каждого русского места. Но его вежливость была столь изысканной, что я чуть было не понял, что он хочет мне предложить, и почти отказался от «навязываемого» мне храма Госиндзи.

Но все получилось. И вот мы рядом с храмом. На его территории в 1853 году размещался экипаж матросов и офицеров адмирала Путятина. Через несколько лет, в 1868 году, здесь нашли вечный покой двадцать моряков крейсера «Аскольд», который стал жертвой эпидемии холеры. Но больше всего было могил русских моряков, которых море выбросило после Цусимского сражения, и тех, кто умер от ран позднее, уже в плену. Целое столетие сюда свозились из лагерей военнопленных и затем просто русские люди, последняя воля которых была: «лежать рядом со своими».

Могилы, надгробья, небольшая часовенка, обелиск в память участников Цусимы. Заброшенность, запустение, неухоженность…

Узнав, что на кладбище русский из Токио, настоятель храма поспешил к нам навстречу. Водя нас по заросшему бурьяном и полынью островку русской истории, он виновато вздыхал и сетовал на нехватку средств:

— Общественность города делает посильную работу здесь, но… Вы сами видите: могил — тысячи. До войны еще более-менее было здесь все в порядке, но на третий день после Хиросимы и нас опалила атомная бомба.

Тогда кладбище частично прекратило существование, и настоятель, делая свое дело священнослужителя в среде своей паствы из японцев, смог заняться нашими русскими могилами: поставил надгробья, укрепил часовенку.

Я пытался разобрать надписи — весьма трудно. Они нечитаемы. Их легче было «читать» руками, проводя по желобкам чуть проступавших резных букв. Наше кладбище умирало. А сравнить было с чем. Кладбище храма международное: здесь лежат американцы, французы и англичане. Как разительно отличалось состояние их могил. В который раз не повезло с русской историей. Похоронены — и хорошо, а забыты — так это дело родственников. Но в этом вопросе мы все родственники, по праву памяти.

Мой юный сопровождающий был взволнован не менее меня. Здесь он был впервые и больше всего извинялся за город Нагасаки, который не содержит могилы русских в должном порядке. Но и он, и я понимали — это дело русских, нашего посольства, торгпредства, тех моряков, которые на десятках судов приходят в порт города. Было бы желание!

Кто мог подумать, что этот юный японец через годы сыграет зловещую роль в оперативной судьбе ряда японцев, среди которых будет и мой близкий японский друг.

Из Японии увозил я редкую картину — подарок японской фирмы. Это не была работа известных мастеров во всем мире Хиросигэ — автора тридцати шести гравюр дороги из Эдо, как назывался в прошлом Токио. Не была это работа Хоккусаи с его множеством видов на Фудзи, и не Утомаро — певца женщин Страны восходящего солнца.

Мне были близки по духу и стилю эти японские художники прошлого века. Не случайно французские импрессионисты считали этих художников своими родоначальниками. В память об этой удивительной стране я увозил картину одного из их последователей.

Увозил сердечную привязанность и память, благодарил судьбу, которая свела меня с этим народом.

В апреле шестьдесят пятого года мы, моя семья, покидали Японские острова. Уезжали из Токио в лучшее для него время — цветение сакуры. С высоты Токийской башни город выглядел вкрапленным в огромные массивы цветущего нежно-розового кипения, причем на все стороны света — в парках Уэно и Хибия, садах Киесуми и Рикюдиен, храмах Мейдзи и Асакуса. Для японцев — это время любования сакурой. Трижды и мы были с ними в эти праздничные дни прихода весны.

Пароход доставил нас из порта Иокогама в порт Находка, затем поездом мы добрались до Хабаровска. Поезд шел по Дальневосточному краю среди тайги, расписанной первыми красками весны. На сопках и в ложбинах еще лежал глубокий снег. Мы были на родине, и одно это настраивало нас на праздничный лад. Одинокая избушка, редкие деревушки, тем более церковь, вызывали чувство умиления и ликования — мы дома, дома, дома.

Билеты на самолет были заказаны заранее, и через десять часов мы оказались в Москве, где о приходе весны говорили солнечные дни и сухие от снега и влаги центральные улицы столицы, первые ростки зелени в скверах. Однако весна запаздывала.

Никаких разговоров в Центре — сразу в отпуск. На душе было неспокойно, хотелось знать: как-то сложится дальнейшая судьба, уйду ли под «крышу» или останусь в центральном аппарате. Я рвался к работе, к продолжению оперативных дел в новых условиях — с территории Союза, с позиции прикрытия, которым мыслил только одно — Внешторг.

В «своей тарелке»

Еще не окончив отпуск, я все же приступил к работе. Дело в том, что всю вторую половину прошлого года и начало этого я готовил в Токио выставку японского оборудования и изделий из пластмасс. Торговые ассоциации выступали ее организаторами с японской стороны, а я — с нашей, внешнеторговской, как представитель торгпредства и «Химмашимпорта».

В конце мая выставка «Японские пластмассы» начала работать в павильонах парка культуры и отдыха «Сокольники». С оперативной точки зрения удалось убедить японцев привезти на выставку оборудование для изготовления пластмассовых емкостей большого объема — в пятьдесят и более литров. Это был заказ нашего военного ведомства для армии и флота, полярников, геологов и других, то есть для тех, кто доставлял жидкие и сыпучие грузы в отдаленные места.

Вопреки указаниям КОКОМ. КОКОМ уже подсуетился и внес это оборудование в списки эмбарго, но японцы пошли на демонстрацию новинок под прикрытием того факта, что их оборудование было более совершенным и собственной оригинальной конструкции.

Десятки японских фирм приняли участие в выставке и не прогадали — все оборудование было закуплено и заключены крупные контракты.

В среде японцев отношение ко мне было более чем почтительное. Для меня же подготовка и работа на выставке стали отличной школой углубления в профессиональную специализацию. Как показало время, специалист по пластмассам — это отличное прикрытие для контактов с любой фирмой западных стран.

Почему так? Пластмассы — это полимеры, число которых разнообразно, и с каждым годом их семья пополняется новыми видами по прочности и температуростойкости, сопротивлению агрессивным средам. Готовя японскую выставку для Союза, я посетил десятки фирм, которые имели отношение к производству сырья для переработки или уже перерабатывали его в изделия. Но машины могли лить не только пластмассы, а и другие полимерные материалы — синтетические каучуки, как это было в случае с полиуретановой автопокрышкой фирмы «Исибаси». Или волокна, причем технического назначения, без которых машина не поедет — они нужны в шинах, самолет не полетит — его покрышки изнашиваются после двух либо трех приземлений. Все это был круг наших заданий по НТР.

Реализовывая идею выставки пластмасс, я стал желанным представителем торгпредства в Японии, а значит Внешторга, у фирм таких корпораций Японии, как «Мицуи», «Мицубиси», «Сумитомо», «Исикавадзима Харима» и других.

Справка

Это они создавали еще в предвоенные годы мощь военно-морского флота и армии Страны восходящего солнца. Это они помогли с помощью своих арсеналов раскрыть «двери» для оккупации Китая, Маньчжурии и стран Юго-Восточной Азии, атаковать американский Перл-Харбор…

Этого могло бы и не случиться, если бы на Запад: английское финансирование, американское промышленное оборудование, по германским правилам созданная армия. И широкая дипломатическая кампания в поддержку агрессии Японии на своего «Большого Соседа» — Советскую Россию. Но, проиграв сокрушительно в мировой войне, Япония повернулась лицом и к Советскому Союзу.

За этой «великой десяткой» — «дзайбацу» — стояли десятки компаний их групп, среди которых были фирмы нашего, разведывательного, интереса.

В дальнейшем я использовал налаженные в стране контакты для выхода и выбора нужных фирм, а значит, нужных людей — коммерсантов и специалистов.

Однажды, на одном из стендов выставки, я наблюдал любопытную картинку. Работала установка для литья пластмассового изделия объемом в обычное ведро — десять литров. Я беседовал с представителем фирмы, стоя перед этой установкой. Японец был весьма любезен и предупредителен. Неожиданно он сделал зверское лицо, схватил еще горячее ведро и замахнулся.

Первой мыслью было, что метит он в меня. Второй — за что? Но он метнул ведро в кого-то за моей спиной. Увернувшись и оглянувшись, я увидел сбитого с ног японца с кинокамерой в руках. Теперь все прояснилось: конкурент вел киносъемку, фиксируя кинематику процесса изготовления ведра. Это уже походило на промышленный шпионаж.

Через секунду мой собеседник снова был весьма любезен и предупредителен. Извинившись, он продолжил разговор.

Но я все еще был вне пределов Внешторга. На выставке выступал с визиткой торгпредства в Японии. Трудный разговор состоялся в кабинете Валентина Васильевича, моего начальника после Власа, главы НТР. Речь шла о моем профессиональном использовании в ближайшем будущем. Смущало то, что меня все же хотели оставить на работе в центральном аппарате при штаб-квартире НТР, а мне нужно было и по оперативной целесообразности и по делам ГРАДа быть на виду и лучше всего — во Внешторге. О ГРАДе я с Валентином Васильевичем говорить не мог, а с новым начальником НТР переговорить еще не успел, ибо только он мог быть инициатором такого разговора.

— Вот что, Максим, — завершил беседу мой доброжелатель и начальник Валентин Васильевич, — ты верно делаешь, что рвешься в бой с позиции Внешторга. Ты продолжишь работу в «Химмашимпорте». Способного сотрудника нужно держать не в центральном аппарате, а в «окопах».

У меня отлегло от сердца — мои задумки могут сбыться. А что, оправдаю доверие? «Сделаю все возможное», — думалось мне.

— Помнишь наш разговор перед отъездом в Японию: время, «крыша», профессионализм? Потом ты продолжил эту мысль у нашего начальника НТР? У тебя что-то есть за душой… Главное — работать и работать. И еще: ты должен стать своим человеком во втором главке — работай в контакте с контрразведчиками.

Валентин Васильевич поднял руку и растопырил пальцы:

— Работать нужно в органах не так — каждый поодиночке, а вот так! — И он сжал пальцы в кулак. — Тогда будет толк. Результат!

Прошло немного времени, и я выполнил рекомендации Валентина Васильевича: смог ценить время, заставил «крышу» работать на себя, стал профессионалом в «Химмашимпорте» и, конечно, подружился с сотрудниками второго, контрразведывательного, главка на оперативной основе, и не только. С контрразведчиками и через десятилетия у меня остались хорошие отношения, даже когда кое-кто из них вышел в генералы.

С трепетом я переступил порог кабинета нового начальника НТР. Не то что я его опасался — его я знал еще с шестьдесят первого года, когда мы оба пришли в разведку. Причем он — с партийной работы. Мы оба были в разведке новичками, и это нас сближало: его — майора и старшего помощника и меня — старшего лейтенанта и оперуполномоченного.

Волновал характер беседы о ГРАДе: оправдал ли я надежды? Все ли делал как нужно? Останусь ли в его рядах? Наконец, как оценен материал по химбакоружию в Японии?

— Садись, Максим, — жестом указал Михаил Иванович на кресло перед столом. — Погулять в отпуске удалось? Если и нет, то доберешь оставшиеся дни потом. О «крыше» не беспокойся — все уже решено: будешь в твоем любимом «Химмашимпорте».

Михаил Иванович внимательно разглядывал меня, видимо искал те изменения, которые произошли в человеке после работы за рубежом. Он не торопился с обсуждением интересующих и его, и меня вопросов.

— Михаил Иванович, руки чешутся приступить к работе, — начал я, беря быка за рога. — Есть много интересных заделов. Из числа японцев. Но меня беспокоит оценка работы по ГРАДу.

— С ГРАДом — все в норме. В целом, конечно. Есть урок и мне, и тебе — это связь. Ее нужно оговаривать заранее, а не когда «гром грянул» Думаю, ты это и сам понял. Готовь подробный отчет о работе с Угрем, особенно об основе работы с ним и… перспективах развития отношений. Теперь об обзоре ЦРУ по химбакоружию — будем готовить широкомасштабную акцию по дискредитации работы японцев и американцев на японской земле в этом плане. Материал содержит новизну и подтверждает уже известные данные.

Я вздохнул с облегчением, что заметил Михаил Иванович.

— Ты что же? Тяготишься ГРАДом?

— Ни боже мой, — замахал я руками. — Наоборот — это… это…

Я не мог подобрать слов моей радости, что работаю в его составе. Бывший главный инженер завода и его секретарь на партработе, а сегодня — крупный руководитель в разведке правильно понял волнение своего подчиненного.

— Ладно уж, понятно. Хочешь работать и здесь — открыто, и там — скрытно. А сил хватит?

— Хватит, — твердо промолвил я, справившись с волнением. — Когда работа на разрыв — это по мне. В дефиците времени я лучше себя чувствую. Темп жизни — видимо, моя стихия.

— Знаешь, Максим, — после паузы в раздумье начал Михаил Иванович, — есть одна мысль… Проба сил в масштабном деле — во времени, странах, фирмах и обеспечения всего этого нужными людьми.

— Агентурой?

— Не только. Источниками: агентурой и доверительными связями — они организаторы, и их подисточниками, возможно, втемную.

Я понимал, точнее, чувствовал, что мой начальник предлагает что-то новое в организации «снаряда» для пробивания «брони» эмбарго.

— Скажи, Максим, японцы дельные люди для масштабной задачи? Если подойти к ним с «открытым забралом»? Сделать ставку на одного, двух, с учетом их традиционного опыта в промышленном шпионаже и их интересов в контактах с Внешторгом?

— …причем разведка будет их спонсором в контактах со Внешторгом, — подхватил я мысль начальника.

— Именно так.

— Думаю, что — да. Мой скромный опыт работы с ними говорит о том, что в делах они ответственны в сочетании с «иммунитетом» к щепетильности в делах промышленного шпионажа.

— И это все? — недоверчиво переспросил начальник.

— Нет, есть еще одно «но». Принципиальное преодоление которого разомкнет оковы межведомственных условностей, барьера что ли.

— А точнее?

— Мы говорим и считаем, что разведчик должен быть дважды профессионалом, так ведь? — начал я заводиться, когда чувствовал правоту и ожидал ее непонимание.

— Говори яснее, я ведь не тезисы услышать хочу от тебя, а аргументы.

— «Крыша». Она должна работать на сто процентов: задания разведке и задания по категории эмбарго по линии Внешторга — в одни руки. Вот и все!

— И все…

— Да — так и только так.

— Почему? — усомнился Михаил Иванович, но я понял, что больше не из-за недопонимания, а для проверки своих мыслей.

— Мы делим задания Инстанции на наши — разведывательные по линии первого добывающего ведомства и их, внешторговские, — это третье добывающее ведомство. А что если на менее трудных заданиях Внешторга формировать отношения с теми же японцами, а затем переходить к нашим, разведывательным, то есть на более высокий уровень трудности?

— Здесь что-то есть, Максим, — задумчиво произнес Михаил Иванович, бегая по кабинету и потирая затылок рукой. — Что-то есть весьма логичное и… перспективное.

Я молчал, не веря возможности реализовать задумки, которые не одну бессонную ночь теребили мою душу.

— Но ведь ты предлагаешь взвалить на разведку еще один воз? Эмбарго по линии Внешторга?!

— Но эффект от такой работы будет реален.

— Тебя загрызут твои прямые начальники и коллеги, которые будут работать с тобой во Внешторге. Они не захотят тратить время на «чужую» работу!

— Разве на пользу дела — это «чужая работа»? Котел-то общий — Союз!

— Попробуй сказать об этом твоим коллегам по отделу во Внешторге. Они четко знают, что есть разделение сфер, и очень боятся переусердствовать, работая на «дядю» — Внешторг. Объективно они правы — нашей работы и так хватает.

— Михаил Иванович! — воскликнул я, решившись задеть начальника за живое. — Вы сами власть в этом вопросе. Можете поставить дело так, что мы «официально» будем работать на два стула в этом вопросе: на свой и на Внешторг. Эксперимент, не для всех. А вы поддержите?

— Официально? Это значит, разведка будет помогать кому-то «загребать жар»? Даже попытка поделить успех с кем-то — это уже противопоказано нашим «мастодонтам» от разведки.

Как он был прав! Прошло чуть ли не пятнадцать лет, прежде чем эта проблема была решена. На официальном уровне.

— Михаил Иванович, — решительно предложил я. — Разрешите в рамках ГРАДа начать эту работу. Взять на себя заботу о некоторых заданиях по эмбарго во Внешторге, точнее — только в «Химмашимпорте»?

— Давай рискнем. Но терпи уколы и запреты от своих. Успеха тебе, Максим!

Я вышел из кабинета на подъеме. Еще не зная, как сложатся отношения во Внешторге, я искал работу широкого размаха. Доверие меня окрыляло.

Прежде всего я отписался по Угрю: подробно, аргументируя все мои действия и делая предположения о его шагах в отношении меня. Подводя итог моим контактам с Угрем в Токио, я за основу его интереса ко мне взял не контрразведывательную подозрительность, а сомнения в его душе, что он служит не тому «израильскому богу» и верному делу. В беседах с Угрем сквозила недосказанность, его что-то беспокоило, но он предпочел не раскрыться до конца.

Если Угорь — сотрудник ЦРУ, то его разговор о принадлежности к израильской разведке является «крышей». Она позволяет иметь контакт со мной не от имени злейшего врага советской разведки в лице ЦРУ, а от «нейтральной» спецслужбы. Если он действительно сотрудник израильской разведки, то нейтральность наших общих интересов, да еще под легендой, «оправдывает» его обращение ко мне. Весь вопрос в том, что он докладывает обо мне начальству: правду или полуправду? Естественен ли его скептицизм в отношении Израиля, точнее его идеологии?

Делая общий вывод, я предложил пока занять пассивную позицию в работе с Угрем, то есть наблюдать, фиксировать, накапливать факты. Исходить из того, что он ведет собственную, отличную от его шефов игру, рассчитывая на реабилитацию перед родиной и возможное возвращение в Союз, может быть в недалеком будущем.

— Угорь — возвращенец? Это же парадоксальная мысль! — В сердцах воскликнул Михаил Иванович, дочитав мою записку до конца. — Конечно, мысль слабо подкрепленная, но на уровне гипотезы…

— И даже неясных предположений, — продолжил я.

— …все же это рабочая идея, — парировал начальник, — иначе нам не за что зацепиться в этой возне с угрястым Угрем.

Вопрос не был горящим, визита Угря в Москву мы не ожидали, и Михаил Иванович именно поэтому согласился взять «парадоксальную» идею за рабочую.

— Не будем торопить события, и пусть будет так, если хочешь — по-твоему. Пока, конечно. Возвратимся к Угрю, когда будет вероятность встречи с ним. Где будут все документы о работе с Угрем? — спросил сам себя начальник. — Дело будет вести один из моих доверенных помощников здесь, в НТР. Но в контакт с ним ты входить не будешь. Все — через меня. В переписке ты выступаешь под именем «Тавр» — это ты хорошо придумал. Большего мой человек знать не должен. Я для тебя буду «Трувор». Итак, «Тавр — Трувор», именно в такой связке.

Разведзадание по работе с позиции прикрытия предусматривало: использование возможностей «крыши» для выхода на фирмы и иностранцев с последующим привлечением их к сотрудничеству. Так создавался «инструмент» разведки — тот самый «снаряд» для преодоления эмбарго Запада.

Первое, что я сделал, — это засел за тщательное изучение характера работы «ХМИ». Разобрался в профиле работы отдельных контор, в тематике поручений на закупку товаров за рубежом. Все это привязывалось к странам, фирмам с точки зрения конкретных заданий разведки по их направлениям: химическому, электронному и так далее.

Главный ввод был: «крыша» — это не только ведомство, то есть весь Внешторг, но и нюансы работы ведомства, особенно те, где совпадали интересы разведки и Внешторга — выход на фирмы и бизнесменов.

По должности я занимал положение старшего инженера Технического отдела, который в шутку называли «Отдел тех», намекая на неосновной участок работы по сравнению с функциональными конторами, где делалась «коммерческая погода» объединения.

Казалось бы, этот участок работы мало пригоден для контактов с иностранцами. Дело в том, что представителей «Отдела тех» вообще на переговоры с фирмами не приглашали. Мы возились в основном с цифрами по пусковым объектам, нашими специалистами, которые выезжали в страны на приемку оборудования и еще с рекламациями — некачественными поставками из-за рубежа.

Рекламации? Стоп-стоп! Здесь что-то есть, что-то для меня. Рекламация — это минус в работе западной фирмы, ибо подрывался ее престиж в качестве изготовления оборудования. И я проштудировал все рекламации по фирмам за последние пять лет, сгруппировав их по странам, а не по видам оборудования. Среди рекламаций японцы выделялись лишь по одной позиции: очистные сооружения. Эврика!

Мой погибший друг Янаги в Японии подсказал мне проблему, с которой японская промышленность только еще начала бороться, — очистка сточных вод, которые ранее фирмы сбрасывали в океан, мало заботясь о последствиях. Но выйдя на мировой рынок, японцы обнаружили резкое отставание в этом вопросе на экспортируемое оборудование. И тогда японская машина промышленного шпионажа начала набирать обороты, привнося в копилку металлургических, нефтяных и химических фирм информацию об очистных сооружениях.

В начале шестидесятых годов японцы панически боялись конкуренции с Западом в этом вопросе. Дело доходило до того, что стоимость очистной установки могла превышать стоимость основной части контракта.

Разобравшись с этой проблемой наших взаимоотношений с западными фирмами, я, кажется, мог «поймать сатану за бороду», в интересах разведки, конечно. Перво-наперво я взял себе часть переговоров с фирмами, когда речь шла об очистных сооружениях, — от обсуждения требований к ним, до воплощения в проект. Здесь у меня появились тесные контакты со специалистами из промышленности, а по-простому — нашими заказчиками. Конторы с некоторой осторожностью, но все же пустили меня в переговорный процесс. Более того, позднее обрадовались, что часть щепетильных дел возьмет на себя сотрудник из Техотдела.

Вскоре для фирм я стал «персоной грата» и даже в чем-то опасным. Наши строгие правила по сточным водам гарантировали мне участие в переговорах с любой фирмой из любой страны. Выбор был за мной. И я стал просеивать любимых моих японцев через «сито полезности» для НТР.

Началось восстановление старых связей по Японии, которых я стал вызывать в Москву и вводить в круг сотрудников «ХМИ». Чаще всего фирмы получали конкретный запрос и готовили по нему развернутое предложение, а я уже участвовал в их проработке вплоть до подписания контракта. Все это — многочисленные контакты и общение с нужными людьми.

Японцы, как бизнесмены, весьма терпеливы. Они охотно участвуют в конкурентной борьбе за контракт и добросовестны в подготовке коммерческих предложений. Японские деловые круги были вынуждены считаться с тем фактом, что рынок международной торговли уже поделен и Япония пришла на него позднее других. Особенно это было верно для советского рынка, где преобладали сильные традиционные связи с Англией, ФРГ, Францией и другими европейскими странами.

Трудности у меня возникли в «ХМИ», как ни странно, совершенно с неожиданной стороны. За несколько месяцев до моего возвращения из Японии в этом торговом объединении арестовали и судили, как шпиона, работника одной из контор. Он продавал коммерческие секреты фирмам: утвержденные суммы контрактов, заключения экспертов при выборе фирмы из числа конкурентов, сроки поставок. Получить такую информацию для фирмы-конкурента — это все равно что выиграть в лотерею. Ведь речь шла о десятках миллионов долларов.

Казалось, а я при чем? Но коммерческие секреты шпион продавал… японским фирмам. Разоблачение его привело к тому, что по Внешторгу был издан приказ: с японцами дел не иметь, в здание на Смоленской их не пускать — в общем, проучить японскую сторону, как следует и чисто в русском духе — «чтобы другим неповадно было».

И вот тут появляюсь я, с эдаким «японским» уклоном в коммерческой работе. В среде работников «ХМИ» мне удалось найти понимание в отношении моего «японского интереса» — все-таки приехал из этой страны, но вот секретарша!.. Она, как цербер, стояла на страже инструкции.

Говорят, нет кислее фрукта, чем лимон, и страшнее «зверя», чем секретарша в русской деловой структуре.

Японцы почувствовали брешь в официальном заслоне против них и начали названивать мне в «ХМИ». Причем — знакомые и незнакомые. Для меня это были счастливые дни: я мог выбирать себе партнеров по переговорам, исходя из интересов НТР. Игра стоила свеч, так как такие контакты были связаны с японской благодарностью, еще бы!

Ведь им с моей помощью удавалось установить прямую связь с крупнейшим объединением Внешторга, годовые закупки которого превышали два миллиарда долларов в год. Это с их стороны, а с другой — срабатывал принцип: если долго стрелять в ручей, то обязательно попадешь в рыбу. И я «стрелял».

Тем временем секретарша жаловалась на меня главе «ХМИ», говоря, что она «работает на одного Бодрова», который нарушает указание не иметь контактов с японцами. Думаю, ее беспокоил не столь этот факт, сколь частые звонки японцев.

Секретарша была довольно истеричной женщиной и все это делала демонстративно и громогласно. Новый глава объединения, человек мягкий и деликатный, понимая задачи разведки как государственного значения, просил меня как-то по-мирному уладить отношения с секретаршей.

Чтобы закончить «эпопею» с секретаршей, скажу несколько слов о разрешении конфликтной ситуации. Из Японии возвратилась глава канцелярии торгпредства, а проще — его секретарша, которая заняла пост секретаря замминистра.

— Ольга Андреевна! — воскликнул я, увидев «японскую секретаршу» в столовой Внешторга. — Рад вас видеть.

— Максим, я тоже. Как Нина, дети, кто у вас родился?

В двух словах я рассказал последние новости в нашей семье, сказав, что мы имеем теперь сына и что работаю в «ХМИ». В этот момент мимо проходила «моя» секретарша из этого самого «ХМИ».

— Сусанна, — обратилась к ней Ольга Андреевна, — ты, конечно, знакома с Максимом Алексеевичем? Этой мой друг по Японии.

Надо было видеть лицо моей мучительницы: она взглянула на меня так, как смотрят на самого дорогого человека. Иерархия в среде секретарш Внешторга требовала уважения одних по отношению к другим. В моем случае: секретарша замминистра была значимее, чем из «ХМИ».

Так был разрешен конфликт, отравлявший мне настроение не один месяц.

Среди моих знакомых коммерсантов по Японии появлялись такие, которые открыто предлагали свои услуги.

— Бодров-сан, мне пятьдесят, и все мое богатство — это русский язык. Я был военнопленным в вашей стране и там улучшил этот язык. Помогите мне во Внешторге, дайте контракт. Я в долгу не останусь.

Контрразведывательная осторожность не позволяла мне использовать такого рода предложения в оперативных целях: такие японцы сидели у нас в плену по статье «разведывательная работа», ибо принадлежали к исследовательским бюро по изучению Северного соседа, то есть СССР.

Участвовать в конкурентной работе я им давал, но не более того. О таких намеках сообщал коллегам из контрразведывательного главка. Что они с ними делали — это уже их была забота.

В сентябре шестьдесят пятого года в парке «Сокольники» проводилась торгово-промышленная выставка «Химия-65», в которой участие принимали сотни фирм из всех стран мира. Профессионально общаясь с коммерсантами, я давал характеристики моим контрразведывательным коллегам, главной задачей которых было выявление среди них кадровых сотрудников разведок Запада и связанных с ними деловых людей.

Так в поле моего зрения появился мой однофамилец — работник крупной французской фирмы. Профессионально грамотно он стал изучать меня, используя столь редкое совпадение имен для неоднократных встреч. Выяснилось, что наши родные были из одних и тех же мест, правда его отец выехал во Францию еще в революцию.

На выставке работали сотни иностранцев, и подсказка, кто может подозреваться в связях со спецслужбами Запада, — это экономия сил и выход на нужный объект контрразведывательного интереса. Мой тезка по всем статьям подходил на роль кадрового разведчика, то есть на коллегу с той стороны. Это установила наша наружка, а также кое-какие мои действия по согласованию с контрразведчиками.

В одном из павильонов выставки я познакомился еще с одним французом — выходцем из России. Это был типичный еврей, но с мощным басом и яйцевидной, совершенно лысой головой. Шестидесятилетний весельчак и балагур привлекал к себе внимание заразительной жаждой жизни. Мимо такого экземпляра я пройти не мог.

Мне он был симпатичен по нескольким причинам, одна из которых заключалась в обоюдном интересе к живописи. На эти темы мы много говорили, взаимно присматриваясь друг к другу и все более сближаясь. Позднее, уже после закрытия выставки, я ввел его в круг сотрудников «ХМИ».

Дал я ему псевдоним «Рунг» и первая же моя просьба по добыванию образца была им воспринята с пониманием. Через месяц он привез нужную смазку, рассказав с юмором, как он вез ее в кармане пальто.

По делам оперативным Рунг в каждый свой приезд привозил что-либо по моим заданиям. Наши отношения начали определяться как весьма перспективные. Но… всему приходит конец.

Одно из заданий было важным и весьма деликатным. Нужно было достать образец молибденовой смазки, применяемой в системе гироскопов ракет армии НАТО. Переговорил я с Рунгом, и он взялся выполнить это задание. Недели через три он приехал в Москву и сообщил, что путь добычи образца найден: работник фирмы «Боинг» в Париже имеет в среде военных Франции нужные связи.

— Мой друг из «Боинга» спрашивает, сколько нужно этой смазки? — задал мне всего один вопрос Рунг.

Я запросил информационный отдел, который ставил мне это задание по линии НТР, а те, в свою очередь, запросили заказчика — военный НИИ. Через пару дней я сообщил Рунгу, что нужно пять килограммов — якобы это стандартная упаковка.

Вскоре я снова увидел «моего весельчака», прилетевшего из Парижа.

— Максим, я виделся-таки с другом из «Боинга». И просил его достать для меня упаковку в пять килограммов. Что, вы думаете, он ответил мне? Конечно не догадаетесь! Я тоже бы не догадался. Он мне в ответ: можешь мне не говорить, для кого эта смазка… Это — для русских.

Тут уж я изумился прозорливости друга Рунга. А он продолжал:

— Он еще добавил: для всех ракет НАТО требуется всего… двести граммов этой смазки. Двести!

Это был шок, небольшой, но все же — шок. Какая нелепость! Но Рунг добил меня окончательно:

— Мой друг предостерег меня от участия в секретных делах с Россией. Более того, он сказал, что по моим следам идут люди из Сюртэ насиональ — французской госбезопасности. Они уже интересовались о характере моих визитов в Россию и делах с русскими.

Рассказывая все это с юмором, Рунг еще больше поразил меня, когда выложил передо мной крохотную коробочку, в которой было около грамма нужной мне смазки.

Задание было выполнено им передо мной, мной — перед моей службой. Но безопасность есть безопасность, и с Рунгом пришлось контакты свести на нет. А было жаль — человек большой энергии, он явно гордился специфическими заданиями. Главное, он понимал, что моральная сторона процесса промышленного шпионажа была на советской стороне: мы боролись против изоляции нашей страны в научно-техническом прогрессе на мировом рынке разделения труда.

Плодотворный опыт совместной работы с контрразведчиками был продолжен в дальнейшем. Объединив усилия нескольких подразделений госбезопасности, была проведена операция под кодовым названием «Цены».

Мы вели переговоры на заключение контракта с французской фирмой на сумму в десять миллионов франков. Речь шла о закупке установки для производства синтетического волокна. В подготовке контракта участвовали фирма-производитель и владелец ноу-хау.

Она заключалась в том, чтобы узнать реальную стоимость предложенных цен на оборудование и ноу-хау, то есть пределы снижения цен, на которые пойдут западные фирмы. Наш конъюнктурный отдел рассчитал цены и вышел на цифру где-то в пределах 5–7 процентов ниже предполагаемых. Эта сумма укладывалась в утвержденную свыше.

Нам удалось заглянуть в нужный атташе-кейс и сфотографировать деловые бумаги главы делегации французов, ведущего переговоры с «ХМИ».

Каково же было мое удивление, когда среди сфотографированных документов был обнаружен банковский листок. Всего один листок, но какого взрывоопасного содержания!

Это была заявка фирмы-производителя оборудования в европейский банк для получения кредитов. В заявке говорилось, что фирма просит денег на машинную часть контракта, на электрику и так далее. Указывались цены по позициям — цены производственные, а не коммерческие. Но затем был в заявке пункт, который гласил: «…Коэффициент 2, для стран Восточного блока». И вся сумма на оборудование увеличивалась в два раза!!!

Искренне веря, что делаю благое дело, когда раскрываю глаза Внешторгу на нечестные игры с ценами нашего западного партнера и банка, я доложил полученную информацию начальнику НТР. Тот, в свою очередь, направил документ по официальным закрытым каналам и как строго конфиденциальный руководству Минвнешторга.

Но этот листок, оказывается, ставил под угрозу эффективность системы обсчета рынка цен всего Внешторга. Руководство министерства стало спасать «честь мундира», заявляя, что «это происки КГБ».

Чтобы погасить начавшийся скандал между двумя могущественными ведомствами — КГБ и МВТ, — нужен был «козел отпущения», и его нашли в моем лице. Министр Внешторга поставил вопрос ребром: сотрудник, доставший этот документ, должен исчезнуть из-под «крыши».

Последовал уже наш окрик: «Убрать смутьяна». Обо мне говорили, как о «кэгэбэшнике», ведущем подкоп под традиционные устои Внешторга, собирая на него компрометирующие материалы.

«Банковский компромат» жег руки коммерсантам Внешторга, ибо в нем были сведения о принципе завышения цен западными партнерами до двух раз на экспортируемое в Союз оборудование. Эти «два раза» система обсчета цен во Внешторге обнаружить была не в состоянии.

Рассмотрение полученной разведкой информации в высших инстанциях с участием руководителей из КГБ, разведки и Внешторга не дало хода амбициям торговых профессионалов и заставило их признать несовершенство конъюнктурной системы в министерстве.

Сколько мы переплатили, вероятно, подсчитать было невозможно. Правда, и для банка, и для фирмы контакты с Союзом кончились плачевно — специальный документ внес их в своеобразный «черный список». Думаю, навечно.

Чувствовал ли я себя в этой ситуации именинником? И да, и нет. Во-первых, чуть не вылетел из Внешторга и чуть было — из госбезопасности. «Чуткие» кадровики из разведки уже грозили мне увольнением «за дискредитацию авторитета органов». Во-вторых, меня не прельщали лавры, добытые таким образом, то есть путем конфликта с сильными мира сего во Внешторге. На который была сделана ставка в большой игре по линии НТР и моя личная ставка в ГРАДе.

Каковы были личные переживания? Ради дела? Это был удар ниже пояса, без перспектив на обжалование. Было тоскливо.

— Слушай, Бодров, — развязно зазвал меня в кабинет кадровик НТР, — ты что-то наследил во Внешторге. На тебя «катят бочку», и руководство велело переговорить с тобой.

— О чем переговорить?

— Ты не хорохорься, а лучше слушай, что тебе говорят, жалеючи твое будущее.

— Решать это «будущее» будешь ты? — спросил я кадровика, скользкого парня, не нашедшего себя в разведке.

— В лучшем случае — это переход во второй главк, к контрразведчикам, или в военную контрразведку. Ты вроде уже там работал?

— А в худшем? — поинтересовался я, холодея внутри.

— Вообще — из органов. Уж очень ты разозлил министра Внешторга. Он требует наказания тому, кто «ведет подкоп под устои министерства», — явно повторяя чьи-то слова, важно подчеркнул кадровик. — С министром не поспоришь — он член ЦК. Сам понимаешь.

Я не понимал и спросил:

— А если я прав?

— Ну и что? — хмыкнул кадровик.

Меня это «ну и что» доконало. И я решил, что жизнь в разведке кончилась. Через пару часов вышел я из родного пятого подъезда — «энтээровского» — на Дзержинку и побрел вниз к Большому театру. Побрел, куда глаза глядят. А глаза усмотрели вывеску на солидном здании, что напротив кинотеатра «Метрополь».

Черная доска золотом гласила: «Министерство морского флота СССР». В голове мелькнуло: все же я моряк, пусть военный, но флотский. И, отчаянно цепляясь за надежду найти в министерстве у моряков новое пристанище, если… — я вошел в подъезд здания. О «если» думать не хотелось, но ноги уже несли меня по вестибюлю к дежурному.

В этот раз во мне сработало жизнеутверждающее и упреждающее правило, которое позднее я в своей биографии сформулировал, как правило «пяти копеек» — это когда я подходил к станции метро, то метров за сто готовил пять копеек для входа.

Вахтер указал мне этаж и номер кабинета кадров Морфлота.

— Вы — моряк? — добродушно и располагающе спросил полноватый, в форме, моряк, на кителе которого несколькими рядами громоздились планки боевых наград. Эдакая противоположность «моему» кадровику, с которым я недавно расстался.

— Военный моряк, инженер-артиллерист. Пять лет учебы в городе на Неве. Крейсера, сторожевики, Балтика и Север.

— ДМБ — демобилизуешься? По здоровью?

— Нет. Сокращение, — слукавил я, давая себе слово при первой возможности рассказать причину ухода, естественно, без подробностей — уж очень мне не хотелось входить в среду моряков с ложью за пазухой.

Кадровик пояснил обстановку:

— Быстро в море направить тебя не могу, не обещаю. Разве что — на танкера, третьим штурманом, пока?

— А почему на танкера быстрее? — поинтересовался я.

— Горят они, и моряки не очень-то их жалуют. Но это, конечно, если тебе нужен срочный заработок.

«Нужен, ой как нужен», — думал я о своей семье, в которой я сам был четвертым.

— На танкера так на танкера, — согласился я.

— Ну, вот и ладненько. Возьми анкеты, подготовь автобиографию с родственниками «до пятого колена» — в будущем предстоит загранка, лет через пять. А пока будешь в каботаже — прибрежном плавании, вдоль границ Союза.

Я подумал: какая там загранка, я напичкан секретами по самое горло. Но промолчал. А заполненные анкеты и по сей день лежат в моем личном архиве.

И тем не менее я проработал во Внешторге еще более десяти лет. И весьма успешно.

Что же радовало? Торжество правды, пусть довольно шумной, но все же истины в интересах государства. В этой ситуации я еще глубже стал понимать, что безопасность моей страны — это не только работа военного контрразведчика, ноу-хау и образцы по линии НТР, но и прямой экономический вклад в дело Родины.

С оперативной точки зрения в этом деле мне помог японский бизнесмен, который подсказал о факте завышения цен Западом. Этот японец стал первой вехой в создании «масштабной системы» противодействия КОКОМ с позиции НТР.

Но «чудо» в отношении госбезопасности и Внешторга не могло бы свершиться, если бы не мой частный визит в ЦК партии к старому знакомому — да-да, к тому самому Виктору Сергеевичу, с которым судьба свела меня в Англии еще в шестьдесят втором году.

И конечно, мой разговор с Михаилом Ивановичем, причем не с точки зрения защиты меня по линии ГРАДа, как это оговаривалось в документе о моем членстве в нем, а по линии здравого смысла.

Для меня год закончился весьма неплохо. Я стал развертывать работу с японцами, получена информация и образцы, появились новые полезные связи среди деловых людей в ФРГ, Австрии, Франции. И все же моими любимыми контактами были японцы.

Главное удовлетворение я получил, как разведчик, в результате привлечения к сотрудничеству японского специалиста, которого назвал «Фуруй».

Он помог найти «вездеход» для сверхчистых веществ. Известно, что ни электроника, ни химия, ни, тем более, атомная энергетика не могут существовать без сверхчистых материалов и воды. Как правило, получение абсолютно чистого материала, в котором нет даже следов других веществ, зависит от технологии очистки. Это сейчас по телевидению домохозяйкам предлагают систему получения сверхчистой воды в квартирных условиях. А тогда, в середине шестидесятых годов, специальные вещества для очистки — ионообменные смолы (амберлиты) — находились в стадии эксперимента. Универсальных смол не было — их нет и сейчас, а были избирательные смолы. Для получения каждого сверхчистого материала — своя.

Разведзадание гласило: «…добывать образцы и технологию производства экспериментальных ионообменных смол серии „х“, главным образом американского и английского производства».

Назывались ведущие фирмы в этой области. Я понимал, что нужно искать источники, которые смогли бы на регулярной основе передавать мне образцы и по возможности сведения технологического порядка.

Еще в Японии, разобравшись в специфике проблемы, я стал искать связи в среде специалистов в области очистки воды. Исходил из того, что японцы очень беспокоятся о качестве своей продукции на мировом рынке, которая зависела от качества исходного сырья. Предполагалось, что крупнейшие корпорации, известные в стране как «дзайбацу», наладят для собственных нужд производство ионообменных смол, вернее всего, по американским лицензиям, а возможно и без них.

Так оно и случилось, когда удалось установить оперативный контакт со специалистом на основе его интереса к советскому рынку, а главное — личному интересу к жизни в СССР. Он считал себя социал-демократом, а в прошлом был японским комсомольцем.

Фуруй плохо говорил по-английски, но контакт все же состоялся. Еще в Японии он передал мне информацию и образцы для атомной и других отраслей промышленности, два из них — ноу-хау на производство амберлитов.

— Ma-сан, это ноу-хау я лично передаю в дар стране, победившей фашизм. Прошу принять и сохранить от посторонних глаз, — с волнением в голосе произнес старый японец.

— От имени моей страны благодарю вас и рассчитываю на вашу помощь в дальнейшем.

— Ma-сан, мне нужно лучше разобраться в ваших интересах. И я готов поработать на вашу страну, столь пострадавшую в годы войны.

Война, атомные бомбы против Японии, угроза возможной термоядерной войны — третьей в этом тревожном столетии, волновали японца. Все наши разговоры заканчивались почти молитвой: «только б не было войны…»

Всего два раза побывал Фуруй в Союзе: один раз на торгово-промышленной выставке, а другой — проездом в Европу. Но и этих встреч в Москве, и прежних контактов в Японии было достаточно, чтобы найти с ним общий язык и установить оперативные отношения.

В последний визит Фуруя в Москву я встретил его в гостинице и помог построить программу пребывания его в нашей столице таким образом, чтобы максимально поддержать в нем добрые чувства к моей родине.

Он мечтал побывать в Ленинграде — колыбели Октябрьской революции. И мы поехали в город на Неве, столь близкий и понятный мне по учебе в военно-морском училище.

Во время прогулок по городу Фуруй многое узнал о славном городе Петра Великого. Но наибольшее впечатление на него произвело Пискаревское кладбище, где в блокадные годы хоронили сотни тысяч ленинградцев — жителей и воинов, умерших от голода, болезней и ран, убитых при защите северной столицы России.

У ворот на кладбище мы вошли в маленький павильон. Там, под стеклом витражей, были выставлены листочки блокнота с записями восьмилетней девчушки Тани Савичевой. Танина семья осталась в блокадном городе, и девочка вела дневник: такого-то числа умер дядя, такого-то — бабушка, такого-то — мама… И последняя, самая трагическая страничка: «Савичевы умерли все. Осталась я одна».

Когда я перевел детские строчки Тани, Фуруй окаменел и дрожащей рукой коснулся стекла, под которым лежало послание из сорок третьего года.

Это было эхо войны, сродни разве что эху Хиросимы для японцев, Орадура для французов, Хатыни для белорусов, Ковентри для англичан, Перл-Харбору для американцев.

Мы вышли к могилам. Безымянные, огромные — размером с футбольное поле каждая, и только даты: 1942, 1943, 1944. Здесь лежало шестьсот тысяч человек. Вдали над полями-могилами возвышалась фигура Родины-матери с венком в руках. Она символизировала скорбь по погибшим.

Минуты три мы шли к памятнику между братскими могилами, где и воин, и гражданский были жертвами военного преступления. Это были тяжелые секунды — казалось, они длились бесконечно, наполняя наши души общечеловеческой скорбью.

Перед памятником Фуруй упал на колени и надолго замер, сложив ладони рук перед лицом. Думается, что он испытывал такое же чувство личной вины за содеянное Человечеством, как и то, что испытывал я у символической могилы жертвам атомной бомбардировки в Хиросиме.

В Москве мы посетили музей-квартиру Николая Островского, героя Гражданской войны и писателя. Будучи после тяжелого ранения неподвижным и слепым, он написал книгу «Как закалялась сталь» — знаменитую повесть тридцатых и последующих годов в Стране Советов и не только. Эта книга и сейчас стоит у меня на почетном месте, как учебник по силе духа человека. Именно она и еще «Повесть о настоящем человеке» — о летчике без ног, спасали мою душу в больнице, когда мне было шестнадцать и я чуть не потерял ногу.

Я знал, что Фуруй относился к личности Островского с большим уважением и приход в этот музей был для него своеобразным праздником.

— Ма-сан, эту книгу я читал в Японии еще до войны, — воскликнул взволнованный Фуруй, когда нашел знакомую книгу на японском языке. — Мы ее читали скрытно — она была в моей стране запрещена.

Мы стояли в комнате, где все стены были заставлены книгами писателя-патриота на десятках языков мира. Тиражи книги достигали многих миллионов. Я видел, что Фуруй был потрясен при виде этого духовного богатства.

Когда мы уходили, то работник музея, близкий к семье Островского человек, предложил Фурую сделать памятную запись в книге отзывов. Он согласился и оставил свои впечатления на японском. Расписаться я попросил его не своей фамилией, а просто Фуруй. Что он и сделал. Я пояснил, что его чувства к писателю в Японии не всеми могут быть правильно поняты. Фуруй с этим согласился и позднее этим псевдонимом подписывал наши оперативные бумаги.

Перед отъездом мы оговорили с Фуруем задание, условия неофициальной переписки и встречи в Токио, для получения от него образцов и информации. И никаких особых согласий на работу — просто неофициальные отношения с определенной степенью осторожности.

А ведь на Фуруя вывел меня все тот же японец, которому я был обязан случаем с операцией «Цены».

Помня задание начальника НТР по созданию «масштабной системы» добывания нужной стране информации и образцов в рамках ГРАДа, но под прикрытием Внешторга, я работал над таблицей сравнительного анализа тех лиц, которые были в моем поле зрения, работали со мной над «щепетильными» заданиями и не очень тяготились этим. В таблице были пункты: ответственность человека, организованность, обязательность, а также мотивация контактов со мной — то ли как с представителем Внешторга, то ли как от разведки. Учитывалась и такая сторона: его фирменный интерес, личный или в перспективе. Конечно, фигурировала область работы: химия, электроника… И возможности — у самого либо через его связи. Причем последнее в сегодняшних реалиях или в перспективе.

С «Хикари» мы вместе учились воевать…

Все чаще и чаще моя мысль возвращалась к тому самому японцу Хикари, что помог мне в операции «Цены», затем — с Фуруем и, наконец, уже сейчас, в конце шестьдесят пятого года, выполнял сложнейшее задание по кварцам для американских радиостанций. Это было своеобразное испытание возможностей Хикари по работе над сложным каналом добычи образцов.

Хикари был старше меня лет на пять. Он окончил курсы русского языка после учебы в университете, то есть будучи уже в возрасте. Даже по японским меркам он весьма собран, немногословен и конкретен. Он приглянулся мне в торгпредстве, прежде всего нетипичной для коммерсанта откровенностью и рассуждениями. Его образ мыслей и способность к логической цепочке умозаключений характеризовали его как весьма вдумчивого бизнесмена западного образца: цепкого и конкретного.

Многое в характере Хикари раскрылось при более близком знакомстве с ним, во время нашего совместного визита на один из заводов вблизи Хиросимы. Мы направлялись на завод корпорации-гиганта «Мицубиси», изготовляющей по нашим заказам бумагоделательные машины. Этот гигант создал для японского флота в предвоенные годы крупнейшие линкоры с самым большим калибром орудия к ним.

Один из заводов корпорации лежал в стороне от города. При выезде из Хиросимы шоссе уходило в холмистую местность. Мы ехали среди склонов холмов, сплошь с обеих сторон от шоссе покрытых могильными памятниками. Справа лучи солнца озаряли вертикальные надгробья из камня и дерева. Иероглифы на них что-то говорили, но не мне — я не мог их читать. Слева надгробья казались черными столбиками из-за лучей заходящего солнца. Они выглядели как бы стволиками погибшего от пожара леса, который я видел в детстве на далеком Севере.

Шли минуты, а кладбище все тянулось и тянулось. Затягивалось и наше молчание. Оно становилось невыносимым,

— Дзю-сан, — решился я прервать печальное молчание, — что говорят иероглифы?

— Они скорбят. Они рассказывают о гибели в светлый день августа сорок пятого, — тщательно подбирая и выговаривая слова, промолвил Хикари.

— Это те, кто ближе к Хиросиме?

— Да. А через полчаса будут другие надписи — о погибших от лучевой болезни.

Значит, еще и еще будут могилы? Мы ехали почти час среди последствий трагического дня первой в жизни человечества атомной атаки на мирный город.

— Здесь и мои родственники, — не щадя самолюбия иностранцев молвил Хикари.

Обычно японцы весьма деликатны в вопросах причинения не то что боли, а даже неудобства другому человеку, тем более гостю. Однако поведение Хикари я расценил как доверие ко мне, человеку, скорбящему по случившемуся. Человеку, который был в Атомном доме Хиросимы — музее атомной трагедии.

— Дзю-сан, где вы были в тот день?

— Мне было тогда пятнадцать лет. Меня на лето отправили в деревню, километров за двадцать от города. Атомную вспышку я видел, но подумал, что это маневры флота и стрельбы из пушек.

Хикари надолго замолчал и когда стал говорить снова, то голос его был жесток и скорбен. Он просвещал меня, видимо, сознательно. Призывал меня быть откровенным с ним так же.

— Как сложились ваши годы после войны? — старался я сохранить доверительность в беседе, столь несвойственную для японца, особенно в отношении иностранца.

— Трудно, Ma-сан, очень трудно. Голод в конце сороковых коснулся и моей семьи. Отец погиб в Хиросиме, мать была со мной в деревне. Старшие братья исчезли в Азии во время войны с американцами.

— Трудное было время и у нас, в Союзе. Война тяжела не только временем битв, но и последствиями, — попытался вставить слово в разговор и я.

— Ma-сан, я познал самое мрачное в жизни — предательство.

Такое заявление Хикари озадачило меня, и я стал ждать продолжения разговора. Но все же спросил:

— Кто предал? За что?

— После войны молодежь объединялась в группы выживания. Много спорили о будущем Страны восходящего солнца. Казалось, что разруха — это на многие десятилетия. И еще — оккупация американцами, которые нас за людей не считали, называя в глаза и за глаза «макаками». Другого обращения мы не слышали.

— А кто же предал?

— Мои товарищи, — спокойно ответил Хикари, — мои товарищи. Когда я заболел туберкулезом, они бросили меня — никто в больницу не пришел. Видимо, считали меня отверженным после облучения.

— Но потом была учеба в университете? Работа на фирме? Русский язык?

— Я потому и выжил, что хотел сам всего достичь… Один мой дальний родственник выжил в вашем плену. Вообще те, кто пребывал в плену, чаще всего выживали, а их семьи здесь, в Японии, погибали от голода. Это — у себя, на родине.

Хикари поведал мне свою историю. Его дальний родственник — дядя — был солдатом Квантунской армии и три года провел в плену. Там он выучил русский язык и познакомился с жизнью России. Там у него образовалось что-то вроде семьи. Женщина имела двух детей и в войне потеряла мужа. Они сошлись, и дядя стал желанным для детей. Но ему ни остаться в России, ни взять свою новую семью с собой в Японию не разрешили. Он не мог даже переписываться с ними.

— Дядя укрепил во мне веру в полезность добрососедских отношений с Россией, называя ее краем безбрежных богатств, населенным людьми доброй воли. Он все время повторял, что именно с Россией надо торговать — там есть все.

Я жадно внимал словам японца, который раскрывал свою душу. Во мне бродил хмель возможной удачи на профессиональной стезе, которой я шел уже не один год.

— …учи русский язык — это будет твое богатство на многие годы, может быть на всю жизнь, — так поучал дядя Хикари.

Дядя устроился в бюро переводов, закончив к тому времени курсы при Хиросимском университете. Русский язык начал кормить его, и это видел Хикари.

Следуя советам дяди, Хикари уехал в Токио, сразу же после относительного выздоровления. А пока там учился в университете, ходил на курсы русского языка при Кафедральном соборе Святого Николая.

— Какой вы веры, Дзю-сан? — спросил я Хикари в надежде узнать о его связях с русской общиной в Токио.

— Всего понемножку: синто, буддизм и что-то от Конфуция. Но все это по зову души и время от времени. Больше обычай, чем вера. В общем, не так, как в христианстве или исламе.

— А к какой партии вы принадлежите? Это ведь тоже — вера? Не правда ли?

— До болезни искал утешение в марксизме, как и товарищи, бросившие меня. В Марксе главное для нас было: как положить конец войнам?

— И все же?

— Голосую за социал-демократов, но в партию не вхожу. Хочется верить в роль этого политического течения на судьбы простых людей.

Меня интересовала позиция Хикари в отношении торговли с моей страной. Особенно, какое место он отводил в этом деле себе. Цепочка его интересов уже намечалась: дядя с его уважением к России — русский язык — коммерческое образование — контакт с торгпредством. Конечно, многие коммерсанты шли этим путем. Но в чем «изюминка» в личности Хикари? Точнее, Хикари — торгпредство — личный успех?

— Дзю-сан, — спросил я моего спутника, — что вы ожидаете от торговли с нами? Лично вы? Для себя?

— Надежда на интересную работу. В будущем меня обещали послать представителем в Москву, если… если там удастся открыть отделение.

— Но вы же знаете, что таких отделений пока в Москве нет? Ни у одной из японских фирм.

— Но переговоры ведутся с вашей стороной.

Так, становится ясным: его планы связаны с работой от фирмы в Москве. Я знаю, что его фирма — это отделение от крупной торговой структуры, формально не имеющее финансового контакта с «мамой». Так делали группы корпораций из тех, «дзайбацу».

Еще тогда, в Японии, я обобщал свои наблюдения и отправлял их в виде писем в Центр. Теперь мне эти сведения пригодились, когда решался вопрос о «масштабной системе», как я уже сознательно называл будущую структуру по «взлому» эмбарго.

Вот так случилось, что Хикари все чаще фигурировал в моих надеждах на создание системы, контуры которой все еще никак не хотели определяться.

И для авиации, и для подлодок, и для космоса. Весной шестьдесят шестого года я побывал в Токио с коротким визитом. Там я встретился с Фуруем, от которого получил очередную информацию и образцы новинок в области амберлитов.

Проведал я старого знакомца «Миуру» — главу фирмы-производителя холодильного оборудования. Его я знал чуть ли не с первых дней приезда в Японию. Это был молодой японец с типичной хваткой американского бизнесмена. Приняв серьезное дело от отца, он рвался на советский рынок, а в «ХМИ» целая контора работала над закупкой такого оборудования. Самый маленький контракт у нее был чаще всего под миллион долларов. Для Миуры моя помощь во вхождении его в среду сотрудников «ХМИ» была решающей.

Во время этого визита в Токио я оговорил с Миурой задание по «его профилю»: добыть установку и информацию. Задание, которое поставило конструкторское бюро авиатора Ильюшина. В информационном отделе НТР мне объяснили следующее:

— Бодров, задание архиважное, — начал «надувать пузырь» добродушный мой коллега, сидящий на связи НТР с заказчиком из промышленности. — Создается пассажирский лайнер нового поколения Ил-62.

— Знаю такой, — ответил я; во мне еще бродили остатки пережитого летного увлечения в аэроклубе и работы в авиадивизии на Севере. — Машина — классная и красивая. Побольше, чем «Комета», на которой я летал в Лондон в шестьдесят втором году.

— «ИЛ» не может получить международный сертификат качества без… системы кондиционирования, — скучно заметил мой коллега. — Вот смотри и читай задание от ВПК.

Я взял бланк:

«…добыть оборудование системы кондиционирования воздуха американской фирмы „Боинг“ к модели Боинг-707, а именно: полный комплект установки, техническое описание и инструкции по эксплуатации, контролю и ремонту».

— Видишь, выделено 130 000 долларов — это очень много и… ответственно. Как бы ты не погорел на этом задании? — стал пугать меня старший товарищ, который уже однажды рассказал мне о кирпичах вместо присланного в Союз образца — шутка западной контрразведки, перехватившей наш канал.

— Ладно, Евлампиевич, будем работать. Есть задумки. Сам ведь говоришь, что это задание поставлено разведке, потому что ни по частям, ни целиком Боинг-707 в страны Восточного блока не продается. Так ведь?

Пока я был в Токио, Миура сообщил мне, что канал выполнения задания найден — через авиакомпанию «Пан Америкен» под предлогом интереса фирмы Миуры к кондиционерам такого типа. Я оговорил с ним условия выполнения задания: сроки, доставку, оплату.

Однако дело до привоза установки в Союз не дошло. Через пару месяцев Миура прилетел в Москву и привез с собой полный комплект рабочих чертежей, полное описание и нужные инструкции. Когда наши специалисты просмотрели гору информации в несколько тысяч листов, то вполне удовлетворились.

Задание было выполнено и с проработки в разведке снято. Более того, Миура не взял за все это ни полдоллара. Проблема случилась в другом. А мои руководители не могли взять в толк: почему источник информации отказывался от тысячи долларов наградных?

— Поймите, что ему нужна помощь в проникновении на наш рынок, а не деньги!

А мне в ответ:

— Нет такого миллионера, который отказался бы от живых тысячи долларов.

— Но здесь другой уровень отношений, — кипятился я, — основа работы с ним другая. У японцев это все сложнее.

Но руководители были неумолимы. Я же не ожидал от этого дела ничего хорошего.

— Ma-сан, эти доллары я не возьму, — вежливо, но не по-японски решительно отказался Миура. — Мы ведь — друзья с вами?

А для меня наступило время мучительных раздумий: как сделать «другу» подарок за тысячу… рублей. За доллары тогда ничего купить было нельзя — они просто не ходили по рукам, и наличие их было наказуемо. Но за тысячу рублей можно попробовать купить что-либо. За такую сумму я достойного сувенира в Москве не обнаружил, потому пришлось купить два по пятьсот рублей.

Я вручил Миуре грузинской чеканки маленькие стаканчики на серебряном подносе, и еще — рог, отделанный серебром. В этом случае проблем с вручением не было.

Позднее я узнал, что конструкторское бюро Илюшина использовало кондиционер от Боинга в создании отечественной системы кондиционирования воздуха для стратегических бомбардировщиков, подводных лодок и космических кораблей.

В благодарность за эту информацию и за другие «щепетильные» дела, связанные с разведзаданиями, я помог Миуре открыть в Москве собственное коммерческое бюро. Конечно, при поддержке моего руководства по линии НТР.

В общении с Миурой мне казалось, что я разобрался с «загадочной японской душой». И напрасно. Шеф бюро фирмы в Москве знал русский язык еще со времен войны — был в плену у нас.

Как-то Миура спросил меня:

— Скажите, Ma-сан, мой глава бюро хорошо знает русский? Он просит себе девушку-переводчицу для работы в офисе.

Глава бюро знал язык хорошо: мог свободно говорить, переводить, писать. Но это был все же не его родной язык, и, конечно, были шероховатости. О последнем я сказал Миуре. По японским обычаям нужна была не правда, а лесть. Миура сделал свой вывод: раз я хвалил, но сделал замечание, значит, скрыл правду — глава бюро язык знает слабо.

Миура уехал, а недели через две я встретил расстроенного главу бюро.

— Ma-сан, мой босс, ссылаясь на вас, сказал, что я плохо знаю русский язык. И теперь мне сократили заработную плату на пятнадцать процентов.

Я, как мог, стал успокаивать старого японца и объяснил ему характер беседы с его боссом. Но тот, чисто по-русски, был безутешен.

— Ма-сан, меня не деньги беспокоят — я одинокий человек, а доброе имя специалиста.

В очередной приезд Миуры в Москву я упросил его быть справедливым к подчиненному. Все встало на свои места. Вот это был тот самый случай: Восток — дело тонкое.

В шестьдесят седьмом году с Миурой в оперативном отношении пришлось расстаться. Помогая ему торить дорогу во Внешторг, я вывел его на самые верха — замминистра и министра. Того самого министра, который чуть «не уволил» меня из разведки за банковский документ.

В этой ситуации по работе с Миурой вердикт моего руководства по линии НТР во Внешторге был категоричен:

— Максим, придется дело Миуры отправить в архив.

— Это почему же? Он — как раз то, что нам нужно. Сами знаете, какими возможностями располагает.

— Так-то так, но его контакты с членом ЦК — министром Внешторга… Еще ляпнет о нас что-либо, о наших делах по эмбарго, и нам придется отмываться.

— Побойтесь бога! Этот канал более чем полезный. Его готовил я годы и делаю на него ставку.

— Хотел я по-хорошему, — начал злиться начальник среднего звена, — но, видимо, с тобой надо по-другому: есть решение прекратить неофициальные контакты с ним. А дело? В архив. Все, точка!

— Это согласовано с Михаилом Ивановичем? — надеялся я сохранить ценного источника по линии ГРАДа.

— Да. И с ним. Нам дорог наш «статус кво» во Внешторге. Рисковать не можем. Министр до сих пор зол на нас за твою бумагу «с коэффициентом два». Он не из тех, кто забывает вмешательство в его дела. Тогда его провели «фейсом по тейблу» — «физиономией по столу». И можешь быть уверен, он воспользуется случаем, чтобы сделать с нашими физиономиями то же самое. Понял?

— Надо же: назвать ту злосчастную бумагу «моей»! Почти четыре года работы с человеком, да еще какой работы, коту под хвост — черт бы побрал такую работу! — в сердцах высказался я, испытывая вину за личную повышенную активность в интересах бизнеса в нашей стране этого ценного источника и канала информации.

Я понял, что выше Михаила Ивановича «не прыгнешь». И дело Миуры ушло в архив, хотя деловые официальные отношения продолжились. И не раз в пиковой ситуации, когда наши из конъюнктурного отдела не могли принять условия по ценам от фирмы Миуры, я в доверительной беседе с ним просил пойти на уступки до нужного нам предела.

Бизнес бизнесом, а деловая дружба тоже кое-чего стоит. А японцы всегда были крепки своей благодарностью.

Во время визита в Токио у меня состоялась весьма знаменательная встреча с Хикари. Собственно, встреч было несколько. Одна по конкретному заданию: «кристаллы» для радиостанций — в этом вопросе он был моим должником. А другая — оперативного значения, на которой были поставлены все точки над «i» в наших отношениях.

С «кристаллами» вышли значительные трудности. Это было задание не из легких. Поставил я его в последнем квартале прошлого года, и «мой» японец согласился со сроками их добычи — до конца года. Но не получилось.

Хикари подробно описал путь их добычи: подкуплен военнослужащий на складе в Штатах, затем этот источник направил «лишние» кристаллы своему партнеру в Европе. Но нужно было списать кристаллы на какие-либо боевые действия, и они оказались в Ливане, а там «концы в воду». Но на все эти шаги уходило время. В общем, до конца года мы с Хикари не уложились.

Все бы ничего, но Хикари была выплачена сумма авансом, что весьма редкое явление в нашей практике работы по образцам и информации. Наши правила гласили: «сегодня — стулья, завтра — деньги». И все это на уровне даже не правила, а «закона».

Однако речь шла о закреплении отношений с Хикари, и руководство НТР пошло на предварительную оплату. Когда уже все сомневались, что задание будет выполнено, я верил ему. И не просто верил, а письменно обосновал перенос финансов из одного года в другой, именно по статье оплаты образцов, а не оперативных денег. А это была весьма крупная сумма в 12 000 долларов.

Я засел за справку с обоснованием двух моментов: задание будет выполнено и когда, а второе — Хикари является надежным и перспективным источником. Последнее я чувствовал почти интуитивно, ибо аргументов не хватало. Это была не справка, а гимн влюбленного в свою связь человека.

Чтобы закрыть эту тему, скажу: кристаллы из Японии я привез — к моей и Хикариной радости. Работа по этому заданию расковала наши с ним условности — он понял, что имеет дело с разведкой. Но главное было в другом — это беседа о перспективе работы. По этому поводу на беседу мне санкций никто не давал — начальник нашей «точки» во Внешторге не хотел об этом, на этом этапе работы с Хикари, даже слушать.

— Еще рано, рано и все, Максим, — твердил он, не очень-то доверяя японцам вообще, ибо был «воспитан» в работе с европейцами. — Вначале пусть докажет, что может работать устойчиво, уже потом — на перспективу.

— А как насчет: «куй железо…»?

— Аванс в 12 000 он чуть не угробил, и мы были бы с носом! — кипятился мой шеф во Внешторге.

— Он сделал дело, хотя и не в срок. Очень трудное — задание было в подвешенном состоянии около двух лет и побывало в руках ребят из ГРУ. Это задание — дело с «фирменной маркой». Я ему верю.

— Кому нужна твоя вера, если он волокитчик и необязательная по срокам связь.

Это было несправедливо.

— Но до этого были задания по электронике из Штатов, Европы и Японии. Тогда — было все в порядке!

И я пошел к Михаилу Ивановичу.

— Помогите советом. Есть дельный японец. Ответственный по всем параметрам: организован, обязателен, глубоко обстоятелен. Главное — мотивы его отношений с нами гарантируют длительный период работы с ним.

— Какие мотивы?

— Он делает ставку на торговлю с нами и в будущем сможет стать руководителем отдела фирмы по торговле со странами Восточного блока.

— Я брал дело Хикари и изучал его с точки зрения ГРАДа. Пока аргументов маловато.

— Но там не было еще моей справки о перспективе работы с ним — она у меня в сейфе, Михаил Иванович.

— Твое утверждение в способности перспективной работы с ним — это уже аргумент: ты его знаешь лучше других. И дело не в твоей личной ответственности, если ошибешься, а в надежности по линии «масштабной системы», как ты ее называешь. Так что же?

— Будем работать — дорогу осилит идущий…

— Будем. Тебе все карты в руки. Дерзай, но трижды отмеряй, прежде чем довериться ему, твоему Хикари. Итак, кто не рискует…

— …тот не пьет шампанское, — заключил я.

И у Михаила Ивановича, и у меня, кажется, с юмором было все в порядке.

И вот беседа с Хикари в Токио. Обстоятельная и сверхпрограммная, на перспективу. Причем случилось это при восхождении на гору Фудзияма, символ Японии и предмет глубокого обожания японцев.

Кроме текущей работы по образцам, я увозил согласие Хикари подбирать людей для создания группы промышленного шпионажа, хотя таких слов мы и не произносили. Группу мы условно назвали «Кабусики кайся» — торговая фирма, сокращенно «К.К.».

Справка

В японском законодательстве того времени не было статей о промышленном шпионаже, иначе нужно было бы привлекать к ответственности каждого первого изобретателя и специалиста. Промышленный шпионаж в Японии — явление тотальное. За последние годы японцы развивали свою экономику под тремя лозунгами: высококачественная продукция с перерастанием в высококачественную и эффективную технологию, и, наконец, японцы готовились к концу века перевести торговлю от продукции и технологий к энергоемким идеям в области фундаментальных наук и прикладного их аспекта.

В свете указанного японцы не могли не заниматься промышленным шпионажем по всему миру, а мы, НТР, не могли не учитывать возможностей японцев в этом плане, особенно в отношении США.

Речь шла о «подключении-к-трубе» промышленного шпионажа японцев с позиции нашей разведки. И потому конкретно я готовил Хикари к заимствованию самого передового зарубежного опыта в области технологий имитации условий космоса на Земле. Я очень надеялся на «моего японского друга».

Если бы узнал об этих переговорах мой шеф по «точке» во Внешторге, мне головы бы не сносить. Но мною двигало желание быть полезным делу, а не только быть функционером-исполнителем от задания к заданию. И еще — «право градовца».

В середине года я побывал на Британских островах, где в Лондоне получил от источника на заводе английского концерна «Сиэндэй» образцы и информацию по ионообменным смолам. Это была целевая поездка.

Но по линии ГРАДа я продолжил контакт со связью, начало работы с которой было в Москве.

Годом раньше, на торгово-промышленной выставке «Химия-65», произошла любопытная встреча с человеком со Второй мировой войны. К людям этого поколения я всегда относился с благоговением. Причем для меня было неважно: из какой системы они были — капиталистической либо нашей.

Жизнь иногда преподносит нам удивительные сюрпризы. Встречу с этим англичанином, корни которого начинались в России, я могу отнести к особому «интеллектуальному лакомству». Англичанин сразу не прошел у меня по линии ГРАДа — столь необычайны были эта фигура и обстоятельства знакомства с ней.

Это был обычный день работы Коммерческого центра выставки на втором этаже административного павильона. Утихли первые нервозные дни, связанные с открытием выставки. Рутинно наведывали наш офис случайные посетители. Отработанный еще в Японии режим изучения выставочных павильонов властно звал меня к стендам фирм разных стран. Павильон за павильоном «прочесывал» я стенды; конечно, это делалось не спонтанно, а после тщательной, многочасовой работы с каталогами и схемами размещения.

Во второй половине дня я предупредил нашу секретаршу в коммерческом бюро от Внешторга, что пойду прогуляться. Она кивнула головой, правильно понимая значение слова «прогуляться». К слову сказать, ее мы подобрали себе не случайно — ее муж был наш коллега по другой «крыше». Она все понимала с полуслова и даже взгляда. А в нашем деле это не мелочи.

Обошел маленький швейцарский павильон и зашел на пару стендов германского павильона. Кое-кому вручил свои визитные карточки с приглашением посетить коммерческое бюро для обстоятельного разговора. Время двигалось к пяти часам, а в шесть — закрытие.

Оставшееся время решил посвятить родному павильону — советскому, самому крупному, по иронии судьбы разместившемуся в бывшем павильоне американской национальной выставки, проведенной в шестидесятом году.

Еще год назад в нашей стране, перед самой сменой режима Никиты Хрущева на Леонида Брежнева, полки магазинов были пусты. Поговаривали, что это была акция с целью дискредитировать Хрущева в глазах народа — чтобы не жалели о его уходе. Тогда мои родные перед новым шестьдесят пятым годом с трудом добывали муку, из которой выбирали мучного червя. Так из народа вытравливали память о человеке, провозгласившем начало эры коммунизма в Союзе уже в восьмидесятом году.

Наш павильон блистал новейшими достижениями и даже экспозицией ширпотреба: лавсан, электроника, пластиковая обувь. Быстро в магазинах ничего из этого не появилось, разве что транзисторные приемники — мечта каждого мальчишки, а для взрослых — радиолы. Их было в достатке все последующие годы, и только очень ленивый подросток не имел при себе портативный транзистор.

В отличие от западных павильонов, наш павильон во второй половине дня пустовал. И понятно: красочные буклеты и пакеты, образцы пластмассовых изделий раздавались с утра, после чего посетители перекочевывали в павильоны «загнивающего капитализма». В советском павильоне трудились командировочные специалисты из глубинок России — шел настоящий обмен опытом.

Конечно, мое патриотическое чувство гордилось обилием советских образцов изделий — хотелось в очередной раз верить, что это не только выставочные товары. И действительно, через несколько лет программа «Большая химия» дала свои плоды: химические изделия стали наводнять наши прилавки, но лишь через несколько лет.

Среди все еще снующих посетителей, в одиночку и стайками перебегающих от стенда к стенду, выделялся своей неторопливостью иностранец. Спокойно и ловко он уступал дорогу дамам, двигаясь по только ему известному маршруту.

Человек был сед, среднего роста, со спортивного склада фигурой, одетый в типичный для дня костюм: темно-синий блейзер капитанского покроя и серые брюки. Щеточка усов, общий облик и поведение говорили о том, что это был англичанин — таких я видел в Лондоне и за его пределами. Более того, он походил на отставного военного.

Неожиданностью для меня стало наше знакомство.

— Вы, кажется, преследуете меня, сэр? — после трех-четырех пересечений наших маршрутов обратился ко мне седовласый джентльмен по-английски. Обратился, когда наши взгляды в очередной раз встретились. Это было что-то новое: обычно я сам набивался на знакомство. Чистый говор выдавал в нем коренного англичанина. Нужно было выкручиваться, но хитрить не хотелось, иначе можно было с первых слов испортить неискренностью впечатление о себе.

— Грешен, грешен, сэр… — откровенно развел я руками. — В этом муравейнике редко встретишь столь неспешащего посетителя, не правда ли?

— А вы сами?

— Я здесь по долгу службы.

— Коммерческой?

— Да.

Незнакомец приветливо улыбался и явно желал продолжить разговор, что совпадало и с моими желаниями.

— Вы правы, мне торопиться некуда, — молвил он.

— Вы не коммерсант?

— О нет, коммерсант у меня сын, который уговорил меня посетить мою прародину, — с открытым взглядом произнес седовласый.

— Прародину?

— Да. Именно так. Еще в середине прошлого века мои предки жили здесь.

Естественно, беседа с седовласым начинала интересовать меня профессионально. Три критерия контактов было у меня на вооружении: интерес к советскому, деловой интерес и… зов предков. Последнее, кажется, было в данном случае.

— Вы — англичанин? — уверенно опросил я.

— О да, сэр, и горжусь этим. Впрочем, как и вы — Россией.

— Кажется, мы оба — гордецы: вы — английский, а я — русский. Вы — Британией, а я — Россией, Союзом, — шутливо заметил я, испытывая все большее чувство симпатии к этому простому в общении человеку.

— К шестидесяти годам англичанин бесплатно приобретает гордость в полном ее объеме с некоторыми нюансами: либо с британским чванством, либо с человеческим сарказмом, еще — болезни. Тоже бесплатно.

— Ну, с первым — все ясно. Вы гордец со знаком «плюс», а второе? Что-либо серьезное?

— Возрастное, военное, профессиональное, — коротко резюмировал на философской ноте джентльмен.

Меня все время подмывало узнать его имя, положение, адрес. Хотелось быстрее «взять быка за рога». Это во мне бродила профессиональная закваска и еще черта торопыги, столь свойственная мне лет до сорока-пятидесяти. Но в общении с этим симпатичным англичанином мне торопить события не хотелось — обстановка располагала к продолжению знакомства.

Павильонные часы показывали шестой час. В бюро возвращаться было поздно. Еще не чувствуя «выгоды» знакомства, я решил уделить джентльмену из Англии весь этот вечер, если он пойдет на контакт. А так как ноги сами принесли нас к выходу из павильона, то нужно было определяться: либо расстаться, что хуже всего, либо обменяться визитками с ничего не значащими фразами и обещаниями встреч. Либо продолжить разговор и провести встречу по всем правилам установления первичного контакта.

Чутье предостерегало меня — это не обычный случай. Не торопи события. Человек доброжелателен, видимо, мудр и не коммерсант. В этой ситуации лучше всего отдать инициативу в его руки. Опыт общения с иностранцами, впервые побывавшими в России, подсказывал, что для них любой советский — это открытая книга о столь загадочной русской душе. И еще: как о представителе из другого, социалистического, мира.

В общем, подсознательно мне хотелось немного отрешиться от гонки за связями в оперативных целях нашим традиционным путем и, что греха таить, пустить этот случай почти на самотек.

— Что вы думаете о «тобби»? Где-нибудь в тихом месте этого парка? Вы поможете найти что-либо уютное и… составить мне компанию?

Седовласый джентльмен упредил мои мысли о продолжении беседы за столиком. Но я не просто ответил согласием, а немного поразил его самим ответом.

— «Тобби», даже московского разлива, едва ли найдется, а вот что-либо типа «лагер» будет в вашем распоряжении.

— Вы бывали на Британских островах? «Тобби» — это пиво избранных. Не все любят темное.

— Бывал и буду, видимо, снова.

— Значит вы из дипломатов или коммерсантов?

— Из Минвнешторга. Химическое и нефтехимическое оборудование. Наши клиенты — в Англии.

— И конечно, «Империал кемикал индастриз»? — уточнил англичанин.

— Конечно. Но почему вы упомянули именно эту корпорацию?

— Еще с войны я знал, что «Ай-Си-Ай» имеет дело с русскими. Они поставляли вам пороха и взрывчатые вещества.

Мы шли по аллее с начинающими терять свои листья осенними деревьями. В глубине находился павильончик. В начале шестидесятых годов они заполонили город и полюбились москвичам, которые дали им прозвище «стекляшка». Мы шли к «стекляшке»-шашлычной.

Я не опасался попасть в забегаловку, так как ради выставки все наши общепиты в парке отремонтировали и отвадили от них постоянных клиентов «а-ля-алконавты». Одним из приемов такого отваживания были цены на спиртное и ассортимент его — никаких бормотух и плодово-выгодных.

Отделанная деревом «стекляшка» вполне соответствовала нашему визиту. И еще выбором пива, включая бочковое. Заняв столик в углу, я извинился за накуренность и пошел сделать заказ. И был приятно удивлен, когда бармен вежливо отправил меня на место, сказав: «Ждите официантку».

To ли вид моего собеседника с его солидностью, то ли качество обслуживания, столь улучшенного в эти дни, но девушка быстро приняла заказ с поразившими меня раками. В остальном мы предоставили право выбора ей самой, но самое лучшее. Из горячительного: «только пиво, и разное».

Эта последняя фраза джентльменом была произнесена по-русски. Я вскинул на него глаза.

— Да-да. Кое-что из русского я имею в себе, — уже по-русски произнес джентльмен. — Как это у вас говорят: за знакомство!

Еще не было закуски, а пара отпотевших кружек, наших массивных и приятной формы кружек, уже были перед нами. Англичанин аккуратно сдул пену к краю и отпил глоток «жигулевского», не замочив щеточки усов. Попробовал и я — отличное пиво. Не стыдно перед гостем, мелькнуло у меня.

— Зовите меня просто Николас, а хотите — Ко-лья, — опять по-русски произнес новый знакомый, протягивая визитку.

Это мне нравилось, но и настораживало. Контрразведывательное начало в моей душе стремилось меня защитить от случайных знакомств, когда они происходили не по моей инициативе.

Я держал визитку: фамилия — не русская. Больше похожа на немецкую, но не английскую. Угадывая мои мысли, Николас сказал:

— Мой прадед был крещеным евреем. Во мне частица еврейской крови. Отец служил у венецианского дожа и был направлен в Санкт-Петербург с миссией посла. Трудности с итальянской республикой подтолкнули прадеда сменить родину на Британию.

— А русский язык? Неужели вековая память о пребывании в России?

— В Британию прадед привез русскую жену из обедневших дворян и… кучу детей, среди которых был мой дед.

— Вот моя визитка. Наше торговое объединение активно закупает не только в Англии, но и Европе, Японии, — пояснил я.

— Откуда вы родом? Из каких глубин России? Ваш выговор кажется типичным московским. Только чуть-чуть смягчаете букву «г».

Николас подметил присутствие в моем говоре украинских истоков, ибо мой первый язык в глубоком детстве был украинский.

— У меня отец — геолог. Я учился говорить в среде украинцев. Родом же отец — из-под Калуги, юго-западнее Москвы километров на двести пятьдесят. По матери я — белорус.

— Максим… можно я буду вас так называть?.. — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — что вас привело в торговлю?

— Интерес к людям и странам, наверное. Поиск полигаммы впечатлений.

— Как вы сказали: «полигамма впечатлений» — отлично подмечено. Я же — вы на визитке заметили — историк, коллекционер. Это тоже «полигамма впечатлений».

— Николас, откуда родом ваша прабабушка? Где ваши корни? — сделал я ударение на слове «ваши».

— Белгород. Вблизи него было большое село, как вспоминал в записках прадед.

— Вы хотите побывать там?

— Невозможно, — с несколько печальным вздохом молвил Николас. — Его больше нет. Я узнавал через Британскую библиотеку.

— Революция?

— Нет. Война. Сорок третий год.

— Курская дуга, — констатировал я. — Танковое сражение во время Орловско-Белгородской операции.

— Да. Именно так. Переломный момент в русско-германской войне, — задумчиво произнес Николас.

Флюиды взаимной симпатии, кажется, переполняли нас. Мы наперебой — я с моим темпераментом азартного человека и он с английским внешним хладнокровием, но с еврейско-русским задором, — говорили о том, что знали и уважали в странах друг друга.

— На что живете, сэр Николас?

— На пенсию. Их у меня три. И еще — я барон.

— Три?

— Именно три, Максим. Не хочу критиковать вашу систему, но истинная демократия в любой стране наступит тогда, когда вы сможете получать три пенсии одновременно от трех государств, — полушутливо-полусерьезно произнес Николас, глядя мне в глаза.

Для меня это было ново, и я попросил разъяснить.

— Законом, утвержденным в последние дни власти Уинстона Черчилля, провозглашено: «Военные, проливавшие кровь за Британскую корону вне пределов ее, имеют право на пенсию той страны, где это случилось», — наизусть, чеканя слова, произнес Николас по-английски.

— И какие же страны?

— Англия — в ее рядах я служил в годы войны. Затем Сингапур, где был по делам армии и попал в плен к японцам. И Япония — место моего плена.

— Здорово, — восхитился я, искренне стараясь понять правовую основу этого феномена. — А баронство?

— Это — наследственное. От деда, которого королева Виктория возвела в это рыцарское звание за войну с бурами в Южной Африке. Мне, как старшему в роду, досталось это звание по наследству.

— Не сочтите за дерзость: что думал ваш дед о войне с бурами?

— Он гордился баронством, но его записки полны тяжелых раздумий об истоках и последствиях войн, в том числе против свободолюбивых буров. Он был патриот Британии, но ненавидел ее благополучие, добытое штыками в разных частях света.

— Я работал в Японии. Еще весной этого года возвратился из торгпредства. Ваше впечатление о японцах?

Николас помолчал и ответил, начав как бы издалека:

— Пока я был в лагере в среде своих, то они считали меня врагом — презренным «игирису-джином» — англичанином. Но на Японских островах было лучше: люди везде люди. Японцы там были добры и сердечны, пока не появлялся староста их деревни. Я понимал их: «гайджин» — это враг, и никакого сожаления иностранцу. Что они делали внешне, конечно.

— Николас, у меня такое чувство, что вы что-то ищете в нас, русских?

— Ищу? Да, ищу. Как и многие сограждане моей страны, я с большим уважением отношусь к вам. Ищу истоки ваших, а значит и чуть-чуть с участием моей крови, побед в этом и в том веке. И не только на полях сражений, но и здесь в нищем, простите меня, Максим, тылу. Это я о последней войне.

— Хорошо. Спрошу по-другому: что вас поразило больше всего в военном опыте русских?

— Разгром Квантунской армии в считанные дни.

— Почему именно там? Ведь были — Московская битва, Сталинград…

— Конечно, это события выдающиеся. О них я слышал, читал, а разгром японцев в Маньчжурии видел своими глазами.

— Вы были там? На чьей же стороне?

— На японской, если можно так сказать…

— … — развел я руками.

Николас с еле заметной усмешкой наблюдал за моей реакцией. И молчал. Постепенно усмешка сошла с его лица, и он, как мальчишка, стал внушать мне прописную истину войны, когда человек долга хочет выжить.

— Представьте себе, Максим, — жестко начал Николас, — вы почти полусвободно живете среди японских крестьян и вас особенно не угнетают. И где-то далеко, в концлагере, на материке, один из ваших сослуживцев дает показания на вас, точнее о вашем знании русского языка.

Николас перевел дыхание — видимо, прошлое властно врывалось в его сегодняшний день. Мне было знакомо это чувство, когда ты гонишь тяжелые воспоминания от себя, а они властно забираются в твою душу.

— …бумага с показаниями идет по инстанции и попадает в руки чиновника, который вырывает вас из сельской идиллии и требует помочь японским спецчастям готовить диверсантов из числа русских белоэмигрантов в далекой Маньчжурии…

Николас ушел на несколько мгновений в себя и продолжал:

— За отказ сотрудничать меня поместили в бамбуковую клетку размером с полквадратных метра и поставили ее в рощу на срезанные стволы бамбука.

Николас взял себя в руки, и только постукивание пальцев по столу выдавало волнение старого англичанина и воина. Я знал эту пытку, читал о ней — бамбук прорастал через распластанное на земле тело.

— Как бы ни увертывался я, бамбук задушил бы меня через несколько дней — скорость его роста фантастическая. И я подчинился…

Это случилось с Николасом в конце сорок четвертого года. Фактически более полугода он был переводчиком при русских, которых японцы набирали в китайской Маньчжурии. Чаще всего под угрозой их расстрела, и не только их, но и заложников из числа их семей.

Стремительное завершение войны с Японией и разгром Квантунской армии в менее чем месячный срок освободили Николаса из полуплена полуслужбы.

— Ваш представитель, возможно из контрразведки, думается, поверил и перепроверил рассказ о моей роли в «рядах» японской армии.

Николас пояснил, что допрашивавший его офицер заявил: у него нет инструкции, как поступать с гражданами союзных армий. Он пояснил: «Вот что, Николас, сейчас готовится партия американских летчиков, сбитых над Маньчжурией. Их направляют в Америку пароходом. Оформлю я вас, троих англичан, в эту партию, а там разберетесь…»

Николас слово в слово повторил слова, как он считал, контрразведчика и добавил:

— «А там разберетесь…» Я повторяю эту фразу, как молитву, заклинание. Она вернула меня домой, к семье, к жизни, работе. Я не сентиментален, но хочу, чтобы хотя бы кто-то из симпатичных мне русских увидел мою благодарность за этого… контрразведчика! Хотя бы в твоем лице.

Николас положил дрожащую руку на мою и крепко сжал ее. В его глазах, серых глазах, цвета неба Туманного Альбиона, стояли слезы. Влага застлала и мои глаза. Я накрыл руку Николаса, и наши руки слились в крепком мужском рукопожатии. Мы не стыдились наших скупых слез — мы понимали друг друга.

Николас свой рассказ продолжил. До отплытия парохода «контрразведчик» попросил его изложить все факты работы с японцами на бумаге. Почти десять дней писал он свой отчет, где его участие заключалось в знании японского и русского языков. Японский он начал понимать и мог говорить за годы плена и жизни среди японцев. Обучаемые русские знали только свой родной и китайский. Вот почему Николас с его военной подготовкой был для японцев находкой.

Цепкая память Николаса сохранила имена, клички русских, которые, опасаясь своего белогвардейского прошлого, при наступлении Красной Армии разбежались. На десятках страниц, перемешивая русскую и английскую речь, он излагал цели и конкретные задания, специфику подготовки русских на роль диверсантов в тылу советских войск.

Контрразведчик удовлетворенно кивал, читая изо дня в день все новые страницы. А Николас работал от души, как бы мстя японцам за те унижения, через которые он прошел в годы своей «одиссеи японского плена», как он сам это время называл.

И вдруг:

— Знаете, Максим, я ведь не раз встречался с русскими из посольства. Но уже в Лондоне.

Я внутренне вздрогнул: с ним контактируют наши, а я все еще не проверил его по учетам.

— Вас шантажировали? — вырвалось у меня, потому что я понимал ситуацию с ним в Манчжурии и его зависимость от показаний, которые наши должны были воспринимать так: «коготок увяз…»

— О нет, Максим, было другое — в сорок девятом и шестидесятом.

— Вы… вы дали согласие работать?

— В сорок девятом ко мне в дом на юго-западе Лондона заявился русский. Это было видно по его одежде, слабому английскому со славянским акцентом. Он буквально скороговоркой, то на английском, то на русском, напомнил мне о контакте с русскими в Манчжурии, как он назвал — «с советской военной администрацией». Поблагодарил за сотрудничество. Он пояснил, что на основании переданных мною сведений русские — потенциальные диверсанты были выловлены и обезврежены, как и японцы — их инструктора.

Русский из посольства кроме должности и имени ничего о себе больше не сказал. Николас добавил:

— Я спросил его: что вы понимаете под «обезвредить»? Не будем ворошить прошлое, односложно ответил он.

Николас закончил историю из сорок девятого года с юмором, пояснив:

— Вы знаете, Максим, ваш коллега, пардон, коллега по принадлежности к Советской России, предложил мне сто фунтов, если я соглашусь на сотрудничество. Сто фунтов?! Это мне, который является идейным врагом фашизма, воевал с ним. Ненавидит войну. Меня смущала не сумма, а слабая информированность «коллеги из-за железного занавеса».

— Что вы имеете в виду?

— «Коллега» думал осчастливить меня сотней фунтов, считая, что мотивом согласия может быть мое бедственное положение, как бывшего военнопленного! — коротко засмеялся Николас. — Я в это время уже получал пенсию от британского правительства и имел от него же доход от баронства.

— Но вы еще и работали?

— Да, в Букингемском дворце, по истории. Это тоже неплохо оплачивалось. Туда меня устроил, точнее пригласил, мой товарищ по Кембриджу. Правда, я уже оканчивал, когда Энтони только пришел на первый курс университета.

Я подумал, что мой «коллега», по-видимому, спутал положение с нашими военнопленными после войны. Иначе он не опирался бы на такую основу: не просто шаткую, но и не реальную для англичанина, как подданного королевы и джентльмена.

— А в шестидесятом?

— Это была попытка побеседовать со мной по телефону. Ответ был тот же! Я согласия не дал даже на встречу.

— Почему?

— Не хотел быть пешкой в чужой игре, которую в то время не считал правой.

— О подходах к вам русских вы докладывали?

— Возвратившись на родину, я не скрывал о контактах с русскими в Манчжурии. Когда со мной беседовали о событиях плена, предупредили, что русские могут меня найти здесь, в Лондоне. Просили сообщить. Но я не стал: это дело совести каждого, а в нашей стране недоносительство не столь уж тяжкий грех. И я взял его на душу.

Ближайший выходной я провел с Николасом. Мы побывали на Красной площади, у могилы Неизвестного солдата. Я подробно рассказал ему о городах-героях, имена которых были выбиты на гранитных блоках рядом с могилой Солдата. Мы колесили по городу на обычном транспорте — так захотел Николас. Обедали в столовой и закусывали в уличном кафе. Его восхищали наши люди: бодрые, радостные, уверенные в себе. Он отмечал, что они скромно, но добротно одеты.

— Ну, прямо как англичане, — говорил он. — «Мы не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи».

Английская поговорка — философское рассуждение мудрого народа в течение многих веков — пришлась кстати.

— Ваши женщины очень красивы в своей массе, а отдельные экземпляры — просто Венеры.

Это были не слова старого ловеласа, а много раз объективно подмеченное и услышанное мною из уст немцев и французов, англичан и японцев.

— Николас, все хотел вас спросить: вы — историк, но чего?

— Во-первых, тех стран, где пришлось побывать во время войны: Канада — ходил туда с караванами; Северная Африка — был в частях американского генерала Паттона как офицер связи от британской армии; Сингапур — об этом я уже говорил, также офицер связи от штаб-квартиры британских войск в этой части света; наконец, Япония и Манчжурия.

— Но в чем это сказывается? Вы пишите статьи, книги?

— Консультирую журналистов, писателей, кинорежиссеров, музеи, телевидение, сувенирный бизнес.

— Но в чем? Конкретно? — недоумевал я. — Быт, нравы, обычаи, история?..

— Оружие. Личное оружие.

— Оружие? Вы, человек, испытавший столько горя, — и оружие?

— Именно так, Максим. Через оружие — ненависть к нему, к насилию, войне. О, это целое искусство: возбудить такое чувство у читателя или зрителя.

— Тогда, Николас, вам нужно посетить наш музей вооруженных сил. Он только что открылся в новом здании.

Когда мы оказались у входа в музей, там стояла длинная очередь. Пришлось зайти с «черного хода» и, сославшись на работу во Внешторге, с английским коммерсантом, попросить показать ему раздел оружия разных времен русской истории. Администрацию в лице капитана поразила судьба Николаса, его военное прошлое. Он выделил нам экскурсовода — милую даму средних лет, которая лихо обобщала эпохи и события.

Николас уходил из музея удовлетворенным по двум причинам: личное впечатление от оружия холодного и затем огнестрельного, диапазоны типов которых были значительны. А второе — подарок музея — шикарный альбом холодного оружия, к которому я добавил от себя книгу о стрелковом оружии русской армии времен Петра Великого и Екатерины.

Мне не хотелось «светить» «моего» барона, как я уже называл его про себя. Обычно работа с таким контактом велась в интересах резидентуры, в данном случае — лондонской. В моих отчетах он прошел как первичная связь. Не хотел я и видеться по той же причине с сыном его — коммерсантом в области кухонной эмалированной утвари.

После ужина в день посещения музея мы расстались. Барон улетал на следующее утро, увозя, как мне казалось, добрые чувства к России, Москве, москвичам. Прощаясь, Барон подарил мне серию брелков для ключей с холодным оружием, которые действовали, — эти маленькие кинжалы, ятаганы, кортики, будучи острыми, как бритва.

— Максим, будешь на наших островах — жду. Обязательно хочу увидеть. Может быть, смогу быть полезным. Обещаешь?

В английском нет обращения на «ты». Это только можно понять в контексте. Мы явно уже перешли на «ты», хотя в русском еще «выкали».

Я крепко пожал руку этому англичанину, за короткий срок ставшему мне близким по духу человеком. Интуиция подсказывала мне, что этот опытный в общении с людьми человек не имел ко мне оперативного интереса. В чем-то это сказалось бы. Меня настораживал тот факт, что по прошлой войне он мог иметь дело со спецслужбами. Но ведь война ушла в прошлое.

Проверил Барона по учетам. Чисто. Никаких следов его пребывания в поле зрения органов госбезопасности: ни в годы войны, ни за рубежом, ни, тем более, в Союзе. Видимо, им занималась военная разведка. Долг — сообщать о таких людях в резидентуру, но нежелание наступать «грязной подошвой» нашей работы на светлую память о войне в его лице все же удержало меня — письмо о нем в Лондон не пошло. Теперь я мог думать: даже если он искусно кривил передо мной душой, то это его моральная проблема!

В моих оперативных бумагах он проходил как нейтральная связь. Мне приходилось хитрить, ибо нельзя жить все время по жестокой заповеди разведчика: «а ля гер ком а ля гер» — на войне как на войне. Почему-то я верил, что по линии ГРАДа в нем я найду нужного человека.

Перед поездкой в Лондон в этот раз я, как обычно, зашел к нашим информационщикам. Как обычно, спросил, нет ли «зависших» заданий. Мой удел — это химия, электроника. Но тут мне показали задание, причем довольно расплывчатое, — по вооружению. Речь шла о западной концепции на будущее вооружение армии, флота и авиации.

В ориентировке говорилось, что идет борьба мнений в НАТО, где американцы навязывают свою концепцию реализации, которой сопротивляются европейские партнеры. И было отчего: их бюджеты не были в состоянии вынести этого бремени перевооружения.

Я подумал о, возможно, предстоящей встрече с Бароном. Риск невелик, хотя он еще не проверен на работу с нами. Эта ориентировка ушла во все резидентуры в странах НАТО, и большая вероятность, что стала достоянием спецслужб Запада.

— Кому отправлено задание? — спросил я коллегу.

— Да, считай, всем — оптом. Смотри внимательнее ориентировку — там открытые источники.

Действительно, дело было поставлено на широкую ногу, но почему — разведка, если информация открытая? Коллега разъяснил: официальная позиция интересует всех так же, как и неофициальная. Но есть надежда, что вместе с официальной может пойти вал сведений из неофициальных источников.

Я подумал: к Барону придется обращаться не с позиции «ХМИ», который весьма далек от… оружия. Тем более от военных концепций. И все же я рассчитывал на помощь Барона, который ненавидел войну и только в дискредитации безумной гонки вооружений, как результат конфронтации между Востоком и Западом, видел решение проблемы. Он очень опасался, что одна из сторон выйдет из этой гонки победителем.

Не знаю, было ли это окончательное кредо Барона, но он рассуждал так:

— Мир — это познание идеи, что планета на грани самоуничтожения. Мир может быть уничтожен быстрее, чем бог создал его за шесть дней. Вы, Советы, не поддадитесь и будете растить свой ядерный потенциал, а мы, Запад, — также. Нужно помочь друг другу исключить и из нашей, и из вашей жизни взаимное недоверие.

Барон мыслил категориями, которые осознали позднее правительства многих стран и привели их к началу разоружения, а в семьдесят пятом году — к Хельсинкским соглашениям.

Так вот, из информационного отдела я уносил выписки по ориентировке кондиции, которые должен был выучить наизусть. Я тщательно, кроме того, выписал названия статей и изданий, других публикаций по теме. Записал я и имена людей, на которых были ссылки в ориентировке. Открытые сведения я занес в записную книжку, которая за рубежом всегда была со мной и страницы из которой исчезали по мере использования сведений, записанных на них.

Для Барона я приготовил подарок, особый — сюрприз. Дело в том, что итальянский партнер «ХМИ», производящий литьевые машины для пластмасс, задумал изготовить серию миниатюрного стрелкового оружия в триста единиц. Эти игрушки уже начали им готовиться — в первой партии было пятьдесят наименований ХIХ-ХХ веков, включая тридцатые годы.

У меня была пара таких изделий: наш пистолет «ТТ», размером в пять раз меньше настоящего, но с двигающимися деталями — затвором и обоймой. Под стать ему был револьвер типа «наган» с откидывающимся барабаном и действующим ударником. Ко всему этому придавался комплект действующих «патронов» со звучно гремящими капсюлями. В общем, сувенир был как раз для Барона.

В лондонском аэропорту Хитроу седовласый таможенник обратил особое внимание на этот оружейный набор. Рассматривал ружья, винтовки, пистолеты, закрепленные на специальных красочных планшетах с зеленым сукном. У меня похолодело сердце: вдруг есть инструкция на запрет к ввозу в страну подобных игрушек?

Под такое сомнение были основания. Ведь в борьбе за пацифистские настроения в среде советских людей Хрущев создал целую систему «разжигания» ненависти к войне. Сюда он включил и детские игрушки военной тематики. С полок «Детского мира» на Дзержинке исчезли танки, самолеты, ружья и пистолеты. Остались, правда, сабли — оружие допотопное и не воинственное. Покушение было сделано даже на детскую литературу, отражающую реалии Великой Отечественной войны, точнее участие в ней пионеров и вообще детей.

— Сэр, — обратился ко мне таможенник, — это русское производство? Очень интересно, я в моей стране еще такого не видел.

— Нет. Это — итальянское. Вы — собиратель таких игрушек? Возьмите что-либо себе. На память, — спасая коллекцию, я решил пожертвовать ее частью.

— Сэр?! — промолвил государственный чиновник. Таким тоном, что я готов был провалиться сквозь землю, — вы не так меня поняли, сэ — эр!

Я поспешил ретироваться с глаз учтивого чиновника. Клянусь, но я не собирался его обидеть. Оказывается: Восток — дело тонкое, Запад — тоже.

Чтобы закончить разговор о моем восточно-западном опыте, опишу еще один казус, который случился в тот же день со мной в Лондоне.

Весной я был в Японии. Там таксисты чаевых не брали, по крайней мере в середине шестидесятых. Перенося опыт Востока — все же капстрана, — я не дал на чай английскому таксисту, чем вызвал его недовольство.

— В чем дело, мистер? — спросил я его. — Объясните иностранцу, чем вы недовольны?

— Сэр, мой заработок — чаевые. Извините, но так у нас принято.

— И сколько?

— Сколько хотите, но не менее десяти процентов, сэр.

— Спасибо за разъяснения, — и я протянул таксисту чуть ли не половину от суммы по счетчику.

Разместился я на Черингкросс-стейшн в гостинице ниже среднего удобства, но зато по карману. Гостиница имела несколько преимуществ, и среди них — близость к маршруту прямого автобуса до торгпредства. В первый приезд в Лондон я полюбил этот вид транспорта, когда колесил по городу на втором этаже «баса». Второе — рядом располагался Британский музей, залам которого я собирался посвятить свой досуг.

После завершения первых забот, связанных с оперативными и внешнеторговыми делами, я связался с Бароном. В двух словах сказал ему о сроках моего визита в Лондон и оговорил встречу в городе.

Он встретил меня без английской сдержанности, искренне радуясь продолжению знакомства. Чтобы не обременять его, а точнее не «засветить» частыми встречами, я сразу пояснил ему, что буду занят делами, в том числе и вне Лондона.

— Понимаю, Максим, но пару вечеров мы проведем вместе, не правда ли?

— О, это обязательно — просто жажду продолжить наши теплые беседы.

Мы отошли от гостиницы, где я ему назначил встречу, но не от «своей», а другой. «Моя» гостиница была рекомендованной, и потому там «паслась» наружка англичан.

— Давай, Максим, поколесим по городу, особенно по его набережным, — предложил Барон, — я частенько сам себе делал такое удовольствие.

Мы забрались на комфортабельное, из натуральной кожи, сидение «Ягуара», модели — признака английского истеблишмента, и повели неторопливую беседу на общие, но волнующие нас темы. Закончился наш день в Гринвиче, в крохотном ресторанчике с видом на Гринвичскую обсерваторию с ее известным нулевым меридианом.

— Итак, Николас, наш нулевой меридиан был в Москве во время первой встречи, — шутливо заметил я, сидя за столиком и попивая знаменитый «тобби», бодрящий и хмелящий.

— А на каком меридиане мы находимся с тобой сегодня, кроме истинного Гринвичского? — поддержал тон Барон.

— Судя по числу встреч, каждая из которых: один меридиан, то мы где-то на шестом или седьмом, — подсчитал я. — Все зависит от масштаба карты.

— Но есть одна закономерность — они все ведут отсчет на восток.

— Браво, Николас! На восток — это к нам. Многие политики с надеждой смотрели на Восток, когда…

— «…жареный петух клюнет», — засмеялся Барон.

— Черчилль? — намекнул я.

— Старый лис вовремя вспомнил, что «у Британии нет врагов или друзей. У Британии имеются только национальные интересы», — голосом, видимо, Черчилля произнес Барон и, взяв в рот дольку спаржи, перебросил ее из угла в угол рта, изображая сигару лидера английских лейбористов в годы войны.

Экскурс в историю настроил нас на благодушный лад. Казалось, мы светились радостью от общения. Но благодушие прервал Барон.

— Максим, по-мужски, откровенно? Ведь не только ради этой встречи ты здесь, со мной?

— Как ни печально, но и по делам я здесь, — театрально, в шекспировском стиле, развел я руками с полупоклоном.

— Я — не в обиде. Я был деловым человеком — ты им являешься сейчас. Говори!

— Однозначно — это по твоему профилю: оружие.

— Что? Образцы?

— О нет, Николас, концепция вооружения до 2000 года.

— Так, значит, что-либо из «по-ту-стороннего»?

— Ты, Николас, имеешь в виду американцев?

— Да, их, конечно. Они «болеют» концепциями типа «дропшот», «массированного возмездия», «точечных ударов»… — с раздражением молвил Барон. — Им рисковать можно. То, что для них — «ядерный щит», для маленьких Британских островов — конец нации. А это уже «планируемый геноцид». Как ты думаешь?

— Ты верно подметил, Николас, вы — заложники в победе американцев над нами. И нужно сделать так, чтобы лишить их преимущества жить за счет других.

— Значит, вы — наша надежда… — с сомнением произнес Барон. — Мы должны довериться вам?

— Николас, ты уже в это давно поверил, еще там — в Маньчжурии. Но не можешь признаться в этом самому себе?

— Все может быть… Что же ты ждешь от меня?

— Надеюсь на тебя. Что-нибудь из «по-ту-стороннего»? Мы должны быть хорошо подготовлены. И не только в противостоянии, но и в доказательствах, что с «играми» в атомные бомбы нам нужно заканчивать.

— Кому это «нам»? — деловито спросил «Барон». — Кого конкретно ты имеешь в виду?

— Сказать не могу, а врать не хочу. Тебе — не хочу, — так же деловито ответил я.

— Максим, я имею в виду: не для диссертации ли это? Если да, то подберу материал открытый, как ты спрашиваешь в своем перечне.

— А если — нет? Тогда что ты можешь предложить?

В голове пронеслось: уж не провоцирует ли меня он для записи на магнитофон? Нужно решаться — или-или.

— Хорошо, Николас: нужно именно «по-ту-стороннее», и глубже, чем открытая печать.

— Спасибо за откровенность, Максим, — кивнул Барон, снова приобретая не деловой, а благодушный вид. — Честно говоря, я этого не ожидал. Думал, начнешь темнить, что-нибудь о диссертации и научных статьях для твоих «школьных» друзей.

— Глубоко пашешь, Николас! А кто это тебе подсказал о «школьных друзьях»?

— Да были у меня встречи с вашими военными атташе. На приемах в посольствах. Ребята хваткие, как услышат, что коллекционирую оружие, так сразу же лезут в душу.

— А я?

— Что-то то и не то. Уж очень начало было хорошее. Помнишь, в вашей, как ты ее называл, «стекляшке»?

— Там было все честнее.

Барон посмотрел на меня и понял последние слова по-своему, сказав:

— Все мы — частица «государственной машины». Вот поэтому я не спрашиваю: чьи интересы ты представляешь? Кроме внешторговых…

В ответ мне оставалось лишь кивать, ибо Барон был мудрее меня в жизни и дальновиднее в общении с людьми. А он говорил:

— Иногда это лучше, чтобы не потерять веру в человека…

Это был уже упрек. И хотя я понимал его справедливость, он все же покоробил меня. Наступило время снять осадок от деловой части разговора.

— Николас, мы увлеклись, и кое-что я подзабыл, может даже сознательно, — интригующе посмотрел я на Барона.

Николас внимательно смотрел на меня, как и прежде, теплым взглядом.

— Это здесь, в атташе-кейсе…

И я стал выкладывать на стол миниатюрные изделия на зеленом сукне. Один за другим ложились сувениры, которых пока еще не было в Англии, да и в других странах. Об этом я поинтересовался в сувенирных лавках Лондона.

— Максим, это — бальзам на мою душу. Вот это подарок! — не по-джентльменски воскликнул Барон, всплеснув руками. Почему не показал сразу, таил зачем-то?

— Извини, Николас, но до разговора на деловую тему это могло походить на взятку, — несколько неловко отшутился я.

И снова мы в благодушии, снова в прошлом и в доброй части настоящего. «Тобби» делает свое дело не только внешне — мы от выпитого раскраснелись, но и давит на наши души, превращая в мягкотелых и добродушных мечтателей. Даже странно: мы — Восток и Запад, а так легкомысленно дружны.

Расстались мы ближе к полуночи, когда «Ягуар» Барона подвез меня к станции «Черинг-кросс». Так я его попросил, в целях безопасности. На прощание он мне сказал:

— Жди бандероли. Месяца через два-три. Раньше не успею. Пришлю на ваш центральный почтамт — так мне удобнее.

Снова крепкое рукопожатие и взгляд людей, которым, может быть, не суждено встретиться снова.

Идя к своей гостинице, я думал над последними словами Барона: «бандероли», «почтамт» и особенно — «так мне удобнее». Да, и главное: почему через два-три месяца? Ведь собрать официальный материал можно очень быстро? Значит… Значит?! Значит, он будет искать действительно «по-ту-сторонний» материал?!

Визит в Англию был в июне, а в августе пришла бандероль, за ней с интервалом в неделю еще и еще одна. Тщательное изучение адресата-отправителя показывало, что высылали разные люди и из разных городов Англии. Мне было неясно: уловка ли это Барона или он кому-то поручал их отсылать.

Содержание бандеролей листов в сто-стопятьдесят состояло из «клиппов» по открытой печати и не только, согласно моему списку, но и шире. В каждой бандероли лежали листы какого-то доклада или обзора. Листы подкалывались к клише «клиппов» разрозненно. И только получив все три бандероли, я понял: Барон разъединил отчет о закрытом слушании специального комитета в конгрессе США вопроса о вооружении армий Америки и стран НАТО в перспективе на ближайшие двадцать пять лет, то есть до девяностых годов.

Отчет был озаглавлен: «Вооружение родов войск времен грядущей Третьей мировой войны и до 1990 года. Концепция».

Новая военная доктрина США исходила из того факта, что годы 70–80-е и далее будут периодами локальных войн. Где Америка должна заявить о себе как гаранте демократии во всем мире. Материал оказался весьма полезным, и, хотя задание не сняли, и это понятно — оно бесконечное, я поставил себе две «галочки»: одна — выполнение задания по главным задачам, а вторая — Барон начал работать. Весь вопрос теперь в том, как поддерживать с ним связь с территории Союза?

В январе шестьдесят седьмого года началось мое оформление в Канаду для работы на «Экспо-67». Но до отъезда в эту страну мне необходимо было побывать в Японии, так как там меня ждали встречи с Фуруем и Хикари. И кое с кем еще.

Фуруй меня порадовал: он приготовил обширную информацию по смолам для нужд строителей подводных лодок с атомными установками и для производства твердых ракетных топлив. Передал он копию закрытого доклада американской фирмы на научной конференции по стратегии и тактике в области применения амберлитов.

Но меня особо интересовали ответы на вопросы, которые я поставил ему в прошлом году. Задание было конкретным и касалось использования амберлитов в атомных корабельных установках.

— Помните вопросник? — поинтересовался я. — В переданной мне информации имеются ответы на них?

— Кое-что есть, но по вашим вопросам я собрал отдельное досье. На следующую встречу принесу.

И действительно, на следующей встрече, через пару дней, Фуруй передал десятка два листиков с иероглифами, на которых он пункт за пунктом скрупулезно отвечал на вопросы наших судостроителей, создателей будущих подводных крейсеров — «ядерного щита» моей родины и, как он подчеркнул, благополучия японского народа. Так считал японский комсомолец тридцатых годов.

— А вот это — особая информация, — протянул мне Фуруй записную книжку карманного образца. Полсотни ее страниц были испещрены четкими иероглифами, схемами, картами каких-то мест. По условным обозначениям я понимал, что это карта Японских островов, на которых размещены военно-морские и военно-воздушные базы американцев.

— Что за материал вы передаете?

— Это сведения американских защитников нас, японцев, живущих на «Непотопляемом авианосце», как называют они наши острова. Мы протестуем! Протестуйте и вы!

Я следил за выражением лица Фуруя — он волновался.

— Здесь назначение, точный счет личного состава баз, количество самолетов и судов, другие данные.

— Откуда эти сведения, насколько они достоверны?

— Я получил их от своего друга по университету, который близок к группе политиков. В их число входят бывший премьер-министр, министр международной торговли и промышленности и еще кое-кто.

Я поблагодарил старого комсомольца. В то же время я подумал о нашем менталитете: какое лицо сделает мой шеф по НТР во Внешторге, узнав о моей самодеятельности с этими данными. «Ведь задания на эту информацию не было?!» — вероятно, спросит он.

Сведения в записной книжке были отправлены в ГРУ, которое оценило их положительно, дав, правда, обтекаемый ответ: «…данные дополнили уже имеющиеся сведения о дислокации американских войск в Японии».

После двадцатидневного пребывания в Стране восходящего солнца я возвратился в Москву и в конце апреля пересек Атлантический океан на том самом лайнере ИЛ-62, который через короткое время станет флагманом авиакомпаний многих стран мира.

В Монреале на «Экспо», приуроченном к столетию Канадской конфедерации, меня ожидали работа и заботы, которые на десятилетие определили мою оперативную жизнь, совершенно под новым углом зрения.

В семьдесят втором году я возвратился из Канады, где началась игра с ее спецслужбой, в которой я выступал в качестве «московского агента». В Москве все мои усилия были направлены на подготовку очередных встреч с канадцами, так как именно эта оперативная работа стала главной заботой на последующие несколько лет.

Удивительно складывается оперативная жизнь рядового разведки: официально я — сотрудник научно-технической разведки, работающий под прикрытием Минвнешторга. «Официально» — это только для высшего руководства министерства.

Но именно в отношении операции «Схватка», где я и есть тот самый «московский агент», меня прикрывает и Внешторг и НТР. О «Схватке» в штаб-квартире разведки знают единицы, но есть еще, можно сказать, четвертое измерение моей оперативной работы — работа по линии ГРАДа — Группы Разведчиков Активного Действия с особыми полномочиями, об акциях которой вообще знают три человека, включая меня.

По линии ГРАДа я работал с несколькими связями, но две из них были переданы в работу с позиции резидентур. Одна решила единичную и неординарную задачу и была «отпущена» в мирную жизнь простого человека. К началу семьдесят шестого года за мной оставалась одна связь, с которой я начал работать с середины шестидесятых годов.

Я был поглощен заботами по подготовке операции «Схватка», и мое внимание об эффективном использовании самой моей старой связи — ценного источника по линии ГРАДа — ослабло. Молчало начальство — молчал и я. Текучка заела, и когда «гром грянул», то работа закипела.

В этом вопросе меня шеф по НТР не трогал, хотя подспудно я понимал, что до определенного времени.

Исповедуя морское правило «быть подальше от начальства и поближе к камбузу» (роль «камбуза» в этом случае исполняла работа под «крышей» Внешторга), я оказывался в кабинете шефа НТР только в оперативно необходимых случаях либо по его вызову. Как и для всякого подчиненного, для меня вызов к начальству редко предвещал что-либо хорошее, в лучшем случае был связан с новым заданием, и хорошо еще, если не со срочным.

Поэтому когда я получил указание моего старинного друга и коллеги-аналитика при шефе НТР явиться к генералу, мое настроение не испортилось, хотя и заставило насторожиться.

Февральским утром я вошел в кабинет генерала, который стоял у широкого окна и смотрел с высоты двух десятков этажей на заснеженные деревья лесного массива, окружавшего штаб-квартиру разведки в Ясенево.

— А, Максим! — приветливо обернулся и пошел мне навстречу генерал. — Проходи. Есть разговор…

Я заметил в наших отношениях, что генерал бывал особенно любезен и добр, когда ожидалось сложное задание. Сегодня он был в меру приветлив. И пока я сдержанно молчал, но через минуту понял, что генерал был явно «не в своей тарелке». Что-то его смущало. И это настораживало.

— Понимаешь, Максим, — мягко начал он. — Начальник разведки вспомнил о Бароне…

— В каком ключе, Михаил Иванович? — спросил я и уточнил: — Хорошо или…

— Вот именно — «или»! — развел руками генерал. — В общем, недоволен он, что слабо используем возможности Барона по получению стратегически важной информации о планах ГП — нашего главного противника.

— Михаил Иванович, в этом вопросе начальник разведки прав и неправ одновременно, — начал я философствовать на тему «кто прав, а кто…», но меня резко перебил генерал:

— Вот что, Максим, речь идет не о правоте вышестоящего руководителя, а об эффективности работы ценного источника! — в несвойственной ему манере говорил генерал.

— Хорошо, Михаил Иванович, тогда сообщите мне решение по Барону — ваше и начальника разведки.

— Решения нет, Максим, а есть указание активизировать его работу. Кстати, напомни мне: сколько было с ним встреч?

— В Союзе и Англии — шестьдесят пятый и шестой года. Экспо-67 в Монреале — шестьдесят седьмой, затем — там же, в Канаде, в семьдесят первом…

— Но последняя — по телефону, когда погиб наш Ан-22, — уточнил генерал.

— Да. И еще — Бельгия и ФРГ. Фактически, в год — одна встреча, Михаил Иванович.

— Начальник разведки запомнил его работу по Ан-22. Тогда его информация ушла наверх и была использована весьма с пользой для наших отношений с Западом.

— И все же, Михаил Иванович, что раздражает начальника разведки в работе Бароном? Только слабая информотдача? Или…

— …или нерегулярность контактов с ним, — закончил за меня фразу генерал.

Я понимал, что источник такого уровня должен был использоваться оптимально полезно — как при колке дров. Но вопросы стратегически важного порядка — это не серийные «образцы» либо документальные материалы заводского происхождения. Стратегия государства, в чем бы она ни сказывалась, товар штучный и даже не ежегодного «производства».

Генерал, видя мое раздумье, напомнил о себе весьма оригинальным способом, от которого меня как током дернуло.

— А что, Максим, если передать его на связь в лондонскую резидентуру? Как смотришь?

— Что?! Михаил Иванович… — теперь уже я развел руками, понимая тот риск, которому мы подвергли бы источника, причем по нескольким параметрам.

Дело в том, что, во-первых, резидентура после семьдесят первого года серьезно ослаблена, если не сказать больше — разгромлена, в результате предательства Лямина. А это означало, что все силы английских МИ-5 — их контрразведки брошены на незначительный состав этой зарубежной «точки». Во-вторых, не дай Бог, случится провал, — это затронет королевскую семью, к которой простые британцы относятся сверхделикатно, опираясь на традицию: «можешь ругать премьера, но не трогай королеву». Наконец, в-третьих, психологическая основа наших отношений, которая складывается на духовной близости. Все это говорило о том, что Барон был не из тех рядовых агентов разведки, которых можно было передавать на связь от сотрудника к сотруднику.

— Михаил Иванович, вы же знаете наши отношения с Бароном! — начал я разговор, уже не раз поднимавшийся в этом кабинете. — Я понимаю, что есть что-то неполноценное в его отношениях с разведкой, хотя он формального согласия на работу с нами не давал…

— Максим, знаю я, что ты скажешь: «Отношения строятся на нюансах, личных симпатиях друг к другу, искреннем единомыслии по широкому кругу вопросов…», — подстраиваясь даже под мой голос, процитировал меня генерал. — Ну и что же? Ты, Максим, все же считаешь, что он не пойдет на работу с другим разведчиком? Или сам хочешь работать с ним?

— Да, считаю.

— Но ведь такая постановка вопроса в глазах того же начальника разведки говорит о серьезной недоработке с использованием источника. Более того, может сложиться впечатление, что… Понимаешь, Максим, что…

— …что я монополизирую работу с ним? Так, Михаил Иванович? — начал заводиться я.

— Но именно так все это воспринимается!

— Почему же я не пытался «монополизировать» работу с Приамом в Канаде? Или с Альбом — в ФРГ? Уж там, в отличие от работы с Бароном, информация идет потоком! Почему? Да потому, что я мог подготовить их к передаче другому разведчику…

Все было так и не так: я немного лукавил, оставляя работу с ним в качестве элементарного человеческого интереса к общению с глубокоуважаемой мною личностью.

— А с Бароном? — настаивал генерал.

— Не могу и не хочу. Он же меня считает единомышленником в борьбе против засилья американцев. И он не купленный шпион, которого можно передавать из рук в руки. Пусть даже в руки моих коллег!

— Ну, ты, Максим, думай, что говоришь, — «купленный», «шпион»…

— Говорю, как есть, Михаил Иванович. Он сказал: «Я оказался рядом с вами в зрелом возрасте, и не только ты, Максим, нашел меня, но и я тебя…»

— Значит ты, Максим, категорически утверждаешь, что для него не все равно, на каком фоне будет протекать полезная работа в интересах его Британии?

— К сожалению, Михаил Иванович, это так. Конечно, мне кажется, он пойдет навстречу, если перед ним окажется человек, с которым у него совпадали бы интересы, по крайней мере, по десятку направлений в повседневной жизни. И то, если он убедится в этом…

Генерал смотрел на меня и, видимо, вспоминал другие встречи, на которых я никогда не был столь агрессивен, защищая свое мнение.

— Ладно, Максим. Буду отстаивать нашу позицию: с Бароном работаешь ты потому, что он не хочет общаться ни с кем другим.

— Мы можем рассчитывать, что он в принципе «будет», но если убедится в факте, что я не могу с ним встретиться физически. Недоступен ему…

— Что значит «физически», «недоступен»? Говори яснее, Максим! — уставился на меня генерал.

— Дал дуба…

У генерала даже рот открылся. Потом он улыбнулся и сказал насмешливо:

— Это последний козырь в колоде, который уже точно убедит начальника разведки. Хорошо, Максим, готовь соображения по работе с Бароном в этом году. Жду до конца недели. Пока.

Уходя из кабинета генерала, я подумал, что впереди у меня еще два дня. Весь этот день и последующий я думал об организации встречи с Бароном. Все чаще возвращался к мысли совмещения работы по операции «Схватка» со встречей с Бароном в той стране, в которой произойдут контакты с канадцами.

Эту мысль я сообщил генералу, и он ее одобрил, сказав, что начальник разведки снисходительно согласился оставить меня за Бароном.

— Максим, он так и сказал: «в качестве исключения и потому, что это — ГРАД».

— Вот и отлично. Будем работать, Михаил Иванович.

К концу февраля определилась наша тактика работы с канадцами, которые закрепили «вербовку» меня в Америке в прошлом году. Сейчас мы пытались вывести их в Европу, в частности в Швейцарию.

Прикрытием для выезда в страну была избрана Швейцарская национальная ярмарка в Базеле, где я оказался в первых числах апреля.

В первые дни пребывания в Стране Альпийских гор и зная график работы здесь по линии прикрытия, я связался с Бароном. Для этого я воспользовался телефоном-автоматом, а время звонка выбрал такое, чтобы застать Барона дома.

— Николас, дорогой друг! — сказал я в трубку, когда услышал голос моего английского коллеги. — Извини, что поздновато звоню…

— Максим, рад тебя слышать. Я ждал твоего звонка еще вчера.

— Да вот, я только что прилетел и сразу звоню тебе. Даже заказал столик в «Ла Палома», но не смог вчера найти тебя. Звоню из Женевы, здесь третий день. Созвонимся снова, Николас!

— Жаль, очень жаль, что не удалось сразу увидеть тебя, — сказал Барон, получив от меня все необходимые данные об очередной встрече. Это были: место встречи — ресторан «Ла Палома» в Женеве, время — на третий день в тот же час, когда я сделал этот звонок Барону.

К моменту встречи я перебрался из Базеля в Женеву, куда меня доставил автомашиной знакомый бизнесмен. В горах еще была зима и снег покрывал северные склоны холмов и горных гряд.

«Ла Палома» находилась в северной части города и, что особенно удобно, вдали от центра. Добрался я туда на такси и, увидев строение, подивился выдумке владельца. Это был дом мексиканской архитектуры с черепичной крышей, белеными стенами и традиционным фонтаном в дворике.

Минут через двенадцать после моего прихода в боковом зале на четыре столика появился Барон, в традиционном клубном блейзере и со щеточкой коротко подстриженных седых усов. Ни намека на развязность, ни капельки фривольности манер, ни грамма скованности — предо мной был стопроцентный джентльмен высшей английской пробы.

И может быть, только мне было известно, что за его сдержанным аристократизмом скрывается пытливая личность, много повидавшая и хлебнувшая лиха, с душой патриота, солдата и гражданина мира.

Он молча сел напротив меня, и мы замерли, глядя друг другу в глаза. Иногда по его лицу пробегал нервный тик, и он автоматически удерживал его пальцем, массируя левую сторону виска и крепче сжимая зубы. Мы оглядывали друг друга, ища произошедшие в наших лицах изменения за последние полтора года после встречи.

— Ну, здравствуй, Максим, — наконец произнес Барон, слегка касаясь моей руки.

— Здравствуй, Николас, здравствуй, дорогой мой друг, — подпадая под влияние его обаятельной натуры, промолвил я.

К столу подошел официант в расшитой мексиканской куртке-безрукавке, белоснежной сорочке и расклешенных брюках, полы которых прикрывали сапоги на высоких каблуках.

— Николас, у тебя такой имеется в коллекции? — спросил я у Барона, указав на длинноствольный пистолет шикарного официанта. — Он, верно, из восемнадцатого века?

— Это слабая имитация, Максим. Длинноствольное оружие для ковбоя неудобно — точность в ближнем бою не столь нужна.

— Интересно, Николас, есть ли у тебя раритеты, принадлежащие известным людям?

— Кое-что имеется, но не столь из-за факта принадлежности их знаменитостям, сколько за то время, которое они представляют. Для меня это важнее, Максим.

— Конечно, Николас, для тебя, как историка, дух времени передается через вещь, на которой есть отпечаток того самого времени. Помнишь, как у японцев… Сибуй — терпкий или крепкий с налетом времени?

Япония была нашей любимой темой, правда, только в рамках культуры. В целом мы уделяли этой стране мало времени — только когда спонтанно она попадала в поле нашего зрения.

Встречи наши были короткими, но меня волновала одна личность из жизни Британии — Байрон. Конечно, я кое-что знал о нем, но передо мной был представитель этой страны, и хотелось услышать о поэте-романтике от его соотечественника.

— Николас, мы виделись много месяцев назад, и встреча была короткой. Тогда, на Ганноверской выставке, все свелось к деловому общению. Я сожалел, даже тосковал и тогда и после по упущенной возможности побеседовать, как говорят у нас…

— …за жизнь? — спросил Барон на русском языке.

— Вот именно: за жизнь и по душам! Моя встреча с тобой хороша еще и тем, что можно потом мысленно возвращаться к ней и продолжить разговор. Хотя и в одиночку. Так вот, Николас, тогда мне хотелось вовлечь тебя в разговор о личности, которая с детства у меня на виду, но по-настоящему я ни разу не разобрался в сущности его натуры…

— Ты имеешь в виду… — стал угадывать Барон, — Из художников? Я знаю, тебе близок наш «английский Айвазовский» — Тернер. Ну не короли же? Так кто?

— Байрон. Джордж Гордон Байрон.

Мой английский друг удивленно посмотрел на меня и спросил, видимо считая, что поэзия не моя стезя:

— Что произошло? Почему именно он взволновал тебя? — сделав паузу, Барон неуверенно сказал: — Кажется, я начинаю понимать… Ведь Байрон родился в 1788 году, а умер — в 1824. Все ясно: это стопятидесятилетие в прошлом году, нет — в позапрошлом. Так, Максим? Но почему?

— Николас, у меня есть такая привычка: оставлять себе газетные публикации, интересные брошюры, фото… О событиях и людях.

— Когда же ты все это читаешь? И тем более, где хранишь, Максим?

— Приспосабливаюсь. Увидел, вырезал и в… папочку — пусть ждет своего часа. Вот так-то, Николас!

— Для меня, Максим, страшен тот факт, что Байрон неверно понят, даже в Англии, — ему не могут простить его революционные настроения.

— Но не для России. И не только за революционные настроения, а за лиризм и веру в правое дело. Ведь он примыкал к революционной ситуации тогда, когда искал правду жизни. Возьми, например, его приезд в Грецию, где он помогал повстанцам и… туркам, правда, которые попали в плен, — он их выкупал.

— В России юбилейную дату отмечали широко?

— Как обычно, в масштабе всей страны. Но Россия признала поэта сразу, еще при его жизни. Вяземский, друг Пушкина, и сам Пушкин. Он сказал о Байроне: «исчез, оплаканный свободой» и заказал панихиду «по рабе божьем Георгие».

Мы помолчали, и про себя каждый подумал о своем отношении к поэту, которого уважал Пушкин и многие люди в царской, в то время, России.

— И все же, Максим, — допытывался Барон, — почему ты придаешь столь большое внимание этой личности? Она еще в юности нашла отклик в моей душе. Но почему — ты? Прошу — коротко и ясно.

Мне было что спросить у Барона о его талантливом соотечественнике. В семьдесят четвертом году мне исполнилось сорок лет, и это заставило провести «ревизию» своей жизни. А тут — Байрон, его юбилей, идеал свободолюбивой личности, понятой и признанной в России.

— Николас, пару лет назад мне стукнуло сорок, и Байрон расшевелил во мне чувство ответственности. За прожитые годы. Активной ответственности. Тогда я вспомнил тебя и твой порядочный патриотизм, глубокий, искренний и без налета шовинизма, к Британии. Искал черты Байрона в тебе. Из англичан — ты самый мне близкий человек и не только из англичан, а шире.

Он смотрел на меня серьезными серыми глазами и, кажется, понимал меня, но спросил полуутвердительно:

— Байрон и… я. Забавно, Максим. И что же?

— Есть у Байрона такая фраза: «Быть правдивым удалось!» Это ведь про тебя, Николас… Про тебя. После стольких терний жизни ты еще в строю. Как говорили наши предки: «За землю Русскую…» Так и ты — за землю Отчизны своей в ответе.

Пауза, и Барон сказал, давая унять мне волнение, возникшее после столь пылкой тирады:

— Знаешь, Максим, в твою копилку впечатлений о Байроне я добавлю еще одно. Но это нужно не услышать, а увидеть. Кстати, мы увидимся еще раз?

— Обязательно, я пробуду в этом городе, в Женеве, до конца командировки.

— Тогда сделаем так: очередную встречу оговорим в замке Шильон — это на Женевском озере. А пока, Максим, — о деле.

Он был прав — время бежало быстро и нужно было обсудить вопросы, ради которых он пересек Ла-Манш.

Как всегда, Барон говорил о принципиально важных моментах в стратегии Запада в отношении всего мира и, в частности, России.

— Максим, прошел год после Хельсинкских соглашений тридцати пяти стран. Но не следует обманываться, что Америка пойдет по пути, намеченному этим соглашением. Как только сменится президент в Штатах, так обстановка резко ухудшится. Особенно в американо-советских делах.

— Ты имеешь в виду «Указания президентам»? Новый президент США будет из этой колоды? Из приверженцев противостояния между…

— …между США и всем миром, а не только с СССР. Это глобальная стратегия американских консерваторов, наиболее шовинистической части их.

— Скажи, Николас, есть сигналы о такой постановке вопроса? Реальная ситуация… на сегодня?

— Прошлый раз я давал тебе материалы, и мы говорили о трех путях захвата власти над миром: военном, экономическом и идеологическом.

— Ну, с военным — здесь все ясно, ибо только безумный решится на этот шаг в ядерный век.

— Это верно, но лишь частично — есть еще «ядерная дубинка», которой можно размахивать, — заметил Барон.

— Хорошо, Николас, с идеологической — это служанка двух других путей. Но экономическая, кроме КОКОМ?

Барон внимательно посмотрел на меня и, стараясь внушить мне смысл сказанного, раздельно произнес:

— Мы с тобой, Максим, уже говорили о решениях «сильных мира сего» в Америке в конце прошлого века — захват главенствующих высот в Европе. А помнишь, кого они опасались?

— Германии и России.

— И это, Максим, в том веке, а в этом они поддерживали уничтожение экономического потенциала этих двух государств во время Первой и Второй мировых войн. КОКОМ — это также способ ослабления экономики, и не только Советской России. Это и для Европы: когда американцы видят личную выгоду, то, прикрываясь национальными интересами, вводят запреты под лозунгом «американская технология только для Америки».

— Но американцы не сомневаются, что гонка вооружений — это хорошо для Америки, но хуже для Европы и губительно для СССР, который вынужден нести это бремя по всем соцстранам. Так ли это, Николас?

— Согласен, новый виток военных доктрин — это непосильная ноша для твоей страны, Максим.

— «Новый виток»? Яснее, Николас?

— Американцы разобрались, что космические программы не в силах выполнить в одиночку ни Америка, ни СССР, и потому готовят новый виток в создании оружия на основе…

— …космического оружия? — вырвалось у меня. — Лихо и… сверхдорого. Значит, они будут наживаться, а мы гробить свою экономику ради паритета?! Лихо!

Барон видел мою взволнованность и даже злость. И он старался снизить накал моих эмоций. Как всегда, когда мы начинали затрагивать какой-либо серьезный вопрос, Барон стремился выстраивать логическую цепочку. Фактически он готовил меня к восприятию идеи или события как бы издалека. Я же врубился в негодование политикой Америки, не дослушав его до конца. Поэтому мой поток возмущения он смог прервать лишь той улыбкой, которой он обезоружил меня — его «веселость» явно не соответствовала обсуждаемой проблеме. И это остановило меня на полуслове.

— Максим, слушай внимательно. В кругу моих единомышленников имеются люди разных профессий, но все они высокого класса профессионалы-аналитики. Они считают: космическое оружие — это блеф американцев!

— «Блеф»? — воскликнул я.

— Слушай дальше, Максим.

— В этом случае американцы преследуют три цели: во-первых, свою пользу в виде денежных средств, якобы выделяемых на такую программу, во-вторых, привлечение в эту программу средств союзников по НАТО и, в-третьих, разрушение экономики России и соцстран непосильным бременем создания вооружений для космических войн.

Я молчал, ошарашенный новостью и коварностью ее.

— Но почему «блеф», Николас?

— Мои коллеги отслеживают ситуацию. Пока в Штатах неофициально и в очень узком кругу строго допущенных лиц ведутся переговоры о разработке на будущее программы, как они называют ее, «звездных войн». Обычно такие программы проходят определенные стадии, доходящие иногда до десяти лет. Каждой из стадий свойственны определенные признаки, причем в конкретной форме: концепция, ее разработка, деталировка и так далее. Затем: задачи, формулирование более узких проблем, выбор НИИ, заводов…

— Значит, если такая программа появится, то заказы по ней будут на европейском континенте, на фирмах? Так ли, Николас?

Я думал, что если программа реальна, то наша НТР сможет найти в Европе «ключик» к ее секретам. Но от Барона я услышал другое.

— В предварительных наметках от работы по этой программе «звездных войн» отведены крупнейшие американские авиакосмические корпорации, и «хлебный кусок» почему-то в значительной мере отдается Европе, причем за деньги тех же стран НАТО, где разработки будут вестись…

— Значит, работы уже ведутся?

— И да, и нет. Однобоко: только в Европе и только на уровне первичных научно-исследовательских работ.

— Когда программа будет предана гласности?

— Максим, это случится не ранее, чем к власти в Штатах придет новый президент из когорты национал-американски настроенных сенаторов.

— Николас, но нужны следы таких усилий, или проще — доказательств… этого блефа?!

Я требовательно смотрел на Барона, надеясь, что он правильно понимает мое беспокойство и довольно резкие вопросы.

— В Англии имеется список компаний, которые будут, так сказать, аккредитованы для работы над программой «звездных войн», и среди них «Маркони», «Бритиш аэроспейс», «Дженерал электрик», «Плесси» и другие. А из государственных — Королевский военно-научный колледж. В каждой компании имеется список особо проверенных лиц, которые будут допущены к этой работе, причем под контролем, однако… — сделал паузу Барон.

— Что означает «однако», Николас?

— Понимаешь ли, Максим, все эти отобранные лица взяты не просто под контроль, а под особый контроль со стороны собственной службы безопасности компаний, а также в контакте с Ми-5, английской контрразведкой.

— Разве это не обычная практика, когда речь идет об особо секретном заказе? — уточнил я у Барона.

— Максим, эти люди изучались и отбирались по строго определенным качествам, среди которых, как ни странно, не высшая, а средняя и ниже средней квалификация. И что совсем непонятно — обязательное присутствие в роду специалиста родственников с душевными болезнями с претензией на… самоубийство.

— «Самоубийство»? Что бы это значило?

— Причем это делается архисекретно, Максим. Я сам и мои коллеги теряемся в догадках.

Для меня это было своеобразным откровением, и все усилия были на то, чтобы понять, зачем нужны потенциальные «психи» организаторам проекта-программы «звездные войны»?

— Николас, но вероятно у тебя есть рабочие версии? Зачем это может быть нужно?

— По мнению некоторых моих коллег, кто отслеживает эту ситуацию, людей могут готовить для вывода их из работы по проекту под предлогом психической неуравновешенности. Других объяснений мы найти не смогли, Максим.

— Значит, — пронзила меня догадка, — это люди определены на заклание? Чтобы скрыть истинное положение с программой?

Информация была действительно ошеломляющей, но слабо доказательной. В тот момент шло «братание» СССР с Америкой и эйфория застилала глаза нашим «кремлевским старцам». Я понимал, что в таком виде информацию никто не воспримет всерьез. К сожалению, Барон большим пока не располагал. Но я надеялся и спросил:

— Николас, хотя бы что-либо из доказательств?

— Могу только дать список десятка человек, которые будут работать над программой. Вот они…

Он протянул мне листок с именами. Все это были жители Лондона и окрестностей, люди в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет — специалисты по ЭВМ, физики-ядерщики, эксперты в различных областях.

Однако Барон продолжил по моей просьбе работать над этой проблемой, и забегая вперед, скажу, что в восемьдесят третьем году он представил мне материал о программе, компаниях, НИИ и заводах, якобы работающих над ней. Среди бумаг были сведения о двадцати двух погибших при странных обстоятельствах — все с намеком на самоубийство.

Мне рассказывал мой коллега-аналитик Толя Шарков, что сопоставление списка семьдесят шестого года с именами бумаги восемьдесят третьего показало, что из десятки Барона погибли все, причем именно с этим «диагнозом» — самоубийство.

После такого сопоставления разведка стала присматриваться к проблеме более тщательно, и потому для нее не было неожиданностью, когда в том же году президент Рейган во всеуслышание объявил, что США приступает к работе над новой программой СОИ — стратегической оборонной инициативой в вопросе ПВО на космической основе. Это была кульминационная точка в блефе США со «звездными войнами».

А пока разведка собранные материалы, включая полученные от Барона, обработала по странам НАТО, самим США и направила в крупнейшие газеты и издания, в первую очередь в Англию.

Дело в том, что Барон подсказал названия тех газет, которые еще после семьдесят пятого года — года Хельсинкских соглашений — стали отслеживать вероломные шаги США и, в частности, собирали материалы по космической войне.

Среди таких изданий были: «Дейли Телеграф», «Санди таймс», «Тудей». Наша служба активных мероприятий отслеживала реакцию газет на посланные им материалы, и, в конце концов, выяснились парадоксальные несоответствия. Правда, это случилось уже после восемьдесят третьего года.

По словам родных и близких, погибшие занимались совершенно секретными работами по СОИ, а фирма и их коллеги по работе не наблюдали вообще причастность их к секретным работам. Следственные органы также не установили этой их причастности к секретам.

Так, анализируя все имеющееся у нее сведения, наша разведка пришла к выводу: «звездные войны» и их программа СОИ — это блеф для вовлечения советской стороны в непомерные расходы по линии военного бюджета. Конечно, это случилось позднее.

«

Пока я пребывал в Швейцарии, и мы встретились с Бароном еще раз, как договорились, у замка Шильон. Туда я выехал из Женевы автобусом через два дня после встречи с Бароном в первый раз.

Дорога шла по северному берегу Женевского озера, и через час, миновав Лозанну, я оказался в курортном городке Виве, или, как его зовут в туристических буклетах, «городке величественных знаменитостей».

Здесь жил Пикассо и несколько месяцев назад скончался Чарли Чаплин. Мне из окна автобуса показали виллу этого гражданина мира от искусства.

Чаплину после похорон не повезло: будучи в Женеве, из газет я узнал, что гроб с телом великого артиста был с кладбища похищен и за него запросили огромный выкуп.

Таковы нравы Запада, думалось мне, и тогда мне в голову не могло прийти, что через двадцать лет на территории моей разобщенной страны будет процветать работорговый промысел, организаторами которого станет гордый народ «кавказской национальности».

Миновав Виве, автобус направился к городу Монтре, что в нескольких километрах восточнее. И вот из-за поворота виноградных холмов показался замок. Вначале он мелькнул вдали, занимая на далекой панораме место со спичечный коробок. Это было что-то красное с остроконечными крышами. Но чем ближе он появлялся на виду безлистовой виноградной лозы или на фоне озерных вод, тем значимее становились его башни и стены.

С высоты очередного холма стало понятно, что это крепость в крепости, с высокой цитаделью в центре замка. Причем в плане замок напоминал корпус корабля, который одним бортом пристал к берегу величественного Женевского озера. По внешнему виду было заметно, что замок-музей не бедствовал — все было в отличном состоянии: кирпич к кирпичу, камень к камню, покраска, чистота.

Я покинул автобус и вошел в ворота замка. Барон уже ждал меня на выложенном крупными плитами дворе.

— Как добрался, Максим? — приветливо окликнул меня Барон. — Приступаю к объяснениям — я ведь здесь не впервой.

Строительство замка было начато еще в начале средних веков, а сейчас здесь был этнографический музей. День был обычный, рабочий, и экскурсантов в этот апрельский день видно не было. Мы прошлись по двору, запрокидывая головы к галереям, на которых во время штурма толпились солдаты наемной армии феодала. Из одной части замка в другую вели еще одни ворота, но низкие, с массивными балками-затворами.

Неназойливые надписи-указатели помогали нам ориентироваться среди стен замка. Я обратил внимание, что Барон молча сопровождает меня, проявляя к замку сдержанный интерес.

— Николас, ты здесь бывал не раз?

— Когда еду в Альпы, то обязательно выбираю эту дорогу: Женева — Лозанна — Виве — Контре, а затем по пустынной горной дороге к перевалу Сен-Готард.

— Верно, это сказка — проехаться этой дорогой?

— Максим, мы можем проделать этот путь вместе, но придется заночевать в альпийской деревушке. Как предложение?

— Но… Николас?

— Мы найдем такое место, — понял меня Барон, заботясь о конспирации, — где у нас документов спрашивать не будут. Это я беру на себя.

Соблазн был велик, но и польза была значительной: я проведу с Бароном много часов рядом, что дает возможность не только сблизиться с ним, но и позволит глубже разобраться в истоках его желания работать с нами, возможностях быть полезным, а также детально обсудить задание на будущее.

В отношении «засветки» нашего путешествия я был спокоен: вышел ранним субботним утром, когда еще не было шести утра, и прошел по пустынным, но уже залитым солнцем улицам, скверам, паркам, набережным — то есть хорошо проверился и, не обнаружив наблюдения, сел на автостанции в автобус, идущий в сторону Лозанны.

Итак, решение было принято, о чем я сообщил Барону.

— Максим, у нас впереди целый день, а сейчас только что прошло девять часов. Давай сделаем так, — говорил Барон, взяв на себя роль организатора нашего путешествия, — в замке пробудем не более пятнадцати минут, думаю, этого достаточно.

Я радостно кивал, упиваясь распорядительностью Барона и думая о том, что этот человек, за что бы ни брался, делал это красиво и с удовольствием.

— Затем бросок к перевалу… через Оберальпы — Верхние Альпы. Спуск в долину на ночевку, а завтра: через Берн в Женеву. Ну как, Максим?

— Николас, я в твоей власти.

— Тогда — вперед!

Через минуту мы входили в зал церемоний, полукруглый потолок которого был облицован темными деревянными брусьями, неплотно прилегающими друг к другу. Они создавали эффект устремленности вверх. Пять огромных балок пересекали зал от стены до стены, выложенных крупной плиткой белого камня. Зал украшал огромный камин метра в два высотой, рядом с которым стояло холодное рыцарское оружие и утварь. Мебели не было, разве что два массивных резных стола среднего размера, пара таких же, под стиль ему, кресел и пара стульев около низкого резного комода.

— Максим, давай пройдем в зал правосудия, — предложил Барон, видя, что я увлекся средневековым оружием.

— Ага, уводишь меня от твоего хобби, — упрекнул я Барона.

— Да, увожу, чтобы не застрять здесь на час или два — это же мое слабое место, и я буду и могу говорить обо всем этом великолепии часами. Ты этого хочешь, Максим? — с деланным гневом спросил Барон.

Я потупил очи долу, представляя собой кающегося грешника.

В зале правосудия было много дневного света, который струился из полуовальных окон с видом на озеро, гладь вод которого просматривалась на километры с высоты третьего этажа. Судя по скату потолка, зал правосудия был последним из этажей.

— Почему «правосудия», Николас?

— Местный феодал правил здесь суд, а может быть, это было место сбора судей в этой части средневековой, еще не объединенной Швейцарии. Но суд явно был местный.

— Праведный? — спросил я с оттенком иронии.

— Да. Но в чью пользу! — коротко сказал Барон. — Одно можно сказать с уверенностью: свод законов Швейцарии весьма древен, хотя и моложе Британского.

— Смотри, Николас, — над камином, видимо, символ феодала, но уже с гербовым щитом, на котором флаг всей Швейцарии, — обратил я внимание Барона на еще один огромный камин.

— Думаю, Максим, здесь все сохранилось, как было лет двести назад, когда кантоны страны объединялись. Поэтому флаг страны с тех пор доминирует везде.

Зал был не столь велик, как просторен за счет эффектно устроенного потолка, цвета стен и светлого пола из выложенных плит. Тонкие колонны довершали устремление вверх.

Замок многократно достраивался и перестраивался, но вот Барон повел меня вниз. По тому, как меня он вел, я понял, что мы направляемся в подземелье. И ошибся, хотя и не совсем.

Мы пришли в тюремный зал, но какой! Во-первых, он был светел потому, что окна выводили на уровень воды в озере, а потому по потолку гуляли светлые блики и зайчики солнечного света. Во-вторых, это была часть замка, сохранившаяся с его первых дней. Правда, тогда это был, видимо, зал, одна из стен которого была простой скальной породой. Свод зала поддерживали лотосообразные вверху, массивные колонны, восемь вертикалей которых создавали ряд полукруглых сводов, плавно и крестообразно пересекающихся друг с другом.

— Максим, с этого места начинается замок Шильон, 1235 год. А теперь — смотри… — и Барон указал на верх колонны под потолком. — Там — надпись…

Я стал различать, сначала еле-еле, а затем все яснее: «Байрон», по-английски конечно.

— Здесь, Максим, в двадцатых годах прошлого века, незадолго до роковой поездки Байрона в Грецию, он был пленником местного феодала. Поместили сюда поэта за дерзость и независимый характер, обвинив его… в шпионаже.

При выходе из замка и прежде, чем ринуться в горы, мы перекусили бутербродами с сыром и вкуснющим местным молоком, которое продавали в розлив, ну совсем как в Подмосковье — так же, из бидона.

Арендованный Бароном автомобиль марки «остин», как он говорил — его любимый для поездки по узким дорогам, понес нас от замка вдоль правого берега Роны. Через полсотни километров мы свернули влево на север и все еще вдоль реки стали подниматься по склонам долины Мартинивилль.

Склоны то ли уже зеленели, то ли всегда были такими, но по ним там и сям бродили стада коров, чаще всего светлых тонов — от палевого до светло-коричневого. Крепкие и коротконогие коровы волочили вымя по траве, а может быть, она такая была высокая и густая?

Дорога была узкой, но асфальтированной. Местами на северных склонах оврагов и небольших ущелий еще лежал снег, отчего контрастность белого, зеленого и серо-скального радовала глаз.

Неожиданно нам повстречалось стадо, вернее стадная процессия: впереди шли козел и козочка, которыми «управлял» молодой парень в черной куртке с красной окантовкой и белоснежной рубашке, за ними шло пять коров, к рогам которых были привязаны крохотные елочки с искусственными цветами и лентами. Пропуская процессию, мы остановились и наблюдали, как из-за поворота выходили все новые палево-коричневые буренушки с веточкой ели, цветами и лентами на рогах. Глухо звякали колокольчики — главная гордость владельца коров.

Все это что-то означало, но мы были настолько увлечены картиной патриархальности, что не подумали спросить о значении всего этого действа. Так мы простояли, пока процессия не скрылась за поворотом. Что меня поразило, так это отсутствие коровьих «лепешек» на асфальте. Об этом открытии я спросил Барона.

— Культурная страна, Максим, — с коротким смехом молвил он, — а если серьезно, то отлично налаженный режим — поели, поспали и… Это хорошо не только скоту, но и людям — они более свободны в своем времени.

Дорога уводила нас все выше в горы. Как при виде с идущего на посадку самолета, под нами были красночерепичные домики, нанизанные на улицы и дороги. В центре городков и деревень выделялись белые башенки-колокольни церквей с обязательным циферблатом часов.

В конце концов селения внизу стали походить на топографическую карту. Мы ехали уже часа два и решили остановиться у мостика, каменные блоки которого по мшелости и неуловимым признакам наводили на мысль об их чуть ли не древнеримском происхождении.

Барон подкатил машину к обочине, склон которой уходил далеко вниз, к ручью. В полной тишине снизу доносился шелест воды на больших и малых камнях. Мы открыли дверцы авто, сели на сидения и выставили ноги наружу. В расщелине гор была видна голубеющая долина с одинокими домиками и линией дороги возле них.

Голубое небо, много солнца и свежесть ветерка, приносящего с вершин гор запах талого снега, убаюкивали нас. Говорить не хотелось. Мы были в другом мире и каждой жилочкой ощущали те блага, которые не доступны нам: Барону — в Лондоне, а мне — в Москве.

— Знаешь, Максим, — задумчиво произнес Барон, — пару дней, прожитых среди этой красоты, — это заряд бодрости на месяцы.

— Знаю, Николас! — согласился я с ним. — Причем с возрастом все больше влечет в глушь, подальше от дорог и вообще от жилищных скоплений.

— Максим, ты тяготишься скоплением людей?

— Очень! Меня и множество людей, и множество зданий, и множество техники угнетает.

— Где ты чувствовал себя всего неудобнее?

Я помолчал и собрался с мыслями, хотя знал наверняка, что все это уже не раз «отмерено и отрезано». И я ответил:

— В Токио — в толпе людей, а в Нью-Йорке — среди бетона, среди стекла, среди железа зданий.

— А техника?

— Странно, Николас, но завод, даже металлургический, меня не тревожит.

— Это потому, Максим, что в нем ты видишь разумное начало. Как бы живой организм.

— Верно, Николас, я даже автомашину воспринимаю как сходную с живым организмом структуру. Хотя и не люблю возиться с этой структурой.

Солнце стояло где-то ближе к полудню. Мы дружно молчали. Наконец, Барон сказал, прерывая наше умиротворяющее молчание и указывая на сумку:

— Максим, сначала перекусим или переговорим о делах?

— Давай — о делах.

Барон взял сумку, открыл молнию и достал оттуда желтый пухлый пакет. У меня заблестели глаза — что-то полезное в этом должно быть. Должно, наверняка.

— Здесь, Максим, материалы по США, ЦРУ, кое-что по спецслужбам и, наконец… Хотя об этом особый разговор, как и в случае со «звездными войнами», — в общем малоприятный, ибо труднодоказуемый. Так вот, смотри…

Барон передал мне записку госсекретаря правительства США, подготовленную после того, как на заседании сенатской комиссии ему задали вопрос об утечке информации о переговорах с Советами по разоружению.

Госсекретаря упрекали, что утечка помогла русским понять, что США контролируют их с помощью технических средств. Записка предлагала сократить число должностных лиц, имеющих доступ к секретной информации. Это для моей службы имело значение.

Конкретная утечка касалась двух моментов, и оба были связаны с переговорами с моей страной. В одном случае — это были секретные сведения о том, что ЦРУ рассматривает вопрос об использовании разведывательных самолетов У-2 для наблюдения за советскими ракетными испытаниями, чтобы компенсировать потерю возможностей следить с помощью локаторов с территории Ирана. Второй случай касался сроков введения новых средств слежения за русскими: произошла утечка в том, что Минобороны США сможет компенсировать потери в Иране уже через год, а дезинформация этого же министерства настаивала на пяти годах.

Для нашей стороны, разведывательной, был важным тот факт, что американцы или догадываются о наших источниках в чиновничьей среде правительства, либо «наводят-тень-на-плетень», дабы оправдать личные провалы против наших удачных пассажей в переговорах. Одно было точно и ясно: сведения Барона — это информация к размышлению.

Интригующей была краткая информация о замыслах ЦРУ в отношении создания наших новейших ракетных комплексов. Речь шла об операции «Паук» по проникновению в секреты разработки в КБ машиностроительного завода в Коломне. Там велись работы по разработке оперативно-тактической ракеты «Ока», боевая часть которой могла уничтожить целую дивизию. По сведениям Барона, ЦРУ располагало данными об этой ракете: сверхзвуковая боеголовка невидима для радиолокационных средств, технология ее изготовления уникальна, а само «изделие» — новинка новинок в области создания ракет такого класса.

Но было и еще кое-что для наших контрразведчиков. Комплекс «Ока» предполагалось разместить в Болгарии, где заменить устаревшие комплексы. ЦРУ располагало сведениями, что наш генштаб рассчитывал с помощью «Оки» взять под прицел столицы соседей Болгарии — Анкару и Афины. Знали в ЦРУ и срок замены — 1984 год. ЦРУ готовилось работать и в Болгарии, когда «Ока» окажется там.

Как «бывший» контрразведчик и особист, я представлял, сколь важна была такая информация. Теперь контрразведчики в Коломне и особисты в генштабе смогут вести целеустремленный поиск американских «кротов» или просто болтунов в нашей среде, а болгарские военные будут сориентированы на повышенную защиту наших комплексов.

В этом случае Барон был как всегда конкретен. И это радовало. А Барон продолжал показывать мне сведения.

— Обрати внимание, Максим, на эти материалы. Это сверхсекретные действия сил НАТО в интересах Америки. На вид — забота о нас самих, европейцах, а на самом деле — повторение «охоты на ведьм» в Штатах. Вот что нужно предать гласности…

Я взял тонкую папочку и, раскрыв ее, углубился в изучение содержания нескольких страниц убористого почерка. Почерк — чей? Меня это насторожило.

— Николас, это ты писал?

— Я, но у меня не было выхода, — правильно меня понял Барон.

— Но ведь почерк — это улика, Николас! Ты рискуешь.

— Максим, я по крохам собирал материал и строчка за строчкой дописывал — там, ты увидишь, разные чернила и даже чуть отличается почерк: он — то бодрый, то уставший, а то — нервный.

Я покачал головой, явно выражая неудовольствие таким «антиконспиративным баловством» Барона.

Документ был озаглавлен «К вопросу о подпольных группах „Гладио“ в Бельгии». Речь шла о разведывательно-диверсионных группах в странах Европы — членах НАТО, которые начали функционировать в пятидесятые годы. Главным было то, что целью создания «национальных формирований было оказание сопротивления возможному вторжению с Востока». Формально это были автономные структуры, которые входили в глубоко законспирированную сеть «Прикрытие», но в рамках разведсообщества войск НАТО.

В Бельгии о подпольной сети не знали и не знают по сей день ни правительство, ни военная верхушка армии. «Гладио» были созданы в 1952 году. Из документа, составленного Бароном, явствовало, что в задачу бельгийских групп входило не только «сопротивление извне», но и против коммунистической угрозы внутри страны, а для этого собирались досье на «красных» и «розовых».

Я поднял глаза на Барона.

— Николас, в чем ты видишь суперугрозу для Европы? В лице этих групп? Например, для Англии?

— Это — «пятая колонна» ЦРУ, которое сильно подмяло под себя сам СИС. В Бельгии никто не знает из руководства страны о группах, а тогда спрашивается: кто их финансирует? Так и в Англии — кто знает и кто финансирует? Группа имеет средства от зарубежного источника, но через ЦРУ…

— Однозначно, против кого направлены усилия этой «пятой колонны»? Как ты считаешь, Николас?

— Против инакомыслящих, причем неважна окраска — «белый», «красный», «розовый», «зеленый»… Хотя от этой «колонны» отдает «коричневыми» оттенками.

— Коричневые?

— Ты обрати внимание, Максим, на связь этих групп, например в Бельгии, с тайной экстремистской организацией ССС, ради которой было похищено оружие с военных складов в Арденнах, и… похитители не найдены.

— А может быть, не ищут? — усомнился я.

— Вот это вернее всего. Это случилось во время учений с участием американских войск, которые располагались именно вблизи разворованного склада.

Материал раскрывал следующие обстоятельства в существовании группы «Гладио»: спецслужба вне контроля парламента, военное руководство вне ведения, сотрудничество с Вашингтоном и Лондоном, спецнабор в состав групп, многочисленные досье на инакомыслящих.

— Не кажется ли тебе, Николас, что Европа все это уже проходила? Перед Второй мировой войной?

Я с сожалением закрыл тонкую папочку и, не дожидаясь приглашения Барона, напомнил, что он обещал меня покормить.

— Сейчас подкрепимся и двинемся дальше, Максим. Ты подремлешь, я тебя аккуратненько провезу через горы. Доверяешь?

— Доверяю тебе? Нисколько, если ты предлагаешь мне спать, а сам будешь любоваться Альпами. Я поспать могу и в другом месте. Не за этим я ехал, чтобы…

— …за сто верст киселя хлебать, — уже по-русски произнес Барон. — Не ворчи.

В общем, мы друг друга в очередной раз поняли, и я стал укладывать бумаги в свой атташе-кейс. И только я его закрыл, как он… поехал по моим вытянутым ногам и стремительно заскользил по заснеженному склону вниз, к ручью.

Я с ужасом следил за траекторией его движения, не решаясь сразу же броситься за ним. В голове стучали слова: «только не в ручей, только не в ручей, только…»

Пролетев по склону метров пятнадцать, атташе-кейс ударился о камень и застыл у его подножья, зарывшись в рыхлый снег.

Я боялся поднять глаза на Барона. И он, понимая мое состояние, сам тронул меня за рукав.

— Будем доставать, — просто и обыденно, по-деловому произнес Барон, сразу же пройдя к багажнику автомашины.

А я все стоял и смотрел на место злополучного прыжка моего атташе-кейса. В голове было пусто, видимо от шока.

— Эврика! — услышал я. — Они положили мне трос.

От радостного возгласа Барона я очнулся и во мне произошел «взрыв» желания действовать.

— Как он попал в багажник, Николас?

— Когда я брал авто напрокат, то упомянул о поездке в Альпы. Вот они и положили. Аккуратные черти, эти швейцарцы. Молодцы!

Но какова длина троса? Мы растянули его на дороге и прикинули глубину расщелины с ручьем. Получалось, что если спуститься к дереву, что росло метрах в трех ниже дороги, то троса должно было хватить. Я стал раздеваться. Но Барон остановил меня.

— Максим, бросим жребий?

— Я его уже бросил, — указал я на атташе-кейс. — По многим причинам — это мое дело!

— Ладно, Максим, не намекай на мой возраст, а то я скажу тебе то, что давно уже хотел сказать… о твоем уме, конечно, — то ли в шутку, то ли всерьез молвил Барон.

— Говори уж, — попросил я, снимая рубашку, штаны и оставаясь босиком.

— Когда ты будешь заниматься спортом? — услышал я вопрос, весьма уместный на фоне моей полноватой фигуры.

Мне бы печалиться, а я засмеялся и ответил коротко:

— Достану, обуюсь и начну… с завтрашнего дня.

— Если вылезешь, конечно, ибо сил вытянуть твою тушу оттуда у меня не будет, Максим.

Так, весело переговариваясь, я готовился к «спасательным работам» не столь атташе-кейса, сколько документов. Я спустился к дереву и забросил трос вниз — он доставал, почти доставал, до места пристанища моего кейса.

— Максим, одень!

Я обернулся. В руках Барона была его пижама — просторная и полосатая. Я понял его предложение. Но он пошел дальше: чтобы я не ступал босыми ногами по снегу, Барон завязал снизу штанины веревочкой.

Руки я замотал носовыми платками, его и моим, — как-никак трос был железным. Снега было много, и скоро я понял, что нужно скользить вниз, как и атташе-кейс, правда, придерживаясь за трос. Первым был поднят наш драгоценный из-за бумаг груз, а затем общими усилиями наверху оказался и я.

— Все! — одновременно сказали мы оба.

Быстрое одевание и быстрая еда с традиционным кофе и сэндвичами — нам быстрее хотелось покинуть это безлюдное и столь неприветливое место.

Отъехав километра с два, мы остановились перед открывшейся нам величественной панорамой. На высоте полутора тысяч метров домики еще не расстались со снегом. Красных крыш видно не было — они надежно укрыты плотной горбушкой снега. Игрушечные домики и игрушечная церковь, казалось, были перед нами на расстоянии вытянутой руки — столь прозрачен и чист был воздух. Голубые тени скользили по долине, и чуть красноватые блики на вершинах гор говорили о приближающемся вечере. Пахло талым снегом.

— Максим, выбирай: сегодня на Сент-Готард и около него ночевка, или ночевка — здесь, а утром — на перевал?

— На перевал, и немедленно! — воскликнул я. — Там — «Чертов мост». Там прошел Суворов, Николас.

— Так. Решение принято. Как это по-русски: по коням!

— По коням! Путь на перевал, Николас! — по-мальчишески подхватил клич и я.

Через пару часов головокружительной поездки по старой дороге в Альпах, когда приходилось все чаще и чаще пересекать сползающий на асфальт рыхлый и крупнозернистый снег, мы оказались вблизи знаменитого «Чертова моста» — места славы русских гренадеров во время итальянского похода фельдмаршала Суворова, последнего из семидесяти походов и сражений в его жизни.

По серпантину дороги мы спустились к одному из мостов — теперь их было здесь два, хотя под одним и тем же названием. К старому, еще суворовских времен. Как и в те годы, мост был в рабочем состоянии. Рядом в скале был вырублен огромный православный крест, серый цвет которого хорошо должен был смотреться в любое время года. Сейчас он был полуприсыпан снегом, и лишь отдельные полуметровые буквы говорили, что надпись сделана по-русски.

Авто мы оставили на изгибе дороги около кафе. Подошли к старому мосту и насладились тишиной и мыслями, возникающими от присутствия в этом историческом для каждого русского месте.

Чуть дальше в массу горы уходила железная дорога, судя по всему сейчас бездействующая. А ведь мы хотели добраться до Сент-Готарда на узкоколейке. Однако в кафе нам сказали, что пока перевал закрыт — кругом снега и еще не сезон. Правда, посоветовали добраться автомашиной до местечка Андерматт, где есть гостиница и частные дома.

Натруженно гудя, англичанин «остин» вывез нас к местечку, которое совершенно утонуло в снегу и темноте. Мы решили не останавливаться в гостинице, а попроситься на ночлег в швейцарский дом. Его мы нашли быстро — на нем было объявление в одно слово: «комната», правда на трех языках — немецком, французском и итальянском.

— Почему нет на английском? — почему-то шепотом спросил я Барона, стоя у порога дома, как и все другие утопающего в снегу.

— Видимо, английский общедоступный, — коротко ответил Барон, как показалось мне, не без гордости.

Через минуту нас в доме принимали две благопристойные дамы неопределенного возраста. Они сносно говорили по-английски и, не спрашивая, развели нас по разным комнатам. Как я понял, комнат в доме было пять-шесть, но сверхкрохотных, хотя и сверхчистых и уютных.

Только я снял пиджак и умылся над эмалированным тазиком, поливая сам себя из кувшина, как услышал серебряный звук колокольчика, а затем голос одной из дам, по-немецки звавшей спуститься вниз.

В миниатюрной гостиной для нас был накрыт стол: булочки, много сортов сыра, квадратный разрисованный, голубого фарфора, чайник и такого же рисунка кувшинчик с молоком. Дам не было, как и следов их присутствия, — стояла мертвая тишина, нарушаемая мерным звуком хода напольных часов,

Через несколько минут голодные — настоящий джентльмен и примкнувший к нему русский, расправились с десятком булочек, которые намазывались отличного качества маслом, таким ярко-желтым, что казалось — мы мажем сыр. Из вежливости, но с сожалением, оставили по ломтику сыра, а молоко выпили полностью, причем я с булкосыромаслобутербродом, а Барон — густо сдобрив крепкий чай.

Только закончив трапезу, мы обратили внимание на сахар в сахарнице и крохотные щипчики для него. Переглянулись, улыбнулись и пошли наверх.

Хотелось спать, но хотелось и оглядеться. Приехав затемно, мы не видели перехода к ночи во всем его великолепии. Из окна дома на склоне горы открывался вид заснеженной и далеко внизу лежащей долины, в колорите которой преобладали три цвета: общий сине-фиолетовый фон, желтые пунктиры и точки освещенных домов и почти черного неба. Неожиданно все преобразилось — из-за гор вышла луна, придав всему серебристую окраску, а в теневых местах — зеленоватость.

Я и сейчас, более чем через тридцать лет, закрыв глаза, вижу это чудное видение, напоминающее мне картины Архипа Куинджи с его лучшей — «Украинская ночь».

Раннее утро снова выдалось солнечным. Опять такой же завтрак, но с ломтиком грудинки, и мы, рассчитавшись и тепло распростившись с милыми дамами, тронулись в путь.

Теперь дорога вела нас вдоль берега Рейса, впадающего в озера, на которых стоит знаменитый своей средневековой архитектурой город Люцерн. Мы долго ехали по северному высокому берегу одного из озер, пока не достигли города. Главными достопримечательностями города были Мост-часовня, Водяная башня и гора Пилат над этими двумя достопримечательностями. Город, как Венеция, был связан с водами озер, и потому его облик определялся видами в конце улиц на озерную гладь с заснеженными вершинами далеких гор.

Крытая Мост-часовня была построена в 1333 году, и затем многие годы расписывалась внутри библейскими сюжетами, десятки которых привлекали туристов со всех концов света.

Короткая задержка в Люцерне — и мы снова на дороге, которая приведет нас через Берн в Женеву.

Все чаще и чаще дорога спрямляется, напоминая знаменитые немецкие автобаны. И вот короткая остановка у памятника Тилю Уленшпигелю с его сыном. Русское представление о герое местного эпоса отличается от того, что был представлен у дороги в бронзовом изваянии. Но Тиль — не стрелок из лука, а мастер арбалета. Более современного оружия в то время.

— Николас, ты ведь знаешь о нашей Куликовской битве?

— Конечно. 1380 год.

— А смотри на дату у этого памятника, — указал я на цоколь двух фигур.

— 1307.

— Это означает: еще за семьдесят лет до нашей битвы арбалет был хорошо известен в Европе и, значит, … на Руси! — воскликнул я.

— И что же, Максим?

— Загадка победы малочисленного войска Дмитрия Донского над превосходящими его силами Мамая лежит, возможно, в этом оружии — новинке в русском войске тех лет.

— Почему — «новинке»?

— Ни до, ни после этой битвы арбалетов на вооружении русских не было. Мы как бы перешли от лука к пищали.

— Понимаю, речь идет о дальности стрельбы. Лук, арбалет, пищаль. И убойности, конечно. Так, Максим? И тогда… — хотел Барон понять мою мысль.

— …тогда тактика ведения боя меняется. Для русских, Николас!

Барон молча взирал то на меня, то на Тиля, обдумывая услышанное. Иногда его взгляд останавливался на арбалете на плече Тиля — уж кто-кто, а Барон был знаток холодного оружия всех времен и народов. Вот почему я затеял этот разговор — мне хотелось узнать мнение компетентного человека на одну из гипотез времен Куликовской битвы.

— Есть гипотеза, Николас, что на Куликовском поле русские применили арбалеты, которые остановили главное, причем грозное и массовое «оружие» Мамая — его конницу с ее «облаком» стрел. Русские не подпустили татарскую конницу на выстрел стрелы, а встретили ее «крылатой пулей», арбалетной и металлической. Выковать нашим умельцам ее было весьма нетрудно.

— И тогда, Максим, первые ряды конницы оказались «стреноженными» этими «пулями» и попадали на землю, а на них свалилась вся масса идущих за ними.

— Вернее всего, именно так была сорвана первая и решающая атака Мамая, — задумчиво сказал я.

— А доказательства? — прорезался в Бароне скептицизм историка. — Есть ли доказательства, Максим?

— Николас, «крылатые пули» от арбалета найдены, но незначительное число. Причин две: или их собрали после битвы — это наиболее убедительная версия, так как в то время железо было дорогим удовольствием. Или их собрали, по этой же причине, те, кто посещал поле битвы позднее.

— Вероятнее всего, первая версия наиболее подходящая, — сказал Барон и пояснил свою мысль: — Известно, что все погибшие русскими были увезены с поля брани, и вполне вероятно, что при поиске раненых и убитых могли собрать оружие, включая «крылатые пули». Как думаешь, Максим?

Бронзовый Тиль был перед нами в лице крепкого мужика — викинга, мужика-витязя, правда с голыми ногами в коротких кожаных штанах. Но борода, стать и мужественность черт говорили о его простолюдинном происхождении. Да, такой защитник простых людей мог не нравиться местным рыцарям и быть их карающей десницей.

Берн открылся неожиданно с очередной горушки. Окраины его просматривались, и было видно, что город невелик, но крепко собран вокруг полуострова в излучине полноводной, хотя и не широкой реки. На полуострове дома были плотно прижаты друг к другу, образуя узкий коридор для улицы. В город мы не заехали, а оставили его справа. Далее наш путь до Женевы пришелся на хорошо накатанный автобан.

Барон был мастер замалчивания самых интересных тем для беседы. Мастер — в хорошем смысле слова. Как и я, он не любил суеты вокруг серьезного вопроса. Казалось бы, сколько было возможностей за время дороги переговорить обо всем, что нас могло волновать. Но лишь через столько часов пребывания вместе он затронул вопрос, который определил судьбу моей Родины — Советский Союз в конце восьмидесятых и в начале девяностых годов.

Мы остановились подзаправить машину и тут же перекусили, точнее, пообедали: салат, суп-консоме, любимые для меня сосиски с капустой и кусок ростбифа для Барона — это подкрепило нас до самой Женевы. Крепкий кофе прояснил мозги для хорошей беседы.

— Максим, в развитие нашего разговора о гегемонии Штатов в мире, политической и экономической, — особое место занимает решение Западом во главе со Штатами «славянского вопроса».

— Социализма и коммунизма — это я еще понимаю, — удивился я. — Но «славянского вопроса»? Как проблемы для Запада?

— Нельзя заблуждаться, Максим! Американские политики, как и Гитлер, понимают, что фюрер смотрел на Восток именно потому, что весь политический опыт в Европе говорил, что славяне за свою более чем тысячелетнюю историю были помехой многих устремлений со стороны Запада — военных, религиозных, экономических.

— Сдерживающая сила, Николас?

— Да, Максим.

— И это не по душе Западу? Какому Западу? — уточнил я.

— Не будь бы Советской России, все равно Запад искал бы и создавал условия противостояния, причем активно-агрессивного в отношении России, славян, православия.

— Николас, ведь в первые дни февральской революции в семнадцатом году Германия искала союзников против новой России. В лице Франции… Но не вышло, а потом — тайный союз между Германией, Польшей и Францией. Это уже в тридцать втором, за полгода до прихода Гитлера к власти. Это убедительно?!

— Не только это. Есть еще примеры, включая август тридцать девятого года, когда Англия и Франция подталкивали Германию и СССР к войне друг с другом. Но я не об этом, а о сегодняшнем дне, в середине семидесятых…

Я понимал, что речь идет о чем-то более глобальном, чем предыдущие концепции и программы в отношении нас. Но о чем? И то, что я услышал, сильно насторожило меня и вызвало беспокойство в первую очередь теми трудностями, которые могут у меня возникнуть при реализации сведений внутри разведки.

— Вот что, Максим, вашим руководителям стоит задуматься о тенденциях Запада в отношении развала социалистического лагеря. Позавчера была Венгрия, это 1956 год, вчера — Чехословакия, 1968. Завтра — Польша. Я тебе говорил об этом и, судя по тенденции, это будет в 1980 году.

— А тенденция, Николас, кратная двенадцати годам? — подсчитал я. — И тогда в 1992 году — еще кто-либо?

— Если не Советский Союз — главный враг Америки, — мрачно молвил Барон. — Тогда — развал Варшавского договора и… ничто уже не будет препятствовать амбициям США. Это меня больше всего тревожит, Максим!

Я молчал, не смея возражать моему многоопытному другу еще и потому, что его аргументы историка и аналитика базировались на глубокомысленных заключениях.

Забегу в будущее. С той беседы прошло почти двадцать лет, и я сам углубился в историю моей службы — разведки. И не без влияния Барона стал вгрызаться в историю разведки — русской, советской, но с учетом фона международных отношений — политического, экономического и военного расклада сил.

— Штаты, управляя НАТО, пока не бряцают оружием, но как только противовеса в лице России не будет, Америка подомнет под себя ООН. Затем она начнет использовать НАТО против славянских народов и для демонстрации силы — против арабских, с которыми в конфликте Израиль, — пространно стал пояснять Барон.

— А предлог? Для применения силы?

— Якобы появление третьей силы в мире — обладателей оружия массового уничтожения. Это вполне реальная картина, Максим, — еще более печально заметил Барон.

— Но факты, Николас? Факты? Кроме рассуждений.

— Готовность, я имею в виду мобилизационную готовность нации, можно обеспечить лишь одним: предвидением, упреждением и наступательными действиями тех сил нации, которые опираются на идею, цель, силы этой нации.

— Но у нас все это есть, Николас! — воскликнул я.

— Сегодня — да, а завтра? Разве не подточена ваша вера в разумную идею социализма? Или она уже кем-то дискредитирована? Ваши цели размыты, а декларирование их — не конкретно. Наконец, силы, способные реализовать идею и цели, ослаблены духовным безверием тех, кто стоит во главе вашей страны, государства. Разве это не так, Максим?

В голове мелькнуло: ну как эту информацию доложить даже понимающему меня генералу — моему шефу по НТР и ГРАДу?! С другой стороны мне, все еще продукту моей системы, было странным слышать такие крамольные речи и критику в адрес моей страны. В то же время я не мог не понимать справедливость упреков в отношении тех, кто взялся отвечать за Советскую Россию и весь соцлагерь, то есть в отношении «кремлевских старцев».

— Значит, по-твоему, «страдающие под гнетом СССР» страны — Венгрия, Чехословакия, Польша рвутся выбраться из-под крыла Красной России? Так, Николас?

— Как это ни печально, но, сложись обстановка, именно эти первыми уйдут от Советов. И их первыми США с НАТО примут в свой блок. Дай-то Бог, чтобы я ошибался, Максим… — совсем грустно промолвил Барон, глядя мне в глаза.

По его серьезному виду я понял, что он говорил мне не экспромтом, а высказывал хорошо продуманные мысли. И не верить ему я не мог.

Он не ошибся: это случилось через двадцать три года после этой беседы в Швейцарии и так же весной — три страны из бывших «братьев навек» были приняты в НАТО. Именно те самые три страны, которых Америка стремилась оторвать от соцлагеря первыми — в 1956, 1968, 1980 годах!

В таком невеселом состоянии духа мы прибыли в Женеву, где накоротке посидели в кафе и, после нескольких бокалов вина, оговорили вызов Барона на встречу. Барон видел мое расстроенное состояние и, как истинный джентльмен, попытался сгладить свою прозорливость.

— Максим, я ведь старый человек и мой ум иногда серьезно тревожит меня, но век наш, нашей Земли, кончается, а проблемы между народами остаются. Я буду искать доказательства «заговора Америки против мира» и, конечно, против твоей Родины.

Как всегда, мы расстались, довольные друг другом, но не довольные делами в мировой политике.

Через несколько дней я был в Союзе, Москве и в Ясенево.

— Михаил Иванович, — оказавшись в кабинете шефа НТР, начал докладывать я, остро переживая возможные трудности с реализацией щепетильных материалов, — от Барона получена разведывательная и контрразведывательная информация. Здесь — все собрано, включая аннотации к документам.

— Что-нибудь остроактуальное? — спросил генерал.

— Кое-что на уровне тревожных предположений, Михаил Иванович, а вот одно…

Я инстинктивно отдалял момент, когда под сомнение может быть поставлена репутация Барона, добросовестного и порядочного человека, доверившего нам свои надежды на укрощение аппетитов США. Его могли обвинить в дезинформации нашей стороны — советского руководства.

Тогда, с тоской думал я, в его досье появится короткая справка, в которой будет сказано: «замечен в провокаторской деятельности и подозревается в контактах со спецслужбами противника». И уже никогда я не выйду к нему на связь. Никогда! Будет попрана вера рядового Земли в разумное начало моего государства в лице его правительства.

О себе я не думал, ибо еще десять лет назад меня обвиняли в «подрыве авторитета Минвнешторга» и даже стоял вопрос об увольнении меня из органов госбезопасности. Но я был счастливый человек: работать без оглядки помог мне ГРАД.

И вот, сидя перед глубоко уважаемым мною генералом и единомышленником, я должен был, лучше сказать — обязан был, вовлечь его в сложнейшую историю с информацией о будущем нашей страны. «Рубикон» переходить было нужно, и я его перешел.

Тяжелый разговор о предположении Барона по развалу соцлагеря начался.

— Михаил Иванович, — чуть не заикаясь, стал рассказывать я о предположениях моего английского друга, — Барона тревожит проблема гегемонии США, и пострадает его Британия. Это случится, если развалится социалистический лагерь.

Генерал не дал мне договорить и резко спросил:

— Что?!

Он встал из-за стола и, наклонившись ко мне, повторил:

— Что ты сказал, Максим? Твой Барон зашел слишком далеко! Садись.

Как положено в армии, я так же стоял перед моим генералом. Генерал указал на стул, видимо, меня приподняло с него, когда, как ошпаренный, вскочил мой шеф по ГРАДу.

— Максим, об этих намеках — никому, ни полслова. Приказываю.

— Михаил Иванович, да кому я могу сказать — это ведь все по линии ГРАДа. Только вы и я, да еще начальник разведки.

— Вот именно, Максим, ты и я, но не начальник разведки — он… он… — начал тянуть генерал, — он не имеет права собирать такую информацию. Сам намек, что Барон думает так, навсегда разлучит нас с ним.

— И что же делать, Михаил Иванович?

— Не форсируй эту тему с Бароном — это во-первых, а затем — все же выслушай его, но не столько его мысли, сколько доказательства таких намерений и конкретных шагов Запада. Понятно?

— Все ясно, — ответил я, вспоминая расстроенное лицо Барона, когда он высказывал свои «крамольные» мысли о будущем соцлагеря.

— Кстати, Максим, ты эту беседу, ну, о нашем будущем, обобщил?

— Да, Михаил Иванович, справка — в папке под названием «1956, 1968, 1980, 1992…»

— Это что еще за… коды?! — чуть не рявкнул генерал, явно смущенный фактом наличия более чем странной информации. — Зачем это?

— 1956 — Венгрия, 1968 — Чехословакия, 1980 — будет Польша, 1992 — … — Я сделал паузу, но затем решительно сказал, глядя генералу в глаза: — 1992 — мы, может быть мы. Я свободен?

И, не дожидаясь согласия генерала, вышел из кабинета.

Через несколько дней встретил генерала в коридоре, и он без тени эмоций сказал мне, чтобы я готовился к выезду на Запад с главной целью: встреча с Бароном, но под прикрытием операции «Схватка», как это было сделано в мой последний визит в Швейцарию.

Нельзя сказать, что я тяготился приказами свыше — наоборот. Меня окружали симпатичные мне люди, которых я квалифицировал, если можно так сказать, по двум признакам, но взаимосвязанным: добросовестное отношение к труду и доброжелательное отношение к людям. Это были заветы моего деда, который жил по этим нехитрым правилам, никогда не пытаясь их сформулировать.

Много это или мало? В отношениях людей? По-моему, вполне достаточно, чтобы один профессионал с удовольствием выполнял указания другого профессионала, даже своего генерала.

В октябре я вылетел в Ирак, страну, в которой, как нам представлялось, можно было провести встречу с Бароном. Мы считали, что в эту страну он сможет добраться быстро хотя бы потому, что в доле бюджета Ирака значителен был доход от туризма, а значит, упрощался порядок оформления виз. Кроме того, речь шла о его визите на Багдадскую международную ярмарку.

На эту ярмарку я направлялся по линии прикрытия. Мой самолет вылетел за полночь. Пассажиров много и все места заняты потому, что рейс дальний: Москва — Тбилиси — Багдад — Бомбей — Дакка.

Через два часа, глубокой ночью, были над Тбилиси, городом моего начала жизни с Ниной. Почему-то минут двадцать мы кружили над городом, который внизу разбегался пунктирами огней вдоль улиц, реки и по склонам гор. Горы были под крылом и рядом, но только красные огни маяков напоминали об их близости.

Сели как-то неожиданно. Исчез город в огнях, и на самолет стала набегать синими светлячками ограничительных фонарей посадочная полоса. Мы оказались на плоскогорном аэродроме.

Видимо, это была та самая гора, на которой почти двадцать лет назад мы, мои коллеги по школе военных контрразведчиков и молодежь Тбилиси, заложили Комсомольскую аллею. Сорокаминутная остановка для дозаправки, и мы снова в воздухе.

Через два с половиной часа далеко на горизонте показалась светящаяся полоска, оказавшаяся городом. Вот уже заметно, как в темноте ночи на земле рассыпались миллионы мерцающих светлячков, от голубых до красных. С высоты в десять тысяч метров было видно, что город распростерся вдоль реки на многие километры.

Слева по ходу самолета уже начинало менять свои цвета небо. Темно-синий горизонт, почти черный у земли, через фиолетовый и коричневый цвета переходил в бирюзовый и снова терялся в темноте ночи.

Звезды были рядом, не мерцая.

Посадка. Рулежка к приземистому зданию аэропорта.

Светлеет. Солнца еще нет, но небо залито бирюзой. Пока шло оформление в таможне и с паспортами, стало совсем светло. Солнце было уже где-то рядом, под горизонтом, и его золотящее присутствие уходило в сторону, где должен был простираться Багдад.

Меня встретили, и на стареньком дребезжащем «москвиче» мы поехали к городу по прямому, уходящему острой спицей к горизонту, шоссе. Скорость — сто сорок! Водитель — инженер из торгпредства — беспрерывно сигналит. Я поглядываю на него. И он объясняет:

— В Ираке при езде на автомобиле следует исходить из неписаного правила: пешеход или водитель другого авто — «круглый идиот», и нужно ожидать самых неожиданных поворотов, доворотов или переходов на шоссе.

Шоссе разделено кустами, по виду напоминающими нашу акацию. По обочине — пальмы, пальмы и пальмы. Как позднее я узнал, их на этом кусочке аравийской земли — более тридцати миллионов.

Пыльно. Город встает передо мной в золотой дымке. Слева к нам приближается огромный пламенеющий силуэт с двумя минаретами мечети Аль-Шухада, которая была построена поляками, выигравшими конкурс архитекторов. Силуэт купается в запыленном воздухе, пронизанном золотистыми лучами солнца.

Мы въезжали в город с силуэтами домиков с плоскими крышами, и навстречу нам неслись театрально раскинувшиеся ветви пальм. Золотистая дымка придавала утреннему городу очарование.

Поселился я на втором этаже торгпредстского дома, окна которого выходили на тихую улочку. Чуть отдохнув, на том же «москвиче» перебрался в торгпредство, хотя до него было рукой подать. Быстрые формальности, и я предоставлен сам себе. Теперь нужно работать, а это означает, что первый визит должен быть на ярмарку.

Вставочный комплекс разместился на другом берегу Тигра. Это был типичный европейского типа городок для купли-продажи с развитой системой рекламы всего, что можно предложить потенциальному покупателю. Однако меня, побывавшего на сотне подобных выставок, здесь интересовала обстановка, которая могла способствовать либо затруднять мою встречу с Бароном.

Первое, что я сделал, так это зашел в регистрационный офис, который оказался крохотным помещением с невентилируемым воздухом. Меня спасло то, что я был одним из ранних посетителей первого рабочего дня ярмарки.

Цвета спелой оливы девушки, бойко говоря по-английски, быстро разобрались со мной, записав с моих слов место моего пребывания в Багдаде и «домашний» телефон, а на самом деле — торгпредский. Уходил я от этих приветливых особ с добрым чувством благодарности: сохранено время, и за какие-то несколько динаров я уносил пакет столь нужных мне бумаг о работе ярмарки.

В пакете меня перво-наперво интересовал план выставочного комплекса. Нашел нашу экспозицию: трактора, грузовики, станки, буровое оборудование, ткани, лес… От всего этого нужно держаться подальше, особенно когда дело дойдет до встреч с Бароном. Нашел на схеме информационное бюро и рядом почтовое отделение.

Почтовое отделение! Вот куда будет мой первый визит. И ноги уже сами понесли меня к нему, но я вовремя остановился: я еще не осмотрелся как следует, и лучше не торопить события. Осторожность — враг поспешности, удержала меня от этого шага — уже сегодня связаться с Бароном.

Целый день я посвятил изучению экспонатов, размещенных в душных павильонах и прямо под открытым небом. В общем — выставка как выставка; на таких мне пришлось перебывать в десятке стран и в сотнях городов.

Информационное бюро мне понравилось своим просторным холлом, где стояли десятки низких столиков и мягкие диваны. Прямо к этому холлу примыкали помещения делового центра — места для встреч. Уже в это первое утро было людно. Все говорило о том, что обстановка способствовала для контакта с Бароном именно в этом месте.

В гостинице я разобрался с содержимым пакета обстоятельно. Когда мне передавали в регистратуре его, я вспомнил, что девушка внимательно расспросила меня об основном бизнесе моей фирмы. Узнав, что это импортная фирма, что-то заполнила на картонной карточке и вложила в пакет.

Теперь карточка была передо мной. Это было приглашение на прием по случаю работы ярмарки, которое устраивало министерство экономики страны, причем в первую пятницу, то есть на четвертый день от сегодняшнего.

Кроме этой карточки в специальном конверте лежало несколько визитных карточек государственных чиновников и представителей фирм. Это меня обрадовало, ибо в Багдаде я никого не знал ни среди делового люда, ни в торгпредстве. Моя легенда визита в эту страну была предельно проста — посещение ярмарки, естественно, в интересах моей фирмы «Химмашимпорт».

Я любил изучать визитные карточки, называя работу с ними «раскладыванием пасьянса». Среди них я отобрал три: один чиновник из промышленного департамента и двое служащих машиностроительной фирмы. Этого было достаточно, чтобы создать видимость деловой активности. При этом учитывалось, что появятся связи из павильонов европейских стран.

В комнате прохладно — работает кондиционер. Гостиница вступила в строй лишь полгода назад, в марте. Я подошел к окну.

Вдаль уходили множество плоских крыш и силуэты домов с более высокими очертаниями. Кое-где возвышались минареты и цветные, с преобладанием голубого, купола мечетей. И везде пальмы, мощные стволы которых в изогнутой грации хорошо контрастировали с геометрически правильными стенами арабских домов.

Слева, в двух-трех километрах, — стальная труба с огромным факелом — «лисьим хвостом», верным признаком нефтеперерабатывающего завода. Даже в ярких лучах солнца его огонь бросал тревожные блики на все окружающее. Огонь символизировал сегодняшнее богатство Ирака — нефть, дающая девяносто процентов дохода страны.

Спать лег рано, но и рано проснулся — захотелось побывать на улицах раннего города. Казалось, второй день я в Багдаде, но еще не присмотрелся к главному — его людям. Вчера чувства были притуплены дальним перелетом, ранним прибытием, заботой с выставкой.

Утро. Но ощущение, что город уже давно проснулся. Люди снуют по-деловому. Много машин и пешеходов. Среди по-европейски одетых мужчин и женщин мелькают арабские наряды: галабии — у мужчин и черные бурнусы-накидки — у женщин. Вокруг смуглые лица с правильными чертами. На улочках и дорогах водители и пешеходы, как мне показалось, относятся друг к другу с полным пренебрежением, но при этом — ни жеста грубости или слова, даже взгляда. Это их мир, суетный, но их.

От столкновений на широких магистралях спасают «лежащие полицейские» — этакие возвышения в полметра поперек улицы в местах их пересечения друг с другом.

На тротуарах — лавчонки зеленщиков и фруктовые горы из помидоров, арбузов, лимонов и еще чего-то, мне неизвестного. Яркое утреннее солнце делит улицу на солнечную и теневую, и, хотя семь утра, хочется укрыться от его жарких, пусть октябрьских, лучей.

К девяти утра я прибыл на переговорный пункт почтового отделения ярмарки. Расчет был на то, что часовой пояс Багдада, отстоящий на час от Москвы, по сравнению с Лондоном составляет три часа разницы. Значит, сейчас в столице Британии — шесть утра.

Дождавшись девяти тридцати, я звоню Барону сам, лишь предупредив телефонистку, что буду говорить с Лондоном. Теперь она лишь проследит за временем, чтобы верно получить с меня деньги. Как уже не раз, расчет оправдался. Чисто по-английски, Барон был не только джентльменом, но и «рабом» привычек в быту — он был дома.

— С добрым утром, Николас! — не торопясь, обратился я к Барону, давая ему узнать меня. — Как погода в Лондоне? Летная?

— Максим, рад тебя слышать. Я ждал твоего звонка.

— Три дня назад я был еще в Европе, Николас, и только что оказался здесь, в Багдаде. На промышленной ярмарке.

— Летишь через Европу? Когда будешь возвращаться? — бодро спросил Барон. — Звони!

Столь короткий разговор содержал все необходимые данные для встречи. Согласно нашей договоренности, полученные Бароном сведения означали: я жду его через три дня на выставке. Место встречи — информационное бюро либо деловой центр. Причем до обеда, начиная с девяти тридцати — время звонка, в информационном бюро, а после обеда, то есть после двенадцати — деловой центр.

Слова, что он ждет меня в Европе, говорили: «я могу прибыть в Багдад в назначаемое время». Так, первый шаг к встрече с Бароном сделан. А пока, до его приезда, рутинная работа на выставке. Время скрадывало жадное внимание к жизни на улицах города, особенно его набережная, растянувшаяся на километры.

Известно, что арабские цифры, которыми мы пользуемся, вовсе не арабские, а индийские. Арабские — другие, но здесь, в стране, они легко запоминаются: номерные знаки на автомашинах пишутся в двойном варианте. Так же и на монетах, поэтому с цифрами я разобрался в один день. Но на этом мои познания арабского закончились.

Обычно вторую половину дня я проводил в гостиничном номере — в прохладе, а вечерок, перед заходом солнца, — на набережной. На улице было трудно оставаться не только из-за солнца, но и после хотя бы слабого дождя — духота неимоверная, хуже парилки.

Окна номера выходили на тихую улочку с двориком школы. Перед началом занятий дети выстраивались на линейку. Им что-то говорила учительница — как я заметил, в школах преобладают женщины, — а после поднятия флага один из учеников выкрикивал что-то вроде лозунга, другие подхватывали, и все это напоминало наше пионерское: «Будь готов! Всегда готов! Как Гагарин и Титов!»

В школу дети ходят в форме, в которой они весьма симпатичны, черноголовы и черноглазы. Одежда опрятна, хотя на улице и дети и родители, взрослые, не очень-то следят за чистотой.

Чаще всего дети на улице бегают босиком, разнося воду на суке — базаре, чистя обувь, перенося из «цеха» в «цех» какие-то полузаготовки. Весьма примечательно, но дети неназойливы, вежливы и доброжелательны.

Эти дни до контакта с Бароном были пыткой ожиданием. Вежливые, рутинные встречи с бизнесменами на стендах и в ресторанах города не снимали тревогу — заботу о полезности встречи с Бароном. Иногда ловил себя на мысли: что я ожидаю от нынешней встречи с моим английским другом больше всего? Информационную отдачу — либо общение с интересным человеком? Ответ я находил, но все же он был неоднозначен. Временами побеждал профессионализм, но бывала и личная симпатия к человеку трудной судьбы и Гражданину с большой буквы.

Счастливый миг настал. На третий день после звонка в Лондон я увидел Барона ровно в девять тридцать. Он входил в холл информационного бюро. Я сидел на месте, которое Барон мог бы использовать, если б захотел присесть к столику.

Так и случилось. Пройдя регистрацию, Барон сел за ближайший столик и стал перебирать содержимое пакета, полученного от девушек за деловой стойкой. Напротив сидел я, и, как вежливый человек, он кивнул мне, выражая внимание к европейцу. Со стороны вроде бы не знакомы мы, а вроде бы и поприветствовали друг друга. Поэтому ничего не было удивительного, что мы вместе вышли из помещения на улицу.

— Здравствуй еще раз, Максим! — обратив ко мне лицо, приветствовал Барон.

— И тебе не хворать, как говорит одна из героинь нашего фильма, Николас! — шутливо ответил я на его приветствие.

Мы шли в глубину выставочного комплекса, по периметру которого располагалась зона отдыха. Здесь можно было найти уютные топчаны с ковровыми покрытиями и жаровнями для местной национальной кухни и кафе «а-ля-франс» со столиками и стульями с ажурной окантовкой под полотняными навесами.

Было начало рабочего дня, и в этих местах посетители ожидались лишь к полудню. Мы выбрали уютный уголок рядом со стволом пальмы-гиганта, на фоне которой наши фигуры не так бросались в глаза.

— Николас, тебе приходилось бывать в этом краю? — спросил я Барона, про себя думая, что еще недавно Ирак был вотчиной Британской короны.

— Нет, Максим. Я здесь впервые. Хотя у меня есть в этой стране дела: нужно побывать в местном музее и разыскать в его запасниках и архивах кое-какие экспонаты и сведения по холодному оружию. Если удастся, то времен Вавилона.

— Ты собираешься кое-что из этого заполучить в Лондон? — уточнил я.

— Само оружие — копья, дротики, стрелы — это достояние иракцев. Их трудно датировать, но здесь имеются каменные изваяния живописного характера, по которым можно осмыслить весь набор вооружения вавилонского воина, например периода Навуходоносора, а это уже несколько тысячелетий назад.

— Кстати, Николас, может быть, побываем в Вавилоне вместе? Прибудем туда порознь. Это километров сто к югу от Багдада?

— Я буду там с моим иракским коллегой, но и с тобой — также. Пробуду здесь до понедельника.

— Может быть в субботу, Николас? Устроит?

— Вполне. Часов в двенадцать… В полдень. Судя по проспекту — лучше всего встретиться у главного входа, точнее — сразу за ним, как мы виделись в замке Шильон, помнишь, Максим?

Барон пододвинул к себе традиционную черную сумку из «чертовой кожи» — портфелей и атташе-кейсов он не признавал.

Он был типичным англичанином с консервативной жилкой даже в быту. Потому его сумка была чем-то средним между спортивной сумкой и саквояжем. Из ее боковой стенки он извлек неяркую папочку и достал оттуда десяток страниц, скрепленных в верхнем углу.

— Максим, это в копилку к вопросу, точнее проблеме, отношений Америки с остальным миром. Очень серьезный документ. Речь идет об оценке американцами своих шансов сохранить статус глобального влияния державы номер один.

— Кто подготовил материал?

— Эксперты «Рэнд корпорейшн», которая выступает главным консультантом ЦРУ и ведущим консультантом американского консервативного клана в сенате. Прогноз рассчитан на ближайшие пятьдесят лет.

Листая материал, я обнаружил такую фразу: «…в сравнении с другими странами Соединенные Штаты будут приходить в упадок, в то время как экономический и политический статус… Германии, Японии и даже Бразилии будет возрастать…»

— Что это, Николас? Америка будет терять свои позиции? Реально ли это?

— Успокойся, Максим, — тронул меня за руку Барон, — это дезинформационный материал, призванный усыпить внимание Европы, третьих стран и соцлагеря.

— Зачем?

— Чтобы не «де-юре», а «де-факто» создать условия, при которых ни одна из стран не могла бы бросить вызов превосходству Штатов! — с печальной торжественностью молвил Барон.

Я читал дальше: «…век сверхдержав заканчивается… Ни русские, ни американцы не смогут навязать собственную волю другим странам мира. Даже совместными усилиями сверхдержавы не смогут навязать свой вариант всемирного порядка разным странам мира…»

Увидев, что я оторвался от бумаги, Барон взял из сумки-саквояжа еще один документ и протянул его мне, но передумал и сказал:

— Максим, у меня есть контрдокумент к тому, что у тебя. Слушай. Речь идет о преимуществах США перед СССР: «Русские не обладают способностью приспосабливаться и проводить внутренние реформы, чтобы остаться на высоте положения в ХХI веке…»

Я взял из рук Барона эту бумагу и стал пробегать ее глазами. Вскоре я понял, на что делают американцы упор в соревновании двух супердержав — не на военную мощь, а на негибкость нашей системы в вопросах не только политики и экономики, но и в отношении нерусских национальных меньшинств. Ее американские эксперты называли в этой бумаге «политической бомбой замедленного действия».

— Николас, ты считаешь, что националистические проявления в моей стране и странах Восточного блока, как здесь указано, явятся причиной распада социалистического лагеря?

— Это они так считают. И не без основания, Максим! Смотри дальше.

Вот абзац: «В международном плане США извлекут выгоду из того факта, что Западный союз окажется более прочным и стабильным, чем его советский аналог в Восточноевропейском блоке».

— Максим, эти два документа — оценка и реальные аргументы на последующие годы — являются прикрытием конкретных дел Штатов по укреплению и завоеванию абсолютных высот американцами в политическом, экономическом и военном отношении.

— И мы им не помешаем?

— К концу столетия СССР преобразуется под тяжестью внутриполитических проблем, если…

— Что «если»? Говори, Николас!

— Если вообще сохранится как государство.

Я молчал, не находя слов.

— Помнишь? В прошлый раз: 1956, 1968, 1980 — это Польша и… 1992? А там — уже новый век. В который американцы хотели бы войти «без оков на ногах» в виде сильного СССР.

Пауза затягивалась. Я внимательно смотрел на Барона, что он мог расценивать как желание получить убедительные аргументы в доказательство такого тезиса.

— Прошлый раз, Максим, мы говорили о планах Запада развалить соцлагерь изнутри, но доказательств пока нет, кроме вот этого документа и кое-чего еще, что я передам тебе на следующей встрече. Но кое-что ты увидишь сегодня — вот смотри…

Барон передал мне американский проект-меморандум для стран НАТО об ужесточении курса в отношении СССР как способа экономического давления и шантажа с привлечением открытых и тайных подрывных акций.

— Николас, но ведь это стратегия США по провалу наших экономических связей с капстранами? — с удивлением воскликнул я. — Вот тебе и «братание» с заокеанским «другом» после Хельсинки!

— Ты смотри дальше, Максим, там конкретные меры.

В душе поднимался гнев против наших «кремлевских старцев», которые, теряя зубы, утратили одновременно способность видеть реалии взаимоотношений с Америкой. Пред глазами мелькали: «акции против советских лиц и фирм», «акции против смешанных обществ», «черные списки КОКОМ», «сокращение помощи народам с тоталитарными режимами»… Наконец, втягивание советской внешней торговли в русло американо-советских отношений, поворот закупок в Европе на закупки в США, особенно машин и оборудования.

— Николас, что означает вот такое действие: «…по рекомендации службы экономической обороны в госдепе США найти предлог в политических ошибках России и запретить торговлю с СССР». Что это такое?

— Это означает, что все контракты будут аннулированы, американским фирмам будут компенсированы потери, а Россия… Она возвратится к исходному варианту и станет искать партнерства у старых европейских и традиционных фирм.

— Но я — внешнеторговец! Это огромные потери, Николас!

— Это и есть план службы экономической обороны госдепа — дезорганизация работы вашего Внешторга по времени и расходам, — жестко произнес Барон, добавив: — СЭО — служба экономической обороны — организатор новых правил торговли с Восточным блоком, эдакая контрразведывательная служба в американских посольствах против союзников по НАТО, которые нарушают эмбарго КОКОМ.

Материал был ошарашивающе конкретным. И когда я услышал голос Барона, то очнулся от грустных размышлений. По моим оценкам получалось, что только мое торговое объединение «Химмашимпорт» потеряет около двух миллиардов долларов, возвращаясь к контрактам с европейским партнерами, если… если только Америка реализует предложение госдеповской СЭО!

— Максим, этот проект-меморандум должен стать достоянием гласности всех европейских стран. Вот список лиц в правительствах Англии, Франции, Германии и других стран, которые, будучи политическими деятелями с уклоном на самостоятельность в Европе без диктата США, подхватят антисоюзническую надзорную идею Америки в рамках ее СЭО. Действуй, Максим!

— Кто будет служить в этой службе?

— В основном кадровые и бывшие сотрудники ЦРУ и РУМО — военной разведки. Это новое подразделение госдепа будет проводить акции, равносильные полицейскому надзору за союзниками по НАТО. Документ взрывоопасный, Максим!

Впервые нам не хотелось смотреть друг другу в глаза. Бессилие в осмыслении угрозы многим народам, выбрасываемым из международного разделения труда, настораживало наше личное чувство самосохранения. Мы были с Бароном «одной крови», как говорил один из героев книг Киплинга.

Еще не раз чувство бессилия коснется моего разума и, не встретив средства борьбы с ним, станет очередным тяжелым осадком, а временами болью и раной в душе.

На арендованной автомашине Барон подбросил меня на другой берег Тигра.

— Николас, мне — в центр, ближе к площади Неизвестного солдата, пожалуйста.

Мы медленно ехали по мосту. С его высоты была видна зеркальная гладь поверхности воды Тигра с отражающимися в ней облаками и постройками на берегу.

Площадь была пустынна, и я обошел ее со всех сторон, наблюдая, как меняется панорама сочетания современного памятника в форме седла и мечети начала этого века. Затем, не торопясь, я прошел к дому и вечер провел за чтением Джека Лондона, взятого у соседа по гостинице.

Началось очередное ожидание встречи с Бароном. Из заметных событий мог быть только правительственный прием «а-ля-фуршет» в деловом центре.

Народу, как обычно, собралось множество: разношерстная публика, типичный стол с напитками и закусками, «свадебный генерал» от экономики во главе почтенного собрания.

Неожиданно я заметил Барона, который весьма непринужденно беседовал со стройным, в возрасте, арабом. Оживленный их разговор наводил на мысль, что едва ли они обсуждали коммерческие вопросы. Вернее всего, это был его коллега по истории.

В толпе находилось несколько сотрудников торгпредства, среди которых я узнал курирующего меня по линии Внешторга заместителя. Мимолетная встреча с ним прошла в торгпредстве в момент приезда меня в Багдад.

На некоторое время я отвлекся для беседы с бизнесменами, стенды которых я посещал. Кто-то тронул меня за рукав. Это был знакомый замторгпреда.

— Максим Алексеевич, вас хочет вдеть президент выставочного комплекса, который работает в министерстве.

— Почему я его интересую?

— Видимо, он навел справки в отношении вашего «Химмашимпорта», который вы представляете. Ваша фирма — солидная: миллиарды долларов закупок химоборудования за рубежом. Это впечатляет!

— Скажите, он серьезный деловой человек? — уточнил я.

— Реалист с гибким умом, его прочат в главные на экономическом поприще.

— Хорошо. Пойдемте, — решил я, хотя не любил иметь дело с крупными фигурами в чужой стране — это означало быть на виду.

Меня представили «свадебному генералу», арабу лет сорока пяти, крепкого телосложения мужчине с неизменными черными усами и густыми черными волосами. В глаза бросались живое лицо, добрый взгляд, мягкая манера общения и никакого барства или следов величавости. Пока мы подходили к нему, замторгпреда сказал, что он шишка в Национальной нефтяной компании Ирака. Это уже было интересно.

— Господин Бодров, вы первый гость от вашей фирмы в моей стране, — приветливо обратился ко мне «генерал», мягко пожимая руку и чуть задерживая ее в своей руке.

Речь его была правильно-английской, а манеры сдержанные, но не демонстративные. Его стиль общения был естественен. Кстати, это было свойственно вообще арабскому народу, как я понял. Мою фамилию он произнес на русский лад, что заставило меня предположить: ему русский в какой-то мере знаком.

Насчет языка удивляться не стоило, так как арабы весьма склонны к восприятию чужих языков. Возможно, это был тот самый случай.

— К вашим услугам, — сказал я, протягивая свою визитку и надеясь получить его.

Овладев визитками, мы оба уставились в крохотное картонное пространство, несущее на его поверхности минимум информации о личности собеседника.

«Свадебный генерал» оказался Нури Аль-Джамаль, член совета директоров Иракской нефтяной комиссии и глава департамента сырьевых ресурсов в минэнергетики Ирака. Фигура весьма крупная и значимая в государстве.

— Максим Алексеевич, — мягко тронул меня за локоть Джамаль, — могу вас так называть?

«Генерал» явно демонстрировал расположение к собеседнику через знание наших обычаев: называть друг друга по имени и отчеству, которые он узнал из моей визитки, где были надписи и по-русски.

— Конечно, господин.

— Просто Нури, — подсказал мне «генерал». — Что занесло вас в наши края?

— Поиск более дешевых комплектующих агрегатов для химического оборудования.

— Вы ознакомились с нашими заводами, которые, наряду с оборудованием для нефтепереработки, в состоянии выпускать теплообменник?.. — И Нури пространно перечислил список продукции.

— Пока нет, Нури.

— Тогда — вот мой телефон, и я выделю человека, который провезет вас по таким заводам. Согласны? Дело в том, что мне бы хотелось представить наши возможности для вашего «Химмашимпорта». Если мы будем конкурентно способны, то рады стать вашими клиентами.

Я знал, что у таких лиц на таком приеме каждая минута на учете. Я же около него был минут семь-восемь — это был явный перебор, и я откланялся.

За оставшееся время я побывал на близлежащих заводах, познакомился с их директорами, попросил прислать мне в «Химмашимпорт» материалы конъюнктурного характера с развернутыми характеристиками. Из последнего завода позвонил Нури и поблагодарил за визиты на заводы, сообщил свои впечатления и выразил надежду на контакты в будущем. В общем — ничего не значащая болтовня на тему бизнеса.

О, как я ошибся! Именно эти визиты со временем стали основанием для любопытнейшего дела. Но это особый разговор, и он не уйдет, когда время приспичит.

Было душно, я собирался покинуть зал и в последний раз оглядел шумящую толпу. Но мое внимание привлек Барон, точнее его гневное лицо. Он что-то выговаривал стоящему перед ним японцу. Все это было так непохоже на Барона, что я с минуту понаблюдал за ним и вышел на улицу. Что же произошло между ними? Неужели я был свидетелем встречи Барона с прошлым, когда он был в японском плену?! Ну не из-за пролитого же на штаны коктейля так возбудился Барон?

Так и не придумав ничего лучшего, я решил переговорить по этому поводу с Бароном на встрече в Вавилоне.

Уходя с коктейля, я думал о двух моментах, точнее о двух людях на этом приеме. Почему-то именно они оказались в моем поле зрения, мысленного, конечно. Ну, Барон — это понятно. А Нури? Почему он вертелся в голове и я прокручивал мысленно все нюансы встречи с ним?

Жизнь распорядилась так, что мы были в одном зале, но судьба коварна и сведет двоих из нас еще в одной любопытнейшей истории.

Самым большим туристическим «лакомством» в Ираке был, конечно, Вавилон. Поэтому ранним утром в субботу, по холодку, автобус доставил меня к повороту с магистрального шоссе на этот великий город Двуречья. Я оказался в полупустыне и видел по всему пространству и до самого горизонта рощи финиковых пальм. Вблизи дороги угадывались старые, заброшенные каналы и хорошо просматривались вдаль новые русла оросительной системы.

Обдав меня чадом, автобус укатил по уходящему к горизонту шоссе. Через несколько минут я понял, что совершил опрометчивый шаг, оставшись один на один с пустыней, солнцем и черным асфальтом, на котором уже через несколько десятков метров видны были миражи в слоях прогретого воздуха. Развалины Вавилона были от меня километрах в двух, а до Багдада — девяносто. И ни ветерка, ни дуновений — масса прогретого лучами солнца раскачивалась медленно, и ближе к горизонту пальмы подвисали в воздухе.

Однако я расстраивался напрасно. Первая же автомашина, с кучей детей всех возрастов на ее борту, предложила мне помощь. Кто-то сел на кого-то, но мне место было освобождено, и звучащая детским писком машина лихо покатилась к древнему городу.

Через несколько минут, оставив автомашину возле входа в территорию-музей, забыв обо мне, галдящая толпа человек в десять детей и взрослых умчалась через древние ворота, отделанные керамикой.

Барона еще нигде не было видно. И я вошел через двойные ворота с квадратными зубчатыми башнями на территорию Вавилона. Поражало хотя бы то, что этот город существовал здесь почти две тысячи лет до новой эры, что в мире нет такого другого города, который был бы так долго носителем цивилизации.

Это сейчас Евфрат протекал где-то в стороне за его стенами, а тогда он пересекал город, стены которого составляли прямоугольник в восемь и тридцать километров. Сейчас дворцов, храмов, парадных улиц — ничего этого нет, но величие остается.

Вавилон в нынешнем состоянии требовал богатого воображения. Как и во времена Хаммурапи, великого законодателя и реформатора, дворцы и стены делались из одного и того же материала, что и деревушка на берегу Евфрата под тем же именем. То есть — из глины. Когда мы посетили эту деревушку, то обратили внимание: кирпичи были похищены из развалин Вавилона-старшего.

В воротах показался Барон и присоединился ко мне.

— Максим, ты ощущаешь прелесть веков?

— Каждой клеточкой моей души, Николас! А пока подсчитал, что более трех тысяч лет назад этот город всего на одну треть уступал территории моей Москвы. Ощущаешь, Николас?

Мы стояли у крупного плана Вавилона сегодняшнего дня и его пунктирного изображения в лучшие времена средневековья. Уже при его процветании город был причислен к семи чудесам света. С этого места мы сравнивали хорошо прописанные квадратики и прямоугольники с их аналогами на местности, вернее, с теми остатками развалин, которые простирались перед взором.

Естественно, мы оба, не сговариваясь, искали место, называемое на плане храмом Закура — ту самую Вавилонскую башню. Грандиозность ее подчеркивали основание, хорошо раскопанное, и фон из пальм по периметру этих раскопок, которые выглядели кустиками.

Лучше всего сохранились стены Южного дворца с лестницами и помещениями. От Висячих садов — также чуда света — остались лишь труднопонятные руины, и мы с Бароном, переглянувшись, развели руками.

Мы больше молчали: каждый сам по себе дополнял увиденное воображением. Но дух времени витал над нами. И не только он — при всей нашей интеллигентности, шальное желание настойчиво подталкивало нас унести что-либо отсюда. На память.

Видимо, мы одновременно подумали об этом и, взглянув друг на друга, рассмеялись. Невдалеке ходил местный страж-надзиратель, про которого мне позднее сказали, что он одновременно был ответственен за снабжение территории Вавилона… «останками древности» — строительным мусором. На «сувениры».

Несколько минут мы постояли у Вавилонского льва, импрессионистская манера изваяния которого впечатляла через тысячелетия.

— Как думаешь, Николас, на что намекал древний скульптор, поставив льва над распростертым человеком?

Дело в том, что композиция представляла собой твердо стоящего на лапах льва и человека, распростертого под ним — между лап и вдоль корпуса льва.

— Думаю, Максим, это извечная философская загадка, которая звучит так: «один ест, а другого едят!», или «властелин и покоренный», и еще «хозяин и раб».

— Немцы пошли дальше, — сказал я. — Не они ли пометили на вратах ада — концлагерей: «каждому — свое»?!

Побродив среди теней ушедших поколений, мы сели в машину и двинулись к Евфрату. Завернув за угол, мы встретили босоногих ребятишек — общительных, приветливых и смеющихся. Притормозив, я спросил у них дорогу к реке.

На мой вопрос: «как проехать к Евфрату?» они ответили веселым непонимающим смехом и выжидательно уставились на меня. Ответа мы сразу не получили потому, что произносили это имя неправильно. И только когда дети догадались, что нас интересует «Эль-Евфратус», то мгновенно все ручонки вытянулись в нужную нам сторону. То, что им не дали ни гроша, их не расстроило. А мы не решились на это потому, что ребятишки… не просили.

И вот мы на берегу Евфрата! Реки множества времен и народов. Чего только не видели эти воды за десятитысячелетнюю историю Двуречья?! Меня удивило, что по сравнению с Тигром, который широк в районе Багдада, Евфрат был значительно уже — метров 300. Зато полноводен необычайно — вода стремительно бежала почти вровень с плоским, покрытым густой травой, берегом.

Деревушка Вавилон приткнулась к берегу. На другой стороне реки — пальмовая роща, густая и зеленая. По реке быстро сносило вниз две лодки, длинные и низкие с изогнутыми кверху носами и кормой. В каждой был рыбак, который методично забрасывал в воду сеть, квадратом растянутую на брусках.

На берегу под пальмами мы расположились на отдых и короткий завтрак-обед. У Барона, как всегда, был чай, а бутерброды мы купили возле входа на территорию музея-заповедника. Но вставать и уезжать не хотелось. Вели тихую и медленную беседу об увиденном, о старине лондонских улиц и городов Британии, о древности на моей Родине.

Уезжать не хотелось! Все вокруг напоминало съемки кинофильма — так все было неестественно-декоративно. У реки играли дети, которые не обращали на нас никакого внимания. Молодая женщина, хрупкая и гибкая, не торопясь мыла в реке металлическую посуду из темного металла, похожего на серебро: кувшины, какое-то блюдо, ковшики… Выше по течению другая женщина, аккуратно придерживая бурнус из легкой черной ткани, шелковистой и полупрозрачной, набирала воду в кувшин из глины.

Недалеко от нее, еще выше по течению, в реку пускал струю мальчонка лет семи-восьми, черноглазый и черномазый. Он высоко задрал грязную рубашонку-галабию и не смущался ни женщин, ни нас.

Время двигалось ближе к концу дня. Закат еще не наступал, но его признаки сказывались на горизонте небосклона, меняя на нем цвета. Когда мы уезжали, небо окрасилось в оранжево-бежевые цвета, простираясь неширокой полосой за финиковыми пальмами. Быстро темнело, и лазурь неба переходила в глубокие фиолетовые и синие тона.

Было очень тихо. Мы молча взирали на эту сотворенную тысячелетия назад гармонию. Зелень травы на берегу реки и окружающие нас пальмы на поляне контрастировали с глинобитными стенами домиков деревушки, рыжий цвет которых ярко выделялся на фоне темнеющего неба.

Вблизи деревни мелькали фигуры мужчин и женщин, как тени сновали они среди грациозно изогнутых стволов пальм. Мне казалось, что роща та же самая, что и тысячелетия назад, и среди этих деревьев люди из поколения в поколение жили, поднимали на ноги детей, умирали… Они были потомками одной из древнейших цивилизаций. Они были вавилонянами. И это говорило о многом.

Перед нами был остаток Вавилона с его рощей, поляной и стенами города, который когда-то был великим.

Фактически проведя весь день вместе, мы не говорили о делах. Не хотелось. Верно, для нас в жизни все больше и больше приобретало значение обстановки, в которой мы находились в разные моменты ее проявления.

Вот почему только по дороге в Багдад мы продолжали деловую часть нашей встречи.

— Я передаю тебе, Максим, материалы о заговоре США против Австралии — это так же «зона влияния Штатов», так, по крайней мере, они заявляют. В семьдесят пятом году там было смещено лейбористское правительство, и эта грязная операция была проведена силами ЦРУ. В этой папке — доказательства. Используйте это, Максим!

— Спасибо, Николас, это все «льет воду на мельницу» о фактах всепроникающих планов Америки в дела других государств.

— А в этой папочке — сведения о глубоко законспирированной ультраправой террористической организации в Японии. Боевики, именующие себя «сэкихотай» — «отряд мести красным», фашиствующего толка. Это они убили журналиста из газеты «Асахи». Здесь документы о договоренности американской и японской спецслужб по «сдерживанию преследования» боевиков этой организации в законном порядке.

При свете угасающего дня я мельком взглянул на бумаги, а Барон попросил меня самому достать следующую папку.

— В этой папке содержатся сведения разрозненного характера. Речь идет о сверхсекретных идеях ваших конструкторов в отношении оружия будущего.

— Наших конструкторов? Значит, кто-то проник в их секреты? Так я понимаю, Николас?!

— Это данные ЦРУ. Почему-то они расценивают реализацию таких работ в твоей стране восемьдесят третьим и четвертым годом. Здесь говорится об истребителе-гибриде, сверхзвуковом и невидимом, с «обратной стреловидностью крыла». Идет сравнение с усилиями американцев по подобным же проблемам.

— А не деза ли это? Чтобы вовлечь нашу сторону в расходы? Как думаешь, Николас?

— Я — не специалист, а историк. Но присмотреться к подобным сообщениям все же следует. Хотя бы потому, что где-то в твоей стране идет утечка сверхсекретной информации. Разве не так, Максим?

— Согласен. Есть ли что-либо еще о нашей авиации, точнее о наших задумках? Чем еще ЦРУ располагает?

— Им известно, что в следующем году начнется работа над вертолетами серий «черная акула» и «аллигатор». Максим, эти проекты американцы расценивают как вызов их программе создания боевого вертолета типа «Апач».

Когда я просмотрел остальные документы, то у меня зарябило в глазах от собственных имен, присвоенных нашим видам вооружения. Что особенно насторожило, что нашей стороне было вовсе не свойственно щеголять именами собственными — мы предпочитали индексы из букв и цифр. Это позднее мы стали прибегать к громким именам, похожим на клички. А связано это будет с тем фактом, что мы стали выходить открыто на рынки продажи оружия. А тут: проекты крейсеров типа «Петр Великий» и «Юрий Долгорукий» — ну это куда ни шло, все же корабли. Ракетные комплексы «Точка», «Луна» и «Тунгуска», система ПВО «Фаворит» и, наконец, танк «Черный орел».

— Николас, это же целый зверинец! О наших задумках им известно все?

И мне подумалось, что не дезинформация ли это с нашей стороны? Такое обилие техники, фактически однотипной и одного назначения, — нужно ли это? В реальном мире? Но Барон говорил о другом.

— Обрати внимание, Максим, на модификации! Например: «Луна» и «Луна-М». Ее ракета за сто километров попадает в бочку.

— Значит, все же идет утечка сведений.

Но теперь мои сомнения начал подкреплять Барон.

— Может быть, Советы организуют эту утечку сами? Тому есть примеры в вашей истории с Западом, Максим. Вспомни хотя бы великий блеф Хрущева с русским отставанием в делах МКБР — межконтинентальных баллистических ракет.

Может быть, мы оба правы в отношении блефа, но доложить следует — военные контрразведчики разберутся.

— Возьми еще одну папочку — это для истории. Здесь полсотни страниц о диверсантах «Тайной армии» Черчилля. Три тысячи солдат были готовы встретить врага в случае оккупации Британских островов Гитлером. И еще: достоверная справка на жену сына Черчилля, которая по просьбе премьер-министра Англии в годы Второй мировой войны вела сбор сведений, пребывая в постели эмиссара Рузвельта в Лондоне. Черчилль называл ее «бесценным сокровищем и благословением Англии».

Теперь уже все материалы оказались у меня (а затем в Москве). А пока мы расслабились. Последним в деловом разговоре было сказано:

— Максим, я готовлю кое-что любопытное и надеюсь передать тебе в Европе.

— О чем пойдет речь?

— Все та же тема: Штаты над миром, в частности над их союзниками. Соберу, а ты найди способ забрать это, но только лично сам… Без посредников.

Мы уже были в Багдаде, и машина катилась вдоль набережной. В ее открытые окна проникал запах жареной рыбы и специй. Все это готовилось на мангалах, причем рыбу, как говорила реклама, ловили якобы прямо в Тигре.

Нас с Бароном арабский стиль ужина на топчане не устраивал, и мы стали искать полукафе, полуресторан, но у реки и на свежем воздухе.

— Николас, давай возьмем что-либо экзотическое? — подталкивал я Барона к местной кулинарии. — Ведь в Японии ты, как и я, пробовал все, что плавает, летает и ползает, я уж не говорю о том, что бегает. Например, корейское блюдо из…

— …из собачки, Максим? Согласен… про Японию. А здесь, что может быть здесь особо экзотичное?

— Ты не очень хочешь иметь дело с не совсем опрятными арабами?

— Что-то вроде этого, и еще — запахи, которые аппетита не усиливают.

— Ну, Николас, я не знал, что ты шовинист… в отношении национальной кухни народа бывшей колонии Британии.

— Вот именно: желудочный националист и шовинист, — со смехом молвил Барон.

— Я смотрю на все это по-другому: если миллионы иракцев едят что-то, то и я могу.

— Хотя бы — миллиарды, но чувство брезгливости я преодолеть не могу, — стоял на своем Барон.

— Хорошо, Николас, сделаем так: только хорошо прожаренное.

— И с виски, — откликнулся Барон.

На том и порешили, останавливаясь у полукрытого павильончика, за столиками которого сидело несколько европейских лиц. Это было место, посещаемое и даже популярное среди «белых людей».

Через несколько минут мы сидели возле каменной стенки набережной, и внизу под нами плескались воды древней реки. Как это я заметил, чаще всего поверхность воды была гладкой — ни ветерка. Как в зеркале, в реке отражалось все, что было на берегу. К середине реки оставалось место для темного неба, а с того берега в воде отражались приглушенные огни вокруг дворца и пальмы, темными силуэтами выписанные на набережной. Веяло прохладой большой водной массы.

Два бокала со льдом и доброй, не по-европейски большой порцией виски стояли перед нами. На глазах стекло бокалов запотевало все больше и больше. Хотелось прикоснуться к их прохладной поверхности, и я это сделал, потирая бокал так же, как горячую кружку с кофе после мороза на улице.

— Максим, — отхлебнув питие, воскликнул Барон, — отличный виски, настоящий «Джонни Уокер»! Пробуй скорей — освежает.

Я взболтнул виски — ледяную смесь, ускоряя охлаждение и разбавляя содержимое прохладной влагой. И оттягивал глоток в ожидании приятных ощущений.

— Весьма и весьма, Николас! То, что надо для такого вечера и после такого дня… посреди пустыни, хотя и под тенью пальм, — начал я философствовать, вызывая Барона на пикировочный поединок.

Барон задумчиво смотрел на другой берег Тигра, где просматривался президентский дворец. Панорама умиротворяла нас, и он вертел бокал в руках. И чисто по-английски и по-джентльменски помешивал лед в бокале пальцем. На пикировку он пока не отзывался.

— Николас, ты — джентльмен стопроцентной пробы. Даже льдом пользуешься по-джентльменски.

— А ты типичный русский чолдон, — выговорил Барон последнее слово чисто по-русски, то есть через «о». — Обязательно торопишься поделиться со своим ближним наблюдениями.

— Нет, Николас, это я изучаю быт и нравы других народов. А к Англии я особенно неравнодушен.

— И все равно — ты чолдон!

— Так! — начал я радоваться, что завел Барона, — «Чолдон»? Ты хоть знаешь, что это слово означает? Или только слышал о нем?

— Знаю. Мы с тобой говорили о Достоевском, который видел в каждом русском татарина. А чолдон — это еще хуже!

— Хуже, и не чолдон, а чалдон, Николас, — уточнил я.

— Хуже, — уверенно произнес Барон — это смесь русского с местными аборигенами.

— Отлично, Николас. Один-ноль в твою пользу. Что будем заказывать?

— Ты же предлагал что-либо из местного, аборигенного? Заказывай!

Я махнул рукой, и к столику приблизился официант, с готовностью, но без тени заискивания или подобострастия. В том числе и к иностранцам. Народ в Ираке раскован в общении, и никаких намеков на принижение себя, даже в случаях обсуждения рыночной сделки. Достоинство без тени высокомерия — так было и сейчас.

— Что-нибудь местное, пожалуйста!

— Рыба?

— Местная?

— Из Эль-Тигриуса, — показал официант на реку. Я взглянул на Барона, но тот покачал головой.

— Нет. Что еще?

— Стейк?

Этого не хотел я. И тогда стал настаивать на экзотике, помогая себе даже руками. Наконец, он понял и сказал:

— Шип эгс, сэр?

— Корабельные яйца? — переспросил я, и официант закивал, но вмешался Барон.

— Не «корабельные», а бараньи, дорогой Максим. Не «шип», что означает «корабль», а «ши-ип» — овца. Чему тебя только учили на английских уроках? — ехидно спросил Барон.

— А ты будешь? — спросил я Барона.

— Почему нет. В Японии я ел змею, саранчу и собаку. Попробуем. Как ты?

— Я — с удовольствием: будет что рассказать.

— Особенно в женской компании, Максим, — еще раз съехидничал Барон. — Теперь уже один-два в мою пользу.

— Почему два и в твою?

— Твой провал с английским, но выигрыш с… яйцами. Пока два-один, Максим.

Крыть было нечем, и я встал, подошел к стойке бара и заказал еще виски.

— Зачем вставал — позвал бы официанта? — спросил Барон.

— Так — надежнее.

— Надежнее в чем?

— Скрыть смущение от проигрыша, — ошарашил я Барона, который только замотал головой от такой логики.

Нам принесли виски, но Барону — двойное. Он поднял на меня глаза, а я показал на свой и поднял один палец, затем, указав на его бокал, поднял два пальца.

— Один — два!

Он все понял и произнес по-русски:

— Пуская тебя будет жалко! Понял, Максим!

Я обрадовался и воскликнул:

— Теперь: два-два, Николас!

— Почему?

— За твое знание русских поговорок: «пускай тебе будет хуже!» Вот так-то, сэр! — съехидничал я.

Пикировка продолжалась и вносила колорит в наш теплый вечер, фактически, может быть, прощальный — никто из нас не знал: будет ли встреча еще раз.

К блюду аборигенов придавалась зелень, кечап, ассорти из перца, лука и еще чего-то мало нам известного, но весьма острого.

— Знаешь, Максим, я бывал на Востоке — здесь все жирное и зелень острая. Готовься к «пожару» в желудке и потому не увлекайся.

— Зальем «пожар» виски, — риторически произнес я и замолк.

К нам торжественно шел сам повар, о чем свидетельствовал его белоснежный колпак. Он нес блюдо с чем-то, горящим голубым огнем. Через несколько секунд повар ловко разделил, точнее, раскатал «блюдо аборигенов» по нашим тарелкам, оставив несколько штук на блюде.

Меня интересовал пока не вкус, а размер.

— Ничего особенного. Обычный размер, — сделал паузу Барон, — с утиное…

— Может, нам не повезло? — чуть не поперхнувшись виски, уточнил я. — Нам принесли от… ягненка?

Я не помнил, как по-английски ягненок, и просто сказал: «бэби шиип». На что Барон решительно пододвинул к себе тарелку и сунул в рот кустики зелени. Видимо, для профилактики.

По вкусу «экзотика» оказалась не особенно экзотичной — очень нежное, возможно куриного вкуса мясо. После «экзотики» мы попросили сыр ассорти и отвели душу с крепким кофе.

Уходить не хотелось. Самолет Барона был утром. Столики рядом пустели — город ложился рано. Потянуло на серьезный разговор.

— Николас, удалось решить вопрос по оружию древних поселенцев Двуречья?

— Кое в чем разобрался, кое-что пришлют позднее. Особенно интересны фотографии стел с фигурами воинов и их оружием.

— Мне кажется, Николас, что на приеме в честь работы ярмарки ты был с арабом — историком? Коллегой? Он — местный?

Мы не говорили, что видели там друг друга, без слов понимая необходимость не афишировать наше знакомство на людях.

— Этот араб — душа национального возрождения культурного наследия древней земли. Умница и большой знаток вавилонской цивилизации. Его узкая тема — Александр Македонский.

— Его пост? Официальный? — спросил я.

— Он — вечный вице-министр по культурному туризму. И, как он сам говорит, большего не хочет: «я ученый, а не администратор». Ты видел раскопки Вавилона — это его работа за последние десять лет. Миллионы туристов.

Я знал таким Барона, когда он искрился от радостной встречи с интересным человеком. Мне такое чувство тоже было не в диковинку. Теперь я радовался за друга.

— Как его принимают в ученом мире?

— Авторитет, Максим. Большой авторитет. Помнишь, в музее Вавилона мы видели копию с глиняной клинописной «рукописи»?

— Это были сведения о размерах Вавилона. Кажется, 229 года до Рождества Христова? Верно, Николас?

— Да. Так вот он прочитал ее по-своему, и египтологи согласились с ним. Умница!

Мы помолчали, отвлекая свой взгляд на реку, в которой уже стали на середине отражаться звезды. На меня довлело время этого места. Обыденная жизнь казалось противоестественной.

— Николас, я видел тебя с японцем на приеме. Почему вы бурно беседовали?

— И это ты подметил, Максим?

— В разговоре с японцем ты вовсе не был похож на джентльмена.

Барон помолчал, взглянул несколько раз на меня.

— Этот японец — старый друг, вернее, сукин сын, — мрачнея, произнес Барон.

— Неужели, Николас, из военного времени? Извини, друг. Из плена?

— Был моим охранником, а в делах — помощником, когда я был у них там, в Маньчжурии.

— Что взволновало тебя? Ведь прошло много времени.

— Унижение. Бессильное унижение человека человеком. Это не забывается. Вот я ему и сказал об этом. Но он только извинялся. Хотя за то самое унижение неплохо платят… Японская пенсия — мне кстати, — уже веселея, сказал Барон.

— Цинизм, Николас, не твоя черта характера.

— Ты прав, Максим, шутить так не стоит, хотя бы в память о тех китайцах и русских, которых этот Каваи-сан отправил в могилу, — уже спокойно произнес Барон.

Мы снова помолчали, но Барона преследовали тревожащие его воспоминания и он не хотел уходить от темы.

— Он жив. А почему? Почему союзная комиссия после капитуляции Японии не привлекла его за убийства?

— Он действительно убивал?

— Уверен. Потому что неоднократно слышал разговоры в его команде о ликвидации людей.

— Тогда, Николас, почему? Как ты считаешь?

— Это были не люди, видимо с точки зрения той же комиссии во главе с американцами, а китайцы и русские, правда, не ваши русские, а белогвардейские. Даже в смерти американцы делят людей на касты, которые можно убивать.

— Получается, Николас, что китайцы — это не люди и заступиться за них некому?! Русские же белогвардейцы — также ненужные люди?!

— Помнишь, Максим, мы говорили с тобой об английском комментаторе, который предал Британию, работая во время войны на германском радио, которое транслировало на мою страну? Помнишь?

Я кивнул, и Барон продолжал:

— Он был захвачен нашими коммандос и по просьбе англичан казнен. Хотя казнили лишь тех немцев, которые убивали английских солдат… Пленных!

Я опять кивнул.

— Немец — офицер или солдат — были цивилизованными военными, и они знали, что Англия не оставит без внимания расправы над пленными.

— Цивилизованные? — воскликнул я.

— Да. Цивилизованные, в этом смысле, конечно. Но главное — угроза преследования по английским законам. Они это знали!

— Значит наш гуманизм был односторонним? — спросил я Барона, — Мы японцев вообще в своей массе не казнили: три года лагерей для солдат и десять для офицеров. Причем пленные японцы получали паек больший, чем охранявшие их солдаты Красной Армии или НКВД. Это — гуманизм?

— Гуманизм, но показной. Своих-то пленных, я имею в виду русских, побывавших в плену, Сталин отправил в лагеря, теперь советские, — резко ответил Барон.

Чтобы разрядить обстановку, не приносящую нам обоим радости, и прекратить спор, я сказал:

— Давай добавим по виски и… по очку. Каждому — по одному, за искаженное толкование понятия «гуманизм».

— И тогда счет будет три-три, Максим.

Меня тревожили встречи с Бароном — связь была неустойчивой и эпизодической. Хорошо еще, что ни разу я не промахнулся: всегда заставал Барона дома. А если бы он был в отъезде? Но щепетильность наших отношений не позволяла передать его на связь кому-либо еще.

Зная, что Барон слов на ветер не бросает, нужно было получить от него следующие материалы прямо в Лондоне. И я решился оговорить с ним моментальную встречу, пока со мной.

— Вот что, Николас, может случиться так, что я специально приеду в Лондон за материалами. Однако обстановка может не позволить увидеть тебя и посидеть за бокалом славного «тобби».

Барон понимающе кивнул и стал еще внимательнее прислушиваться к моим словам.

— Давай сделаем так: в шестьдесят шестом году мы виделись с тобой в ресторанчике рядом с Гринвичским меридианом. Помнишь? Я рассчитываю на то, что консервативность англичан не позволила ликвидировать этот ресторан.

Барон снова кивнул.

— Так вот. После моего звонка, без лишних разговоров, как мы и делаем обычно, приезжай в это место и имей при себе все бумаги в узком — в половину листа по вертикали — пакете. Садись за угловой столик и жди. Я объявлюсь там на минуту, заберу материалы и…

— …смоешься! — по-русски сказал Барон.

— Но ты же отказываешься встречаться с моим коллегой, Николас?! Будь справедлив!

— Да. И давай не будем на эту тему. Для меня лучше, если бы мы все же увиделись. Посидели бы, а, Максим?

Нужно было расстаться на высокой положительной ноте в наших отношениях. И я преподнес Барону сюрприз — в прямом смысле слова.

На ярмарке я встретился с фирмой, которая была нашим хорошим партнером. Я не знал представителя фирмы здесь, но он знал не только мою фирму, но и меня по рассказам главы фирмы в Италии. Еще десять лет назад фирма начала выпускать сувениры — оружие всех времен и народов. Будучи в Лондоне, я однажды уже передавал Барону сувениры этой фирмы. Вот и теперь я получил от них здесь, в Багдаде, коробочку с новой партией сувениров.

Когда я раскрыл перед Бароном коробочку, чуть большую, чем футляр от очков, в которой лежали на зеленом сукне миниатюрные пистолеты времен Второй мировой войны, то он просиял. Пожал мне руку и, не желая остаться передо мной в долгу, вручил мне свою личную авторучку.

— Эта ручка знаменитая: ею дважды пользовалась королева Британии, члены ее семьи и твой коллега.

— Коллега?

— Да. Энтони, — загадочно глядя на меня, сказал Барон.

Намек был более чем прозрачным, и спорить я не стал. И его и меня вполне устраивало то, что мы понимали друг друга в нашем деле.

В очередной раз мы расставались, не зная наверняка: увидимся ли снова. В очередной раз! Невесело улыбаясь, мы допили виски, которое нас не утяжеляло: малые порции со льдом, медленное возлияние и свежесть реки — это ли не кайф, без головокружения?!

Еще несколько минут, и мы стали прощаться. Барон напомнил о материалах.

— До конца года у меня кое-что будет, но жду тебя в начале следующего. Жду звонка, Максим!

От ресторана он уехал на своей автомашине, а я — на такси, но не к дому. До ближайшей площади. Такова сила привычки — осторожничать даже в дружественной нам стране. Как-никак, а спецслужбы в Ираке готовились в свое время английской администрацией. На такси я ехал с закрытыми глазами — это была защитная мера для моих нервов: араб-таксист по нашим меркам был явным камикадзе и по всем приметам верил в бессмертие.

Барон улетел в Лондон утром, а я — через несколько дней, в ночь. Темнящую ночь арабского Востока.

Последние часы перед отлетом я провел на крыше торгпредского дома. Кончился трудовой день города-гиганта. Солнце, менее яркое, чем днем, склонялось к горизонту. Его желтые лучи создавали изумительный контраст тепло освещенных стен домов с глубокими темно-синими тенями. На фоне неба вырисовывались четкие силуэты куполов, минаретов и пальм.

В пять часов, как бы перекликаясь, начали кричать муэдзины. Их записанные на магнитофонную пленку голоса раздавались рядом со мной и вдалеке.

«Алл-а-а-а! Мулл-ааа! Бесмелла-ааа!» Ненавязчиво, но внятно взывал муэдзин, что рядом, и ему вторили голоса с четырех сторон света. А город жил и не торопился прерывать свой ритм. Раньше я предполагал, что после призывов муэдзина все в городе должно замереть. Но… Рядом с домом проходила достаточно широкая улица, люди даже не прислушивались к голосу муэдзина — ни дети, ни мужчины, ни женщины — никто. Аллаху — аллахово, но не за счет дела.

Сказочный закат заворожил меня в последние часы пребывания в Багдаде. Солнце уходило за горизонт огромным оранжевым диском. Некоторое время узкая полоска неба вторила ему своим цветом, а потом — через лилово-коричневые тона — признаки дня пропали вообще.

Наступила ночь.

Но как смена караула уходящему солнцу предшествовало появление на небе звезды — яркой и немерцающей. Эта одинокая звезда при свете все еще не угасшего дня завораживала. Не хотелось отрывать от нее глаз. Но солнце скрылось, и звезда как бы померкла на темном фоне неба среди других звезд, постепенно взбирающихся по небосклону над Багдадом.

Через несколько часов наш Ту-154, взмыв в небо, позволил увидеть Багдад с высоты птичьего полета, каким видели его в сказках джинны и владельцы ковра-самолета.

Много городов я видел сверху в ночное время: в Старом и Новом Свете, в Юго-Восточной Азии — Дели, и в своей стране. Но Багдад оставил особый след в душе. Ибо, еще не зная географии, знал слово «Багдад». Знал и познавал Восток из фильмов «Багдадский вор», «Синдбад-мореход», «Али-баба и сорок разбойников», из «Сказок Шехерезады» и других великих наследий восточного эпоса.

Это была встреча и с детством, так думал я, сидя в лайнере, уносящем меня в сторону Москвы.

А там были короткий устный отчет, развернутая аннотация полученных материалов и план-обоснование очередной встречи с Бароном. Просмотрев материал об устремлениях США на ближайшие десятилетия, генерал и шеф НТР грустно заметил:

— Я ознакомился с твоей запиской «1956, 1968, 19…» и так далее. Две точки можно соединить прямой, но не дай Бог, если она будет продолжена. Не дай Бог, Максим! До третьей, а это, судя по бумагам Барона, Польша и неизвестная четвертая, в 1992 году?! Не дай Бог!

— Тогда, Михаил Иванович, или мы прохлопали это дело как разведка… или ошибаемся?!

— Не береди душу, Максим.

Я понял, что сообщения от Барона и, возможно, не только от него, тревожат душу добросовестного генерала. Более того, думал я, а вдруг он в этом вопросе один? Один воюет с каменной стеной… равнодушия? Или профессиональной безответственности!

Мой генерал нервничал. Как я понимал, информация, которую условно можно было бы назвать «1956–1992?», о сверхсекретных мерах американцев против стран социализма тревожила его профессиональное сознание и чутье. Он понимал, что соприкоснулся с угрозой, которая может быть опасностью для Советского Союза, причем такой, с которой наша страна не сталкивалась никогда. Его профессионализм требовал действия.

— Думай, Максим, как выехать в Лондон, тем более что по линии операции «Схватка» это необходимо: нужно проверить, не обмениваются ли канадцы сведениями о «московском агенте» с англичанами.

— После моего визита в Штаты мы поняли, что там обмен такой информацией между канадской спецслужбой, ЦРУ и ФБР налажен. Американцы информировали канадцев о моем визите в Нью-Йорк. До этого, побывав в Бельгии и ФРГ, выяснилось, что канадцы с их спецслужбами не контактируют, по крайней мере, по моему вопросу, — напомнил я генералу.

— Вот и попытаемся «убить двух зайцев»: под прикрытием операции «Схватка» поедешь в Лондон и получишь материалы от Барона. Ищи предлог выезда в Англию по «крыше», Максим!

И я начал искать, что было несложно. Англия была крупнейшим партнером «Химмашимпорта». После Германии ее фирмы занимали второе место в поставках в нашу страну химического оборудования и ноу-хау. Поэтому любой человек, который приезжал в Англию по линии «ХМИ», был «на вес золота» — английские бизнесмены его уважали. В стране трудились наши приемщики, которые выдавали разрешения на отправку готовой английской продукции в Союз — это тысячи грузов. Людей с нашей стороны не хватало.

Поэтому выезд по линии Внешторга возражений не встретил, даже наоборот. Почему «наоборот»? Дело в том, что, бывая за рубежом, я всегда загружал себя максимально по линии Внешторга, а это десятки переговоров и подписаний контрактов. Это работа с приемщиками оборудования и сбор конъюнктурной информации. Наконец, это контроль за действующими контрактами по качеству работ и срокам.

Такой работой я не тяготился и, как эксперт при главе «ХМИ», вполне оправдывал свое положение в иерархии сотрудников моего Внешнеторгового объединения, а проще — фирмы.

Большая загрузка в Англии мне была важна еще и потому, чтобы прослыть в глазах местной наружки «занятым официальными делами клиентом».

Когда генерал говорил, что под прикрытием операции «Схватка» я окажусь в стране, то есть Англии, имелось в виду прикрытие для действий по линии ГРАДа в работе с Бароном. Но в тот момент ни он, ни я не предполагали, что формальное решение моего руководства в разведке работать в Англии по линии операция «Схватка» и ГРАДу окажется прикрытием еще нескольких оперативных дел, включая работу с еще одним источником и выполнением еще одного весьма щепетильного задания. Так к «двум зайцам» присоединились еще «два».

Сейчас идет разговор о Бароне, поэтому я не буду затрагивать вопросы работы по другим «зайцам», хотя отмечу, что один из них повлиял на мое появление в Лондоне именно в июле.

Итак, в первых числах июля я ступил на знакомый мне бетон посадочной полосы аэропорта Хитроу, главных воздушных ворот Лондона и Британии в целом. Как и прежде, я остановился вблизи Британского музея, который собирался использовать для снижения ко мне интереса наружки — кому охота торчать рядом с музеем, в котором бродит до полного изнеможения и закрытия русский коммерсант, да еще занятый по горло делами на английских фирмах в дневное время.

В тот день у меня после обеда выдался свободный день. Около трех часов дня я покинул прохладные залы Британского музея и пешком прошел к Трафальгарской площади с Колонной адмирала Нельсона и, минуя Пикадилли, вышел на набережную к мосту Воксхолл. Здесь меня интересовала Тейт-гелари — собирательница лучших картин и скульптур национальных мастеров Британии.

Еще по дороге к этому месту я понял, что наружки, кажется, нет. Но нужно было убедиться в этом окончательно. Галерея давала возможность сделать это, так как практика работы лондонской наружки предусматривала наблюдение за русскими во время их визита в такие места. По имеющимся у нас сведениям, МИ-5, английская контрразведка, считала выставочные залы местом моментальных встреч русских разведчиков с их источниками — носителями секретной информации.

В залах трудно маскироваться, и наружка дала бы о себе знать, но ее не было.

Время приближалось к пяти часам. Нужно было перехватить Барона дома между пятью тридцатью и шестью вечера. Я знал, что в вопросе вечернего ритуала он был педантом: в пять тридцать — приезд домой, до шести — ужин, естественно, легкий, как говорят англичане: «завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, а ужин отдай врагу». И «Барон» отдавал дань привычке — сверхлегкий ужин.

Еще следуя в Тейт-гелари, я выбрал маршрут таким образом, чтобы пройти по Бейкер-стрит и мимо дома знаменитого сыщика. С помощью его «имени» я собирался подстраховаться с телефонным звонком к Барону.

История знакомства с этим местом восходит к шестьдесят шестому году, когда я первый раз встретил Барона за границей. Правда, Барон к этому событию не имел отношения.

Дело в том, что тогда для меня быть в Лондоне и не посетить Бейкер-стрит казалось непростительным. На этой улице в доме 221-б английский писатель Артур Конан Дойл поместил в своем воображении знаменитого книжного сыщика.

Сегодня меня интересовала гостиница «Отель Шерлока Холмса», что вблизи квартиры сыщика.