This translation has been published with the financial support of NORLA, Norwegian Literature Abroad

Художественное электронное издание

Для среднего школьного возраста

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 6+

© Ingrid Ovedie Volden

First published by H. Aschehoug & Co. (W. Nygaard) AS, 2016

Published in arrangement with Oslo Literary Agency.

The Russian language publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency.

© Ольга Суханова, перевод, 2020

© Виктория Попова, обложка, 2020

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2020

В серии «Верхняя полка» мы публикуем повести и романы для тех, кому уже «малы» сказки и истории с картинками. Это книги о взрослении, попытках разобраться в новых чувствах, столкновении с реальным миром и принятии первых серьезных решений.

И тебе, живущему в маленьком местечке, где весь центр можно проехать на велосипеде за полминуты, тебе, кто слишком часто летает повсюду, тебе, у кого есть магические мысли, тебе, кто пишет стихи, танцует и мечтает, тебе, кто каждый вечер ложится спать, чувствуя, что мир огромен, – это так.

Сегодня мир снова ожил. Сегодня мой первый день в седьмом классе, и наконец в Снеккерстаде появился еще кто-то, кроме меня, Мелики и Криса. Люди вернулись из отпусков загорелыми, румяными и довольными. Я тоже довольна: мне только что исполнилось двенадцать, а двенадцать – почти прекрасное число.

Я стояла перед зеркалом и расчесывалась: пять раз с левой стороны, пять раз с правой. Всего получилось десять, а десять – самое лучшее число. Волосы у меня каштановые и совершенно непослушные. Моя мама, Малин, говорит, что они отражают мой характер.

Я катила на велосипеде по освещенной дорожке в лесу. Пахло землей и уходящим летом. Я ехала быстро, и ветер трепал мои волосы.

Теперь все начиналось снова.

Велопарковка у школы была почти заполнена. Я нашла место с одной стороны, обошла канализационный люк и быстро пересекла школьный двор. В классе у самой двери сидели Ямила и Кристине. Когда я прошла мимо Кристине, она захлопнула дневник. Мелика увидела меня и улыбнулась. Она, как и до каникул, сидела в центре среднего ряда. Ее черные прямые волосы поблескивали на солнце. Я улыбнулась в ответ и незаметно положила записку ей на парту.

– S-s-s-sorry[1], – сказал Крис, когда я села сзади у окна. – Был з-з-занят.

– Да понятно, Крис, – ответила я и посмотрела на часы.

Сама опоздала. Я достала совершенно новую желтую нелинованную тетрадь.

– Так, вот и Петра на месте. Думаю, мы начнем!

Это сказала Сольвейг. Она стояла у доски, загоревшая, в длинном зеленом платье.

Петра – это я.

Петра значит «камень» или «скала».

– Все хорошо провели лето?

Сольвейг посмотрела на нас, и кто-то ответил «да», а Крис только моргал и ждал, когда она спросит про математику. У нас с ним все каникулы был «летний клуб» за колонной в «Быстропиве». На самом деле это заведение называлось «Бистро: пиво и бургеры», но все говорили просто «Быстропиво». И пока я читала целую стопку еженедельников, которые достались «Быстропиву» от соседнего парикмахерского салона, Крис решал задачи в учебнике математики для седьмого класса. Когда Крис занимался математикой, он был спокоен. Он сидел, одну руку приставив ко лбу, словно козырек от солнца, а другой писал ответы – почти всегда правильные.

– Я з-з-з-закончил, – сказал он в мой день рождения. Шел дождь, и Малин дала нам какао, хотя было лето.

Крис тяжело дышал – я знала это дыхание еще с детства.

– Ты решил весь учебник? – спросила я.

В глазах Криса сверкнули искорки и он кивнул.

Хорошо, что можно просто кивнуть в ответ, особенно если человек такой, как Крис. Слова у него словно застревали намертво в горле. Из-за того, что ему так трудно было вытащить из себя эти слова, они копились внутри и вырывались наружу, словно снежный ком, или хлопок двери, или брошенный в чью-то голову ластик. Поэтому Криса направили к ПП – педагогу-психологу. И теперь они думали, что он перестанет швыряться ластиком в людей.

– П-п-п-полудурки и п-п-поросята, – сказал Крис.

Я засмеялась.

Шел урок математики, Крис сидел, держа ладонь, как козырек, и ждал, когда можно будет поднять руку. Математика – единственный предмет, на котором Крис тянул руку вверх. Числа в его горле не застревали.

Я смотрела, как Сольвейг шевелит губами и машет руками у доски. Ямила что-то прошептала Кристине. Сандра смотрела на них. Коре по прозвищу Орган быстро делал пометки в черновике. Он тоже наверняка уже решил все задачи в учебнике. Дина-Комп сидела в наушниках и тыкалась в игру.

– Да, Крис? – сказала Сольвейг.

– Пятнадцать, – произнес Крис рядом.

– Совершенно верно, – откликнулась Сольвейг.

Я не слышала, на какой вопрос он отвечал, но все равно улыбнулась Крису. В такие моменты я им гордилась. Крис быстро заморгал.

Я тоже любила числа. Точнее, я любила четные числа. Четные числа создавали равновесие во вселенной. Неважно, складываешь ли ты два четных или два нечетных числа, – результат будет четным. Это превосходно. Одинокие нечетные числа мне не нравились – их нельзя поделить пополам, не повредив.

Это как стихи из еженедельника «Прекрасная жизнь». Примерно в середине или ближе к концу там печатали так называемый стиш недели. Мой любимый стиш нынешнего лета – вот этот:

Я не была уверена, что хорошо понимаю смысл стиша, но как же здорово, когда слова рифмуются! Стиш – словно два нечетных числа, которые становятся четным, если их сложить друг с другом.

Некто по имени Пит Хейн[2] – вот кто посылал туда эти стиши. Внизу было написано, что он математик, поэт и гражданин мира. Я спросила Малин, что значит «гражданин мира», и она сказала, что на свете бывают не только шведы или норвежцы или и то и другое, как я. Еще есть люди, перед которыми весь мир.

Перед Малин тоже должен был открыться весь мир. Она приехала в Норвегию, чтобы работать и путешествовать, а вместо этого появилась я. Все вещи Малин умещались в ящике в гостиной: атлас, шведский паспорт и книга, на обложке которой было по-шведски написано «Азия».

– Но как мы можем определить длину окружности земного шара? – спросила Сольвейг, стоя у доски. – Или вот этого круга?

Она нарисовала круг. У нее был красивый почерк. Я открыла желтую тетрадь с нелинованными листами и на первой странице написала «СТИШИ». Подумала про то, что сказала Малин, когда мы сидели за столиком на летней веранде и отмечали мой день рождения.

– Ты ведь тоже можешь писать стиши, – заметила она.

Желтая тетрадь была завернута в синюю шелковистую бумагу. Народу собралось немного, когда у тебя день рождения летом, все разъезжаются. Пришли Крис и Конрад, но Мелики не было. Ее родители считали, что «Быстропиво» – не подходящее для детей место.

– Ты можешь устроить праздник с одноклассниками и потóм, – сказала Малин, но я не была уверена, что хочу. Надо бы пригласить всю компанию с затона. Тура Мартина, Марион, Эйвинда и остальных, с кем мы играем там в футбол. Но никто из них, кроме Криса и Мелики, не учился в моем классе.

Ямила, Кристине и Сандра наверняка с удовольствием пришли бы на праздник, если бы там были Тур Мартин и компания. На каждой перемене они стояли и поглядывали в сторону старшей школы. Но обычно никто не обращает внимания на тех, кто просто стоит и глазеет. Когда они не пялились на старшеклассников, то хихикали и обсуждали других – например, Криса, который заикается, кидается вещами и надевает шорты в школу, хотя на дворе зима.

Я посмотрела на Криса. Он рисовал круги циркулем.

– Петра?

Сольвейг стояла у доски и смотрела прямо на меня.

– Да? – откликнулась я и посмотрела на нее в ответ.

– Ты с нами или где-то в другом месте?

Ямила захихикала. Кристине приподняла брови, медленно жуя жвачку.

Крис, спрятавшись за мной, показал на окружность в своей тетрадке по математике. Наверняка Сольвейг меня о чем-то спросила.

Я посмотрела на круг. И на то, что написано сбоку: 3,14 = π = пи.

– Пи? – произнесла я.

Сольвейг кивнула.

И тут она рассказала, в чем особенность числа пи: оно не заканчивается. 3,14 – и дальше бесконечная череда знаков после запятой. Они продолжаются и продолжаются, уходя в вечность.

У меня начало покалывать в руках, звуки поплыли все дальше и дальше. Я смотрела на Криса и никак не могла сфокусировать взгляд. Я представила себе цифры, которые не заканчиваются, и меня затошнило – все сильнее и сильнее. Показалось, что меня сейчас вырвет.

И это случилось. Шел мой первый день в седьмом классе, и меня стошнило прямо на парту.

В Америке есть ЦРУ, а у нас в Снеккерстаде есть ППУ – психолого-педагогические услуги. Они следят за тем, чтобы люди не воровали, не заикались или не шатались где ни попадя. Например, Тур Мартин из восьмого класса, с которым мы играем в футбол около затона, все время шатается где ни попадя. Поэтому его заставляли ходить к «пэпэушникам». Его мать ужасно ругалась на них и говорила, что в их семье шило в одном месте – обычное дело.

Сейчас она сидела на скамейке напротив кабинета ППУ в конце длинного коридора в ратуше. Я сидела рядом и думала: может, в нашей семье тошнота – обычное дело? Вдруг, например, Малин тоже как-то раз вырвало прямо посреди урока?

Дверь открылась, и вышел Тур Мартин. Я опустила взгляд и спрятала лицо под курткой.

– Можете взять эти свои диагнозы и спустить их в унитаз! – заявила его мать мужчине в дверях. Мужчина был очень высоким, со светлыми волосами средней длины и вытянутым носом.

– Петра? – он вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнула и поднялась. Мы зашли в его кабинет, белый и просторный. Повсюду лежали книги и документы. Я опустилась на деревянный стул с черным кожаным сиденьем.

– Меня зовут Стеффен, – представился он и начал листать какие-то свои бумаги. Я уставилась на картину за его спиной. Там были нарисованы длинный берег и красивое синее море.

Стеффен помахал рукой у меня перед лицом.

– Алло, ты тут?

– Ну да, тут, – отозвалась я. – Но понятия не имею почему.

Он посмотрел на меня и потянулся за блокнотом на столе.

– Иногда людям нужно немного помочь, – сказал он.

– Ну да.

– Кому-то больше, кому-то – меньше. Есть ли какие-то темы, серьезные или попроще, о которых ты хочешь поговорить?

Конечно, такие темы есть, но я не хотела говорить с ним. С незнакомым типом из ЦРУ Снеккерстада.

– Да вроде нет, – ответила я.

Стеффен откинулся назад на стуле. Стул заскрипел.

– Тебя сегодня отправили к медсестре, потому что тебя вырвало в классе. Можешь немного об этом рассказать?

Его голос был спокоен, слова звучали ровно.

– Тут не о чем особо говорить. Как я и сказала медсестре – меня затошнило при мысли о пи.

– Пи?

– Да, пи.

– Числе пи?

– Да.

– А что такого плохого в числе пи?

– Это на самом деле никакое не число. Оно несовершенное и незавершенное. Оно никогда не заканчивается.

Я смотрела на волны. У меня внутри тоже было море, оно волновалось и волновалось, и я чувствовала, что скоро меня снова вырвет.

– Хм-м-м, – произнес Стеффен. – Чтобы быть совершенным, число должно заканчиваться?

Мне это казалось очевидным, и я кивнула.

В кабинете все было таким белым. Свет бил мне в глаза.

– Скажи мне, – произнес Стеффен. – Чувствовала ли ты когда-нибудь, что просто должна что-то сделать? Бывает, что у тебя появляется мысль и ты не можешь делать ничего другого и все время возвращаешься к этой мысли?

Я взглянула на него. Закрыла глаза и подумала о вещах, которые я должна делать. Например, расставлять ботинки в ряд в коридоре. Или ломтики хлеба – я всегда должна съедать четное количество ломтиков хлеба. Или забить два, или четыре, или шесть голов на футболе. Если я делаю что-то четное число раз – все хорошо. Тогда все в равновесии.

– Да, – ответила я. – Может быть.

– Тогда я бы хотел об этом послушать, – заявил он. – Знай, что все, что ты скажешь тут, останется тут. Я не имею права это разглашать.

Я взглянула на его нос. И глаза. У него были добрые глаза.

– Выстраиваю ботинки в ряд в коридоре, – сказала я. – И они не должны касаться друг друга.

– Ага, – произнес Стеффен. – А что будет, если ты не станешь так делать?

– Думаю, случится какая-нибудь ерунда.

– Какая ерунда? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я. – Что-то нехорошее. Поэтому же я обычно делаю все четное число раз. Четное число лучше нечетного, потому что нечетное нельзя разделить пополам, не испортив. Или вот простые числа. Это вообще ужас. Простое число можно делить только на единицу или на само себя.

Стеффен посмотрел на меня, протяжно вздохнул и написал несколько слов в блокноте.

– Если я думаю о чем-то очень-очень сильно и слежу за тем, чтобы все было в равновесии, то все в порядке, – сказала я. – Тогда происходит хорошее.

Он выглядел обеспокоенным, и я почувствовала, что надо объяснить. Я наверняка рассказала слишком много.

– Почему это происходит? – спросила я. – Тут что-то не так?

– Нет, такое часто встречается, – ответил Стеффен и отложил ручку в сторону. – Мы это называем навязчивыми мыслями. Или магическим мышлением.

Магическое мышление. Я представила себе волшебника, который создает всякие вещи. Волшебник может подумать о чем-то – и оно воплотится.

– Магическое мышление? – спросила я и почесала голову.

– Да, – сказал он. – Это когда мы, люди, вытесняем свою неуверенность ритуалами, не зная, работают ли они. Например, ты каждый день выстраиваешь ботинки в коридоре в ряд.

– И чтобы они не касались друг друга, – добавила я.

– И чтобы они не касались друг друга. Это ритуал. Когда ты выполняешь этот ритуал или когда делаешь что-то четное количество раз, ты думаешь, что влияешь на реальность.

– Ясное дело.

Стеффен поднял бровь и снова что-то записал в блокноте. Потом взглянул на меня, вертя в пальцах ручку.

– Петра, есть еще что-то, чего ты боишься, кроме нечетных чисел?

Я посмотрела вниз на свои руки. Почему он задает так много вопросов?

– Вода, – ответила я и подняла взгляд. – Не люблю воду.

Я снова увидела волны над его головой. Вода текла во все стороны. Она коварна: если ты с головой уйдешь под воду, то очень скоро не сможешь дышать – а когда не можешь дышать, останавливается сердце.

– А в чем проблема с водой?

– Это допрос? – спросила я.

Он оторвал взгляд от блокнота и улыбнулся.

– Можно назвать это беседой.

– Ага.

– Чем занимаются твои родители?

– У меня только один из них.

– Хорошо. Чем занимается твой один родитель?

– Чем только не занимается.

Стеффен вопросительно поднял брови.

– Ладно, ее зовут Малин, она продает какао и пиво в «Быстропиве». И убирает со столов. И болтает с людьми. По-шведски.

– Твоя мама – шведка?

– Да.

Я сглотнула и посмотрела на картину с пляжем. Вот примерно в такое место она и собиралась.

Но вместо этого Малин обосновалась в Снеккерстаде, где нет никакого побережья, только маленькая речушка, а сам Снеккерстад такой крошечный, что можно за полминуты проехать весь центр на велике. Ратуша, пиццерия, заправка и «Треугольник». А еще – парикмахерская, торговый центр и «Быстропиво».

Малин стояла, склонившись над столом в кафе, и вытирала его тряпкой. Ее каштановые волосы волнами падали на плечи.

– Здорово, Петра! – сказал Конрад, когда я появилась в дверях. Он, как всегда, занял круглый столик в центре зала, а рядом сидел Крис с учебником математики.

– Я и сегодня заказал один яблочный морс! – произнес Конрад и расхохотался. Все его тело тряслось. Он был большим, особенно живот. И как он умещается на сиденье своего трейлера, когда не проводит время в «Быстропиве»?

– Хорошо тебе, – ответила я, улыбнувшись. Крис бросил на меня взгляд, который спрашивал: «Где ты пропадала?» Такие у Криса глаза – они очень многое могут сказать, потому что сам он заикается.

– Привет, старуха! – кивнула Малин, заметив меня. От нее пахло шампунем и духами. Значит, она только что из душа и недавно пришла на работу.

Крис поднялся, мы пошли к колонне, взяли какао и пили его за нашим летним клубным столиком. Малин сидела рядом, подперев рукой подбородок.

– Здорово было сегодня в школе?

– Все в порядке, – ответила я и отхлебнула какао.

Крис сделал то же самое.

Все это не очень приятно. Тебя рвет прямо на парту в первый день в седьмом классе. Тебя вызывают к педагогу-психологу – я совсем не тот человек, который ходит к психологу. Ладно еще Тур Мартин и Крис, у которых шило в одном месте или слишком много воды внутри. Я размышляла об этом: некоторые люди постоянно болтаются повсюду, потому что у них полно воды внутри. Обычный человек состоит из воды на семьдесят процентов, я это прочитала в «Прекрасной жизни». А в Крисе, думаю, воды – процентов восемьдесят.

– П-п-п-почему ты н-н-не с-сказала, что тебя вырвало? – спросил он, когда мы ехали на великах домой по освещенной дорожке.

– Потому что мне пришлось идти к педагогу-психологу, – ответила я.

Он посмотрел на меня.

– П-п-п-полудурки и п-п-порос…

– Да! Но никому не говори про это. Никому на свете!

– Х-х-хорошо.

Он быстро моргнул. Никто не моргает быстрее Криса. Я чувствовала, как ветер треплет мне волосы, как хорошо пахнет в лесу, и знала, что Крис никогда никому не расскажет.

Мы проехали по мосту мимо черничной поляны. Крис зигзагом катался между фонарями. Вечером они загорались и становились похожи на луны.

На перекрестке возле станции переработки мусора Крис свернул направо.

– Пока! – крикнул он.

– Пока, Крис! – ответила я и повернула, объезжая канализационный люк.

Я покатила к Мёллевейен, затормозила у стойки с почтовыми ящиками и открыла тот, на котором было написано «Петтерсон». Он оказался пуст, я проехала еще двадцать метров и свернула к предпоследнему дому.

На лестнице – боже мой! – сидела Мелика и ждала меня! Я совершенно забыла про записку. «Возьми открытки ко мне после школы» – написала я, но это было до того, как меня вырвало и мне пришлось идти к медсестре и к психологу. Мелика улыбалась, хотя я опоздала. На коленях у нее лежал футбольный мяч, в руке были открытки.

– Привет! – сказала я, спрыгивая с велосипеда.

– Привет, – ответила она и поднялась. – С тобой все в порядке?

Я поставила велик и достала ключ от дома из зеленого цветочного горшка. Малин всегда его туда кладет, когда уходит на работу после обеда.

– Ну да, – ответила я. – В полном. Медсестра сказала, что я наверняка что-то не то съела.

Я не могла рассказать Мелике про число пи. Так не пойдет. Не могла рассказать, что меня затошнило при мысли о вещи, которая не заканчивается, а просто продолжается и продолжается в вечность. И я не могла ничего сказать про Стеффена, хотя она – моя лучшая подруга.

Мелика улыбнулась. Глаза у нее были коричневые, словно шоколад.

– Хорошо. Только не заболей, в среду ведь снова футбол начнется!

Именно на футболе мы и подружились. Шла весна, нам было по десять лет, и наша команда занималась на улице на гравийном покрытии, потому что у нас еще не было крытого зала в «Треугольнике». Шел дождь, тренировка началась, и вдруг на боковой линии появилась Мелика – девочка с блестящими волосами в шортах не по размеру. Еще она все время поднимала плечи к ушам. Я забила гол, потом еще один, и Мелика каждый раз хлопала в ладоши. Ямила и Кристине странно смотрели на нее. Ямила сказала Линн, нашему тренеру, что беженку тоже надо взять в игру. И Мелика присоединилась к нам. Она все время улыбалась, но, когда ей передавали мяч и кричали «приняла?», по-прежнему стояла на месте и смотрела по сторонам.

– Она не понимает норвежского, – сказала Кристине. – Я серьезно.

Так Мелика очутилась на скамейке запасных. Линн считала, что говорить по-норвежски – это преимущество, но я с этим не согласна: мы с Крисом прекрасно всю жизнь не разговариваем. И когда мы играли внизу у затона против Эйвинда, Марион и Тура Мартина, никто ничего особо и не говорил.

После тренировки Мелика пошла вниз, к освещенной дорожке, а я догнала ее на велосипеде. Она все время улыбалась.

– You good football[3], – сказала она.

Мы пришли к Мёллевейен, я думала, что она или заблудилась, или хочет пойти ко мне в гости, – и тогда она показала на самый последний дом.

– I[4], – сказала она, и я поняла, что она там живет. Мы соседи.

Мелика тренировалась с нами у затона всю весну и все лето, а осенью одна девочка в нашей команде заболела ветрянкой – и тогда Мелика вышла на поле в матче со «Смедбергом» и забила два гола. А у «Смедберга» в команде только высокие и крепкие игроки. Кристине и Ямила были в полном шоке.

Я открыла дверь, и мы прошли в коридор. Мелика стянула ботинки и бросила их как попало – Малин делала точно так же. Когда она прошла в мою комнату, я поставила ее ботинки в ряд вместе с остальными. И они не касались друг друга.

Я вошла к себе, Мелика уже сидела на кровати под картой мира. После того как я летом прочитала про Пита Хейна и гражданина мира, карта переместилась из коридора в мою комнату. Мелика выложила открытки на кровать. Две открытки из двух разных мест от Явида – ее старшего брата.

– Brother, – говорила Мелика, пока не освоила норвежский. – Brother not here[5].

Постепенно она выучила немало слов и рассказала, что Явид отправился на поиски лучшего места для жизни еще до того, как они с матерью и отцом перебрались в Норвегию.

– Уехал, – сказала Мелика.

И никто не знает, где он сейчас.

Меня немного тошнило от этой мысли, потому что я всегда хотела, чтобы у меня был брат. Я и Малин – маленькая семья. У Мелики семья большая, но неполная.

Первая открытка пришла из Будапешта, из Венгрии. Там было написано:

Милая младшая сестренка! Мы мечтали об Англии, но сейчас ты в Норвегии. Мне об этом рассказал Рахим, вы вместе были в центре приема беженцев. Он сказал, что ты там играешь в футбол. В Снеккерстаде! Я надеюсь, эта открытка дойдет. А я приеду позже. Явид.

Мелика читала и переводила. У нее был мягкий голос.

– Значит, первая открытка из Венгрии, – сказала я и воткнула кнопку в Будапешт. – Потом он был там, – я показала на Вену в Австрии и воткнула еще одну кнопку.

Мелика прочитала открытку:

Милая младшая сестренка! Я скоро приеду туда, где ты. Я не забыл, что мы хотели найти новую страну вместе. Привет маме и папе от меня! Явид.

Мелика рассказала, что Явид помог ей выучить английский. Обычно они вместе зубрили слова, brother, и sister, и football[6]. Когда брат уехал, он оставил ей свой словарь. И подчеркнул важные выражения.

Кнопки на карте образовали линию, и эта линия куда-то вела. Я отрезала несколько шерстяных ниток и соединила ими кнопки.

– Это кусочек пути, – сказала я.

Мелика смотрела, не моргая, глаза ее были совершенно ясными.

– Если бы я только знала, где он, – проговорила она и взглянула на меня. – Я бы тут же отправилась туда и привезла его. Я бы взяла с собой взрослого и привезла Явида сюда.

Но у беженцев нет адреса. Мелика посмотрела вниз, на свои руки. Прижала ладони друг к другу. Мне нужно было сказать что-нибудь – ее шоколадные глаза стали похожи на какао.

– Я тоже наполовину переселенка, – произнесла я. – Моя мама бежала в Норвегию из Грумса.

Мелика оторвала взгляд от своих рук и улыбнулась, но по ее щеке катилась слеза.

– Грумс? – сказала она и смахнула ее.

– Да, Грумс! Это местечко в Швеции.

Мы засмеялись. Смех у Мелики был словно птичий щебет.

– Вот тут, – ответила я и показала небольшую отметку возле Карлстада в Швеции. Я поставила эту точку, потому что Грумс такой маленький, что его и не увидеть.

– Вот тут находится Грумс.

– В Грумсе была война? – спросила Мелика, и между ее бровей появилась морщинка.

– В некотором роде, – ответила я. – Там был невоенный конфликт. Малин говорит, что дом бабушки и дедушки – это минное поле.

– Почему ты не называешь ее мамой?

Я пожала плечами. Подумала о вязаных шапках, вязаных носках и вязаных шарфах, которые бабушка и дедушка присылают к каждому Рождеству.

А Мелика показала свое минное поле на карте. Совершенно настоящее минное поле среди совершенно настоящей войны.

Вечером я чистила зубы и мельком посмотрела на себя в зеркало. Расчесалась пять раз с левой стороны и пять раз – с правой.

Где брат Мелики? Ведь люди должны где-нибудь находиться. Я смотрела на свое отражение и думала, что у меня никогда не будет глаз цвета какао, потому что мои – синие.

И тут я решилась. Я должна применить свое магическое мышление, чтобы Явид оказался тут. Если ритуалы правда влияют на события, то я сделаю так, чтобы Явид приехал в Норвегию. Я буду сильно-сильно думать о нем – и ставить обувь в коридоре в ряд, и забивать четное количество голов на футболе, и обходить канализационные люки. Люки – к несчастью.

Ночная рубашка, тапки и желтая тетрадка – я пристроила ее в верхнем ящике прикроватной тумбочки, где у меня спрятано все секретное. Сверху на столике лежала стопка «Прекрасной жизни», которую из парикмахерской отдали в «Быстропиво», а оттуда – мне. Я раскрыла последний номер и прочитала стиш недели:

Над крышами домов на Мёллевейен по дуге поднималось солнце. Оно сверкало в волосах Малин, которая стояла на кухне в желтом халате и намазывала кусочки хлеба.

– Два для Петры и два для меня, – сказала она.

– И два с собой, – добавила я.

– Да-да, ну да, – ответила Малин. Мне нравилось это выражение, оно напоминало о Швеции, там все так говорили.

Я взяла по одному ломтику хлеба в каждую руку, и мир пришел в равновесие.

Мелика ждала возле почтовых ящиков и, увидев меня, вскочила на велик.

– Не было больше открыток? – спросила я, подойдя поближе.

Она покачала головой.

Мы покатили мимо колодца по тропинке к затону. На перекрестке возле станции переработки мусора стоял Крис, балансируя на велосипеде у фонарного столба. На нем были только шорты и футболка. Едва заметив нас, Крис выехал на дорогу, чтобы держаться впереди. Он всегда ездит на велосипеде стоя, никогда не садится. Сейчас он снова катил зигзагом между фонарями. Доехав до парковки, мы оставили велики. Я по дуге обошла люк.

Кристине и Ямила стояли под березой и смотрели в сторону старшей школы. Ресницы у них были накрашены, на губах лежал блеск. Подойдя ближе, мы увидели, что они стоят и таращатся на Тура Мартина и Эйвинда из компании с затона. Заметив Криса, Мелику и меня, Тур Мартин поднял руку.

Кристине резко обернулась к нам, ее светлые волосы взмыли вверх. У нее были узкие сердитые глаза.

Сольвейг сидела у доски и смотрела на меня. У нее были не такие глаза, как у Криса, но я все равно поняла, что они хотят мне что-то сказать. Она поднялась со стула, и я про себя закричала «НЕТ», но это не помогло – Сольвейг шла к нам. Она остановилась у моей парты и опустилась на корточки.

– С тобой все хорошо, Петра? – спросила она и положила свою руку поверх моей.

– Да-да, – ответила я, кивнув.

– Если тебя снова будет тошнить, просто скажи, и мы все уладим.

Я снова кивнула и убрала руку. Лучше бы Сольвейг ушла.

– Я просто что-то не то съела.

Сольвейг наклонила голову и чуть улыбнулась.

– Только скажи, если что, – повторила она.

Когда она поднялась, я быстро обвела взглядом класс. Сандра, Коре-Орган и Кристине уставились на меня. Норвежский, английский, большая перемена. Ямила дразнила Криса из-за того, что он в шортах, хотя на улице холодно. Матиас засмеялся. Крис кинул ему в лицо губку для доски.

Все было как обычно.

Лето уже прошло, но можно было по-прежнему играть в футбол внизу у затона. У Марион появился мяч-тренажер на веревке, и Эйвинд стоял и чеканил этим мячом. Я могу дочеканить до ста двух раз, я в этом вторая после Тура Мартина. Крис висел на футбольных воротах и кричал, пусть кто-нибудь попробует забить ему, пока он так висит. Мелика побежала вперед, ударила по мячу, но промахнулась мимо ворот.

– Жаль, – сказала я.

– Ну во-о-т, – отозвалась она.

– П-п-п-попробуй еще р-р-р-раз! – крикнул Крис.

И никто над ним не смеялся так, как смеялись девчонки в нашем классе. Я смотрела на реку, текущую мимо, и на затон, где мы с Крисом обычно купались. Это было до того, как я начала ненавидеть воду. До того зимнего дня, когда мы с ним провалились под лед на пути в школу.

Крис соскочил с перекладины, как гимнаст.

– Играем! – сказал Тур Мартин.

– Чур, я в команде с Петрой! – крикнула Мелика.

Это было лучшее место на свете. Крис в один миг перебегал с одного края поля на другой, и, если ему не удавалось завладеть мячом, он старался завладеть чьей-нибудь ногой. Сейчас это была нога Тура Мартина, но он не рассердился, а только поймал Криса за футболку и направил мяч в центр, ко мне.

Оба тяжело дышали.

Мелика больше бегала без мяча, но случались моменты, когда она играла не хуже Смедберга[7]. И тогда повсюду звучал ее смех – думаю, его было слышно даже у школы.

Стеффен смотрел на меня, подняв бровь.

– Ты должна снять куртку, Петра, – сказал он.

Я стянула куртку с плеч, и она собралась вокруг живота, словно надувной круг.

– Я решил бросить тебе вызов, – произнес Стеффен.

– Ага.

Он взял лист бумаги и протянул мне. Я взглянула на лист. На нем было написано 3,14 – а дальше много знаков после запятой. Слова застряли у меня в горле. Я сглотнула и посмотрела на Стеффена.

– Что это?

– Число пи, – ответил он.

– Это-то я вижу, но почему ты написал пи на листе? Это не полное число.

– Полное число не уместится на листе, – произнес Стеффен. – Вот так – в самый раз.

– Оно несовершенно.

– Много есть несовершенного, но хорошего, – сказал он.

Я ничего не ответила.

– Вызов в том, что ты выучишь первые двадцать знаков после запятой.

Я посмотрела на Стеффена. Нужно, чтобы я поближе познакомилась с несовершенством, сказал он. Человек должен встретиться со своими страхами.

– Подумай про все совершенное, что исходит из несовершенного, – добавил Стефен. – Круги, например. И футбольные мячи!

Он нарисовал на обратной стороне листа футбольный мяч и показал, как с помощью числа пи высчитать длину окружности.

– Футбольного мяча просто-напросто не было бы без числа пи, – заметил Стеффен.

Я взяла рисунок, посмотрела на него и подумала, что луна такая же круглая. Когда она полная. Мне нравится луна.

Но высчитывать длину ее окружности? Не понимаю этого. Главное – играть с футбольным мячом и поглядывать на луну.

– Здорово, Петра! – сказал Конрад, когда я вошла в «Быстропиво». Он угостил Криса настоящим яблочным морсом, и они играли в карты за столом посреди зала.

Я сразу пошла к стойке, чтобы посмотреть, не пришли ли какие-нибудь новые журналы. Как я и надеялась, там лежала свежая и блестящая «Прекрасная жизнь» с запахом парикмахерской.

Я села сбоку от Криса и Конрада. Раскрыла «Прекрасную жизнь» ближе к концу и прокашлялась.

– Хотите услышать стиш недели?

И я прочла серьезным «стихоголосом»:

Конрад и Крис чокнулись.

– Согласен на все сто! – сказал Конрад.

Крис кивнул и взял у меня журнал.

Я вопросительно посмотрела на него. Он правда хочет читать?

– В-в-в-вызов от п-п-полудурков и п-п-поросят, – произнес он. – Одно п-п-предложение каждый день.

И Крис тоже прочитал стиш. Сначала про себя, потом вслух.

– Т-т-т-от, кто много п-п-предвкушает, к-к-каждый день свой ук-к-крашает.

Я захлопала. Конрад поднял бокал.

Тогда я достала листок, который получила от Стеффена, и прошептала Крису, что мне тоже бросили вызов. Он посмотрел на число пи, перевернул лист и изучил рисунок Стеффена. Потом достал из рюкзака ручку и написал большими буквами:

Сбоку Крис приписал формулы:

– М-м-мы это п-п-проходили после того, как тебя в-в-вырвало.

Он сказал это чуть громче, чем надо бы. Конрад посмотрел на нас и отхлебнул глоток пива. Теперь он узнал, что меня вырвало на уроке. И, может, он догадался, что я тоже хожу на ППУ?

Я склонилась к нему.

– Малин ничего не знает, – шепнула я и посмотрела ему в глаза.

Он поднес руку к лицу и изобразил, что застегивает рот на молнию.

Шла футбольная тренировка, мы с Меликой натягивали форму в раздевалке. В «Треугольнике» разместилось все, кроме магазинов: библиотека, кафе-клуб, бассейн, кино, спортивный зал. У Мелики была новая защита ног и новые белые кроссовки.

– Хорошо, что ты не заболела, – сказала она, завязывая шнурки. – Нам нужен форвард.

Я улыбнулась ей. Пошла в туалет, набрала воды в бутылку. Увидела себя в зеркале. На футболе мне всегда приходят в голову магические мысли. Если я сделаю четыре глотка из крана, значит, забью четное количество голов.

Потом я два раза дернула ручку шкафчика в раздевалке – хотела убедиться, что он заперт, а потом мы побежали в зал. Линн свистнула, сунув пальцы в рот. Команда девочек Снеккерстада выстроилась у шведской стенки.

Мы рассчитались на первый-второй. Я никогда не встаю с краю, потому что тогда стану первой. Линн поделила нас на команды, и я получила желтую жилетку. Мелика всегда выглядела немного неуверенно, если мы оказывались в разных командах.

В футбольной команде одиннадцать человек, но в этом нет ничего такого. Хорошо, что один из них – вратарь, и если две команды играют друг с другом, то вратарей двое. Нечетное число плюс нечетное число – получается четное число.

Тренировка была в крытом зале, мы играли пять на пять. Я забила гол, потом два, потом три, и каждый раз Мелика поднимала руки, словно аплодируя, хотя она была в другой команде. Я думала, что не могу забить только три гола, а тренировка подходила к концу, и я не передавала никому мяч, просто вела его сама и бежала мимо всех, на ком не было жилеток.

Вдруг я почувствовала прессинг, обернулась и увидела Кристине. Она стала второй при расчете, на ней был желтый жилет, и я не поняла, почему она пытается отобрать у меня мяч. Я оттолкнула ее плечом, но она не остановилась, посмотрела на меня узкими глазами-черточками и улыбнулась ненастоящей улыбкой.

– Эй, – крикнула Линн. – Вы в одной команде!

Тогда Кристине оставила меня в покое, а я провела мяч мимо остальных и направила его в ворота.

После тренировки мы с Меликой катили по освещенной дорожке. Я передразнивала Криса, ехала стоя и выписывала зигзаги между фонарями. Мелика смеялась, заливаясь птичьим щебетом. У почтовых ящиков я затормозила и, поставив ногу на опору, открыла ящик с надписью Петтерсон.

Внутри лежало письмо, на конверте был почерк Стеффена. Малин Петтерсон, Мёллевейен 4. В верхнем правом углу стоял герб коммуны Снеккерстада, зеленый щит с желтым молотом наверху.

Почерк Стеффена. И имя Малин.

По моему телу прошла дрожь.

– Что это? – спросила Мелика.

– Ничего такого, – ответила я и убрала письмо в карман куртки.

Мы проехали еще двадцать метров и простились. Я нашарила ключ в зеленом горшке.

Войдя в свою комнату, я спрятала письмо в ящике ночного столика, вместе с желтой тетрадью и листком Стеффена с числом пи.

Я лежала на кровати и таращилась в потолок. Над крышей было небо, а над небом – бесконечность. От этой мысли меня затошнило.

Потом я думала про Кристине, которая пыталась на тренировке отобрать у меня мяч, хотя мы были в одной команде. Нет, мы не в одной команде.

В моей голове раздался голос Стеффена.

– Нужно встретиться со своим страхом, Петра, – произнес он.

Первые двадцать знаков после запятой в числе пи. Я достала из ящика листок и два раза проговорила про себя пять первых знаков после запятой. Один, четыре, один, пять, девять. Один, четыре, один, пять, девять. Два раза по пять – это десять. Сердце колотилось.

Я перевернула листок. Улыбнулась буквам Криса. Он пишет только большими буквами, словно выкрикивает то, что написал.

Я посмотрела на карту и на шерстяную нитку между двумя отметками. Был ли Пит Хейн таким, как Явид? Беженец – это то же самое, что гражданин мира?

Я вытащила из ящика желтую тетрадь, следя за тем, чтобы письмо с гербом коммуны не выпало наружу. На первой странице было написано только СТИШИ. Это был заголовок. Я открыла следующую страницу, подумала про агентов ЦРУ и вывела:

Хлопнула дверь, и я убрала желтую тетрадь и листок с числом пи в тумбочку. Было слышно, как Малин снимает обувь.

– Привет, старуха! – крикнула она.

– Привет! – отозвалась я и как раз успела захлопнуть ящик до того, как Малин просунула голову в дверь.

– Какие-нибудь письма сегодня были? – спросила она.

– Не-а.

Может, Стеффен и был готов нарушить обязательство молчания, но я этого не хотела.

Малин прошла в гостиную. Я видела перед собой бесконечность. Когда человек не может уснуть, он считает овец. Я закрыла глаза и представила, что у цифр после запятой есть овечий мех.

Мелика ждала меня у почтовых ящиков. Было солнечно и по-осеннему ветрено.

– Пришла открытка? – спросила я, проезжая мимо.

– Неа, – ответила она и вскочила на велик.

Мы покатили к перекрестку у мусороперерабатывающей станции. Крису уже надоело нас ждать, так что я могла посекретничать с Меликой.

– Мелика, – начала я. – Есть такой человек, его зовут Пит Хейн. Он посылает в «Прекрасную жизнь» штуки, которые называются стиши. Они всегда очень оригинальные.

– Стиши?

– Да. Это такие маленькие стихи с рифмой.

– А.

– Да. Но они необычные. И под ними написано, что Пит Хейн – гражданин мира.

– Гражданин мира?

– Да. Я не совсем понимаю, что это значит, но если человек – гражданин мира, может, он знает, как найти людей, которые исчезли с карты?

В четверг после школы я зашла в библиотеку. Дама за стойкой смотрела на меня странно. У нее были большие черные очки и рыжие волосы до середины шеи.

– Пит Хейн? – спросила она. – Тебе нужна какая-то конкретная книга?

– Да, – ответила я. – Стиши.

Она снова долго смотрела на меня, потом кивнула и показала на одну из полок.

– Стиши, да, – сказала она, когда мы подошли в полке. – Вот они. Ты знаешь, что Пит Хейн печатал свои стиши под псевдонимом?

– Что? – спросила я.

– Псевдоним. Вымышленное имя, если по-другому.

«Вымышленное имя» – подумала я. Это же гениально. Как у агентов ЦРУ.

– И какое у него вымышленное имя?

– Кумбел Кумбелл!

Она улыбнулась и протянула мне книгу. Я взяла, и мы пошли к стойке. Мне надо было назвать свое полное имя, чтобы получить книгу.

– Петра Петтерсон, – сказала я.

Но про себя подумала: «Петра Пи».

– Видишь, Петра? Разве в числе пи есть что-то опасное?

Над головой Стеффена плескались волны. Картина с морским берегом висела чуть криво, и мне хотелось ее поправить.

Стеффен мне улыбался. Я подумала, что он ничего так, хоть и пытался нарушить обязательство молчания. Я перечислила ему знаки после запятой. Выучила уже десять. Хорошо, что я их учу четным количеством.

– Раз с числом пи все идет хорошо, я брошу тебе еще один вызов, – сказал он.

– Ага.

– Вот он: ты как-нибудь пойдешь в бассейн. Попробуй себя в воде!

– Ты сумасшедший, – отозвалась я и сглотнула. Все мое тело напряглось.

– Тут начал работать новый плавательный клуб, знаешь?

– Я не пойду в бассейн, – ответила я.

И подумала про последний раз, когда я была в воде, если не считать душа. Про лед, который раскололся на кусочки, когда Крис прыгнул на него и моя голова исчезла внизу. Только одной рукой я держалась за краешек льда, и меня поглотила вода, и было так холодно, что я чуть не потеряла сознание. Дышать было невозможно.

Стеффен изучающе смотрел на меня.

– Ты страдаешь от магических мыслей, Петра, – сказал он. – И боишься воды. Если мы будем с этим что-то делать, ты должна бросить вызов самой себе. Я помогу тебе, я обещаю.

Я моргнула. Я не думала, что страдаю. Я думала, что это здорово – иметь магические мысли. А вот вода – вещь беспорядочная, не понимаю, зачем люди должны проводить в ней так много времени.

Позвонили пять раз подряд, и я побежала к двери. В окно сбоку было видно, что Мелика подпрыгивает. Увидев меня, она подняла открытку и держала ее перед лицом так, что выглядывали только глаза.

Я открыла дверь, и Мелика заскочила внутрь.

– Петра! – сказала она. – Открытка!

Она стянула ботинки, я поставила их в ряд, и мы побежали в комнату.

– Читай! – начала я, когда мы уселись под картой. – Сразу по-норвежски!

Мелика стала читать, а я закрыла глаза. На открытке было написано:

Милая младшая сестренка! Я подбираюсь все ближе. Сейчас я в городе, который называется Кале, во Франции. В один из дней я переплыву Ла-Манш! Привет маме и папе от меня. Твой брат.

Твой брат. Я подумала, каково это – иметь брата. Посмотрела на Мелику, а она – на меня. Она засмеялась своим заразительным, похожим на птичий щебет смехом. Мы взглянули на карту. Ла-Манш находился между Францией и Великобританией. Он был похож на реку, которая тоньше всего между Кале и местом под названием Дувр.

Я сглотнула. Поставила одну отметку около Кале, и еще одну – около Дувра, и протянула между ними шерстяную нить.

– Он все ближе, – сказала Мелика и улыбнулась.

– Да.

– Добираться через Англию – это в объезд, но он приближается.

– Да.

Небо и море. Теперь я должна использовать свои магические мысли в полную силу, ведь Ла-Манш довольно широкий.

Полсантиметра на карте – это много километров на самом деле.

Пять раз с левой стороны и пять – с правой. Но этого равновесия не хватит, чтобы Явид переплыл Ла-Манш. Один, пять, девять, два, шесть, пять, три, пять, восемь, девять, семь, девять, три, два, три, восемь, четыре, шесть, два, шесть. Холодная беспорядочная вода.

– Кто-нибудь знает, из-за чего бывают приливы и отливы?

Это спросила Сольвейг. Шел урок природоведения, и она с мелом в руке стояла у доски в своем зеленом платье.

Сандра подняла руку.

– Да, Сандра?

– Ветер?

– Нет, – ответила Сольвейг. – Другие предположения?

Никто ничего не говорил. Странно, что море может быть сначала большим, а потом маленьким, словно кто-то выдернул пробку в ванной.

– Это Луна, – произнесла она. – Луна управляет приливами.

Я подумала про число пи и окружность Луны, когда она полная. И Сольвейг объяснила, что нечто под названием «сила гравитации» тянет воду в море к Луне, так что вода собирается на одной стороне земли. Она нарисовала на доске земной шар и Луну. Интересно, что станет с числом пи, если Земля больше не будет круглой?

Крис сидел, приставив ладонь ко лбу, как козырек от солнца. Он начал высчитывать окружность Земли из тетради по природоведению.

– Первым, кто понял, что приливы связаны с Луной, был ученый Пифей, – сказала Сольвейг. – Он жил за четыреста лет до нашей эры и собирался добраться из Массалии на Средиземном море до пролива Ла-Манш, вот сюда, – она показала на карте.

Ямила зевнула, а Мелика оторвала взгляд от своей книжки. Я видела только ее затылок, но понимала, что она не сводит глаз с доски. Как и я, она думала о Явиде и о шерстяной нити, пересекающей Ла-Манш.

– В Ла-Манше одни из самых мощных в мире приливов и отливов, – сказала Сольвейг. – Поэтому там случаются сильнейшие штормы.

Меня затошнило. Мелика вскочила так резко, что ее стул упал. Она выбежала из класса, захлопнув дверь. Я тоже поднялась и выскочила. Коридор, тамбур, туалет для девочек. Я подергала все двери в туалете, но там никого не было.

Где она? Куда мог броситься человек, у которого слезы хлынули, словно прилив?

В ратушу я зашла через служебный вход, чтобы никто меня не видел и не любопытствовал. Стеффен открыл дверь, улыбнулся и показал мне рукой, чтобы я садилась.

– Да, да, Петра. Как дела?

– Хорошо, – ответила я. – Но меня кое-что интересует. Как вы находите людей, у которых нет адреса?

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Люди, которых вы вызываете сюда. Они дол-жны жить в каком-то месте?

Он почесал подбородок.

– Хм. Нам нужно знать, где люди находятся, чтобы позвать их на психолого-педагогические услуги, да. А что?

– Просто интересно, – сказала я.

И подумала, что у меня тоже есть обязательство молчания – перед Меликой. Стеффену не нужно знать все. К тому же он считает, что я перестану магически мыслить, – но я не сделаю этого, пока Явид не переберется через Ла-Манш.

– Ты подумала о моем последнем вызове? – спросил Стеффен.

– Да, – ответила я. – Но это неактуально.

Мелика с велосипедом стояла у почтовых ящиков и поглядывала вниз на горку. Когда я к ней подъехала, она не вскочила на сиденье, как обычно, а просто покатила велик сбоку. Я спрыгнула на землю и пошла рядом.

– Мелика, – спросила я. – Все хорошо?

Она не ответила, только смотрела прямо перед собой.

Вдруг Мелика остановилась и взглянула на меня.

– Он не справится, – произнесла она. – В Ла-Манше слишком сильное течение.

– Да ну, Мелика, конечно, он сможет это сделать! – откликнулась я.

Она посмотрела на меня.

– Он не справится, – сказала Мелика еще раз.

Он сможет это сделать. Я расчесывала волосы по пять раз с каждой стороны и выстраивала обувь в ряд, и ботинки не касались друг друга. Сколько это – вокруг света? Увеличивается ли это расстояние, когда Вселенная расширяется? А когда Луна притягивает море к себе и устраивает течение в Ла-Манше?

Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Это гравитация. Гравитация делает так, что мы стоим ногами на земле, а не становимся легкими, как на Луне или в воде.

Я увидела, что наверху в стопке лежит свежая «Прекрасная жизнь», и раскрыла ее ближе к концу. Стиш недели был такой:

И тут у меня кольнуло сердце. Трачу ли я зря время? Должна ли я принять вызов Стеффена? Явид решился переплыть Ла-Манш.

Я ведь могу отправиться в бассейн просто посмотреть, как говорит Стеффен, правда?

В бассейне пахло хлоркой. Жужжали голоса. Я сняла ботинки и босиком поднялась на трибуну. Сердце билось, словно я пробежала все футбольное поле. Снизу, из воды, доносились крики. Один папаша то поднимал, то опускал младенца.

Человек должен встречаться со своим страхом постепенно. Я слышала внутри голос Стеффена, который говорил, что я могу просто посмотреть на воду. Начать мало-помалу. Не знаю, что конкретно Стеффен имел в виду, но я согласна попробовать. Я легла на скамью и стала смотреть в потолок. Там были толстые коричневые деревянные планки и стеклянное окно, скошенное к длинной стороне. Мэр очень гордилась, когда открывала «Треугольник».

– Подумайте – в Снеккерстаде появился свой дом культуры! – сказала она. А я стояла на площади и думала о футболе, о том, что мы наконец получили хороший крытый зал для тренировок.

И пока я так лежала и слушала звуки бассейна, я могла помечтать. Мне хотелось быть совсем в другом месте. Я мечтала, что я жду дедушку возле бумажной фабрики в Грумсе, что Малин и бабушка приходят за нами, а на улице солнечно, и никто не ругается, и мы идем в центр есть шоколадный торт.

Я унеслась в мечтах далеко отсюда. И вдруг увидела одного мальчика в черных шортах и синих плавательных очках. У него были сильные руки.

Это был не сон. Мальчик на самом деле стоял и осматривал бассейн. Я поднялась. Мир покачнулся. Мальчик сел на бортик и заговорил с кем-то внизу, в воде. Они засмеялись.

Он надел очки, плюхнулся в воду и поплыл.

Его руки в воде были словно пропеллер.

– Почему п-п-пропеллер? – спросил Крис.

– Он плавал очень быстро! – ответила я.

– Л-л-л-ладно, – сказал Крис.

Мелика промолчала. Она стала сама на себя не похожа с тех пор, как Сольвейг рассказала о приливах и отливах. Я бы хотела, чтобы у меня были глаза, как у Криса, которые могли сказать: «Мелика, все будет хорошо».

Мы оставили велики на парковке, я полумесяцем обошла канализационный люк. В классе царил хаос, кто-то писал на доске, а девочки склонились над партой Ямилы. Мы сели на свои места. Кристине пришла следом, держа перед собой в руках анкету для друзей.

– Будешь заполнять, Крис?

– Х-х-х-хорошо, – ответил он.

Крис пишет только большими буквами. Словно кричит на бумаге.

Наверное, под этом прочерком подразумевалась я. Но Крис так написал, чтобы Кристине и остальные не дразнили меня за то, что я с ним дружу.

Кристине сидела на первой парте у доски, и многие девочки стояли кольцом вокруг нее.

– Вы знаете, что в восьмом классе новый парень? – произнесла она.

– Нет, – ответила Сандра. – Расскажи!

Кристине сложила ладони вместе и прочистила горло:

– Он переехал на нашу улицу. Папа вчера разговаривал с его отцом через забор. Они жили в Испании, Англии и вообще повсюду. Этот парень очень круто плавает.

– Как его зовут? – спросила Ямила.

– Томас.

Томас. Красивое имя. Я больше не слышала, о чем они говорили, потому что в моей голове сложились два и два, и я поняла, что Томас – это мальчик-пропеллер. В нем было что-то особенное. Я почувствовала его взгляд еще до того, как узнала, что он существует.

Когда Крис закончил писать, он прошел вперед к стайке девочек и вернул тетрадь, потом развернулся и направился обратно к последнему ряду, где мы сидели. Кристине открыла анкету в том месте, где писал Крис, и показала что-то остальным. Они захихикали.

– Кого ты имел в виду под этим прочерком, Крис? – крикнула Ямила.

Все засмеялись.

Глаза Криса потемнели. Он замер перед нашим рядом и уставился в стену за моей спиной.

– Забей на них, Крис, – сказала я.

Но Крис ни на что не забивал – он швырялся ластиком, хлопал дверьми и дергал за хвостики. Он рванул к девочкам, но я побежала следом и крепко схватила его за футболку.

Крис остановился.

Девочки смотрели на нас.

– Он имел в виду меня, – сказала я. – Дайте анкету, я впишу.

Я протянула руку, Кристине дала мне анкету, и я открыла нужное место.

Прочерк стал средней черточкой в букве Е.

ПЕТРА.

Мы с Крисом забрали велосипеды и помчались мимо школы к «Быстропиву». Я резко затормозила у двери бассейна.

– Подожди немного, Крис! – сказала я. Он оперся ногой о стену, а я открыла дверь бассейна. От запаха хлорки я стала совсем странной. Парень за стойкой посмотрел на меня.

– Я только хотела узнать, когда тренировка у нового плавательного клуба.

Парень листал какие-то бумаги.

– Посмотрим, – сказал он. У людей, которые сидят в таких окошках, всегда особенный голос. – Понедельник, среда и пятница, в пять часов.

Он протянул мне расписание.

– Если ты хочешь записаться, нужно заполнить бланк.

– Нет, нет, ты что, с ума сошел, – ответила я.

Он поднял одну бровь.

– Я играю в футбол, понимаешь? Но ведь можно просто посмотреть? Немного расширить кругозор?

– Ясное дело, – сказал он. – Все, у кого сезонные карты, бесплатно ходят на все занятия в «Треугольнике».

Я улыбнулась и выбежала наружу, и глаза Криса не знали, что сказать.

Он считал!

Была среда, он сидел на дне бассейна и считал секунды. Я на трибуне считала удары сердца – семь-восемь-девять-десять, – смотрела на часы и думала: если он не вынырнет, когда секундная стрелка сделает полный круг, я позову охрану.

Мое сердце сильно колотилось. Сердце может остановиться, когда человек под водой.

Но мальчик-пропеллер вынырнул. Его гладкие мокрые волосы были отброшены назад. Когда он увидел, что я на него смотрю, он улыбнулся.

Я снова быстро опустилась на спину. Повторяла про себя десять знаков после запятой и медленно дышала. Тут в бассейне свистнули – кто-то засунул пальцы в рот, как Линн на футболе. Я поднялась и увидела, что все четверо из плавательного клуба Снеккерстада стоят в воде и смотрят на меня.

– Хочешь с нами? – спросил тот, с руками-пропеллерами.

Голос у него был мягкий и немного низковатый.

У меня случилась та же проблема, что и у Криса. Слова собрались внутри меня, и я не могла выпустить их наружу. Я хотела закричать «нет, нет, я только расслабляюсь тут немного и расширяю кругозор», но вместо этого вся одеревенела и смогла только покачать головой.

Мне надо было отсюда уйти. Скоро они начали бы смеяться. Я быстро улыбнулась, взяла куртку и потихоньку побежала к двери с ботинками в руке. Когда в бассейне кто-то смеется – из-за эха получается очень громко.

В холле я села на стул. Я дышала и дышала, мое сердце стучало, как автомат. Не знаю, долго ли я так просидела, но когда снова подняла взгляд, заметила, что парень за стойкой наблюдает за мной.

Внутри в бассейне было тепло, а снаружи ждала осень. Зеленая вязаная шапка из Грумса чуть не слетела у меня с головы, когда я мчалась на велосипеде вниз к освещенной дорожке. Я изо всех сил давила на педали, мне надо было домой, хотелось лечь на спину в кровать и закрыть глаза.

– Эй, там, привет! – крикнул кто-то сзади.

Тот самый голос. Я обернулась и увидела мальчика-пропеллера. Он бежал за мной, на нем была коричневая куртка с капюшоном, за спиной – черная сумка.

Небо и море. Я спрыгнула с велика и остановилась под фонарем.

– Привет, – снова произнес он, держа руку у сердца и тяжело дыша.

– Привет, – ответила я.

– Томас, – сказал он и поднял руку ко лбу. И улыбнулся.

– Петра, – я смотрела на свои ботинки.

Вокруг – только лес и тишина. Мальчик, казалось, не собирался ничего больше говорить. Секунды шли, но тут он показал на лес, и мы двинулись туда.

Под нашими ботинками шуршали листья. У него были красные уши, а высохшие волосы оказались не такими гладкими, они были каштановыми и довольно курчавыми.

– Ты очень любишь плавание? – спросил он.

Я сглотнула.

– Да. Я очень увлекаюсь плаванием. Это интересный спорт.

– Но сама не занимаешься?

– Нет. Я играю в футбол.

– Понятно. Немного похоже. Используешь свое тело.

– Да, – сказала я.

Но про себя подумала, что ничего общего нет. Одно происходит в обычном мире, другое – в водном, и в футболе десять человек на поле, а в плавании – только один.

– Я не хотел тебя там напугать, – сказал он. – Я просто подумал, может, ты хочешь присоединиться, раз сидишь так долго и смотришь. Нам нужно больше народу в клубе.

Я снова сглотнула и услышала внутри голос Стефена. «Скажи „да“! Скажи, что ты хочешь быть в клубе!»

– Ты тут новенький? – спросила я вместо этого. Я смотрела на его коричневую куртку с капюшоном и думала, что она слишком тонкая для осени.

– Да, – ответил мальчик-пропеллер. – Мы с отцом приехали сюда летом.

– Вас только двое в семье?

– Да.

Я опустила взгляд. У меня были зеленые ботинки, у него – синие, и под ними потрескивали замерзшие веточки. Никто ничего не говорил. Когда мы прошли черничную поляну, я повернулась к нему и увидела, что он улыбается. Я быстро отвернулась.

– Сколько тебе лет? – спросил он. Краем глаза я заметила, что он все время на меня смотрит.

– Двенадцать, – откликнулась я.

– Хорошо. Мне тринадцать, – сказал он.

По моей спине пробежал холодок. Он – нечетное число. И, что еще хуже: простое число. И совсем плохо, что он – несчастливое число. Несчастливое число, которое занимается спортом простого числа.

Томас шел рядом, и от него пахло хлоркой и мылом. Моя рука лежала на руле, а его рука-пропеллер время от времени задевала мою дутую куртку. Я часто моргала. Когда фонари закончились, я показала на башню мусороперерабатывающей станции и сказала, что мне туда.

– А мне туда, – ответил он и показал на Ватеросен. Он не переставал улыбаться.

Я подняла руку, вскочила на велик и поспешила домой.

Один, четыре, один, пять, девять, два, шесть, пять, три, боже мой. Кто-то рассыпал внутри меня пакет порошка-шипучки. Я лежала на кровати под картой и плыла. Думала о кудряшках и улыбке и о том, как, о небо, у кого-то может быть такой твердый и открытый взгляд? Так догонять меня бегом? Никто прежде так не делал.

Он считал. Как и я. И его взгляд был как лазер: я думала, что, может, он видит море внутри меня и все остальное.

И у него тоже только один из родителей.

Мой один родитель зашел в квартиру и снимал ботинки. Слишком поздно, я должна бы спать, но Малин наверняка уже увидела с дороги свет в моей комнате.

– Привет, старуха, – сказала она из коридора. Я услышала, что она кинула свою куртку на скамью.

– Привет-привет, – ответила я с кровати.

Она просунула голову в комнату и посмотрела на меня.

– У тебя был хороший день?

– Да.

– Была на тренировке?

– Да.

– Что-то еще?

– Нет.

– Точно?

– Точно!

Малин закрыла дверь и ушла в гостиную. Я прокралась в коридор, чтобы поставить обувь в ряд. Потом я достала из ящика желтую тетрадь и написала:

Я спрятала желтую тетрадь в ящик тумбочки и закрыла глаза. Числа после запятой с овечьим мехом прыгали через забор. Между чисел в меху я видела руки мальчика-пропеллера. Вода разбрызгивалась вокруг него, и белые быстрые капли были почти как звезды.

– Хорошо, Петра! – сказал Стеффен и поднял оба больших пальца. – Сейчас ты очень продвинулась на пути!

Я считала, что, может, он немного преувеличивает: я ведь только глянула на воду и на одного парня в воде, я не зашла туда сама. Но Стеффен был впечатлен. Он говорил быстрее, чем обычно, и смотрел мне в глаза.

– Знаешь что? – сказал он. – Сейчас ты уже вдохнула воды.

– Что? – спросила я.

– Да. Ты ведь знаешь, что пар в бассейне – это вода, которая поменяла форму?

Я моргнула и почти ощутила запах хлорки, подумав об этом. Стеффен написал на листке O₂ и сказал, что так обозначается воздух. Я подумала: хорошо, что нам для дыхания нужны круг и четное число.

Потом он написал H₂O. И сказал, что так обозначается вода.

Я улыбнулась. Стеффен тоже. И я подумала, что для мальчика-пропеллера H₂O – это как O₂. Вот такой он: считает под водой и, похоже, ничего не боится.

В пятницу я стояла в раздевалке в черном купальнике и смотрела на себя в зеркало. Я соединила средние и большие пальцы и посмотрела на себя сквозь получившийся круг – такой волшебный трюк.

Я смогу это сделать.

Мальчик-пропеллер уже уходил с тренировки, когда я вошла в бассейн. Увидев меня, он остановился посреди лестницы и снова медленно полез в воду. Я стояла у короткого бортика и думала про Явида и течения в Ла-Манше. Здесь, во всяком случае, нет течения. Томас махнул одной своей рукой-пропеллером, а другую поднес ко рту и свистнул. Я села на бортик и опустила ноги в воду.

– Давай, Петра! – сказал он.

Тут мне в голову вдруг пришла магическая мысль – и я прыгнула в воду.

Когда порошок-шипучка смешался с водой, в моем теле все забурлило. Мое сердце не остановилось, оно колотилось быстро и ровно, и когда я вынырнула и вдохнула, я увидела улыбку Томаса.

Тренировка клуба закончилась, но Томас остался позаниматься со мной. Я лежала на воде, а он держал меня под животом и поворачивал. Неужели это происходило со мной?

Мы шли под фонарями и ничего не говорили. У него были красные уши. Зеленые и синие ботинки ступали в такт. Когда я на него смотрела, он улыбался.

– Что значит «Томас»? – спросила я.

Он взглянул вверх на небо – так делают люди, когда размышляют.

– Я думаю, это значит «близнец», – ответил он. – А что значит «Петра»?

– «Камень», – сказала я. – Или «скала». Это пришло с Ближнего Востока.

Он посмотрел на меня.

– Ты много путешествовала?

Я покачала головой.

– Только в Швецию.

И тогда он сказал, что жил во многих странах, потому что его отец – дипломат. Я не знала, кто это такой – звучало, как человек, который делает дипломы, но я не сказала этого вслух. Мы дошли до последнего фонаря и остановились. Было здорово, что фонарный свет падал на его лицо. Четыре секунды мы смотрели друг на друга.

– Пока, – сказал он и поднял руку ко лбу.

– Пока, – ответила я и побежала вниз к Мёллевейен. И чувствовала себя не камнем, а совсем наоборот.

Все изменилось. В коридоре стояла Малин, хотя я думала, что она должна быть на работе.

– Мелика звонила три раза, – сказала она.

– Ага, – ответила я.

– Петра, она, кажется, сама не своя.

Я увидела перед собой глаза Мелики и ее склоненную голову, но это было словно во сне. Я думала только о Томасе. И о воде.

Я лежала на кровати и пялилась в потолок. В теле бурлило, и я не заметила, что Малин стояла в дверном проеме и смотрела на меня.

– Это у тебя тут лежит?

Она держала выпуск «Прекрасной жизни».

– Да! – сказала я и протянула руку.

Малин дала мне еженедельник и странно на меня посмотрела.

– Что такое? – спросила я.

– Ничего, – сказала она. – Ты просто немного странно выглядишь.

Я и чувствовала себя странно. Мальчик-пропеллер словно видел меня насквозь, и когда я смотрела, как он плавает, он как будто плавал и во мне тоже.

Малин вышла из комнаты и закрыла дверь. Я выдвинула ящик тумбочки и достала листок с числом пи. Оно непостижимо и несовершенно, но необходимо, сказал Стеффен. Все круги во всем мире зависят от числа, которое никогда не заканчивается.

После этого я открыла «Прекрасную жизнь» ближе к концу и нашла стиш недели:

Довольно несовершенный стиш. Это первый стиш без рифмы, который я видела.

И его написал вовсе не Пит Хейн, а человек по имени Альфред де Мюссе[8].

Запах хлорки и шелест школьных дневников, Крис, дернувший Ямилу за хвостик так, что она завыла, – все это словно происходило где-то далеко. Я писала рапорты в желтую тетрадь, и Стеффен, конечно, считал, что я достойно встречаю свои страхи. Я не рассказывала, что у меня есть мальчик-пропеллер, который мне помогает.

Я ездила на велосипеде мимо канализационных люков, не наступала на разметку, выучила тридцать знаков после запятой в числе пи и четыре раза была в воде. Голову, ясное дело, держала над водой, и Томас надо мной смеялся. В Снеккерстаде стало холодно, осень сменялась зимой.

Вдали у почтовых ящиков я увидела затылок Мелики, из-под ее красной шапки струились черные блестящие волосы. Она уже давно не смеялась птичьим щебетом.

– Мелика! – крикнула я.

Она остановилась. Я подъехала и увидела, что ее глаза цвета какао, а рот – словно черта.

– Привет, – сказала я. – Sorry[9].

– Ты могла бы перезвонить, – ответила она.

Я не знала, что сказать, я почти не знала, какой сегодня день, и я давно не ездила с Крисом и Меликой в школу.

– Ты перестала ходить на футбол? – спросила Мелика немного испуганно.

– Не совсем, – произнесла я и покачала головой. Хотела рассказать ей о мальчике-пропеллере и о том, что я прогуливаю тренировки и плаваю в бассейне вместе с ним. О том, что он много путешествовал, побывал просто в куче стран, потому что его папа – дипломат. О том, что дипломат – это не тот, кто делает дипломы, как я думала, а тот, кто ездит по всему миру, чтобы договариваться с людьми. О том, что у меня магические мысли и порошок-шипучка в сердце.

Теперь в сторону старшей школы посматривали не только Кристине и Ямила. У главного входа стоял Тур Мартин и чеканил мяч, вокруг него собралась целая стайка, но тот, на кого смотрела я, шел позади вместе с двумя мальчиками и смеялся. Мы не говорили друг другу «привет» в школе. Мы не ходили за ручку под березами между школьным павильоном и основным корпусом, как делали некоторые влюбленные.

Мы встречались только в бассейне. В понедельник, среду и пятницу, с пяти до шести, я сидела на трибуне и смотрела на его руки. Разлетались брызги, и я думала, что они похожи на звезды.

Когда все снимали купальные шапочки – знак, что тренировка закончилась, – я шла в раздевалку и натягивала купальник. Четыре глотка из крана были моим волшебным трюком. Я медленно шла по коридору.

Когда я снова выходила к бассейну, он всегда сидел на дне. Я устраивалась на бортике под часами и больше не могла считать секунды как удары сердца, потому что оно колотилось слишком быстро.

Когда Томас выныривал, он не держал руку у сердца, как тогда, под фонарем. Но он улыбался так же славно, и я думала, что краснею, и вот мы уже стояли по пояс в воде.

– Тебе нужны плавательные очки, – сказал он однажды.

– Зачем? – отозвалась я. – Я все равно не буду нырять.

– Конечно, будешь.

– Ни за что на свете.

И я сделала несколько гребков, вытягивая голову к потолку. Из-за порошка-шипучки я всплывала.

– П-п-п-плавательные очки? – сказал Крис.

– Д-д-да, – ответила я.

Он быстро посмотрел на меня. Его глаза были как пистолеты.

– Прости, Крис, – произнесла я. – Я не хотела тебя дразнить.

Но он ничего больше не сказал, просто пошел мимо торгового центра и дальше к «Быстропиву». Я стояла, порошок-шипучка бурлил внутри, и мне было больно.

– Крис!

С прямой спиной он открыл дверь в «Быстропиво» так резко, что она грохнула о стену.

Я зашла в торговый центр и купила себе красные очки для бассейна.

Томас улыбнулся, увидев плавательные очки. Я сидела на трибуне и ждала, и очки были у меня на лбу. Он поднял большой палец, прежде чем надеть свои очки и стать мальчиком-пропеллером.

Когда тренировка закончилась, я переоделась и сделала магический трюк. Мы сидели на короткой стороне бассейна и регулировали очки.

– Главное, чтобы они сидели плотно, – сказал Томас, затянул резинку и надел на меня очки. Наши лица были очень близко, его рука задела мою.

– Ты готова? – спросил он.

Я кивнула.

И мы вместе плюхнулись в воду.

Мир сквозь красные стекла стал розовым.

Томас присматривал за мной. Я не привыкла к этому. Обычно это я за всем следила. Он заботился о том, чтобы мы не заплывали на глубину. Он говорил «Молодец, Петра!» точно так же, как я говорила «Молодец, Крис!» или «Молодец, Мелика!», когда у Криса получалось сказать слово или Мелика забивала гол.

И я тянула голову к потолку, и Томас смеялся, и мы были очень похожи: оба из маленьких семей, оба считали секунды.

– Ты не будешь считать? – спросила я как-то в среду.

– Считать? – сказал Томас.

– Да, сидеть под водой и считать секунды.

Он плюхнулся в воду спиной и остался лежать на поверхности.

Я пошла следом. Идти в воде было тяжело.

– Я сижу в воде не потому, что считаю, – сказал он, шевеля руками, чтобы не утонуть. – Это способ немножко исчезнуть.

Люди кругом кричали, плескались, бросали мяч. Я не поняла.

– То есть ты не считаешь?

– Нет.

Я взглянула на секундную стрелку.

– Хорошо. Ты не станешь немножко исчезать?

Он посмотрел на меня. Взмахнул несколько раз руками, чтобы снова встать на дно бассейна.

– С чего бы? – сказал он. – Я хочу просто быть здесь над водой вместе с тобой.

Никто из парней мне такого не говорил. Томас не боится сказать все, что думает, и не моргает, когда смотрит мне в глаза. Мы играли, Томас попробовал отобрать у меня мяч, я бросила его в сторону и попала одному из пап по голове. Томас нырнул, и злобный взгляд достался только мне. Когда Томас вынырнул, я плеснула в него водой, но он не плеснул обратно.

Потом мы шли по освещенной дорожке, держась за руки. Его рука грела мою, хотя на улице было холодно, а куртку он носил легкую. Мы молчали.

Внутри меня был хаос. Я не знала, идем ли мы в такт, наступаю ли я на люки. Он нечетное число, простое число и несчастливое число, но мне никогда не было так хорошо, как сейчас.

– Ты станешь футболисткой? – спросил он через какое-то время.

– Не знаю, – ответила я. – Ты станешь пловцом?

– Может быть. Но мой отец от этого не в восторге, он хочет, чтобы я использовал голову, а не тело. Стал дипломатом, как он, или что-то в этом духе.

Холод покусывал за щеки. Я заметила, что у Томаса красные уши. Ему надо было надеть шапку.

– А кем ты станешь, если не футболисткой? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я. – Может, поэтом.

– Поэтом?

Мне стало жарко, и я наверняка покраснела. Достала из сумки книгу Пита Хейна и показала ему. Мы стояли под фонарем, и я смотрела, как свет падает на его лицо, пока он читал стиш.

– Ты такое хочешь писать?

– Да. Это такие короткие стихи.

Я впервые видела, что он не улыбается. Он взял меня за руки, книга Пита Хейна упала на землю, и я почувствовала, что его дыхание и запах хлорки все ближе и ближе. Я закрыла глаза.

И это случилось.

Мальчик-пропеллер поцеловал меня.

Боже мой, силы небесные, какие чувства разыгрались у меня внутри! Если про такой костер говорил Альфред де Мюссе, то скоро может сгореть весь Снеккерстад. Не играй с любовью, было написано там, маленький огонек может превратиться во всепоглощающий пожар! Это и есть любовь? Такое невозможно пережить.

Я совсем ничего не могла делать. Только лежать на кровати с вытянутыми руками и смотреть в потолок. Мои губы были теплыми, я сжала их и заметила, что, влажные, они сильнее пахнут хлоркой.

Я сжимала губы снова и снова.

Словно издалека я слышала, как Малин отперла дверь и сняла ботинки. Она положила свою куртку на скамейку и просунула голову в дверь.

– Почта? – спросила она.

Я медленно покачала головой.

Когда я вошла в класс, все посмотрели на меня. Это заметно? Внутри меня бурлил порошок-шипучка, я дрожала, словно от холода, хотя мне было тепло.

Сольвейг у доски рассказывала о соленой и пресной воде. Она говорила, что в море вода соленая, а в озерах пресная. Я смотрела, как ее рука рисует что-то на доске, но могла думать только о его руке в моей. Я слышала слова «соленая вода» и «пресная вода», но могла думать только о воде с хлоркой.

– Должен сказать, что впечатлен тобой, Петра!

Стеффен улыбнулся мне, я улыбнулась в ответ и почувствовала себя очень хорошим агентом.

– Сейчас мы на некоторое время остановимся. Будем продвигаться потихоньку, Петра.

– Согласна, – ответила я.

Томас бился и плавал внутри моего моря и хотел выбраться наружу.

– У меня есть любимый, – произнесла я быстро. – О котором никто не знает.

– Ага, – сказал Стеффен и со скрипом откинулся назад. – И как его зовут, этого любимого, а?

Я не могла сказать «Томас», потому что Снеккерстад не так велик.

– Мальчик-пропеллер, – сказала я. – Я зову его просто мальчик-пропеллер.

Стеффен вертел ручку и смотрел на меня, потом что-то записал в блокноте, тяжело вздохнув.

– А как дела с канализационными люками, а? Ты на них наступаешь?

– Н-нет, – неуверенно ответила я. Я не понимала, почему он заинтересовался люками сейчас, когда я рассказала ему о Томасе.

– И число пи, ты разучиваешь пи?

– Ясное дело!

Стеффен смотрел на меня очень внимательно. Казалось, он больше не впечатлен, и у меня защемило в груди. Когда мне пора было идти, я заглянула в его блокнот и увидела надпись:

Стеффен считал, что Томаса я придумала, – но от воображения не может пахнуть хлоркой. Я знала, что значит «воображаемый». Тот, кого не существует. Это плохо, нельзя сидеть в ратуше на ППУ и придумывать людей.

Можно было бы взять Стеффена с собой в бассейн и показать ему, что Томас – живой, что он плавает и улыбается, и ждет меня, и поправляет мои очки, и говорит, что опасности нет. Но я ведь не могла так сделать. Что я скажу Томасу про Стеффена? Если он узнает, что я хожу к педагогу-психологу, он точно никогда не захочет со мной больше встречаться.

Я пошла в «Быстропиво». По пятницам Малин работала в дневную смену, и мы собирались за покупками, когда она закончит.

По пятницам всегда приходило много людей, похожих на Конрада. Они чокались, шатались, кричали и смеялись. Среди них я увидела Криса. Он сидел вместе с Конрадом за центральным столом и играл в карты.

Я села. Крис не смотрел на меня. Я помахала рукой у него перед лицом, как Стеффен.

– Да, да, Петра, наступили выходные, – сказал Конрад. – Ты караулишь маленький стиш?

Я посмотрела на Криса. Конрад переводил взгляд с него на меня.

– Что-то не так? – спросил он.

Я моргнула и сглотнула. Обернулась, ища взглядом Малин. Краем глаза увидела, что Крис выложил одну карту.

Я поднялась и подошла к стойке.

– Малин тут? – спросила я у парня, который там работал.

– Нет, ей надо было сходить в ратушу.

Я встретила взгляд Криса. Он поднял карты к лицу так, что я не видела его глаз.

Я катила на велосипеде домой, в волосах играл ветер. Взглянула сверху на Ватеросен, там горели окна и все родители были дома. В нашем почтовом ящике не оказалось никаких писем. Я посмотрела на ящик Мелики, просто чтобы проверить, но он тоже был пуст. Зашла в свою комнату, достала желтую тетрадь и перечитала рапорты с самого начала.

Стукнула дверь, и я захлопнула тетрадь. Малин вошла и остановилась посреди комнаты.

– Петра, – сказала она. – Извини, но меня совершенно внезапно вызвали на рабочее собеседование.

– В ратушу? – спросила я и моргнула.

– Да, – ответила она. – Им нужен администратор на стойку. Я думаю, все прошло хорошо!

Она села на кровать под картой и посмотрела на меня.

– Но нам кое о чем надо поговорить.

– Ох, – отозвалась я.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я смотрела на нее и думала, что очень давно ей ничего не рассказывала.

– Нет.

Малин сверлила меня глазами.

– Я встретила в ратуше одного педагога-психолога, – сказала она. – Стеффена Свенсена.

Я опустила взгляд.

– Я знаю, что ты осенью постоянно ходила к психологу, Петра. Стеффен мне рассказал.

В моей груди все раскалывалось, словно там была плотина, которая вот-вот прорвется.

– У него обязательство молчания, – ответила я.

– Не в отношении родителей, – сказала Малин. – Родители должны знать, что происходит с их детьми.

Я смотрела на нее, на каштановые локоны. Сколько всего она не знала о своем ребенке.

– Он сказал, что ты немного придумываешь.

Я быстро поднялась, спрыгнула с кровати и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

– Ничего я не придумываю! – крикнула я.

Томас существовал. Он существовал больше, чем что-либо другое в моей жизни.

Утром у почтовых ящиков я увидела спину Мелики. Она не стояла и не ждала, просто катила вдали свой велосипед. Я изо всех сил надавила на педали, чтобы догнать ее.

– Мелика! – позвала я.

Она обернулась. Я спрыгнула с велосипеда и не сводила с нее глаз, пока мы шли.

– Мелика. Произошло так много всего странного. Я совершенно забыла…

– Из Дувра не пришло никакой открытки, Петра.

– Да точно все получится! Явид смелый. Он сможет с этим справиться.

Но внутри меня было противное чувство. С открытки из Кале прошло много времени.

– Ты помнишь, я рассказывала про Пита Хейна? – начала я.

– Про поэта? – спросила она и посмотрела на меня.

– Да. Он еще и математик. И гражданин мира.

Я достала книгу со стишами и показала ей. Мелика читала, между бровей у нее появилась складка.

– Но что такое гражданин мира? – спросила она.

– Давай это узнаем, – предложила я. – Сходим в библиотеку после школы.

Библиотекарша странно смотрела на нас поверх очков.

– Это Мелика, – произнесла я, показав на подругу. – Мы хотели кое-что узнать.

– Слушаю, – сказала библиотекарша.

Я показала ей книгу Питера Хейна.

– В «Прекрасной жизни» написано, что Пит Хейн – гражданин мира. Что это значит?

Она сняла очки и взглянула на меня.

– Х-м-м-м, – сказала она. – Я так говорю, только когда у кого-то рождается младенец. «Поздравляю с новым гражданином мира».

Мы с Меликой переглянулись. Такой ответ мало что дал. Хотя, может, это значило, что все, кто родился, – граждане мира.

Библиотекарша показала на одну из полок и направилась к ней. Мы пошли следом. В дальнем от окна углу она села на корточки и достала большую энциклопедию. Мы с Меликой сели за стол. Библиотекарша положила энциклопедию, послюнявила указательный палец и начала листать. Я наблюдала за ее руками. На них были веснушки.

Наконец руки остановились на одной странице, и указательный палец заскользил вниз по листу.

– Пит Хейн, – произнесла она. – Вот он. Родился в 1905-м году, умер в 1996-м.

У меня прыгнуло сердце.

– Умер? – спросила я.

– Пит Хейн умер, да, – ответила библиотекарша и посмотрела на меня.

– Но, – сказала я, быстро моргая, – но как он тогда может посылать каждую неделю стиш в «Прекрасную жизнь»?

– У них наверняка есть книга, откуда они берут стиши, – ответила она и продолжила читать, водя указательным пальцем. Мелика стояла на коленях на стуле, склонившись над энциклопедией, чтобы лучше видеть.

Умер. Я смотрела на книгу, которую взяла в библиотеке, и думала, не такая же ли книга у них в «Прекрасной жизни».

Указательный палец библиотекарши остановился на словах «гражданин мира». Сбоку было написано: космополит.

– Вот, – сказала она и протянула нам энциклопедию. – Тут вы можете прочитать.

Она надела очки и вернулась к стойке.

Мы с Меликой читали вместе. В статье было написано много странного, например, об одном парне по имени Пер Гюнт. «Вы же норвежец!» – «По рождению – да. Но душой я – гражданин мира!» Мы посмотрели друг на друга. Звучало почти как стиш без рифмы.

Все это было не очень понятно, и я стала читать дальше. Еще там было про философа, которого звали Томас Пейн. У меня потеплело лицо, когда я прочла имя. Томас Пейн однажды сказал:

«Моя родная страна – мир, все люди – мои братья, а моя религия – делать добро».

Я прочитала это вслух для Мелики. «Стиховым» голосом, которым я читаю вслух стиши в «Быстропиве».

– Явид такой же? – спросила я.

– Не знаю, – ответила Мелика.

Мы листали дальше, не читая. Мелика сказала, что, может быть, Явид и считает мир своей родной страной, ведь его настоящая родная страна исчезла.

– Он любил играть в футбол, – произнесла она.

У меня потеплело внутри при мысли о том, каково это – брат, который любит играть в футбол. Мелика рассказала, что Явид с друзьями обычно играли на улице, где они жили. Там лежали камни, мусор и осколки стекла, ведь когда идет война, все вещи ломаются, – но они играли в футбол. А Мелика сидела у окна и поглядывала на брата, который делал трюки, улыбался и радовался, когда попадал в мусорный бак.

Однажды он исчез. Однажды Мелика нашла на подушке английский словарь с запиской. «Не бойся, младшая сестренка. Я и мои друзья ушли, чтобы найти место получше».

Она уставилась в энциклопедию.

– Гражданин мира, – сказала я. – Думаю, Явид – гражданин мира.

Но тут Мелика разочарованно взглянула на меня и надела куртку.

– Ты действительно ничего не понимаешь.

В бассейне я сняла ботинки и забралась наверх на трибуну. Был не понедельник, не среда и не пятница, но я все равно лежала на скамейке. Мне нравился гул людей в воде внизу. Море внутри меня было спокойным и немного сумрачным.

Я повернула голову и смотрела на людей в воде. Там были только родители с детьми и старики. По вторникам, четвергам и выходным я себя чувствовала одиноким нечетным числом. Или только первой строчкой стиша. Должно же быть два нечетных числа, чтобы стало четное, и должны быть две строки, чтобы получился стиш. Предложение не может рифмоваться само с собой.

На пути домой я увидела, что Крис стоит на освещенной дорожке и пинает фонарный столб.

– Крис! – сказала я, подъехав поближе. – Что ты делаешь?

Фонарь потух, и он пошел дальше к следующему. Пнул его так сильно, что свет погас.

Я катила следом и пыталась его остановить, но было уже поздно, он сейчас был внутри себя, там, где скопилось слишком много слов.

Снаружи выл ветер. Я села на кровать, вынула желтую тетрадь из ночной тумбочки и достала ручку.

И тут случилось что-то странное. Я перелистнула страницу и посмотрела на заголовок – там было написано СТИШИ. Я никогда раньше не сочиняла стишей, но сейчас написала, почти не раздумывая:

Кристине и Ямила стояли под березой на школьном дворе и поглядывали на здание старшеклассников. Теперь они смотрели не на Тура Мартина, а на Томаса. Я видела, как Кристине что-то прошептала Ямиле, и Ямила засмеялась, и обе встряхивали волосами.

Они не знали, что в «Треугольнике» есть другой мир, в котором нет гравитации.

Рука Томаса была такой теплой. Как море тянется к Луне, мы тянулись к фонарям. Мы стояли под одним из них, и пора было сказать друг другу «пока».

Он смотрел на меня. Его глаза были как лазеры.

Я зажмурилась. Почувствовала его приближение, запах хлорки и теплое дыхание, и тут он меня поцеловал. Когда я открыла глаза, Томас улыбался.

– Спасибо, – сказал он.

– Х-м-м, – ответила я и посмотрела вниз.

– Здесь я чувствую себя как дома. Никогда у меня такого не было.

Я отбросила камушек и ничего не ответила. Это ведь он помощник, а не я. Я помогаю Мелике, я помогаю Крису. Томас помогает мне.

Но сегодня помочь Крису я не могла. Он бросил камень в окно школьного павильона, и теперь Сольвейг стояла перед всем классом и объясняла, что Крис должен пойти к директору.

– Это серьезно, – произнесла она. – Кто-нибудь мог получить травму.

Никто не удивился. Все считали, что Крис должен быть наказан.

– Типично, – сказала Ямила.

– В его стиле, – добавил Маттиас.

На перемене я посмотрела на разбитое окно. Он должен был стоять под березой во время броска. В теле Криса много воды, его рука просто кинула камень слишком сильно.

Я сделала четыре глотка из крана и посмотрела на себя в зеркало. Порошок-шипучка бурлил по всему телу, я постоянно чувствовала покалывание.

– Ладно, все! – услышала я из холла. Это кричала Линн. – Скоро матч, и мы должны собраться!

Я обернулась, чтобы побежать к другим, но вдруг в дверях оказалась Кристине. Я слегка улыбнулась и хотела пройти мимо, но она преградила мне путь.

– Что у тебя с этим новеньким? – спросила она.

– Что? – сказала я, улыбнулась и попробовала пройти.

– Что у тебя с Томасом?

Кровь застыла во мне. Она больше не бурлила, она стала как лед. Когда порошок-шипучка превращается в лед, он расширяется, и сейчас я была уверена: мое сердце надулось так, что это видно.

– Ничего! – ответила я и отхлебнула из бутылки.

– Врешь! – сказала Кристине. – Я видела вас около «Треугольника».

Она придвинулась ближе. От нее не пахло потом – только жвачкой и ополаскивателем для рта.

– Я знаю, что ты была в бассейне, когда пропускала тренировки, – произнесла она. – Ты наверняка сидела на трибуне, смотрела на него и писала в свою дурацкую тетрадь.

Меня резануло. Что она знает о желтой тетради?

– Не верь, что он увлекся, – сказала Кристине. – Ему нет дела до таких людей, как ты.

Интересно, что это за люди – такие, как я? Я как будто увидела огни Ватеросена и Кристине с Томасом, которые живут рядом.

Я посмотрела Кристине прямо в глаза. Ее рот был словно черта, и казалось, что она хочет меня крепко поцеловать.

Я поднырнула под ее руку и вышла в холл. И забила три гола.

Три гола. Я потеряла равновесие. Я смотрела на желтую тетрадь, которая выглядывала из внутреннего кармана сумки. Обычно я не беру эту тетрадку с собой, но все сдвинулось со своих мест, и я забыла то, что должна помнить.

Мелика вошла и открыла шкафчик рядом с моим.

– Привет, – сказала я.

Она не ответила.

Я села на скамейку и смотрела на ее блестящие волосы, которые сверкали в льющемся с потолка свете.

– Ты получила еще открытки? – спросила я.

Мелика не смотрела на меня, только тихо дышала и зашнуровывала кроссовки.

– Нет, – ответила она.

Тут дверь открылась, и я увидела Кристине. Она глядела на меня своими узкими глазами и пила воду из бутылки. Меня затошнило, я бросилась в туалет и закрыла дверь. Сделала четыре глотка из крана.

Три гола. Теперь случится что-то дурацкое. Я посмотрела на себя в зеркало, провела рукой по лицу и сделала волшебный трюк.

Когда я снова зашла в раздевалку, все уже ушли. Мой шкаф был открыт, и вещи беспорядочно валялись на скамейке. Я собрала все в сумку и поехала на велике домой.

3,14159265358979323846264338327950288419716939937510582097494459230781640628620899862803482534211706798214808651328230664709384460955058223172535940812848111. Все это я держала в голове. Но остальное я забыла.

Я открыла ящик ночной тумбочки, чтобы найти желтую тетрадь, но ее там не оказалось. Я посмотрела в тренировочной сумке, во внутреннем кармане с молнией, где тетрадь была в последний раз.

Она исчезла.

Сердце может остановиться, когда человек в воде. Мое остановилось на много секунд, когда я обнаружила, что желтая тетрадь исчезла. Я поискала еще раз в ящике ночной тумбочки и в тренировочной сумке, но ее нигде не было.

Я стояла на полу в своей комнате. Через мою шею текла холодная река, и я думала, что меня вырвет.

Потеряв голову, я бегала туда-сюда вдоль трибун в бассейне. В раздевалки и снова наружу, мимо спасателей, расспрашивая, не видел ли кто-нибудь желтую тетрадь. Я бросилась в «Быстропиво» и не сказала «привет» Конраду, который сидел со своим яблочным морсом.

– Желтая тетрадь, – выдохнула я, когда Малин спросила, что, в конце концов, случилось. – Она пропала.

Все вокруг качали головами и пожимали плечами – тетрадку никто не видел. Я прочесала всю освещенную дорожку. Под фонарями ничего не было. Я пинала их, один за другим, пока не стало темно.

За окном шумел ветер, и море внутри меня штормило. Желтая тетрадь с рапортами психологу и моим единственным стишом пропала. Мне надо было проверить шкаф в раздевалке. Мне надо было проверить шкаф в раздевалке.

Творились ужасные вещи.

К счастью, была среда. Единственного человека в Снеккерстаде, которого я хотела встретить, звали Томас, и у него были руки-пропеллеры.

Я собрала купальник, полотенце и очки и шла по освещенной дорожке. По ней уже нельзя было проехать на велосипеде, потому что в Снеккерстаде выпал снег, а снег – это вода, которая поменяла форму.

Я сидела на трибуне, на лбу у меня были красные очки. Без пяти пять. Я видела три головы из плавательного клуба в воде. Но ни одна из них не принадлежала Томасу. Потом наступило пять, потом – пять минут шестого. Потом десять и пятнадцать минут шестого. Мое сердце билось вдвое быстрее секундной стрелки. Я подумала, что Томас, может быть, прогуливает свою тренировку, но точно придет на нашу. Мою и его.

Но Томас не пришел. Порошок-шипучка застыл и стал жестким комом там, где у меня сердце. Все из плавательного клуба сняли купальные шапочки, тренировка закончилась. Томаса не было. Я медленно стянула очки с головы.

Снаружи шел снег, я не моргала и медленно брела через площадь. Почему он не пришел? Что случилось? Я подумала про желтую тетрадку, которая исчезла, и мне стало очень страшно.

Сердце было словно из цемента.

Никто не ждал меня у почтовых ящиков. Снег кружился, и я натянула шапку ниже, чтобы прикрыть шею.

Дверь в класс была открыта. Я слышала смех и голоса внутри. Но, когда я вошла, стало тихо. Кто-то сказал:

– Т-с-с! Идет Агент Пи.

В полной тишине я развернулась и побежала через коридор и тамбур наружу на школьный двор. Никогда еще я не бегала так быстро.

Я дышала слишком громко для библиотеки. Спряталась между полками. На одной из них раньше стояла книга Пита Хейна. Я дышала, как Крис, когда он бежал или быстро ехал на велике в школу. Меня бросило в жар, как в бассейне, я сняла дутую куртку, и она собралась вокруг живота, как плавательный круг.

Когда дыхание стало спокойнее, я услышала звук с другой стороны стеллажа. Там кто-то плакал! Я подползла поближе и заглянула за угол.

Это была Мелика! Она сидела на корточках в углу, закрыв лицо руками. Значит, вот куда приходят, когда слезы хлынули, словно прилив.

Я подползла к Мелике, и она подняла взгляд. Ее карие глаза блестели. Я села рядом и взяла ее руку в свою.

– Мелика, – сказала я. – Что случилось?

– Мой брат, – ответила она и всхлипнула. – Он в больнице.

Я посмотрела на нее.

– Явид! Где он?

– Во Франции. Моим родителям вчера позвонили. Он пробовал переплыть, но не получилось.

– Ла-Манш?

Мелика кивнула. Она плакала.

– Много раз, – сказала она. – Под конец он чуть не утонул. И сейчас лежит в больнице!

Мне стало жарко и холодно одновременно. Мысли шли кругом, и я сжимала ее руку.

– Когда он приедет сюда? – спросила я.

– Не знаю. Норвегия ничего не может сделать. Он должен приехать сюда сам, чтобы попросить разрешения здесь жить, – рыдала Мелика.

Я чувствовала, что внутри тоже плачу и что слезы на пути к горлу. Я быстро сглотнула.

И так мы сидели, может быть, сотню знаков после запятой, и смотрели наружу на мир, а миром был резиновый пол, стальная лампа и стеллаж с толстой энциклопедией.

После небольшой бесконечности Мелика сунула свободную руку в карман куртки, достала желтую тетрадь и бросила мне на колени.

Я уставилась на тетрадь, потом повернулась к Мелике.

– Крис мне отдал. Он видел, как Кристине выбросила ее в мусорный бак, – сказала она.

Тут уж и я не справилась со слезами.

Малин сняла ботинки и открыла дверь в коридор. Было поздно. Я лежала на спине, уставившись в потолок.

– Привет, старуха! – сказала она, стоя у двери.

Я ничего не ответила.

Она вошла и села на край кровати. От нее пахло духами.

– Не беспокойся больше насчет психологов, – сказала Малин. – Я понимаю, тебе было стыдно. Просто помни, что ты можешь обо всем со мной поговорить, если захочешь.

Она погладила меня по голове.

– Меня взяли на работу в ратуше. Скоро я смогу пораньше приходить домой.

Я должна была радоваться, но чувствовала себя опустошенной. Я закрыла глаза, чтобы из них не потекли слезы.

Когда Малин ушла, я зарылась лицом в подушку и море внутри меня вышло наружу через глаза. Оно было соленым. Луна притягивала к себе воду.

Я плакала без звука, и мое тело тряслось, словно тело Конрада, когда он смеется. Все из-за меня. Я отпустила мысли о Явиде. Я думала только о Томасе, а Томас – нечетное число и несчастливое число, которое занимается спортом простого числа. И я присоединилась к этому спорту. Я плавала в «Треугольнике» и отпустила магические мысли. Я думала о неправильном пловце.

И порошок-шипучка. Из-за него я не видела Мелику и Криса. Все рассердились на меня.

Я – человеческое простое число, которое делится только на себя.

Можно было исчезнуть. Томас так говорил. И я помнила его кудряшки, которые скрывались под водой, и секундную стрелку на часах, проходившую целый круг.

Я положила купальник и плавательные очки в рюкзак. Желтая тетрадка снова была в ящике ночной тумбочки вместе с листком с числом пи, письмом из коммуны и всем, что больше не имело никакого значения.

Надо было проследить, чтобы не попасть на перемену, проходя мимо павильона. И надо было захотеть, чтобы магические мысли стали как волшебство и чтобы оно унесло меня прочь.

Днем фонари не горели. Снаружи было светло, а внутри меня – темно, и я медленно шла через лес. Снег скрипел под ботинками. Подходя к «Треугольнику», я наступила на канализационный люк, которого почти не было видно. Я не сглатывала и не моргала. Я просто подошла к двери бассейна, потянула за ручку и забыла все правила.

Все несчастья уже случились.

Плавательные очки не помогали от воды, которая шла изнутри. Я положила их на бортик, зажмурилась и нырнула.

В хлорированную воду «Треугольника» влилась соленая вода.

Это была я, Петра, я – камень, и я опускалась на дно. Я слышала вдали шум гребков, мячей и детей. Я крепко ухватилась за лестницу, чтобы не всплыть.

Один, четыре, один, пять, девять, два, шесть, пять. Я видела перед собой Томаса, он стоял, махал руками и говорил, что это не опасно. Три, пять, восемь, девять, семь, девять. Представляла его улыбку и кудри, которых не было видно в воде. Три, два, три, восемь, четыре. Я думала о Крисе, и Конраде, и Малин, и Мелике, и Явиде. Из моего рта выходили пузырьки, но я крепко держалась за лестницу. Я не должна была всплыть.

Не знаю, сколько знаков после запятой я насчитала, но понимаю, что не могла продолжать до бесконечности.

И вдруг меня осенило: Явид. Он в больнице во Франции, сказала Мелика. Это же значит, что у него сейчас есть адрес! Мое тело закружилось, как мяч, а потом потянулось наверх, к воздуху. С потолка «Треугольника» словно шел свет. Я смотрела наверх на небо и бесконечность через стеклянный потолок и думала, что я по-прежнему могу с этим справиться.

Я – Петра, а «Петра» значит «скала», и я могла четко думать, прийти в равновесие и снова делать добрые дела.

– Есть адрес, – сказала я Стеффену. Я почти не дышала и держалась за сердце, как Томас. Я бежала от «Треугольника» к ратуше, у меня были мокрые волосы, и от меня наверняка пахло хлоркой. Стеффен сидел, склонившись над столом. Он обернулся и строго на меня посмотрел.

– Ты не можешь просто так вбегать сюда сломя голову, Петра, – сказал он.

Я захлопнула дверь и в упор смотрела ему в глаза.

– Стеффен. Ты так и будешь просто сидеть тут и крутить свою ручку?

– Петр…

– Нет, ты должен меня выслушать! Я знаю, ты считаешь, что мальчика-пропеллера не существует, но он – реальность, а это еще реальнее, и сейчас ты должен помочь мне.

Слезы катились из моих глаз. Стеффен развернулся на скрипящем стуле и рукой подал мне знак садиться.

– Ладно, Петра, рассказывай.

Я села и, вытирая слезы, стала рассказывать о Явиде, который два Рождества подряд находился в разных странах. И о моей подруге Мелике, которая всю осень ждала открытку. И о том, что я забыла магически думать про Явида. И что вместо открытки поступил телефонный звонок из больницы во Франции, и что Явид чуть не утонул в Ла-Манше.

Я не рассказала, что сама чуть не утонула в бассейне. Не рассказала про желтую тетрадь, которая пропала. И про то, что я больше не могу жить в Снеккерстаде, потому что люди зовут меня Агент Пи.

– Что мне делать? – спросила я. – Можем мы, please, попробовать переправить его сюда?

У Стеффена между бровей появилась глубокая складка. Он написал что-то в своем блокноте, вырвал листок и сложил записку.

На улице возле ратуши, на холодном декабрьском воздухе, я развернула бумажку. Там было написано:

Хокон Хёйер.

Я нашла имя и позвонила по номеру, который был указан. Четыре гудка. Потом ответили.

– Алло? – сказал голос на другом конце провода.

Я вся застыла. Это был тот самый голос.

– Алло? – сказал Томас еще раз. – Есть там кто-нибудь?

Я держала телефон обеими руками и не отрываясь смотрела в окно. Шел снег.

– Это Петра, – ответила я через какое-то время. Думаю, я ни разу не моргнула.

Повисло молчание.

– Агент Пи, – сказал он.

Кровь превратилась в лед, порошок-шипучка взорвался. Значит, он тоже читал желтую тетрадь. Или кто-то рассказал ему. Я закрыла глаза и досчитала до десяти.

– Мне на самом деле нужно поговорить с Хоконом Хёйером, – произнесла я и сглотнула.

Снова стало тихо.

– Это мой отец, – сказал Томас. – Зачем тебе с ним говорить?

– Наверное, нам лучше встретиться, – ответила я.

Я шла одна по освещенной дорожке. Когда я приблизилась к «Треугольнику», мое цементовое сердце снова немного забурлило.

Томас сидел на скамейке, плотно обхватив себя руками. Коричневая куртка с капюшоном была слишком тонкой, но сейчас он хотя бы надел шапку. Я медленно подошла и увидела, что он улыбается.

– Агент Пи, – сказал Томас.

Я сглотнула и посмотрела вниз.

– Откуда ты про это знаешь? – спросила я и носком ботинка нарисовала на снегу кривую линию. Томас смотрел на меня, я чувствовала его лазерный взгляд. Мне этого не хватало.

– Твоя одноклассница, которая живет рядом с нами, – сказал он. – Кристине.

По моей шее побежали мурашки. Я посмотрела на него.

– Она пришла и показала мне тетрадь и сказала, что ты совсем куку.

Мир закачался, но я должна была держать фокус. На его шапке лежал снег, а снег на самом деле вода.

– Я подумал, что это весело, – произнес он. – Особенно мне понравился рапорт, где ты написала, что остальные в клубе плавают вяло. Ты называешь меня мальчиком-пропеллером?

Теперь я на самом деле умирала. Из комка цемента мое сердце превратилось в таблетку порошка-шипучки, и сейчас она раскрошилась.

– Петра? – произнес он.

Я открыла глаза.

– Да, – сказала я.

– Я тоже ходил к «пэпэушнику».

Я вскинула на него взгляд.

– Ты?

– Да.

– Почему?

– Ну… Переезжать так часто с места на место – не всегда хорошо. Каждый раз, когда у папы появлялась новая работа, мне приходилось менять все: школу, друзей. К счастью, у меня было плавание. Когда человек плавает, ему не нужно много думать. Или разговаривать.

Я думала о том, как он говорил про желание ненадолго исчезнуть. И что здорово использовать свое тело, потому что тогда можно убежать от мыслей.

– Ты в шапке, – сказала я.

– Да, – ответил он. – Я схватил воспаление уха. Мне нельзя плавать четыре недели.

Я подумала о тренировке, на которую он не пришел. Вот почему. Он так здорово улыбался мне, что я боялась в это поверить. Мы стояли совсем рядом друг с другом, и я сделала шаг назад. Я должна была держать фокус сейчас, а у меня не получится, если стоять слишком близко. Тем более, если начать целоваться.

– Что ты еще видел в желтой тетради? – спросила я.

Он посмотрел наверх, как делают люди, когда думают.

– Я видел что-то о человеке по имени Явид, – ответил он. – Кто это?

– Вот для этого мне и нужен твой отец, – сказала я. – Для спасательной операции.

Томас пошел со мной домой. В коридоре он снял ботинки и поставил их достаточно ровно. Я вбежала внутрь и зажгла везде свет.

– Заходи! – сказала я.

В гостиной я опустилась перед «всемирным» ящиком Малин и достала атлас. Томас прошел вслед за мной и медленно сел.

Мы листали атлас, и это было так здорово. Он показывал мне, где что находится.

– Вот тут Кале, – сказал он. – И тут мы как-то раз жили.

Он показал на другое место во Франции. Я вырвала листок из желтой тетради и написала сверху «ОПЕРАЦИЯ ГРАЖДАНИН МИРА». Внизу я вывела:

– У тебя красивый почерк, – произнес он.

У меня потеплело лицо, но я должна была держать фокус. Я рисовала маршрут, и мы разрабатывали план. В нем участвовали дипломат Хокон Хёйер, Конрад с яблочным напитком, беженка Мелика и еще Крис.

Крис. Он на восемьдесят процентов состоял из воды и кидал вещи в людей. Я знала его всю жизнь.

Я стояла перед дверью директора и стучала.

– Заходи, – произнес директор. У него был очень низкий голос.

Я открыла дверь, вошла и остановилась посреди комнаты.

– Это была я.

– Что-что? – ответил он. Его усы с обеих сторон завивались вверх.

– Это я разбила окно, а не Крис.

Он уставился на меня.

– Но Крис признался, что он…

– Да, – произнесла я. – Он хотел меня защитить.

Я сглотнула.

Директор смотрел на меня серьезно, но мне он верил больше, чем Крису.

Крис стоял снаружи у моей двери. Я видела его в окно сбоку, его ступни шевелились. Он всегда был таким беспокойным.

– Привет, – сказала я, открыв дверь.

– Привет, – ответил он.

Я отступила чуть назад, чтобы он мог пройти в коридор.

– П-п-п-прости, – проговорил он.

– Это я должна просить прощения, Крис.

Я смотрела ему в глаза. Вспомнила его руку, которая метнулась вниз за мной, когда я с головой ушла под воду в реке. Крис вытащил меня наверх. Крис прыгнул на лед так, что он разлетелся на куски, но вытащил меня наверх.

Теперь Крис и Мелика сидели в пиццерии у кругового перекрестка и с нетерпением ждали, что же я расскажу.

– Значит так, – начала я. – Брат Мелики в больнице на севере Франции. На карте это примерно вот тут.

Я показала ручкой в атласе.

– Он сильно нахлебался воды в Ла-Манше.

Мелика закусила губу.

– Норвегия не может его забрать, потому что он не норвежец. Кроме того, он довольно много переезжал. Кто-то должен за ним съездить.

Я разделила на части листок. Там были написаны кодовые имена для всех:

Мелика улыбнулась. Крис прочел свое кодовое имя про себя. Я видела, как его губы шевелятся.

– Я беседовала с одним дипломатом, – произнесла я. – С Хоконом Хёйером. Он сказал, что Явид, скорее всего, получит разрешение остаться, если приедет в Норвегию.

Крис наклонился к атласу, чтобы поближе увидеть Ла-Манш.

– С-с-с-сколько времени это з-з-з-займет? – спросил он и провел указательным пальцем через все границы.

– Двадцать два часа в одну сторону, – ответила я. – Конрад и Мелика отправляются завтра рано утром.

Тут мы услышали урчание трейлера снаружи. Мелика взглянула в окно. Казалось, она хочет захлопать в ладоши.

– Ух, – сказал Конрад, подходя к нашему столу. – Тут что-то происходит! Теперь вы готовы?

Мелика все-таки захлопала.

– Завтра – тот самый день, – произнес Конрад.

– Точно, – кивнула я. Внутри все бурлило.

Принесли пиццу. Мы заказали половину с сыром, а половину – с сыром и ветчиной. Крис проглотил свой кусок в одно мгновение. Он взял у меня ручку и написал на салфетке:

Крис сошел с ума?

– Это что такое?

– Эт-т-т-то ф-ф-формула. Ес-с-сли толщина пиццы – А, а радиус – Ц, то будет ф-ф-формула ПИ Ц Ц А.

Я смотрела на Криса. Это было гениально. Мелика хлопала, и я дала ей книгу Пита Хейна, чтобы было что почитать в дороге.

Конрад посмотрел на книгу.

– Стиши? – сказал он. – Великолепно!

Мы должны были встретиться завтра у торгового центра до восхода солнца. Я и Крис собирались помахать остальным вслед и посмотреть, как трейлер поедет сначала внутри по круговому перекрестку, а потом наружу – в Европу.

Чтобы забрать гражданина мира.

День тянулся медленно. Была суббота, я сидела в «Быстропиве» и читала в журнале колонку «Истории из жизни». Я сидела одна за центральным столом, положив на него ноги, и ела яблоко.

Я видела, как Малин держит телефон обеими руками. Она казалась взволнованной.

– Нет, – услышала я ее голос. – Я не видела ее. Подожди немного, я спрошу у Петры!

Она подошла ко мне.

– Петра, – спросила она. – Ты видела Мелику?

Внутри у меня ухнуло.

– Не-а, – сказала я, листая журнал. Я помнила, что надо притворяться, словно ничего не происходит.

А стиш недели был таким:

Я видела родителей Мелики, они стояли у нижнего дома на Мёллевейен. И мать кричала на отца, а отец жестами пытался ее утихомирить. Потом он притянул жену к себе и крепко обнял, и ее плач был слышен даже из дома номер четыре.

Я развернулась и побежала по освещенной дорожке, мимо павильона и основного здания, мимо «Треугольника», – прямо до главной двери в ратушу. Она была заперта. Я зашла с обратной стороны через служебный вход. Он был открыт, я взлетела по лестнице и рванула по коридору, в конце которого был большой белый кабинет.

В приоткрытую дверь я видела спину Стеффена. Он сидел и что-то писал.

– Привет, – сказала я.

Стеффен вздрогнул и обернулся.

– Петра! – ответил он. – Рабочий день закончен, но заходи.

Я села и рассказала обо всем, что случилось.

– Боже мой, – произнес Стеффен. – Мелика сейчас в трейлере на пути во Францию?

Он говорил словно большими буквами, и я кивнула.

Стеффен начал рыться в бумагах на столе, как будто его руки не знали, что делать.

– Это все благодаря тебе, – сказала я.

– Что?!

Он уставился на меня.

– Да, из-за твоей записки.

Лицо Стеффена побелело.

– Но Петра, я не имел в виду, что ты должна посылать за парнем ребенка в трейлере! Я хотел дать тебе контакты для юридических советов и помощи!

– Да, – сказала я. – Нам нужна небольшая помощь сейчас. Родители Мелики кричат и плачут.

Стеффен поднялся со стула и взял телефон. Он не сводил с меня глаз.

Я встала и выровняла картину с морским берегом.

Получилось так: Хокон Хёйер поговорил с родителями Мелики. Да, все взрослые люди иногда договариваются друг с другом, и я подумала, что если бы все так же переживали за Явида, как сейчас за Мелику, то все было бы гораздо проще с самого начала.

Я считала дни и часы. Когда человеку нужно время на еду и сон, до Франции получается довольно далеко. В Снеккерстаде было так холодно, что воздух вгрызался в щеки. Хорошо, что в такие моменты можно смотреть на Луну. Я думала про число пи и мысленно подтягивала к себе Конрада и Мелику.

В классе было спокойнее, чем когда-либо. Парта Мелики пустовала, и все знали почему.

Кристине смотрела назад сквозь меня. Она узнала, что Тур Мартин тоже ходил к психологу и что для этого не надо быть куку на всю голову. Я думала, что больше всего куку те, кто просто стоит и пялится на других.

Я шла по освещенной дорожке. Снег трещал. Я проверила наш почтовый ящик. Пусто. Бросила взгляд на ящик Мелики – там лежала открытка. Почерк Явида. Слов я не могла разобрать, но на внешней стороне была надпись «Кале» и картинка с берегом и сине-зелеными волнами.

Полицейская машина выключила мигалку, и на площади у торгового центра стало совершенно тихо. Родители Мелики стояли, обнявшись, и я видела, что если ее отец моргнет, слезы покатятся по его щекам.

Конрад, погудев два раза, припарковался у входа. Повсюду горели рождественские огни.

Дверь трейлера открылась. Сначала я увидела блестящие волосы Мелики. Она высунула голову, остановилась на лесенке трейлера и посмотрела сверху на площадь. Потом вышел Явид. Он выглядел, словно Мелика, только был выше и мальчик. Я подумала, что, когда растает снег, мы можем все вместе играть в футбол внизу у затона. Явид будет с нами. Скорей бы!

Их родители отпустили друг друга и кинулись к трейлеру. Кто-то захлопал, кто-то бросился обниматься. Теперь у Мелики полная семья. Она и Явид снова вместе.

– Х-х-хорошо сработала, – сказал Крис и взглянул на меня.

Я обернулась к нему и сглотнула. Его тревожные глаза, его дыхание я знала с самого раннего детства.

– Ты тоже, – ответила я и положила руки ему на плечи.

Длину окружности Луны совсем легко найти. Я стояла возле «Быстропива» и смотрела на небо. Там была полная луна и множество звезд. От моего рта при дыхании шел пар.

Окна словно рифмовались друг с другом. В среднем окне «Быстропива» висела красная звезда Адвента[10], а сбоку в парикмахерской вокруг всего окна сверкала мишура. Я смотрела на свое отражение – темнота превратила окно в зеркало. Волосы у меня торчали, это отображало мой характер. Ко мне вышла Малин с подарком в руке.

Возле «Треугольника» стояла большая зеленая рождественская елка с крошечными свечками. В кафе-клубе был рождественский базар, и там собрался почти весь Снеккерстад. Люди улыбались друг другу, а мы скоро должны были отправиться в Грумс, чтобы отпраздновать Рождество. Малин открыла дверь и пропустила меня вперед.

Пахло вафлями, глёгом[11] и мандаринами. Сольвейг играла на пианино, рядом стоял и пел какой-то третьеклассник. Я сняла шапку.

Вдали за углом я увидела Мелику. Я ничего не слышала, но видела, как она смеется птичьим щебетом. Рядом с ней стоял Явид, в руке у него было какао, а на верхней губе – белые усы от сливок.

Стеффен стоял возле пианино и ел вафлю. Увидев меня, он подмигнул.

– Хочешь что-нибудь, Петра? – спросила Малин.

Я посмотрела на Стеффена.

– Мы можем взять одну вафлю на двоих, – ответила я.

– Хорошая идея! – сказала она и поднялась.

Внутри меня было странное чувство. Море не волновалось, оно было совершенно спокойным, и меня уже долго не тошнило.

Я смотрела на собравшихся. Мэр гордо хлопала в ладоши, Кристине стояла и глазела на людей вдали у елки. Я посмотрела на нее. Когда она встретила мой взгляд, между нами установилось равновесие. Она знала, и я знала.

В дверь вбежал Крис. На нем была куртка нараспашку и сумка через плечо с надписью «Плавательный клуб Снеккерстада». Крис любил воду. Там не надо было думать и говорить. Он сел рядом со мной.

– Хорошо потренировался? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Н-н-н-новый рекорд.

Подошла Малин, неся тарелку с вафлей. В ней было пять долек в виде сердечек. Я смотрела на них.

– Разделим вафлю на двоих, Петра? – сказала Малин.

Я моргнула. Мне не хотелось разрывать одно сердечко пополам, но тут я встретила взгляд Стеффена.

Есть много несовершенного, но хорошего.

Я разорвала вафлю на две части так, что в одной оказалось два сердечка, а во второй – три. Взяла кусок из трех сердечек и дала одно Крису. Он проглотил его целиком.

И тут хлопнула дверь.

– Опять Рождество, ну ничего себе! – сказал Конрад, шатаясь. Он пришел с большим еловым венком в одной руке и с журналом в другой. Когда он сел, я увидела, что это «Прекрасная жизнь».

– Смотрите сюда, – произнес он. – Свежайшая, из парикмахерской! Кто-нибудь хочет прочитать стиш недели?

Крис, дожевав, протянул руку. Я видела, что он пролистнул чуть дальше середины, и сначала зашевелились его губы, а потом он прочистил голос и прочел вслух:

Он посмотрел наверх и встретил мой взгляд.

– П-петра Пи.

Конрад захлопал, Крис моргнул, а в моей голове все завертелось. Я взяла журнал и своими глазами увидела, что там напечатан мой стиш и что под ним мой псевдоним.

Глаза у меня стали словно какао, хотя они – синие.

Я смотрела вокруг, на Мелику и Явида, на Сольвейг и Стеффена, на Малин, которая говорила со Стеффеном. На Конрада и Кристине. На Криса, который только моргал.

Кто послал мой стиш в «Прекрасную жизнь»?

Мой стиш в «Прекрасной жизни»!

Снаружи сверкали рождественские огни. Хор третьеклассников пел «Счастливое Рождество», а когда слезы у тебя льются, словно прилив, – все сверкает еще сильнее.

Пошел снег.

Везде была вода.

А рядом с елкой стоял мальчик в коричневой куртке с капюшоном.

Он улыбался.

Ингрид Оведи Волден родилась в 1981 году и выросла в небольшом норвежском городке. Она изучала политологию и много лет работала музыкальным критиком. Ее первый роман, «Непростые числа», опубликованный в 2016 году, сразу завоевал популярность. Не менее успешным оказался и второй роман писательницы. Обе книги переведены на несколько языков.

Извини (англ.). Здесь и далее – примечания переводчика.

Пит Хейн – датский ученый, писатель, изобретатель, художник и инженер, автор коротких стихотворений, известных под названием «груки». Груки были очень популярны, трижды чуть не принесли автору Нобелевскую премию. Так как слово «grook» имеет исключительно английское происхождение, переводчик выбрал более понятное русскому уху слово «стиш».

Ты хорошо играешь в футбол (искаж. англ.).

I – Я (англ.).

Брат. Брат не здесь (англ.).

Брат, сестра, футбол (англ.).

Мартин Смедберг-Даленсе – боливийский футболист шведского происхождения.

Французский поэт, драматург и прозаик, один из крупнейших представителей романтизма.

Извини (англ.).

Украшение, символизирующее предрождественский период у католиков и лютеран.

Горячий напиток из красного вина с добавлением пряностей, распространенный в период Рождества в Финляндии, Швеции, Эстонии и Латвии.