Зелёно-серые мутные воды Нила[1], ещё не отстоявшиеся после недавно закончившегося разлива[2], неспешно текли мимо мощных стен города Мемфиса[3], сложенных из сырцового кирпича, покрытых крупными плитами известняка и тянувшихся длинной белой лентой по низкому западному берегу. По гребню, столь широкому, что на нём могли разъехаться две колесницы, шагали немногочисленные в это утреннее время часовые в чёрных, поношенных париках, заменяющих им головные уборы, и в коротких красных набедренных повязках, постукивая древками длинных копий о каменные блоки, нагревающиеся от солнечных лучей под их босыми ногами. Воины равнодушно посматривали вдаль, где на юге высились три огромных пирамиды[4], на противоположном восточном берегу близко к воде подступали жёлто-серые утёсы пустынных гор, над которыми целый день висело серое марево раскалённой пустыни, да изредка пролетали орлы, с недоступной человеку высоты озирающие и пустыню, и реку, и просторный, заключённый в правильный прямоугольник белыми стенами обширный город, расположившийся в огромной зелёной долине. Вокруг столицы страны, стоявшей на самом стыке Нижнего и Верхнего Египта[5], образно называемой египтянами «Весами обеих земель», раскинулись сады и ухоженные поля, испещрённые множеством полноводных каналов и протоков, по которым в этот ранний утренний час плыло огромное количество лодок, барок и барж, направлявшихся из сельской глубинки к призывно манящим сельских торговцев белым городским стенам. На корме стояли дочерна загорелые, обмазанные дешёвым растительным маслом, блестевшим на их бугристых мускулистых спинах, крестьяне с обветренными, каменными лицами сфинксов. Они отталкивались длинным шестом от дна канала и не спеша направляли тяжелогружёные лодки вперёд. Нередко в них сидели целые семьи среди груд огурцов, тыквы и арбузов, вперемежку с большими пучками салата-латука с крупными светло-зелёными мясистыми листьями, связками золотистого репчатого лука, корзин с жёлтой репой и зеленоватой редькой. Всё это круглый год выращивалось на поливных землях для богатых, привередливых и очень прожорливых, с точки зрения сельских жителей, горожан.

Огромный город всегда оживал с рассветом. Прежде всего жизнь нового дня начиналась на рынках. Торговцы раскладывали здесь свежие овощи и фрукты, переругиваясь спросонья хриплыми голосами с прижимистыми крестьянами, которые норовили продать им оптом привезённые из деревень продукты подороже. Их жёны и дочери, доставленные на лодках вместе с овощами и фруктами в столицу, частенько вопреки желания хозяина и в результате мощного и продолжительного давления женской половины семейства, уже прохаживались по только что открытым рядам с украшениями и разноцветными материями. Деревенских красавиц, долго ждавших этого момента в своей сельской глуши, заманивали продавцы сверканием ожерелий и браслетов, сиянием ярких лент, благоуханиями духов и разных мазей и притираний. Рядом вертелись многочисленные воришки, как масса жужжащей мошкары вокруг круглых боков упитанных коров, когда те нежатся в тёплой грязи многочисленных луж, оставшихся на полях после разлива. Коров выгоняют на пашню с другим домашним скотом, чтобы они своими копытами поглубже впечатали засеянное зерно в рыхлую, покрытую влажным илом почву. И над всем этим скопищем людей и товаров стоял гул человеческих голосов, рёв ослов, мычание буйволов, лай собак. «Жизнь обеих земель», как ещё называли город Мемфис, била ключом.

В эти ранние утренние часы проснулся и располагавшийся в северной части столицы дворец правителя Египта, фараона Хоремхеба[6]. Это был целый комплекс невысоких, но просторных, оштукатуренных снаружи в жёлтый или розовый цвет длинных домов с многочисленными водоёмами и садами, занимающий несколько кварталов города. Рядом высились главные храмы и святилища. От моря городских жилых построек их отделяли административные здания и большие искусственные озёра. Несмотря на то, что красный диск солнца ещё только-только оторвался от восточного горизонта, и его лучи окрасили в алый цвет верхушки финиковых пальм и сикимор в саду, фараон уже неспешно шагал по дорожкам, посыпанным белым песком, и задумчиво посматривал на цветущие акации, жасмин, олеандр и на редкие для Мемфиса яблони и вишни. Правда, сейчас Хоремхебу было не до любования столь экзотическими для жителей Африки бело-розовыми цветами. Старый воин, высокий и худой, с трудом переставлял опухающие ноги, тяжело опираясь на позолоченный посох. Он чувствовал, что пришло время расставаться с гостеприимным миром живых людей и отправляться в мрачно-неведомое подземное царство Осириса. Но фараон не страшился этого. Он славно пожил, достиг всего, о чём только мог мечтать в юности: стал из простого копейщика царём Египта. И теперь пришло время подумать о том, кому же передать власть, которую он завоевал тридцать лет тому назад. Официально у него не было сыновей. Поэтому-то двор ломал голову последние годы: кого выберет фараон себе в наследники? Но сам Хоремхеб давно уже решил этот вопрос. У него был сын. Настало время передать ему власть. Но как это сделать? В стране было неспокойно. Среди знати обеих частей страны, в Верхнем и Нижнем Египте, зрели заговоры. Так всегда бывало, когда новая династия ещё не утвердилась на троне[7].

Мрачно посматривая по сторонам, высокий старец с властными, резкими движениями, которые не смягчила и серьёзная болезнь последних месяцев, в коротком чёрном парике, так богато украшенном бирюзой, что он выглядел голубым, и в длинной белой гофрированной набедренной повязке из льна мерно вышагивал босиком по приятно прохладным, недавно политым песчаным дорожкам. Его больные ноги не переносили сандалий. Но их всё же нёс один придворный, другой тащил резной из чёрного дерева раздвижной стульчик, третий опахало. Хоремхеб изредка недовольно поглядывал через плечо на сытых, зевающих на ходу дармоедов, как называл он их про себя. Но упразднить эти почётные должности, на которые претендовали самые высокопоставленные вельможи страны, и заменить их слугами-рабами он не мог. Такова была многовековая традиция, и менять её не ему, выскочке из самых низов, захватившему власть в стране в силу сказочно благоприятных для него обстоятельств и любви самой прекрасной женщины, которая когда-либо существовала на земле. Фараон вздохнул и мягко улыбнулся, вспоминая. Это было самое дорогое воспоминание в его длинной жизни воина и властелина, удержавшего от развала страну в одну из самых тяжёлых и смутных её годин. Хоремхеб вышел к берегу большого пруда и, приказав своей вельможной прислуге:

— Ждите меня здесь! — спустился, поддерживаемый чёрными гребцами, в лодку.

С собой он взял только своего секретаря, Рахотепа, неторопливого, невысокого, полного мужчину с живыми, круглыми и влажными, как сливы, глазами и полными малиновыми губами. Он заслужил доверие своего повелителя безграничной преданностью, искренность которой была проверена временем и обстоятельствами придворной жизни, да к тому же был женат на дальней родственнице фараона, внучатой его племяннице, томной и амбициозной Нуфрет. Поэтому-то и пользовался секретарь особым доверием Хоремхеба, хотя порой и раздражал медлительностью, привычкой то и дело причмокивать пухлыми губами и желанием рассказывать на правах родственника в минуты монаршего особого расположения глупые скабрёзные анекдоты или сплетни про жителей Мемфиса. Но, несмотря на свои недостатки, Рахотеп был хорошим, аккуратным, надёжным и, самое главное, верным секретарём правителя Египта, окружённого злобными и завистливыми крокодилами придворного столичного мирка.

Изящная лодка, украшенная таким густым золотым орнаментом, что казалась издалека сделанной сплошь из благородного металла, причалила к маленькому островку, окружённому цветущими голубыми, розовыми и белыми лотосами, и фараон с помощью слуг перебрался в небольшую беседку, увитую виноградными лозами с большими листьями.

— Поезжайте назад и привезите мне вина и фруктов, — приказал он слугам, садясь на мраморную скамейку у входа в зелёный павильон.

Когда слуги отплыли на достаточное расстояние, Хоремхеб проговорил секретарю:

— Слушай меня внимательно, Рахотеп. Наступил очень важный, но смертельно опасный и для меня, и для тебя, как моего родственника, момент.

Полное лицо секретаря побелело, и он возбуждённо чмокнул губами.

— Ты должен сразу же после нашего разговора отправиться в сопровождении самых надёжных своих слуг на лёгком и быстроходном судне к командующему корпуса Сетха[8] Парамесу. Ты знаешь, где находится его усадьба у Таниса[9] в Нижней стране?

— О, да, мой властелин, — выдохнул тихо Рахотеп.

— Ты скажешь визирю Парамесу, что я завтра вечером, после охоты, как бы случайно, заеду к нему переночевать. Никаких приготовлений пусть не делает и держит это в тайне от всех, даже от жены. Но сыну, Сети, может сказать. Я хочу, чтобы он тоже был в усадьбе. Сейчас же мы с тобой не спеша выпьем вина и поедим фруктов. Ты расскажешь мне парочку анекдотов, весело посмеёшься, как это делаешь всегда, потом мы не спеша вернёмся во дворец. Я тебя отпущу, ты сразу же не спеша пойдёшь домой, пообедаешь и завернёшь в свою спальню подремать, как обычно делаешь это каждый день, а уже оттуда, тайком через заднюю дверь, отправишься в Нижнюю страну.

Вскоре слуги накрыли столик перед фараоном, и он начал не спеша завтракать. Стоящий рядом Рахотеп с благодарностью принимал фрукты со стола своего повелителя, запивая их вином и рассказывая солёные анекдоты, слыша которые слуги в лодке давились еле сдерживаемым смехом. Секретарь, как обычно, хохотал до упаду над своими незамысловатыми историйками, а фараон благосклонно улыбался. Однако они и не догадывались, что под видом раба, поливающего из шадуфа[10] сад неподалёку от пруда, работал шпион верховного визиря обеих земель Синунхета, обученный читать по движущимся губам собеседника. Когда Хоремхеб со своим секретарём удалился во дворец, то и он, передав кожаное ведро, привязанное на верёвке, ливийцу с выдранными ноздрями, тихо и проворно покинул дворцовый сад.

Рахотеп ещё не дошёл до своего дома, а шпион, выскользнувший из одного из чёрных ходов дворца фараона, надвинув парик на глаза и завернувшись в серую накидку, быстро пройдя по пыльным кривым переулкам, постучал в скромную, украшенную узором из шляпок бронзовых гвоздей калитку в высокой глухой стене, построенной из жёлто-коричневого сырцового кирпича. Через несколько минут он уже входил в небольшую полутёмную комнатку. Там сидел невысокий полный мужчина с круглой бритой головой, широким лицом и сизым носом любителя выпить. На его волосатой груди висело ожерелье из драгоценных камней, на толстых руках блестели многочисленные золотые браслеты. Это был верховный визирь обеих земель Синунхет. Он сидел в кресле из чёрного дерева с высокой спинкой и нетерпеливо дёргал босой ногой, стоящей на низкой скамеечке. Его покрашенные свежим лаком ногти на пальцах ног ярко алели в лучах утреннего солнца, падающего медово-жёлтым квадратом на белый мраморный пол.

Человек в серой накидке сообщил Синунхету о том, что узнал, читая по движущимся губам фараона, и быстро удалился, пятясь задом к двери и низко кланяясь. Визирь несколько минут просидел неподвижно в кресле, прикрыв глаза с большими фиолетовыми мешками. Потом встал и вышел из комнаты, тяжело переваливаясь на коротких, толстых ногах, закрытых до колен льняной набедренной повязкой с широким передником впереди, вышитым золотым узором. Отдав несколько приказаний начальнику охраны, визирь по длинному, сумрачному коридору прошёл в просторный, светлый зал, где обедал со своим родственником Унуамоном, мужем старшей дочери.

— Всем отсюда выйти и закрыть за собою двери, — приказал слугам резким, хриплым голосом визирь. — Страже никого не подпускать к дверям под страхом немедленной смерти, Я знаю, среди вас есть немало любителей подслушивать, о чём говорит господин.

Когда вельможи остались одни, визирь подсел поближе к Унуамону и заговорил:

— Фараон собирается на охоту в Нижнюю страну. Старик еле двигается, но решил развлечься. Что-то здесь нечисто.

— Ну, не нам осуждать его за это, да здравствует наш повелитель тысячу лет, — ответил изнеженный Унуамон, кривясь от запаха застарелого перегара, которым дышал на него тесть.

— Да брось ты, нас ведь никто не слышит, — усмехнулся Синунхет. — Ты ведь спишь и видишь, как наш дражайший Хоремхеб сыграет в саркофаг[11], а ты, ближайший родственник покойного фараона Эйе[12], его любимый племянничек, взберёшься на трон. Что побелел? Да не бойся, я обеими руками поддержу, ведь ты мой ближайший родственник, а после тебя мой внучок наследует. Да, потом ведь ты без меня с державой не управишься, так что у нас одна цель и одна судьба.

Унуамон попытался что-то ответить, но у него со страха пересохло в горле. Он только пискнул и замолк, хватая ртом воздух. Синунхет с презрением смотрел на своего малорослого и пухлого зятя, про которого частенько говаривал: «Запросто одной ладошкой можно прихлопнуть».

— Да на, выпей винца, чего затрясся? Держись меня — и всё будет в порядке. Будешь фараоном! — похлопал по женоподобному полному плечику тесть.

— Вы меня в могилу сведёте своими шуточками! — проговорил, отдуваясь, Унуамон после того, как осушил почти полный кубок вина.

— Какие шутки, дурачок, — улыбнулся Синунхет. — Настал наш час! Я всё ждал, когда Хоремхеб сделает первый ход, и дождался. Он тайком посылает своего секретаря Рахотепа к Парамесу, командующему корпусом Сетха в Нижней стране. И велит, чтобы его сын Сети тоже был в усадьбе, когда он сам туда прибудет.

— Ну и что тут такого? После охоты фараон заедет отдохнуть. Парамес — вельможа влиятельнейший, он, можно сказать, хозяин всей восточной части Нижней страны, всё это знают. Где, как не у него в усадьбе, остановиться нашему владыке? — небрежно проговорил Унуамон.

— Дурак! — вспыхнул визирь. — Хоремхеб еле ползает. Какая ему сейчас охота. В царство Осириса давно пора, и он это отлично знает. А заедет он к Парамесу, вот так невзначай, договориться о том, что он сделает его своим наследником.

— Наследником, Парамеса? Какого-то провинциального солдафона сделать фараоном?

— Не простого солдафона, а своего сына! — воскликнул Синунхет. — И не забывай, что Хоремхеб — сам солдафон. Столько лет он армейскую лямку тянул, прежде чем сумел трон захватить.

— Ну, даже пусть Парамес и его сын, которого он по молодости лет прижил где-то в гарнизоне на стороне, ну и что же тут такого? Таких сыновей наследниками не делают. Мало ли ублюдков по улицам Мемфиса бегает, в которых кровь важнейших сановников играет, ну и что? Наследником может быть только тот, кто рождён в законном браке. А у нашего фараона таких детей нет. Видно, боги его наказали!

— А вот и есть у него такой сын, — ещё ближе придвинулся к уху своего зятя Синунхет. — В молодости Хоремхеб был очень хорош собой и ещё при жизни этого преступника из Ахетатона, святотатца Эхнатона[13], который тогда был фараоном, стал любовником царицы Нефертити[14]. А потом, когда Эхнатон вдруг внезапно помер, и я подозреваю не без помощи своей жёнушки, с которой он в последние годы был не в ладах, бывшая царица Нефертити вышла вполне законно, но тайно за Хоремхеба. И вскоре у них родился сын. И до сего дня я не знал, кто он, так надёжно скрывал его фараон. А теперь вот понял!

— Боже мой, — всплеснул белыми ладонями с толстыми дрожащими пальцами Унуамон. — Но почему же своего сына Нефертити не возвела на трон? Сама бы с Хоремхебом была бы управительницей страны, до совершеннолетия фараона?

— Визирь Эйе не дал им это сделать. Они договорились, что возведут на трон молоденького Тутанхамона[15], мужа дочери царицы. В конце концов Эйе убил молодого фараона и сам захватил власть. Но просидел на троне только четыре года. Его оттуда сшиб Хоремхеб, набрав войско в Нубии[16]. Он туда бежал вместе со своим сыном, которого звали Рамсес. А Парамесом он его назвал и отдал в семью начальника лучников Сети, чтобы спрятать концы в воду. Тогда власть его была очень непрочной, в стране царила смута. Мальчишку наследника уж точно бы извели.

— А что стало с Нефертити?

— Она, бедняжка, умерла, буквально несколько месяцев не дождавшись прихода Хоремхеба в пустыне, куда её заточил фараон Эйе. Я это хорошо знаю, так как был в её свите простым писарем.

Унуамон пристально посмотрел в круглое, морщинистое лицо своего тестя.

— Уж не вы ли, папочка, поспособствовали её отходу в царство Осириса?

Синунхет хрипло расхохотался.

— Не будем ворошить мумии, зятёк, пусть себе спят спокойно, бедолаги, а нам надо думать о себе, а не о тех, кто давно уже превратился в прах, — визирь наклонился к самому уху Унуамона. — Ты, дурак, даже про себя о своих предположениях и не заикайся! Если до Хоремхеба дойдёт такой слушок, то он встанет со своего смертного ложа, даже за минуту до смерти, и зарежет меня как последнюю свинью, а вас прикажет посадить на колы перед его окном и будет наслаждаться воплями, умирая. Ведь он любил царицу Нефертити, как сумасшедший. А мне он доверял и продолжает доверять без оглядки, ведь это я был его ушами и глазами в свите Нефертити. Я даже передавал его послания, приходящие из Нубии в руки царицы.

— Предварительно показав их Эйе? — рассмеялся Унуамон и дерзко взглянул в глаза своему тестю. — Теперь вы у меня в руках, папаша!

— Ах ты, гадёныш! — взмахнул большим кулаком над яйцеобразным, в капельках пота, бритым черепом своего родственника Синунхет. — Видно, я тебя недооценил: ты мерзавец более высокого полёта, чем я думал до этого разговора. Но это ничего не значит, — визирь так и не ударил Унуамона. — Сейчас мы в одной лодке, и дороги назад у нас нет. Я уже отдал приказ своим людям приготовиться к отплытию в Нижний Египет. Там они окружат сельскую усадьбу Парамеса, и как только Хоремхеб приплывёт к своему сыночку, ловушка захлопнется. Мы перебьём завтра всю эту семейку, не оставив даже грудных детёнышей. И послезавтра ты будешь фараоном!

— Или мы с тобой, папаша, будем корчиться на кольях, — добавил, кривясь словно от боли Унуамон. — Ну и втянули вы меня в историю. Ладно, чему быть того не миновать, а мне пора домой.

Молодой аристократ привстал.

— Никуда ты отсюда не выйдешь, до того как я не вырежу всю эту змеиную семейку, — прорычал Синунхет. — Думаешь, я тебя не знаю, зятёк? Ведь сейчас же побежишь доносить на меня. Ты, сопляк, перепугался. Нет, ты у меня будешь фараоном, хочешь ты этого или не хочешь, а я буду верховным и единственным визирем.

— И я буду всё время сидеть у вас под замком, мой любвеобильный папаша? Так я вас понял?

— Ну, не совсем так, мой милый зятёк, — расхохотался визирь хриплым смехом, от которого у его родственника забегали холодные мурашки по спине. — Изредка я буду тебе позволять выходить в сад, но под надёжной охраной, ведь нашего владыку беречь надо.

Синунхет хлопнул в ладоши. Из-за портьеры показались два огромных негра с кинжалами за поясами коротких алых набедренных повязок и с дубинками в руках.

— Уведите его! — коротко приказал визирь и, глядя на унылую фигуру удаляющегося зятя в проёме секретной двери, обнаружившейся за нарядной портьерой на стене, налил себе полный золотой кубок вина. Он залпом выпил, крякнул, вытер толстые губы волосатой тыльной поверхностью кисти и добавил: — Властью никто никогда добровольно не делится, дурачок!

На следующий день фараон Хоремхеб с малой свитой отплыл от набережной Мемфиса на охоту в заросшие папирусом[17] и лотосом[18] рукава, разливающегося в разные стороны многочисленными протоками неподалёку от морского побережья Нила. Там было просто царство птиц, стаи которых уже вскоре собирались улетать на лето в свои родные края на север Европы. А неподалёку от усадьбы Парамеса в маленьком провинциальном городке уже остановился большой караван из десятка торговых судов, в трюмах которых затаились готовые на все воины визиря Синунхета. Очередной акт нескончаемой драмы борьбы за власть в Древнеегипетской империи подходил к своей кульминации!

Дома Рахотеп попытался пообедать, но кусок в горло не лез. Он всем своим полным, румяным телом чувствовал нависшую над ним опасность, хотя и не знал, откуда она исходит. Секретарь фараона выпил немного разбавленного виноградного вина и велел позвать Зимриду, свою любовницу, рабыню финикийку, которая четыре года назад родила сына и немного растолстела. С каждым годом она всё прочнее брала бразды правления в обширной усадьбе, заправляя всем хозяйством и властно командуя слугами, не смеющими перечить. Когда она вошла в столовую, легко шагая ножками с узкими ступнями, сверкая алыми лаковыми ноготками на пальчиках, полные груди упруго волновались под плотно обтягивающей их льняной рубашкой с пёстрым азиатским орнаментом, Рахотеп заулыбался, вскочил с хозяйского кресла, поцеловал в румяную щёку свою фактически вторую, не в пример первой, любимую жену и подошёл к большому из красного дерева сундуку, стоявшему у разрисованной голубыми цветами лотоса стены.

— Вот, голубушка моя, Зимри, я, как и обещал, даю тебе вольную, — проговорил он, доставая из сундука два свитка папируса, с прикреплёнными к ним красными печатями, — а также я официально признаю нашего Риб-адди своим младшим сыном. И в своём завещании я о вас позаботился. После моей смерти у вас будет и свой дом, и землица с рабами, и достаточно золота и серебра, чтобы жить достойно.

Зимрида склонилась и со слезами на глазах поцеловала руку своего господина, а потом подняла глаза из-под густой чёрной чёлки и встревоженно спросила:

— Что это ты, Рахи, заговорил о завещании? Чего-нибудь случилось?

— Я тебе не должен это говорить, но ты надёжный человек, не то что моя жёнушка, глупая задавака Нуфрет, — проговорил, обнимая за плечи Зимриду, хозяин усадьбы. — Я сейчас должен уехать в Нижнюю страну к визирю Парамесу. Это поручение самого фараона. Через сутки и он сам там будет. Что затевается, не знаю, но чувствую, что дело опасное и мы все стоим на пороге новой смуты, если с нашим владыкой что случится, а наследника у него не окажется. В общем, Зимри, если со мной там что-нибудь случится, то обязательно разыщи моё тело и похорони, как положено, — Рахотеп всхлипнул. — Жаль, что не построил я себе усыпальницы в священном месте, всё тянул и тянул... Казалось, что времени-то ещё хоть отбавляй на эти погребальные заботы. А ведь меня предупреждали, чтобы я поторопился. Теперь зароют меня, как собаку в пустыне, или и того хуже, сожрут моё тело рыбы в этих проклятых болотах Нижней страны.

Крупные слёзы обильно потекли по полным щекам. Зимрида обняла мужа за вздрагивающие круглые плечи, и они уселись на длинную скамейку у стены.

— Ну, полно тебе, мой милый, так убиваться, — финикийка ласково стирала своей мягкой ладошкой слёзы с щёк и подбородка у секретаря владыки Египта. — Всё обойдётся, вот выполнишь поручение фараона и попросишь у милостивого своего повелителя и дальнего родственника, как давно хотел, тихую и хлебную должность у себя на родине в Фивах. Переедем мы туда и будем жить-поживать в своё удовольствие, растить нашего сыночка и радоваться жизни.

— Ох, хорошо бы, — всхлипнул Рахотеп.

В этот момент в комнату вбежал маленький голенький мальчишка с бритой головкой, на которой торчала кисточкой чёрная прядь, спадающая на одно ухо, так называемый локон юности[19].

— Папа, смотри, что мне подарили! — протянул он маленький мячик, сшитый из бордовой ткани и набитый шерстью.

Рахотеп взял на руки мальчугана и стал целовать его в розовые щёки.

— А почему ты плачешь? Тебя мама обидела?

— Ну, что ты, Рибби, — улыбнулся сквозь слёзы отец. — Мама, наоборот, меня утешает, она нас любит и никогда не сделает нам зла.

— А почему же ты плачешь?

— Да, так, соринка в глаз попала. Мамочка мне её вынула, и всё стало прекрасно. Ну, ладно, Рибби, иди поиграй своим прекрасным мячиком, а мне пора уже ехать. Прикажи, Зимри, чтобы со мной отправилась парочка слуг понадёжней, больше нельзя, надо не привлекать к себе внимания.

В столовую вошла, грациозно покачиваясь, прямая и худая жена хозяина усадьбы.

— Вот ты где, Рахотеп, а я тебя искала по всему дому. — Нуфрет уселась в кресло за столик, налила себе в бокал вина и отхлебнула, недовольно сморщившись. — Почему вино тёплое? Как смеют слуги подавать такую бурду своим господам? Зимрида, ты должна следить за этим, раз уж ты у нас, по чьей-то не очень-то разумной прихоти, стала главной экономкой.

— Прекрати, Нуфрет, ну что ты прицепилась к этому вину? — поморщился Рахотеп. Ему всегда было не по себе, когда его женщины встречались нос к носу. — Зачем ты меня искала?

— Я хотела тебя предупредить, что устраиваю сегодня вечером маленький приём. Придут мои подруги, брат. В общем, будут свои. Ты уж, Зимрида, распорядись, чтобы в малой зале всё было приготовлено.

— И вы мне только сейчас об этом говорите? — всплеснула своими полными, крепкими ручками финикийка. — Необходимо предупреждать за сутки. Ведь нужно продукты купить свежие, да и за полчаса из них приличные блюда не сготовишь, а ведь солнце уже опускаться начало. Как же я поспею всё приготовить?

— Ну, это твои заботы, справишься, — небрежно махнула рукой Нуфрет и поднялась. — Что-то мне сегодня нездоровится, пойду полежу, а потом приму ванну. И уведите вы своего шумного детёныша на кухню, там ему место, так у меня голова раскалывается, а тут ещё он визжит, как недорезанный поросёнок, — указала сухопарой, бледной, ухоженной рукой внучатая племянница фараона на Риб-адди, который кидал в стенку мячик.

Женщины так посмотрели друг на друга, что если бы взгляды могли испепелять, то два обугленных трупа уже валялись бы на мраморном полу столовой.

— Ну, ладно, мне пора, — замахал руками Рахотеп, как всегда убегающий с мест женских сражений. — Я, Нуфрет, уезжаю по делам службы, приеду через пару-тройку дней, так что пируй сегодня со своими приятелями без меня. Передавай привет своему братцу Хаемхету, да будет ему жизнь в радость.

— Ещё бы не в радость такому обжоре и пьянице пировать каждый день то у нас, то ещё где-нибудь! — ворчала себе под нос Зимрида, уводя упирающегося сына. — А мы надрывайся, чтобы угодить этому толстому бегемоту и его сестрёнке, старой гордячке, которая уже совсем в мумию превратилась, мужику и пощупать-то нечего, не говорю уж о другом... Вот и бесится целыми днями, на нас зло срывает!

Все трое разошлись, каждый в свою дверь. Рахотеп тихо фыркнул в руку, услышав тираду своей любовницы. Нуфрет же не снизошла до того, чтобы прислушиваться к тому, что ворчит какая-то там служанка.

Через полчаса Рахотеп с чёрного хода выскользнул из своей усадьбы и поспешил в порт, где его уже ждало обычное торговое судно. Секретарь фараона, уныло опустив голову, шагал за широкоплечим слугой, прокладывающим дубинкой путь своему господину через шумную сутолоку припортовых улиц и площадей. Вслед за ним шагал чёрный слуга с внушительной корзиной, полной съестных припасов. Зимрида хорошо позаботилась о своём любимом Рахи, который терпеть не мог путешествовать на пустой желудок.

Изящная лёгкая лодка бесшумно скользила по протоке среди зарослей цветущих лотоса и папируса. Слуги с загорелыми, красно-коричневыми плечами, в коротких потрёпанных чёрных париках, заменяющих им головные уборы, налегали на вёсла, искусно опуская их в воду почти без всплеска. В середине на низкой поперечной скамеечке сидел внушительного вида мужчина в украшенном бирюзой парике. На его широкой и мощной груди сверкало в утренних лучах солнца массивное ожерелье из драгоценных камней, с двумя золотыми застёжками в форме соколиных голов, знак высокого положения в древнеегипетском обществе. Это был Сети, глава лучников корпуса Сетха. Он служил там под командованием своего отца, визиря Парамеса. Сейчас Сети со своим старшим сыном Рамсесом отправился на утреннюю охоту в тихие заводи одного из протоков Нила в Восточной Дельте, неподалёку от его впадения в море. Сети был на целую голову выше всех остальных в лодке. Рядом с ним ёрзал на своей скамеечке стройный мальчик, теребя от нетерпения маленький лук.

— Не дёргайся, Сеси[20], — прошептал отец, повернувшись к сыну. — Держи себя в руках, как полагается воину и охотнику. Скоро мы будем на месте.

Сети улыбнулся, видя как его восьмилетний, не по возрасту рослый сынок, с большими карими глазами и бритой головёнкой, на которой оставался только один локон юности, спадавший на ухо, никак не может усмирить свой горячий темперамент. Сидеть неподвижно было ему очень трудно. Лодка продолжала бесшумно скользить по протоке между двух высоких зелёных стен. Над головами покачивались крупные бело-жёлтые соцветия папируса, придающие ему сходство с маленькой пальмой. Пролетали стремительно разноцветные мелкие птички. Жар, уже поднявшегося в голубое небо солнца, умерялся лёгкой, туманной дымкой, висевшей над сырыми лугами и обширными болотами Дельты. Со стороны моря дул прохладный ветерок.

Настал самый сладостный момент для охотников. Вспугнутая стая голубых цапель с громким хлопаньем широких крыльев, взвилась в воздух. Сети поднял в своих огромных руках сверкающий золотыми накладками лук и со сноровкой профессионального воина послал вслед птицам несколько стрел. Рядом стрелял из лука и его сын, вскочивший на скамейку. Если бы не проворный слуга, оставивший кормовое весло в уключине и придержавший сзади нетерпеливого мальчишку, то Рамсес оказался бы в воде после первого же выстрела.

— Хозяин, — закричали хором слуги, — ты сбил целых три цапли! Сейчас мы их достанем. — Побросав на дно лодки свои парики и набедренные повязки, они ринулись в мутноватую зеленовато-серую воду, ещё не отстоявшуюся после недавно закончившегося разлива Нила.

— Одну из них сбил я! — возразил Рамсес. — Я её сам достану, она упала вот здесь, неподалёку, — и он попытался прыгнуть за борт.

Теперь уже отец с трудом успел поймать своего резвого и подвижного, как шарики ртути, сыночка.

— Ты, что, Сеси, с ума сошёл?! Ведь там может быть крокодил. Лежит на дне и ждёт, когда какой-нибудь дурачок кинется в воду, чтобы достаться ему на завтрак! — воскликнул Сети.

— А как же они? — показал рукой мальчик на плывущих между стеблей лотоса темнокожих слуг.

— Они взрослые люди, уже много раз бывавшие на охоте. Ты заметил, что у всех у них на шеях висят здоровенные ножи? Это для зубастого с зелёной шкурой. Ну, а потом, они же просто слуги. Даже если и слопает одного из них крокодил, то мы, конечно, позаботимся о его семье, но слугой меньше, невелика потеря. Если же я лишусь своего старшего сына и наследника, то это будет горе! А как будет плакать твои мама и бабушка?

— Я как-то об этом не подумал, — тяжело вздохнул Рамсес, живо представляя, как родные будут горевать.

— Вот поэтому-то я и твержу тебе всегда, сынок, что нужно сначала подумать, а потом уж делать, а то можно впопыхах совершить большую глупость, — Сети, улыбаясь, ласково погладил своей огромной ладонью худенькую спинку мальчика.

— Вот ваши цапли, хозяин, — слуги положили у ног Сети убитых цапель с бело-голубоватым опереньем.

— А вот эту подбил наш маленький господин, — улыбаясь, проговорил только что подплывший к лодке слуга.

Он положил к ногам подпрыгнувшего от радости Рамсеса, цаплю, пронзённую его небольшой стрелой.

— Ведь я же говорил, что попал в неё, я же говорил! — закричал пронзительно мальчишка, обрадованный своим первым охотничьим трофеем.

Его крик вспугнул большую стаю диких гусей. Вновь в небо полетели стрелы. На этот раз старший охотник подбил трёх птиц, а младший одну. Большого серого, ещё трепыхающегося гуся слуга опять положил к ногам мальчика.

— Ой, он ещё живой.

— Ничего, хозяин, — проворчал широкоплечий бритоголовый слуга, с простецким лицом, — мы ему сейчас шею свернём, и перестанет трепыхаться.

Слуга крепкими мозолистыми лапами крутанул серую головку с большим красным клювом — и гусь затих.

Мальчик с испугом в глазах потрогал ещё тёплую тушку птицы, перепачкав пальцы в крови. И вдруг заплакал.

— Ты чего это ревёшь, Сеси? — удивлённо спросил отец, поворачиваясь.

— Гуся жалко, — шмыгая носом, протянул сын.

— Дурачок, — Сети погладил его по голове, — ты же будущий охотник и воин, ты должен беспощадно уметь убить врага, а уж дичь и подавно. На то она и дичь, чтобы её убивать на охоте.

— Но он такой хороший, пушистый, зачем же его убивать? — проговорил малыш.

— Правильно мне твоя бабушка, Тиу, говорила, что тебе ещё рано на охоту. Поедем-ка домой, — покачал Сети головой. Посадив себе на колени сына, он стал рассказывать разные смешные случаи, которые с ним случались на охоте, чтобы отвлечь мальчика от тягостного впечатления от первых убитых птиц.

Лодка опять заскользила по протоке между высокими стеблями папируса. Солнце уже поднялось выше и стало заметно жечь плечи гребцов и охотников. Пролетела стая лебедей, но Сети только проводил их взором. В воде неподалёку от борта плеснула хвостом большая рыба.

— Гарпун бы сейчас, такую бы рыбищу добыли! — воскликнул слуга, управляющий кормовым веслом.

— Ты направляй лодку к ступенькам, а то по твоей милости все в воде окажемся у самого дома! — прикрикнул своим зычным командирским голосом начальник лучников корпуса Сетха.

Вскоре по лестнице прямо из лодки отец и сын поднялись на просторную веранду. Здесь уже ждали две женщины. Молодая — мать Рамсеса Туи, и пожилая — бабушка Тиу. Рядом с важными дамами стояли рослые нубийцы с опахалами. Прибежали младший брат и сестрёнка. Как только слуги подняли на веранду охотничью добычу, раздался громкий гомон. Все восхищались Рамсесом, который с гордым видом стоял у цапли и гуся. Голенькая, чернокожая дочка служанки, выпятив толстые, причмокивающие от восхищения губы, опасливо притронулась к гусю пальчиком и спросила с придыханием:

— Неужели это ты сам убил их, Сеси?

— А кто же? — воскликнул с важностью Рамсес, уже забыв о жалости к гусю. — Я из своего лука выстрелил точно ему в грудь. Он только трепыхнулся и как камень бух в воду. Я хотел его сам достать, но слуги-то зачем? Они мне его и выловили.

Стоявшая рядом с ним младшая сестрёнка, тоже голенькая, отличавшаяся от служанки только более светлой кожей и двумя серебряными браслетами на руках, запрыгала на месте от восхищения и ужаса.

— Какой ты уже большой, Сеси, — пропищала она. — Скоро ты уже наденешь парик, ожерелье, возьмёшь в руки посох и пойдёшь в дедушкин корпус командовать воинами.

— Ну, до этого ему ещё далеко, — подошла к детям служанка-кормилица в зелёной тунике, тяжело переваливаясь на толстых ногах. — Пойдём-ка, Сеси, ты умоешься и позавтракаешь.

Её загорелые мягкие и в то же время сильные руки потянули маленького охотника за собой. Рамсес с достоинством подчинился. Он и вправду сильно проголодался. Жизнь в усадьбе Парамеса, крупного военачальника, командира корпуса Сетха, и, как поговаривали в столице страны Мемфисе, любимца правящего фараона престарелого Хоремхеба, вновь потекла своим чередом.

Когда женщины, дети и прислуга, громко переговариваясь, разошлись с веранды, на неё вышел мужчина средних лет по-домашнему без парика на круглой бритой голове и короткой тёмно-синей набедренной повязке. Это был визирь Парамес. Он был пониже, чем его сын, но с такой же мощной фигурой. Парамес посмотрел на реку, по которой плыло какое-то торговое судно с прямым оранжевым парусом.

— Ничего необычного не заметил, Сети, во время охоты? — спросил он своего сына. — Никаких судов, где было бы подозрительно много народу?

— Да нет, всё, как обычно, — ответил сын, всматриваясь в суровое загорелое лицо отца. — Ты опасаешься внезапного нападения на усадьбу? — спросил он прямо, как профессиональный военный сразу поняв, о чём речь. — Тогда почему не подтянешь поближе какой-нибудь отряд из состава корпуса?

— Видишь ли, к нам сегодня вечером заедет по пути с охоты необычный гость. Это наш фараон.

— Фараон прибудет к нам? — удивлённо переспросил Сети. — Тем более надо разместить усиленный отряд вокруг усадьбы, а с реки прикрыть подходы боевыми кораблями. О чём тут можно раздумывать, отец? Наш долг обеспечить безопасность нашему повелителю, да здравствует он миллион лет.

— Не так всё просто, сынок, — вздохнул Парамес. — Сегодня утром прибыл секретарь фараона Рахотеп. Он привёз устный приказ нашего владыки. Фараон категорически настаивает на секретности нашей встречи. О его прибытии никто, кроме меня и тебя, в доме не должен знать. Я, конечно, догадываюсь о том, что хочет сообщить нам царь Египта, и поэтому очень беспокоюсь. В связи с болезнью фараона и отсутствием у него наследников в стране опять начали зреть заговоры. Многие выдвигают своих претендентов на власть в стране. Начинаются смутные времена, когда возможно всё, и надо ждать опасности отовсюду. Поэтому, сынок, разумно распорядись всеми нашими скромными наличными силами. Раздай слугам оружие и скрытно размести их вокруг усадьбы. Лучших лучников поставь на берегу у пристани. Нападение возможно и с воды. Приготовь лодки, чтобы вся наша семья могла сразу же покинуть усадьбу по реке. И запомни, если со мной что-нибудь случится, а в бою может быть всё, ты поплывёшь на лодках туда, где сегодня охотился. Спрячетесь поначалу в зарослях папируса, а потом мелкими протоками будете пробираться к Танису. Я уже распорядился, чтобы корпус скрытно приготовился к боевым действиям и был готов выступить по первому же приказу.

— Ясно, отец, — проговорил сын и быстро покинул веранду. Несмотря на свой молодой возраст, Сети был опытным военным, ему не надо было повторять приказ дважды.

Когда солнце уже стало клониться к западу, к усадьбе подплыла просторная нарядная барка и к удивлению всех домашних на лестницу, ведущую к веранде, сошёл сам фараон. Все распластались на мраморном полу веранды. Но Хоремхеб не стал выслушивать долгих приветствий, а вместе хозяином усадьбы быстро прошёл вглубь дома, постукивая своим позолоченным посохом по мраморному полу. Сзади шагал и Сети. Как только они остались в просторном прохладном зале, фараон обнял Парамеса со словами:

— Наконец-то пришло время, сын мой, тебе брать бразды правления страной в свои руки. Я уже отдал распоряжение, ты стал моим законным соправителем и наследником! — Он с любовью и гордостью посмотрел на своего внушительного сына, одетого, как и полагалось в этом случае: в покрытом бирюзой парике, в длинную гофрированную белоснежную набедренную повязку с плотным передником, украшенным серебряными узорами. На мощной груди сверкало богатое ожерелье и золотые ордена льва и мухи, полученные за успешные боевые компании.

— А это мой внук Сети? — спросил фараон, удивлённо вглядываясь в гиганта, стоявшего перед ним. — О, боги, вы так милостивы ко мне! — проговорил старец с чувством, и слеза сползла по его худой, изборождённой морщинами щеке. Он обнял и Сети, гладя его огромные плечи и ласково глядя в лицо смущённого богатыря.

— Как только ты похоронишь меня, Сеси, сразу же делай его своим соправителем, — наставительно сказал Хоремхеб.

— Ну, папа, что ты говоришь?! Ты ещё проживёшь много лет! — воскликнул Парамес-Рамсес.

— Не болтай глупости, сынок, — переводя дыхание проворчал фараон и сел в торопливо подставленное внуком кресло. — Мои дни уже сочтены. Но я рад, что успел сделать главное — передать власть вам, дети. Мы сейчас вместе вернёмся в столицу и проведём, не откладывая, все необходимые обряды. Вельможи-заговорщики, я уверен, не ожидают столь стремительного и решительного моего манёвра, и пока они будут разводить с удивлением руками, ты, Рамсес, утвердишься на троне. Наша династия пустит глубокие корни, и тогда уже нам никакие заговоры не страшны.

В этот момент из неприметной дверки, ведущей на кухню, которую не заметили телохранители фараона, уже охранявшие все входы и выходы, в залу выскочил младший Рамсес. Он гнался за крупным коричневым щенком, в пасти которого был зажат алый мячик.

— Отдай, Фарк, отдай! — кричал малыш и, только вылетев на середину комнаты, заметил присутствующих.

— О боги, как он похож на мою Нефи! — воскликнул Хоремхеб, назвав сокращённым ласковым именем царицу Нефертити. Её бюст стоял в нише в центре залы. Все взглянули на скульптурный портрет, вывезенный из заброшенной столицы страны, Амарны. Мальчик и вправду был очень похож на свою прабабку.

— Иди, Сеси, ко мне, иди же, — протянул дрожащие, высохшие руки фараон.

Мальчик с опаской подошёл. Рамсес-старший посадил своего внука на колени к отцу. Хоремхеб, с блаженной улыбкой смотря на смышлёную физиономию ребёнка, торжественно проговорил:

— Я приветствую тебя, великий властитель Рамсес Второй!

Все рассмеялись. В это мгновение в окно под крышей влетела стрела и вонзилась в деревянную колонну всего в одной пяди над головой фараона. Визирь Парамес, а теперь уже соправитель фараона, Рамсес Первый, закрыл своим большим телом отца и внука и приказал сыну:

— Быстро бери на руки обоих и бегом к лодкам, я вас прикрою. Нас поймали в ловушку!

— Бери сына, а я пойду сам, внучок, — проговорил спокойно Хоремхеб. Старого и опытного воина стрелой было не испугать, он давно уже забыл чувство страха.

Когда все вышли на веранду, где уже столпилась семья наследника престола, фараону одного взгляда было достаточно, чтобы оценить обстановку. По реке к усадьбе приближались три судна. На их палубах было много воинов.

— Немедленно всем в барку и делайте вид, что спасаете фараона, — приказал своим немногочисленным телохранителям Хоремхеб.

Он сорвал с себя роскошное, сверкающее золотом и драгоценными камнями в лучах заходящего солнца покрывало и накинул на худого и высокого воина.

— Наденьте на него мой голубой шлем, пусть встанет на барке под мачту и изображает меня, — приказал Хоремхеб.

Барка быстро отчалила, но на неё вскоре напали приблизившиеся суда. Заскрежетали абордажные крюки о борта корабля фараона, и на реке прямо напротив усадьбы завязался ожесточённый бой. А тем временем три большие лодки с Хоремхебом и его многочисленной только что обретённой семьёй заскользили по багровой поверхности воды, отражающей лучи заходящего солнца. Стрелы, летящие с берега, пронзили несколько сидящих на вёслах воинов и слуг, но, набравшие скорость лодки вскоре скрылись в зарослях папируса, громко шелестевшего на вечернем прохладном ветерке, дующем с моря.

Рамсес-младший круглыми, испуганными глазами смотрел на то, как его кормилица, толстуха Наги, перевязывает плечо раненому воину. Рядом сидел секретарь фараона Рахотеп с белым от ужаса лицом, всё время повторяя одну и ту же фразу:

— О, боги, пощадите, я ведь не умею плавать!

Мальчик невольно улыбнулся и перевёл взгляд на спокойно-каменные лица отца и деда, шмыгнул носом и сжал в руках свой маленький лук и стрелы. Он тоже был готов к бою. Рядом сидели сестрёнка Мари и её чёрненькая подружка Джура. Они цеплялись за тунику матери Рамсеса и тонко, пронзительно взвизгивали от страха.

— А ну, прекратите пищать, — прикрикнул Рамсес-младший, — я вас в обиду не дам! — и он грозно потряс своим луком.

— Теперь всё в порядке, — вдруг громко проговорил сидящий неподалёку фараон, — наш Сеси-маленький, оказывается, не забыл захватить свой лук, теперь нашим врагам конец.

Все засмеялись: и члены царской семьи, и простые воины.

— А ну, тише, — улыбаясь прикрикнул из передней лодки наследник престола Рамсес Первый. — Пока не оторвёмся от преследования, всем молчать! А ты, отец, не смеши людей, ведь опасность ещё не прошла. Они ещё могут напасть на наш след.

— Молчу, Сеси, молчу, — ответил Хоремхеб хриплым, усталым, но довольным голосом, — ты теперь главный, командуй.

Лодки продолжали бесшумно скользить в зарослях папируса. Об их борта с мягким шелестом бились мокрые крупные листья и голубые, розовые и белые цветы лотоса. А сзади над зонтичными верхушками папируса был виден чёрный столб дыма. Это горела усадьба визиря Парамеса. С прошлым было покончено!

К утру лодки с царской семьёй пробрались к Танису, где располагались основные силы корпуса Сетха, и сразу же воины наследника престола Рамсеса Первого были посажены на барки и суда, чтобы совершить стремительный рывок на столицу страны. Ещё не зашло солнце, а фараон Хоремхеб со своим решительным сыном-сопровителем уже был в Мемфисе. Допросы захваченных воинов, участвующих в нападении на усадьбу Парамеса, быстро дали неопровержимые улики против верховного визиря Синунхета и его зятя. Когда их обоих со связанными руками привели под светлые очи фараона, Унуамон закричал, упав к ногам повелителя Египта:

— Пощадите, ваше величество, я совершенно не причастен к этому ужасному преступлению. Меня насильно захватил мой тесть и посадил в темницу, чтобы действовать якобы от моего имени. И чтобы доказать искренность моих слов, я выдам вам, о ваше величество, самую страшную тайну этого изверга.

— Замолчи, дурак, — прохрипел Синунхет, — ведь этим ты только увеличишь свои же страдания.

— Он убил царицу Нефертити, отравил её по приказу злодея Эйе тридцать лет назад, когда её держали под арестом в замке среди пустыни! Он сам мне в этом признался, — Унуамон, упавший на мраморный пол, пытался поцеловать ногу фараона.

— Что ты сказал? — взревел Хоремхеб.

К удивлению придворных все вновь увидели прежнего фараона: свирепого, сильного и беспощадного.

— А ну повтори, что ты мне сказал! — наклонился он над Унуамоном.

— Это истинная правда, — визжал тот. — Ведь Синунхет был одновременно и вашим агентом, передавал ваши письма царице и верно служил узурпатору Эйе. Видите, я всё знаю.

— Это правда, Синунхет? — вперил в визиря горящие ненавистью глаза фараон.

— Да, правда, — ответил Синунхет после долгого молчания. — Я признаюсь только потому, что не хочу мучиться. Ведь ты не отдашь меня палачу, а убьёшь собственной рукой, чтобы почувствовать всю сладость мести.

— Ты правильно всё рассчитал последний раз в своей жизни, — ответил фараон дрожащим от ненависти голосом. — О, боги, я благодарю вас, что вы дали мне возможность своими руками прикончить мерзавца, который убил мою единственную любовь. Ты, моя дорогая, божественная Нефертити, сейчас смотришь на меня и улыбаешься. Твой убийца будет казнён мною, и ты будешь, хотя и в малой степени, но отомщена.

Хоремхеб вынул из-за пояса кинжал, с которым никогда не расставался, ведь его подарила ему Нефертити, и одним ударом в сердце убил Синунхета. Старый воин плюнул на валявшийся у его ног труп и приказал:

— Его на съедение собакам, остальных заговорщиков на кол. Пусть все видят, что бывает со злодеями, посягнувшими на фараона и его семью.

Хоремхеб вышел из залы, гордо подняв свою седую голову. Он расплатился по всем счетам в земной жизни!

Через несколько месяцев новый фараон Рамсес Первый плыл на роскошной, застланной драгоценными коврами барке к Фивам, религиозной столице Египта[21], где находился самый главный храм страны — храм Амона, царя среди богов[22]. Все жители стовратных Фив высыпали к набережной. Среди них на почётном месте вблизи застланной коврами пристани был и Рахотеп со всем своим семейством. Правда его законная жена со старшим сыном ещё оставалась в Мемфисе, но рядом с теперь уже главой налоговой службы Фив стояла ещё чуть пополневшая Зимрида, держа на руках маленького Риб-адди, который вместе со всеми с интересом наблюдал, как судно с новым фараоном подплывало к пристани. Многочисленные драгоценности сияли на властителе Египта, над ним переливались всеми цветами радуги страусовые перья опахал. Видя всё это, маленький мальчик перестал вертеться на руках у своей мамаши и пристально уставился на приплывшее чудо. А рядом с фараоном по правую руку стоял огромного роста наследник и соправитель Сети, весь в драгоценностях и в целой шкуре леопарда, обёрнутой на его бёдрах. На руках он держал мальчика с красивым личиком и огромными карими живыми глазами. Мальчик смотрел на ещё невиданный, сказочный город Фивы, на встречающую толпу и улыбался. Риб-адди воскликнул, дёргая мать за ухо:

— А это кто у того дядьки на руках?

— Царевич Рамсес, сын наследника престола Сети и, если будет на то воля богов, будущий наш фараон, — ответил, смеясь, стоявший рядом Рахотеп. — С ними со всеми в одной лодке я и спасался. Жутко вспоминать!

Малыш на руках матери и представить себе не мог, что вся его взрослая жизнь будет тесно связанной с судьбой этого худенького мальчика, с интересом и удивлением рассматривающего своих будущих многочисленных подданных, столпившихся на берегу великой реки.

Прошло шестнадцать лет. За этот довольно значительный срок в человеческой жизни и мгновение в истории государства произошло множество драматических событий в судьбе новой правящей династии. Рамсес Первый[23] умер через два года после начала своего царствования. Поговаривали, что он был отравлен. Угроза внутреннего хаоса вновь возникла в стране, но фараон Сети Первый[24] смог железной рукой подавить все честолюбивые попытки знати свергнуть новую, ещё прочно не утвердившуюся на троне династию, а также всплески сепаратизма на окраинах обширной империи. Однако какой-то рок преследовал потомство Нефертити и Хоремхеба. Сети Первый скончался на одиннадцатом году своего царствования в расцвете лет, и на трон сел двадцатиоднолетний юноша Рамсес Второй[25]. Ему тоже пришлось ожесточённо бороться за власть. В непрекращающейся ни на минуту схватке выковывался характер фараона. И уже через несколько лет страна признала нового властелина. Закончился период смут и разброда, и началась невиданная доныне эра процветания и величия древнейшей монархии на земле.

После купания дородный, розовощёкий Рахотеп в короткой белой льняной повязке на бёдрах сидел в низком кресле в просторной комнате, стены которой были расписаны изображениями охоты на лебедей, гусей и уток среди зарослей папируса, а потолок виноградными лозами. Голова вельможи была в пене. Худой длинный цирюльник с мрачным лицом брил господину голову и щёки большой бронзовой бритвой, которая ярко сверкала в лучах утреннего солнца. Его помощники стригли ногти на руках и на ногах Рахотепу. Вельможа, изредка причмокивая полными губами, с интересом слушал последние сплетни, которые рассказывал ему невозмутимый скептик, очень низко оценивающий моральный уровень своих сограждан, всегда мрачный цирюльник Нахт.

— ...Ну так она, не долго думая, приказала залезть своему любовнику в большой пустой кувшин для вина, стоящий у них во дворике у кухни, а сама набросилась на не вовремя нагрянувшего домой муженька с упрёками, что он только шляется по городу, а не работает у себя в гончарной мастерской. В это время любовник чихает. «Ты что это делаешь сосед Панхар в моём кувшине?» — удивлённо спрашивает простофиля-муж. «Он хочет его у тебя купить, — заявляет находчивая бабёнка, — вот и проверяет, нет ли внутри трещин».

— Ну и как, купил Панхар кувшин? — захохотал Рахотеп так заразительно, что все, кто находились в комнате, тоже начали вторить ему.

— Купил, конечно, куда ему деваться, грешнику проклятому, — с презрительно-мрачной гримасой на своём вытянутом бледном лице ответил моралист-цирюльник. — Только вы головой-то не дёргайте, хозяин, а то так и без ушей можно остаться, — недовольно ворча, Нахт за плечо придерживал экспансивного Рахотепа, которому уже надоело неподвижно сидеть в кресле.

В этот момент перед ними появился Риб-адди и преувеличенно почтительно поклонился отцу в ноги. Цирюльник и его помощники уже закончили свою работу и быстро убирали бритвы, щипчики, ножницы и скребки в футляры и ларцы из чёрного дерева.

— Привет, Рибби, — сказал Рахотеп и протянул сыну маленькую изящную руку аристократа.

Юноша почтительно поцеловал её и уселся на мягкую подушечку рядом. За отца теперь принялись массажисты и специалисты по умащениям и благовониям. Они уложили его на кушетку и, проворно черпая пригоршни разноцветной, благоухающей мази из сосудов из хрусталя, обсидиана и алебастра, втирали её с хрустом в жирное тело Рахотепа. Довольный вельможа только покряхтывал под их сильными руками. Затем одна из служанок начала кисточкой искусно накладывать грим зелёного и чёрного цвета из малахита и свинцового блеска на веки и нежную кожу у глаз своего повелителя, чтобы предохранить их от воспалений, вызываемых слишком ярким солнцем, ветром, пылью и насекомыми.

— Рибби, — обратился к сыну Рахотеп. — Мне приснился странный сон, и я хочу посоветоваться с тобой, что же он значит?

Юноша обладал феноменальной памятью. Стоило ему пару раз прочитать текст — и он уже знал его наизусть. Так получилось и со старинным сонником, написанном на длинном громко хрустящем, когда его разворачивали, свитке из пожелтевшего от времени папируса, который попал в руки Риб-адди год назад. Он заинтересовался им и вот теперь стал авторитетным экспертом по части толкования любых снов.

— Какой сон, папа? — нетерпеливо спросил юноша. — Говори быстрей, а то мне уже в школу пора. Как бы не получить палок за опоздание.

— Ты знаешь, мне приснилось, что я совокуплялся с коршуном. К чему бы это?

Молоденькая служанка, светлокожая ливийка Мая, которая принесла только что испечённый, благоухающий на всю комнату хлеб и накрывала на круглый столик приборы для завтрака, громко хмыкнула и уронила со звоном на серебряное блюдо нож и ложку.

— О, это очень просто, — ответил скороговоркой Риб-адди. — Такой сон означает, что тебя обворуют. До свиданья, папа, я побежал.

Юноша приподнялся с подушки.

— Как это обворуют? — уставился на него своими большими подведёнными блестящими глазами Рахотеп, сложив полные губы в гусиную полочку. — И ты это так просто заявляешь своему родному отцу?

— А что мне делать, папочка? — Риб-адди сощурил хитрые глаза. — Рвать волосы и рыдать? Слезами в этом случае не поможешь.

Юный проныра сделал движение, как будто собирался уйти.

— Рибби, а ну-ка постой, — схватил его отец за повязку. — А чем же можно отвести это предсказание?

— Нужно перемешать кусочки хлеба с рубленой травой, смочить всё пивом, добавить в смесь благовоний и мышиный помёт, а затем вымазать лицо. Тогда неумолимый Сетх не обрушит на несчастного своих всевозможных, предсказанных во сне бед, — скороговоркой, как по писаному, выпалил сын.

— А нельзя обойтись без хлеба и этого... — поморщился Рахотеп, — мышиного помёта?

— Можно, — успокоил его Риб-адди, — но для этого нужно воззвать к богине Исиде[27]. Она придёт и защитит того, кто видел страшный сон. Я буду как раз проходить мимо её алтаря в центральном храме Амона, но, ты ведь понимаешь, с пустыми руками обращаться бесполезно, да и неудобно, мы ведь не какая-то там нищая шантрапа.

— Отлично, — облегчённо вздохнул Рахотеп и повернул голову к управляющему. — Джухи, выдай моему смышлёному сыночку парочку дебенов серебра, он помолится за меня у алтаря Исиды, принесёт ей хорошие дары и опасности минуют меня, мой дом и мою семью. И побыстрей, Джухи, ведь Рибби в школу опаздывает!

Пожилой управляющий укоризненно покачал головой в коротком поношенном чёрном парике, вытащил из сафьянового красного мешочка, привязанного к широкому поясу из буйволиной кожи, два небольших слитка серебра в виде колец и передал их довольному Риб-адди.

— Что-то дороговато она берёт, чтобы откупиться от такого пустяка, — проворчал, покряхтывая, старый писец.

— Не богохульствуй, дядя Джухи! — воскликнул возмущённо Риб-адди, схватил серебро, чмокнул руку отца и проворно выскочил из комнаты.

На улице, как и всегда в этот утренний час, было многолюдно. Солнечные часы в храмах и садах вельмож показывали только первые часы начинающегося дня[28]. По чистым, уже подметённым и политым водой улочкам стовратных Фив — религиозной столицы Древнего Египта — бежали сотни босоногих мальчишек в коротеньких набедренных повязках. Над правым ухом каждого из них задорно торчал «локон юности». Это были ученики фиванских школ. Почти все крупные храмы имели свои школы, где готовились будущие храмовые писцы, жрецы и работники администрации фараона. И каждое утро бежали мальчишки, громыхая письменными принадлежностями, положенными в соломенные корзинки рядом с лепёшками и кувшинчиками с пивом. По дороге они успевали сыграть в свои любимые игры, подразнить спешащих на утренний базар торговцев с тележками, полными арбузов, чеснока, лука, салата, огурцов. Заодно школяры умудрялись стащить горсть сладчайшего, спелого инжира или фиолетовую кисть винограда, чтобы потом, весело визжа на всю улицу, улепётывать от рассерженного неуклюжего поселянина, размахивающего палкой.

Внезапно в городскую суматоху врезались повелительные окрики. Появились здоровенные чернокожие нубийцы в коротеньких красных набедренных повязках с металлическими кольцами в ушах и носах. Они энергично орудовали дубинками, разгоняя прохожих на своём пути. За ними, величаво колыхаясь, плыл паланкин[29] вельможи. На его шее, груди, предплечьях блестели и переливались всеми цветами радуги драгоценные украшения. Школяры завистливо присвистнули, это был главный хранитель сокровищницы «Дома миллиона лет», центрального храма Фив, второй жрец храма бога Амона, один из самых важных, знатных и уважаемых вельмож религиозной столицы Египта Пенунхеб. Хранитель с высоты своего паланкина, улыбаясь, смотрел на чёрные головёнки мальчишек с забавными косичками. Он и сам много лет назад бегал в школу по этим улочкам, также дразнил учеников других школ, а то и дрался с ними, успевая ещё до прихода в храм вволю насладиться свободными минутами, надышаться таким сладким, ещё прохладным утренним воздухом, пахнувший влажной пылью только что политых водой улиц и свежеиспечённым хлебом.

А школяры уже оставили сзади вельможу с его паланкином, торговцев, рыбаков и служанок и вбежали в ворота храма, мимо мирно дремлющих мраморных сфинксов с равнодушными, ко всему привыкшими лицами и оказались у портика с массивными колоннами, испещрёнными иероглифами. В утренней прозрачной тени там уже сидел учитель, мудрый Сетимес. Он задумчиво смотрел вдаль. Лицо учителя было умиротворённо и ласково. Чёрный парик, украшенный бирюзой, лежал у него на коленях, а синеватая, загорелая свежевыбритая голова и круглые щёки блестели, как арбуз. Мальчишки хмыкнули, но тут же, присмирев, с посерьезневшими физиономиями начали отвешивать поклоны учителю и устраиваться на циновках. Учитель надел парик, спокойно дождался, когда все рассядутся, взял в руки тонкий деревянный жезл и величаво встал. Теперь он смотрел на своих учеников внушительно и строго. Урок начался.

Каждый ученик положил перед собой деревянную дощечку с углублениями, в которые насыпал чернила: красные из охры, чёрные из сажи. Рядом с дощечкой поставил маленький сосуд с водой смачивать кисточку. Затем достал из футляров стебельки болотного растения, разжёвывал их кончики. Получились хорошие кисточки. Теперь можно было писать.

Прохаживаясь босиком по прохладным каменным плитам храма в белой льняной набедренной повязке, похожей на гофрированную юбку, учитель серьёзно и немного торжественно начал диктовать поучение одного из мудрецов, чья жизнь давно растворилась во мраке столетий, гробница развеялась в прах песчаными бурями, но слово повторялось с благодарностью потомками по сей день. Первая истина, которую должны запомнить дети: «Воистину книги полезнее, чем дом строителя, чем часовня на западе. Они лучше, чем воздвигнутый дворец и даже чем поминальная стела». Учитель с улыбкой наблюдал, как ребятня старательно вырисовывает, высунув языки от усердия, иероглифы на плоских камнях известняка и больших обломках разбитых глиняных сосудов, остраконах, школьных тетрадях древности.

Поодаль от малышей сидели их старшие товарищи. Это были ученики старших классов. Они уже усвоили трудные азы древнеегипетского письма, перепортив груды известняковых плиток и черепков сосудов и хорошо выучив семьсот основных иероглифов[30]. Теперь они с гордостью стелили перед собой белый упругий лист папируса. Сейчас они начнут выводить свой первый законченный текст. Красными чернилами напишут заглавие и начальные строки, остальной текст — чёрными. Пишут справа налево. Кисточки скользят быстро и уверенно. Иероглифы уже почти полностью потеряли свою картинность и превратились в курсив, называемый иератическим письмом[31], при помощи которого составляются все документы в стране и пишется великая литература древности. Малышам надо много стараться, чтобы через несколько лет их кисточки вот так же легко и свободно скользили по белому листу папируса.

Риб-адди снисходительно смотрел на малышей и на старшеклассников. Сам он, благодаря феноменальной памяти, уже закончил полный курс школы с отличием, затратив на это раза в два меньше времени, чем обыкновенные ученики. Сейчас он сидел в тени под колоннами храма, лениво разворачивая новенький рассыпчато поскрипывающий в руках белоснежный свиток папируса. Это было выпускное задание: переписать древний свиток, повествующий о строительстве поминальных храмов и подземных усыпальниц на западном берегу для фараонов, членов их семей и вельмож. Риб-адди увлёкся работой, добавил в рукопись свой комментарий, внеся в него таким образом дополнения, ведь наука за прошедшие столетия не стояла на месте и многого автор старинного папируса ещё не знал из новейших сведений по математике, геометрии и строительному делу. Тут к юноше не спеша подошёл учитель Сетимес. Риб-адди был его любимым учеником.

— Послушай, Рибби, — проговорил учитель торжественно и ясно, словно он продолжал диктовать малышам, но только с большей теплотой в голосе. — Пенунхеб, хранитель казны и второй жрец Амона, хочет тебя видеть. Когда он узнал, что ты переписал старинный труд по архитектуре заупокойных храмов и усыпальниц, да ещё его откомментировал, то захотел посмотреть твою работу и поговорить с тобой. Преподнеси ему свой труд почтительно и воздержись от своих шуточек, чтобы не испортить о себе впечатления, ведь Пенунхеб может стать первым жрецом Амона, когда Несиамон, наш верховный жрец и повелитель, удалится на западный берег. К сожалению, его здоровье всё ухудшается. Не забудь, что я тебе сказал, — повторил наставительно учитель, — сразу же после занятий, в середине дня пойди к нему. И не смотри на него так в упор своими хитрыми и дерзкими глазами, юноше пристало быть скромным и почтительно опускать взгляд долу, — Сетимес, улыбаясь ласково потрепал юношу рукой по голове, поросшей коротким чёрным ёжиком волос. — Желаю тебе счастья и успехов. Может быть, от того, понравишься ли ты Пенунхебу, зависит твоя дальнейшая судьба. А я хочу, чтобы у тебя всё сложилось хорошо, мой мальчик, — и учитель не спеша отошёл.

Риб-адди вздохнул, он понял, что детская жизнь закончилась. Школа осталась позади, что его ожидает во взрослой жизни?

Урок на галерее храма продолжался. Солнце поднималось по небосклону всё выше. Становилось жарко. Учитель всё чаще вытирал пот со лба. Дети тоже устали. Но как только какой-нибудь малыш отвлекался на ползущего мимо жука-скарабея, катящего перед собой шарик, засматривался на пролетающую между огромными колоннами ласточку или порхающую бабочку, тонкий и упругий жезл в руках учителя взмывал вверх и под сводами храма слышался хлёсткий удар по спине зазевавшегося ученика. Недаром говорилось в древнем поучении: «Уши юноши на спине его, и он внемлет, когда бьют его».

После перемены, во время которой дети съели свои лепёшки, запивая слабеньким и жиденьким светлым ячменным пивом из кувшинчиков, принесённых из дома, начались новые занятия. Теперь ученики постигали науку счёта, измерения и черчения. Это было очень важно для будущего писца. По воле фараона он должен руководить рытьём каналов и прудов, доставкой обелисков в столицу, военной экспедицией в страну Пунт на юге в глубинах африканского континента или в Финикию и Палестину на восточном побережье Средиземного моря. А для этого нужно уметь вычислить объём пруда, подсчитать, сколько человек понадобится для перевозки только что высеченного на каменоломнях обелиска, высчитать рацион военного отряда на марше и многое другое. И в древнеегипетской школе учили всем этим премудростям. Ученикам приходилось изрядно попотеть и получить по своим спинам немало ударов учительской палки, чтобы достигнуть уровня разносторонне образованного чиновника. Но эти усилия в будущем окупались во сто крат. Ведь хорошо обученный и грамотный писец занимал высокое положение в стране фараонов. О нём говорилось в древних текстах: «Он руководит работой всякой в этой стране, и не обложена налогом работа в письме».

Наиболее способные ученики продолжали учёбу в «Домах жизни». Здесь создавались и переписывались тексты религиозного, медицинского, астрономического, исторического содержания. Каждый молодой человек, попадая в этот творческий скрипторий, получал отдельного учителя, знатока в определённой области знаний, и становился специалистом: врачом, астрономом, архитектором, художником.

К сожалению, не все молодые люди шли таким путём к знаниям и успешной карьере. Находились и те, кто предпочитал путь безделья и пьяных утех. Так к концу дня среди учеников на галерее храма вдруг возник весёлый гвалт. Учитель бросил строгий взгляд на галдящих. Оказывается, городские стражники привели великовозрастного школяра с опухшей физиономией. Они рассказали, что молодой человек был найден утром на улице мертвецки пьяным. Как выяснилось, его вышвырнули из увеселительного заведения, где ошалевших от пьяного чада юношей нагло обирают распутные женщины и сговорившиеся с ними трактирщики. Выслушав стражников, рассерженный учитель обратился к притихшим ученикам:

— Знайте же, как отвратно вино, вот что оно делает с человеком, поместившим кружку в сердце своё! А всё началось с того, что он бросил писание и закружился в удовольствиях. Поэтому повторяю вам: не проводи ни одного дня в безделье и склоняй уши свои к словам старших. Не ленись! Пиши! И найдёшь ты это полезным для себя на всю жизнь.

После этой гневной и мудрой тирады учитель отпустил учеников и величественно удалился. За ним прислуга унесла кресло, мухобойку и сандалии. Ученики же, схватив свои корзинки, высыпали на улицу, оглашая её радостными воплями и поднимая тучи пыли. Услышав приближение этого неизбежного, как заход солнца, смерча, торговцы овощей и фруктов поспешно повскакали со своих складных стульчиков и схватили палки, готовясь отразить очередную атаку весёлых разбойников. А мирно дремавшие в тени священные жёлто-рыжие кошки, олицетворявшие богиню Бает[32], шипя и выгибая спины, кинулись в разные стороны, спасаясь от малолетних святотатцев, не упускающих соблазнительную возможность швырнуть в них камень или схватить за хвост.

Риб-адди не смешался с этой шумной оравой. Он не спеша, степенным шагом направился к роскошному комплексу жилых помещений рядом с храмом, где проживали верховные жрецы Амона. В руке у него был свиток папируса. Как-то примет могущественный жрец?

У Пенунхеба, к которому шёл Риб-адди, был тяжёлый день. Когда второй жрец Амона плыл, покачиваясь утром в своём паланкине на руках чёрных рабов к храму на берегу Нила, он неспроста так растрогался, глядя на черноголовые обритые головёнки школяров с такими забавными косичками над правым ухом. Ему сразу же вспомнились те годы, когда он сам был вот таким же мальчишкой и бегал с корзинкой, где громыхал пенал с кисточками о кувшинчик домашнего пива. Он прибегал в храм, и там его встречал мудрый учитель Несиамон, который вложил в него все свои знания, а когда, благодаря своему уму и железной воле, учитель стал успешно подниматься по служебной лестнице, то никогда не забывал о своём любимом ученике — Пенунхебе. Теперь Несиамон, старый, высохший как мумия, лежал при смерти в своей резиденции Великого жреца Амона. Пенунхеб, его заместитель и приёмник, как все считали, на высоком посту, шёл на последнее свидание со своим учителем с тяжёлым сердцем. Он должен убить его. Слишком много поставлено на карту, чтобы можно было преспокойно дожидаться, когда девяностолетний старец сам испустит свой дух. Пенунхеб хмурился и мотал головой, как от зубной боли.

«А что делать? — думал он. — Ведь сейчас самая благоприятная возможность сделать первый шаг по захвату власти в стране. Пока молодой самоуверенный фараон осаждает палестинские и финикийские крепости и сдуру ввязывается в большую войну с хеттами, он, Пенунхеб, кровь от крови и плоть от плоти потомок самой древней аристократии на земле, ведь его род ведёт свой отсчёт ещё от Хуфу[33], великого фараона, построившего самую огромную пирамиду, которой будут любоваться потомки и через миллион лет на земле, он, Пенунхеб, захватит власть сначала среди жрецов Амона, самой богатой и влиятельной касты Египта, и станет единолично и бесконтрольно повелевать ключевой силой в империи фараонов. С помощью огромных богатств храма и поддержки аристократии всего юга Египта, ненавидящей выскочек с севера, которые заняли все самые лакомые должности вокруг фараона и совсем выродились, превратившись в жалких азиатов. Только главенство юга, где крепки связи древних родов с самыми глубокими корнями истинно египетского духа и коренными египетскими божествами, среди которых главенствует Амон, только дети юга смогут придать Египту былое величие, очистив его от мерзкого азиатского влияния. Во главе этого движения будет он, Пенунхеб и, конечно же, кому как не ему, после того, как свергнут династию азиатских выродков из Авариса, стать во главе государства, возложить на себя двойную корону Верхнего и Нижнего Египта».

Пенунхеб огляделся, словно опасаясь, что кто-то может подслушать его богохульские мысли. Ведь он замышлял самое страшное преступление, какое только можно было совершить в этой стране. Он хотел убить живого бога — фараона. И не просто убить, но и уничтожить весь род, чтобы никто из его потомков не смог сменить своего отца. А для древнего египтянина это было самое страшное. Недаром во всех гробницах для отпугивания дерзких грабителей над входом висела страшная магическая формула, грозящая жуткой карой: «Когда тебя не станет, твой сын не будет на месте твоём». Худшей судьбы египтянин представить не мог. Первым препятствием, которое предстояло преодолеть для достижения цели или для совершения ужасающего преступления — устранение Верховного жреца Амона.

«Ну, что такое жалкая жизнь этого старикашки, который и так уже одной ногой на западном берегу, в сравнении с великими целями, к которым стремлюсь я и лучшие люди страны, — продолжал ожесточённо уверять себя Пенунхеб, покачиваясь в паланкине. — Ведь Несиамона даже не надо и мумифицировать, он и так уже давно превратился в мумию. Я сделаю благое дело и для старика, прекратив болезненные мучения, оборвав его бесполезно длящуюся жизнь», — убеждал себя второй жрец Амона, но ему было страшно и стыдно.

Он посмотрел на свою правую руку, где под ногтем указательного пальца скрывался маленький стеклянный сосудик с сильнейшим ядом.

«А если взять и пустить этот яд, которым я хочу отравить своего благодетеля, можно сказать второго отца, себе под язык и умереть прямо сейчас, здесь, в мягком кресле этого паланкина, на улицах родного города? — вдруг подумал Пенунхеб и застонал. — Воистину убить себя проще, чем тайно и подло отравить самого дорогого мне человека на земле».

Жрец снова замотал головой, морщась. Широкоплечий слуга с опахалом из страусовых перьев, бежавший рядом с паланкином, воскликнул заботливо:

— Вам напекло голову, о мой господин? Может быть, вы остановитесь и отдохнёте в тени?

— Ничего, ничего, мой верный Хашпур, — проговорил Пенунхеб, — надо спешить, спешить... — И уже совсем тихо себе под нос: — Нельзя откладывать то, что я обязан сделать. Ведь если я дрогну, то тогда грош мне цена. Такие великие дела впереди, а я терзаюсь из-за какого-то пустяка по сравнению с тем, что ещё предстоит... — бормотал он сам себе, словно хотел успокоить свою больную совесть, и вскоре самообладание вернулось к нему. Пенунхеб сжал губы и стал уверенно и властно смотреть перед собой.

Паланкин остановился у кипарисовых с украшениями из медных до ослепительного блеска надраенных пластин ворот резиденции Верховного жреца Амона, которые уже открывались навстречу честолюбивому убийце.

В это самое время в своём прекрасном дворце, примыкающем к храму Амона, умирал влиятельнейший жрец в стране. Иссушенное годами, жёлто-серое, в глубоких морщинах тело девяностолетнего старца покоилось на шёлковых подушках длинного роскошного ложа, ножки которого в виде деревянных львиных лап, инкрустированных золотом и бирюзой, виднелись из-под сползающих шёлковых и льняных покровов. Из открытого настежь окна веяло прохладным ветерком. Худое, не пощажённое временем и старческими болезнями лицо Несиамона с крупным носом было освещено утренними лучами солнца. Яркий свет сделал лицо особенно уродливым. Как ни странно, лучи, оживившие лики многих тысяч статуй фараона по всей стране, сделали лицо ещё живого верховного жреца Амона похожим на гранитную статую. Окружающим даже показалось, что он уже застыл навеки. Но тут раздался чуть слышный хриплый вздох. Несиамон ещё дышал. Он открыл глаза и с высоты горы подушек, подложенных под его спину и высохшие плечи, посмотрел в окно на роскошный сад, разбитый вокруг усадьбы. Вдали за низкой стеной был виден Нил, с белыми парусами кораблей и лодок, плывущих по голубовато-зелёной воде.

Жрецы в белых одеяниях, спадающих крупными складками по их далеко не стройным фигурам, застыли в оцепенении по углам просторной спальни. Они были похожи на статуи. Изредка кое-кто из них вздрагивал и оторопело смотрел по сторонам. Бритые головы клонились от усталости на грудь, некоторые жрецы даже умудрялись засыпать, стоя с открытыми глазами. Уже третий месяц девяностолетний старик, чей крепкий организм отчаянно сопротивлялся смерти, никак не желал отправляться в давно заботливо приготовленную для него на западном берегу Нила роскошную усыпальницу. Жрецы низших рангов, день и ночь напролёт ухаживающие за ним, просто сбились с ног. Поначалу они с трепетом боялись пропустить последний вздох верховного служителя Амона, сейчас спустя три месяца, усталым и равнодушным, им было уже всё равно. Единственно, чего они страстно желали, так это того, чтобы мучительная пытка бессонных ожиданий поскорее закончилась. Но вот полный, в солидном возрасте и с довольно объёмистым брюшком жрец, застывший рядом с ложем умирающего, заметил, как по лицу Несимона заскользила слеза и его взгляд осмысленно вперился в стоящего.

— Не желает чего-нибудь мой господин? — спросил жрец вкрадчиво.

— Дай мне кокосового молока, — вдруг проговорил довольно громко, дребезжащим голосом Несиамон.

Все в комнате вздрогнули и с удивлением посмотрели на старца. О чудо! Он опять оживал, а ведь все уже были уверены, что вот-вот раздастся последний хрип. Почти у всех в бритых головах промелькнула греховная мысль, которую каждый пытался не то что скрыть от других, но подавить в самом себе в зародыше, ужасаясь, что мог такое подумать. Знать, демоны, смущающие умы и чувства праведников, были сегодня очень сильны, ибо на всех постных лицах служителей Амона застыл страх:

— Неужели это никогда не прекратится и живучий старикан так и будет балансировать между восточным и западным берегом ещё многие месяцы?

А Несиамон с удовольствием облизнул свои высохшие от времени, жёлто-серые, пергаментные губы после того, как выпил освежающего напитка и бодрым голосом, с хорошо знакомыми всем жрецам въедливыми интонациями, приказал привести к нему Пенунхеба, второго жреца Амона.

— Мне надо дать ему кое-какие указания, а то пока я здесь лежу больным, наше храмовое хозяйство развалится от нерадения писцов и надсмотрщиков. Жрецы спустя рукава начнут выполнять свои обязанности, а певицы Амона вообще забудут дорогу в храм и перестанут покидать увеселительные заведения, откуда они, распутницы, почти не вылезают.

Полный жрец, стоящий у кровати старика, хмыкнул себе под нос. Всего час назад он слышал от прислуги храма сплетню, что три певицы Амона этой ночью, сговорившись с кабатчиком, начисто обчистили нескольких гуляющих школяров в увеселительном заведении, где танцуют голые девки, а сброд пьёт вино, не разбавляя его водой, и играет в кости. Один бедолага из обворованных, не протрезвившись до утра, попался на улице города в лапы стражников, и все с испугу выложил о своих постыдных похождениях.

— Хвала Амону, наш господин снова полон сил! — воскликнул елейным тоном жрец и затрусил из комнаты поскорее выполнять приказание. Его толстые жёлтые щёки подрагивали в такт коротким шажкам, как желе, которым повара храма заливали огромные куски нильской щуки, готовя вкуснейшее заливное.

Вскоре второй жрец Амона, Пенунхеб вошёл в спальню быстрой, стремительной, но в то же время бесшумной походкой. Подойдя к кровати, он поклонился, а потом, поцеловав иссохшую старческую руку, застыл неподвижно, ожидая, когда верховный жрец заговорит с ним.

— Садись, сынок, — показал глазами Несиамон на табурет из красного дерева с точёными ножками в виде изящных фламинго. — Мне сегодня значительно лучше, и я хочу поговорить с тобой о наших делах.

Верховный жрец расспросил подробно о том, как пополняются закрома храма зерном, о состоянии казны.

— А когда собирается наш правитель, великий сын Амона вернуться из своего финикийского похода?

— Письмо от фараона пришло позавчера. Он повелевает нам приготовить новые припасы для войска и отправить караван с ними на кораблях как можно скорее. Я распорядился об этом, хотя нам выполнить волю сына Амона будет трудновато, ведь это уже третий караван из пятидесяти судов, который мы посылаем всего за четыре месяца, — ответил Пенунхеб. Его худое, обычно бесстрастное лицо сейчас выражало лёгкое недовольство.

Старец усмехнулся, глядя на своего бывшего ученика: раз на его лице что-то можно прочитать, значит, Пенунхеба припекло. Верховный жрец успокаивающе проскрипел:

— Ничего, мой мальчик, не надо злиться. Воля нашего божественного повелителя священна. Да ты и сам только что сказал, что урожай в этом году неплохой, так что припасов хватит: и для солдат, и для храма. А потом не забудь, мой дорогой, что фараон должен быть тобой доволен. Ведь я с ним собираюсь поговорить о твоей кандидатуре на ту должность, которую думаю оставить через пару лет или, может, и раньше, смотря на то, сколько мне ещё позволит наш бог Амон пожить на белом свете. Сегодня я почувствовал себя намного лучше, — старец сверкнул неожиданно живыми глазами. — Давай-ка, дорогой, выпьем немного финикийского вина. Ведь жизнь так прекрасна! Я это особенно остро почувствовал сегодня утром, когда проснулся и взглянул на этот чудесный сад и плывущие по реке корабли под белыми парусами.

— Я сейчас принесу вина, — склонил Пенунхеб в знак согласия свою яйцеобразную голову, которую ему уже давно не надо было брить, всё равно ничего не росло.

Никто не заметил, как второй жрец Амона, держа в правой руке бокал со сладким финикийским вином, чуть надавил кончиком указательного пальца на хрустальный край и из-под его ногтя в тёмно-багровую, ароматную влагу скользнула бесцветная капля. Несиамон довольно взял бокал в руку и слегка приподнял его чуть дрожащей рукой.

— За твоё Каа[34], мой мальчик, — проговорил он тихим голосом. — Выпьем за тебя. Я всегда любил тебя как родного сына, гордился твоими успехами и уверен, что скоро ты сменишь меня, достигнув того, о чём может только мечтать любой, кто служит Амону: станешь Верховным жрецом. Раз уж речь зашла у нас об этом, я хочу тебе открыть одну тайну. Мы одни?

— Да, мой повелитель.

— Я не просто твой повелитель и учитель, я твой отец!

Пенунхеб вздрогнул и широко открыл свои всегда прищуренные и опущенные долу глаза.

— Да, — повторил Несиамон, — ты мой сын. Я любил твою мать и, когда стало ясно, что муж её не сможет иметь детей, она зачала от меня. Мне придётся отвечать на загробном суде перед Осирисом за этот грех, но я, несмотря ни на что, счастлив. У меня вырос отличный сын. За тебя, мой дорогой, и за твоё Каа!

Пенунхеб сделал жест, словно хотел вырвать бокал с вином из рук отца, но судорожно остановился на полпути.

— Давно я не пил такого вкусного вина, — причмокнул старик, передавая пустой бокал.

— За твоё Каа, отец! — глухо проговорил второй жрец Амона и одним глотком прикончил своё вино, которое ему показалось не просто безвкусным, а горьким.

— Иди, сынок, а я посплю, что-то я утомился, разговаривая с тобой, — улыбнулся Несиамон и закрыл глаза.

Второй жрец Амона деревянной походкой вышел из спальни. Он был смертельно бледен, когда к нему подбежал молоденький младший жрец, чтобы взять пустые бокалы. Пенунхеб покачнулся и выпустил их из своих дрожащих рук. Хрусталь с громким звоном разбился на мелкие осколки.

— Что-то я сегодня неважно себя чувствую, — проговорил Пенунхеб и выпрямился. — Я буду у себя, если что, — второй жрец Амона выразительно посмотрел на дверь, — докладывайте мне немедленно.

— Слушаюсь, мой повелитель, — сказал подошедший пожилой полный жрец и склонился в почтительном поклоне.

Уходя, Пенунхеб услышал за своей спиной недовольный сварливый тенорок, обращённый к молодым жрецам:

— Быстро уберите эти осколки, нечего стоять как истуканы!

— Скоро он сообщит, что мой отец удалился на западный берег в царство Осириса, — подумал Пенунхеб и почему-то очень явственно представил, как будут дрожать жирные щёки жреца, передающего роковую и столь ожидаемую весть.

Тем временем верховный жрец Амона мирно спал. Он даже и не подозревал, что вечность уже подступила к нему с распростёртыми объятиями. Несиамон видел во сне своё прошлое и беззаботно улыбался. Вот он бежит по горячей дорожке вместе с компанией ребятишек купаться и ловить сетью птиц на тихих заводях Нила, заросших цветущим лотосом и зелёным, громко шелестящим папирусом. Мальчишки громко визжат во всю силу своих лёгких от распирающей их жажды жизни, от жгучей радости просто быть на свете... А на берегу стоит жрец, школьный учитель, кивает большой, голой, загорелой головой и смеётся, глядя на бегущих ребят. Его огромные глаза светятся теплом и мудростью. Но вдруг Несиамон видит, что это не жрец — учитель, а сам Осирис[35] стоит и ждёт его, чтобы перевезти через реку забвения к богам, на загробный суд... Маленький мальчик заплакал. Ему так не хочется покидать своих друзей, реку, эту мягкую, тёплую, чёрную землю. Но Осирис неумолим. Он протягивает руку и ведёт Несиамона к погребальной ладье. И вот они уже плывут. Далеко-далеко позади остаются друзья, любимая страна, чёрная земля Кемет[36] и длинная, славная жизнь. Слеза скользнула по иссохшей щеке старца. Несиамон умер.

Длинными полутёмными коридорами Риб-адди провели к Пенунхебу. Тот сидел в кресле из красного дерева с золотыми инкрустациями на ножках в виде лап и крыльев грифона. Юношу удивило выражение тоски на бледном лице второго жреца Амона. Но как только начался разговор, Пенунхеб взял себя в руки и его властное лицо стало напоминать больше каменную статую, чем лик живого человека. Когда Риб-адди поднёс свой труд, жрец развернул его, стал внимательно просматривать и задавать вопросы, которые свидетельствовали об отличном знании предмета. Юношу это удивило, однако он отвечал уверенно.

— Что ж, ты хорошо поработал и твоё усердие будет достойно оценено, — проговорил Пенунхеб. — Мы намереваемся обновить старинные заупокойные храмы и усыпальницы фараонов прошлого на западном берегу, чтобы придать им достойный вид, и твоя работа нам в этом поможет. В этом деле нельзя допускать никакой выдумки, мы обязаны следовать образцам прошлого. Когда начнутся работы, ты будешь непосредственно за ними наблюдать. А сейчас ты приступишь к исполнению обязанностей моего писца. Сразу предупреждаю, что всё, что ты услышишь здесь, должно навечно остаться только в твоей голове. Если ты сболтнёшь где-нибудь на стороне о том, что узнал на моей службе, то немедленная кара Амона постигнет тебя. Запомни это, — Пенунхеб пристально взглянул в глаза юноши, у которого мурашки побежали по спине, словно огромная кобра холодно и беспощадно уставилась на него перед своим смертельным броском.

— А почему у тебя неегипетское имя? — вдруг спросил жрец.

— Моя мать — финикийка, назвала меня так в честь царя Библа[37], откуда она родом. Её дальний родственник носил это славное имя, — приврал с невозмутимым видом юноша. — А мой отец Рахотеп согласился. Я его законный младший сын, — добавил он с достоинством.

— Что ж, сейчас стало модно даже у коренных египтян называть своих детей азиатскими именами. Господи, что будет? — мрачно проговорил Пенунхеб, поднимая свои усталые глаза к потолку и качая сокрушённо лысой, яйцеобразной головой. — Даже наш царственный повелитель, сын Амона, да здравствует он вечно, тоже назвал свою старшую дочь сирийским именем — Бент-Анат, — жрец развёл руки, явно давая понять собеседнику, что дальше идти просто некуда.

Он поднялся и расправил на себе белое льняное одеяние в виде хитона, с короткими рукавами, доходившее почти до пят. На смуглых руках блеснули золотые браслеты в виде священных змей с бирюзовыми глазами. Пенунхеб заметил любопытный взгляд юноши.

— Служи мне хорошо и главное — преданно, и у тебя скоро появятся такие же, — проговорил с лёгкой улыбкой жрец и добавил с мрачным достоинством: — Сегодня день глубокой скорби. Умер наш отец, верховный жрец Амона Несиамон. Судьба возложила на меня обязанности верховного жреца до тех пор, как вернётся из похода фараон, да будет он жив, невредим и здоров, и представит на утверждение Амону, своему отцу, достойную кандидатуру на эту должность.

— О мой повелитель, я буду служить тебе так же верно, как нашему верховному божеству Амону и его сыну, великому правителю, да будет он жив вечно! — в глубоком поклоне произнёс Риб-адди.

— Ты прежде всего служишь мне, — опять уставился змеиными глазами жрец на побледневшего юнца. — И верно служа мне, ты служишь и богу, и его сыну. Ты меня понимаешь?

Юноше очень не понравились эти слова.

«Но с шакалами жить, по-шакальи и выть, — подумал про себя Риб-адди и произнёс с новым поклоном вслух:

— Слушаюсь и повинуюсь, — мысленно добавив:

«Ну, это мы ещё посмотрим. Верность подчинённого тоже надо заслужить!»

Пенунхебу же понравился умный образованный юноша, но в то же время его насторожил слишком живой блеск его глаз и чувство личной независимости, которое, несмотря на свою смышлёность, не смог до конца скрыть молодой человек.

«Это в нём говорит азиатская кровь, — думал недовольно жрец. — Коренному египтянину даже в голову не может прийти мысль — ослушаться своего начальника, как и родного отца, а уж иметь свою точку зрения, отличающуюся от мнения господина, и — подавно! — продолжал размышлять он. Но второму жрецу Амона нужен был не просто тупо-исполнительный помощник, а смышлёный образованный подчинённый, разбирающийся в строительном деле и конкретно в архитектурных планах усыпальниц и заупокойных храмов на западном берегу. — Ничего, я его приручу, — решил жрец, умеющий управляться с людьми. — Буду действовать, когда нужно, то палкой, то фиником».

— У тебя есть письменные принадлежности?

— Дай, мой господин, — ответил уже по-деловому без поклона Риб-адди.

— Возьми со столика чистый свиток папируса и иди за мной, будешь записывать ход допроса, — и не дожидаясь, когда юноша выполнит приказание, жрец быстрым шагом направился из комнаты.

Риб-адди догнал его уже в полутёмном длинном коридоре. Служба началась.

Они долго шагали по лабиринту коридоров и лестниц, наконец спустились куда-то глубоко под землю. Впереди и сзади шли слуги с факелами, освещавшими неровным светом сначала стены оштукатуренные, а потом каменные, сложенные из огромных, грубо обтёсанных блоков песчаника. Воздух стал прохладным, затхлым и сырым, чувствовалась близость реки.

«В какое это подземелье мы идём? — думал Риб-адди, подозрительно озираясь. — Как бы этот лысый коварный змей не завёл меня в какую-нибудь темницу и не оставил бы там навечно. С него станет!»

Юноша неприязненно смотрел на шагающего впереди жреца. В руках слуг потрескивали горящие смоляные факелы. Желтовато-алые огненные отблески лизали голову Пенунхеба, похожую на огромное яйцо страуса. Наконец все вошли в просторный каземат с низким сводчатым потолком, чёрным от копоти горящих факелов, прикреплённых к стенам. В центре комнаты лежал худой голый человек. На его руках и ногах сидели дюжие нубийцы племени «маджаи», из них набирались стражники по всей стране. Рослый, широкоплечий малый светло-коричневого цвета, с большой медной серьгой в носу и двумя перьями в курчавой голове что есть силы лупил палкой по спине извивающейся жертвы.

— Ты был со своей шайкой. Бог Амон руками проворных стражников схватил тебя. Он низверг тебя сюда в темницу. Всемогущий отдал тебя во власть фараона, да будет он жить вечно, невредим и здоров, — рычал грузный мужчина с такими широкими плечами, на которых могла бы улечься пантера. Он стоял, подбоченясь, как хозяин и малейшему его знаку «маджаи» подчинялись беспрекословно. Это был глава стражи города Фивы свирепый Меху.

— Назови мне всех людей, которые побывали с тобой в великих жилищах мёртвых на западном берегу[38]?

Мощный бас жутким эхом отдавался под низкими сводами и вылетал в узкие коридоры.

— О, горе мне! Горе моей плоти! — визжал допрашиваемый. — Я был один.

— Преступник ещё не признался в содеянном? — спросил Пенунхеб, подходя к свирепому начальнику стражи. — Он сказал наконец, кто его сообщники?

— Да куда он денется, — махнув небрежно своей могучей рукой, Меху почтительно поклонился жрецу. — И не таких раскалывали за пару часов, а этот долго не продержится. — А ну-ка посильнее бей! — прикрикнул он на стражника с палкой.

Тот с новым энтузиазмом, блестя крупными ровными белыми зубами и белками глаз, начал лупить дубинкой по уже исполосованной спине своей жертвы.

— О горе мне! Горе моей плоти! — всё громче подвывал преступник.

— Пусть и мой слуга присоединится, — проговорил небрежно Пенунхеб. — Две палки всегда лучше, чем одна.

Верный Хашпур шагнул к допрашиваемому и обрушил на него свою дубинку, да с такой силой, что грабитель гробниц захрипел, глаза его начали закатываться и на губах появилась кровь.

— Полегче, ты, полегче, — обратился к слуге жреца начальник стражи. — Нам ведь не убить надо, а развязать язык. А ты тут чего делаешь? — обернулся он к Риб-адди. Женой Меху была младшая сестра Рахотепа, поэтому-то он и удивился, увидев в подземелье своего молодого родственника.

— Это мой новый писец, — проговорил Пенунхеб с таким видом, что у начальника стражи пропала всякая охота задавать вопросы. — Продолжайте, — жрец присел на поданный его слугами складной стульчик с ножками в виде лап хищной птицы, позолоченные когти которой тускло светились в колеблющемся свете горящих факелов.

Меху уставился на преступника своими большими, круглыми, вылезающими из орбит глазами, вобрал шумно воздух широкими ноздрями, набычился, и его мощный сиплый бас вновь загремел под сводами, оглушая всех присутствующих:

— Скажи, каким путём ты добрался до великих жилищ мёртвых, столь священных? Кто ещё был с тобой?

— О, горе мне! — хрипел незадачливый грабитель. — Был какой-то папирус с планом гробницы. Поэтому мы и пробили лаз прямо в усыпальницу, минуя все пустые камеры со смертельными ловушками и тупиковые проходы.

— У кого был папирус? Кто показал вам путь? — рявкнул Меху так громко, что присутствующим показалось, что они на несколько секунд перестали вообще чего-либо слышать.

Пенунхеб поморщился и подал незаметно знак своему слуге Хашпуру, бьющему преступника. Риб-адди, сидящий скрестив ноги рядом со своим новым господином и записывающий на папирусе ход допроса, краем глаза заметил этот почти неуловимый жест, но не подал вида. Тем временем начальник городской стражи, почувствовав решающий момент допроса, как охотничья собака, наконец-то выбежавшая на раненую дичь, кровожадно и победоносно зарычал, низко нагнувшись над щуплой жертвой.

— Ты скажешь, кто был этот человек с папирусом?

— Это был наш предводитель, — взвизгнул преступник. — О, горе мне и моей семье! Если он узнает, что я его предал, его люди вырежут всех моих домашних, никого не пощадят. О, горе моим деткам! — продолжал канючить допрашиваемый.

— Ты назовёшь мне имена всех в твоей шайке, я схвачу их, предам позорной смерти и никто не сможет вредить твоей семье, — проговорил успокаивающе Меху и поднял руку, останавливая экзекуцию. — Ну, говори, кто главарь?

Внезапно в камере наступила тишина. Стало слышно, как трещат смолистые факелы и тяжело дышат палачи и их жертва.

— Я очень бедный человек, — пронзительным голоском начал грабитель, повернув голову и из-за спутанных, грязных, длинных, чёрных волос, в которых застряли какие-то репья, всматриваясь пристально в широкое потное лицо начальника стражи, склонившегося над ним. — Сколько вы мне заплатите, если я скажу имя нашего главаря?

— Ах, ты ещё торговаться, жалкий сморчок, — рявкнул рассвирепевший Меху и ударил своим длинным и тяжёлым посохом по пальцам руки грабителя, которую прижимал чернокожий стражник к каменному полу. Раздались хруст костей и дикий вопль.

— Говори, кто главарь, или я переломаю все твои кости, — начальник полиции поднял свой посох, уже над ногой преступника.

— Я всё скажу, всё, — завопил, дёргаясь от боли, незадачливый грабитель, — о горе моей плоти! Только не ломайте мне кости. Да будет проклят навечно тот, кто втянул меня в это святотатственное преступление! Его зовут Бу... — но преступник не успел закончить фразу.

Тяжела дубинка Хашпура опустилась ему на затылок, череп хрустнул, грабитель дёрнулся несколько раз в конвульсиях и навеки затих.

— Ты, что, не видел моего знака прекратить его бить? — заревел Меху.

— Да не хотел я его убивать, — воскликнул Хашпур, опуская в низком поклоне своё широкое тёмное неподвижно-каменное лицо. — У меня просто рука сорвалась, — пробормотал он негромко.

— А ну, пошёл, раб, с глаз долой! — крикнул подошедший второй жрец Амона. — Я велю с тебя живого шкуру содрать.

Он с размаха хлестнул своим длинным, резным, украшенным золотом и серебром посохом по широкой, загорелой, бугрящейся мощными мышцами спине Хашпура, упавшего на колени. Верный слуга вскочил и мгновенно исчез за дверью.

— Продолжайте, Меху, расследовать это дело, — проговорил наставительно Пенунхеб. — На западном берегу завелась опаснейшая банда грабителей гробниц. Вы просто обязаны приложить все свои усилия для их поимки. Вам, конечно, для захвата негодяев понадобятся приличные средства. Жрецы Амона ничего не пожалеют на богоугодную деятельность. Вот вам золото от нашего храма, — протянул внушительно тяжёлый мешочек со звякнувшими слитками жрец, вынув его откуда-то из своих белых одеяний. — Половину можете оставит себе лично, вы своим усердием заслужили это.

Начальник городской стражи почтительно поклонился. Нубийцы завистливо переглянулись, глядя, как тот засовывает за широкий пояс из буйволиной кожи столь соблазнительно позвякивающий мешочек. Всем было ясно, что золото, оказавшееся в широких и цепких лапах Меху, конечно же, пойдёт не на поимку преступников, а на повышение благосостояния многочисленной семьи начальника стражи. Пенунхеб же стремительно вышел из камеры. Его белые льняные одеяния таинственно колыхались на ходу, освещаемые неровным красновато-жёлтым светом факелов.

— Здесь что-то нечисто, дядя Меху, — шепнул начальнику стражи, проходя мимо него, Риб-адди.

Меху шумно вдохнул воздух широкими ноздрями, заросшими, как и его могучая грудь, чёрной шерстью, и на удивление умным и хитрым взглядом посмотрел вслед удаляющейся свите жреца, а затем подмигнул племяннику.

— Приходи к нам сегодня обедать, Рибби! — крикнул он вслед своему юному родственнику. — Будет твоя любимая телятина с финиковым соусом.

— Обязательно приду, дядя Меху, — глухо донёсся удаляющийся юношеский голос из длинного узкого коридора.

Войдя в свои покои, Пенунхеб махнул рукой, отпуская всех слуг.

— Завтра утром я тебя жду, — обратился он к Риб-адди. — Займёшься чертежами гробниц и заупокойных храмов западного берега, подготовляя наши будущие работы по их обновлению. Срочно подготовь мне план усыпальницы фараона Аменхотепа Третьего[39]. Утром доставишь план сюда. Да, как я понял, начальник городской стражи — твой родственник?

— Да, господин, уважаемый Меху женат на тете Хафрет, младшей сестре моего отца, — ответил юноша.

— Что ж, хорошо, — проговорил жрец, потирая белые, нежные руки с длинными нервными пальцами, на которых блестели многочисленные золотые кольца и драгоценные камни, — будешь мне докладывать, как идут дела у твоего дяди по поимке этих негодяев, грабителей усыпальниц на западном берегу.

— Слушаюсь, — проговорил Риб-адди, кланяясь.

Он положил на столик в углу комнаты папирус с записью неудачного допроса злоумышленника и удалился. Выходя, юноша неплотно прикрыл за собой высокую дверь из кипариса, украшенную медными и серебряными пластинами. Громко шлёпая босыми ногами по каменному полу, он прошёл половину коридора, а потом бесшумно на цыпочках вновь приблизился к двери. В оставленную щёлку Риб-адди увидел, что в покои жреца из маленькой дверцы, прикрытой роскошной портьерой с золотыми кистями, вышел Хашпур и поклонился.

— Ты молодец, Хашпур, вовремя заткнул глотку трусу, вздумавшему предать своих сообщников, — проговорил Пенунхеб, садясь в резное кресло из чёрного дерева. — Что-то много ошибок стал совершать этот Бухафу. Сегодня ночью приведёшь его ко мне и запомни: если я скажу: «Да вознаградит тебя Амон в будущей жизни», то выйдешь из-за портьеры и убьёшь его. Но если я не скажу этих слов, проводишь его восвояси целым и невредимым. Ты понял меня?

— О да, мой господин, — широкоплечий Хашпур покорно склонил голову в коротком чёрном парике.

— А как ты его убьёшь? — поинтересовался жрец.

— Заколю кинжалом, если ты позволишь, мой господин.

— Никакой крови у меня в доме, — брезгливо поморщился Пенунхеб.

— Тогда я удавлю его жилами носорога, и всё будет чисто, — проговорил слуга, с видом добросовестного исполнителя, который любит свою работу и знает, что на хорошем счету у хозяина.

— Хорошо, это то, что нужно. А тело бросишь крокодилам в реку, — опять потёр нервно белые руки жрец, склонив набок свою бритую голову, похожую на огромное страусиное яйцо. — Да, кстати, внимательно наблюдай за моим новым писцом, Риб-адди. Этот сыночек финикийской рабыни очень умён и, я думаю, хитёр, как и всё его азиатское племя. Недаром предупреждали нас мудрые предки, оставив такие слова в своих старинных текстах, что на вес золота для чистокровных египтян: «Воистину мерзок азиат, мерзко жилище его, мерзки и те страны, где он обитает...» — сел на своего любимого конька Пенунхеб, вспоминая наизусть любимые высказывания древних мудрецов. — Да и родственнички у него со стороны отца тоже не очень. Но сейчас юнец сможет сослужить нам хорошую службу, приглядывая за своим усердным, но тупоголовым стражником-дядей и чертя планы царских захоронений. А потом мы всё свалим на него, ведь по планам, начертанным именно его рукой, наши люди смогут обчистить самые богатые усыпальницы, где золота почти столько же, как песка в пустыне. Когда он сделает своё дело, то познакомится с твоей удавкой из жил носорога, а потом и зубами крокодилов. Впрочем, и всю шайку во главе с Бухафу нужно будет после того, как они успешно выполнят намеченное, отправить к Осирису, но так чтобы и клочка их поганых, грязных волос, которые дикари и азиаты не стригут и не моют, не осталось на этой земле. Мне, будущему властителю Египта, не подобает иметь ничего общего с этим сбродом.

— Не беспокойся, господин, — поддакнул Хашпур с мрачной улыбкой. — В брюхе крокодила им будет очень покойно.

У Риб-адди холодные мурашки побежали по спине. Пора было уносить ноги, а то он может познакомиться с удавкой из носорога раньше срока, что так милостиво установил ему новый начальник.

«Ну, я попал!» — думал юноша, на цыпочках выскальзывая из здания, где находилась резиденция второго жреца Амона.

Когда Риб-адди, как сумасшедший, прибежал к своему дяде и с места в карьер попытался выпалить ему сногсшибательную новость, которую он узнал, вернее подслушал с риском для жизни, то ошарашенно натолкнулся на суровый, предостерегающий взгляд. Глава фиванских стражников, несмотря на свой грубовато-простоватый вид, был очень умным и, главное, хитрым человеком, что для его должности было, пожалуй, поважней, чем огромная сила и свирепость, наводившая ужас как на преступников, так и на добропорядочных обывателей. Сметливый дядя и слова не дал сказать своему племяннику, бьющему от нетерпения копытами, как необъезженный и совсем уж неопытный жеребёнок. И только, когда они поднялись на крышу высокого трёхэтажного дома и уединились там среди росших в кадках замысловатых цветов и вывезенных из глубин Африки экзотических растений, с которыми обожала возиться жена Меху, оглядевшись, обратился к племяннику:

— Ну, давай, Рибби, выкладывай. Вижу, что ещё чуть-чуть и ты просто лопнешь от распирающей тебя жажды поведать мне что-то уж очень интересное и важное, — он присел на низенькие резные скамейки, стоящие под карликовыми пальмами, длинные листья которых слегка шелестели на ветерке, дующем с реки. — Садись, садись, нетерпивец, в ногах правды нет. И запомни первое правило того, кто хочет в наше непростое время дожить до седых волос: никогда не говори чего-либо важного, а тем более касающегося государственных преступлений, если не уверен, что тебя никто из твоих недоброжелателей не может подслушать.

Глава стражи наставительно поднял палец, а потом с хрустом почесал им свою густо заросшую грудь.

— Как, дядя Меху, даже дома вы опасаетесь чужих ушей? — выдохнул чуть слышно юноша, вопросительно раскрыв свои блестящие живые карие глаза.

— А ты что думал? — заворчал глава стражи, по-буйволиному опуская вперёд круглую, выбритую голову. — Ты думаешь, те, кто замышляет недоброе против власти нашего властелина, да будет он всегда жив, весел и здоров, не подкупили кого-нибудь из моих слуг, чтобы знать, о чём я говорю дома со своей женой и домочадцами? Они были бы круглыми дураками, если бы этого не сделали. А они отнюдь не дураки, можешь мне поверить, я ведь с них глаз не спускаю уже долгое время. Ведь кто сейчас печётся неусыпно о безопасности государства и нашего фараона в первой столице Египта? А? Только я. Во дворце и мышей уже некому ловить, одно бабье осталось, которое только тряпками и цветочками занимается, — махнул небрежно стражник своё ручищей в сторону дворца, возвышающегося розовато-белой громадой над частью города, где проживали мать и две законных жены фараона. — Ох, неосторожно поступил наш властелин, оставив столицу на попечение этого старика, выжившего из ума.

Рибби улыбнулся. Он хорошо знал, что дядя Меху терпеть не мог визиря южного Египта, старого Инуи, который был ближайшим советником ещё отца правящего сейчас фараона. Затем юноша быстро и подробно изложил то, что узнал во дворце второго жреца Амона. А так как он обладал феноменальной памятью, то передал слова Пенунхеба дословно.

— Он так и сказал: «Когда я стану властителем Египта»? — проговорил, насторожившись, глава стражников.

— Да, я это слышал собственными ушами, — кивнул головой, заросшей чёрным ёжиком волос, Рибби, который последний день своей мальчишеской жизни был ещё без положенного взрослому писцу короткого парика и поэтому чисто не брил голову.

— Та-ак, та-ак, — протянул Меху, вдохнул, громко сопя круглыми, волосатыми ноздрями курносого носа, воздух и удовлетворённо причмокнул полными красными губами. — Я печёнкой своей чувствовал, что здесь дело идёт не только об убогом грабеже могил, — повысил он голос. — Хоть этот жрец Пенунхеб и дьявольски скрытен, но у меня уже были сигналы, что он связан с заговорщиками и вот наконец-то проговорился. Я так и знал, что этот Крокодил, глава нашей области Яхмос, связан с хитрецами из храма Амона. Так что смерть престарелого Несиамона уж точно на совести Пенунхеба. Не мог старикашка так удачно для заговорщиков покинуть бренный мир без посторонней помощи, а мне доносили, что он это сделал сразу после того, как выпил вина со своим заместителем. Ну теперь они у меня в руках, — Меху нетерпеливо вскочил и зашагал тяжёлой походкой, по скрипящим под его тушей циновкам, которыми была устлана вся крыша. — Только бы старый дурак, Инуи не связал мне руки. Мне иногда даже начинает казаться, что старикашка сам замешан в этот заговор, так он нетороплив и всё время не даёт мне развернуться. Ну теперь-то уж меня никто не сможет удержать! — рычал глава фиванской стражи.

Сейчас он был очень похож на чёрного буйвола, наклонившего голову и с пеной у рта роющего массивным копытом землю, вдыхая со свистом раскалённый воздух саванны огромными ноздрями за мгновение перед тем, бросить свою могучую тушу, увенчанную страшными рогами, на врага. И тогда уже ничто на свете не сможет его остановить.

— Я сейчас же пойду к Инуи, а ты, Рибби, иди домой и сиди там тихонько, как мышонок. Ну, и конечно же, молчи обо всём, что узнал. Это дело государственной важности. Завтра у Пенунхеба продолжай втираться к нему в доверие. Но не перегни палку. Он умён, как змий, и сразу же тебя раскусит, если ты ему хоть как-нибудь намекнёшь, что мог бы сочувствовать заговорщикам. Тем более он знает, что ты мой родственник. Помни, что за тобой будут постоянно следить. Не расслабляйся, даже оставаясь один. И вот ещё что, желательно, если бы ты отправился с караваном зерна и новобранцами в Финикию[40]. Корабли должны отплыть вот-вот, я это хорошо знаю. Мне почему-то кажется, что Инуи свяжет мне руки и опять не даст одним махом накрыть всех заговорщиков. Поэтому с тобой я передам послание визирю Севера, Рамосу. Он в большой силе у нашего властелина и известен своей мудрой хитростью и беспощадностью. Рамос меня поддержит и напрямик обратится к фараону, а тот, как я знаю, особенно ждать не любит. Значит, доберусь я до этих заговорщиков, — дядя Меху сделал такое свирепое лицо, что по спине его племянника пробежали холодные мурашки.

— Но как я смогу оказаться на судне каравана, когда Пенунхеб мне сказал, чтобы я чертил планы гробниц?

— А мы сделаем так. На ногу писцу, назначенному ехать с караваном зерна и знающему, как и ты, финикийский и вавилонский языки, наступит осёл, или колесница обе его конечности нижние переедет, — дядя Меху усмехнулся, — ведь случаются же такие недоразумения, — сиплый хохот прозвучал над крышей, вспугнув нескольких маленьких птичек, сидевших на ветках цветущих алыми цветами экзотических кустов. — Так что готовься, малый, к далёкому путешествию. Ничего не поделаешь, Рибби, ты вступаешь во взрослую жизнь и делаешь это очень энергично, так что готовься к большим испытаниям, в такое уж время ты уродился! Иди-ка, милый, обедать, а я пойду к визирю Инуи, хотя отлично знаю, что он мне скажет, — тяжело вздохнув, дядя похлопал по спине своего племянника, спустился с крыши и направился к дворцу визиря по узким улочкам Фив в сопровождении нескольких стражников с длинными копьями и небольшими круглыми щитами, обтянутыми серо-чёрной гиппопотамовой шкурой. Багрово-красный шар солнца уже опускался на плоские крыши высоких городских домов. Пыль под ногами возвращающегося после длинного рабочего дня простонародья уже была просто тёплой, а не раскалённой, как днём. Начинались самые сладкие, спокойные часы для суетливых, по-южному экспансивных, но добродушных фиванцев.

Риб-адди вошёл в столовую, большую квадратную комнату с высоким потолком. Она находилась в центре просторного дома. Столовая была выше остальных комнат, и её окна располагались под самой крышей. Свет, падающий с высоты, освещал только центр комнаты, создавая в зале приятный полумрак по углам и вдоль стен, побелённых внизу и раскрашенных вверху в светлые пастельно-кремовые тона. Здесь было прохладно. Изредка в длинные окна под крышей влетали ласточки и стремительно проносились между высоких деревянных, коричневых с зелёными капителями, колонн, напоминающими стройные финиковые пальмы, которые подпирали потолок, покрашенный в синий, небесный цвет. В столовой уже все собирались на поздний обед.

Юноша весело и непринуждённо поздоровался с двумя своими двоюродными братьями, младшими сыновьями дяди Меху. Они были вылитыми, но только уменьшенными копиями своего отца. Буйволят интересовали только охота, да деятельность городской стражи, когда доходило до усмирения бунтов черни и телесных наказаний преступников. В школе писцов, которую уже закончил Риб-адди, они учились очень плохо, но все были уверены, что в корпусе стражи в Фивах сыновья займут достойное место, благодаря протекции отца, и с успехом пойдут по его стопам. А что ещё нужно от стражника, как не крепкие мышцы, свирепый нрав и склонность к самоуправству?

Рибби не очень то любил своих двоюродных братцев. Уж больно они были разные. У него не было желания расспрашивать их о том, сколько антилоп они подстрелили из луков, носясь как бешенные на колесницах по саванне, которые простиралась у долины Нила. Буйволята в свою очередь недолюбливали заносчивого, как они полагали, братика, который слыл в школе таким учёным и примером которого им постоянно мозолили глаза, ставя сыночка финикийской рабыни в образец для подражания, укоряя в лентяйстве и просто глупости.

— К нам пожаловал великий учёный, — взмахнул длинными, как у обезьяны, мощными ручищами Пасер, старший из братьев. — Добро пожаловать, свет мудрости! Мы, жалкие смертные, целуем прах у твоих ног.

— О, мудрейший из мудрых, предскажи нам нашу судьбу, умоляем тебя! — комично запричитал, склоняясь в подобострастных поклонах младший брат, Кемвес, и не удержавшись, захихикал. На его круглом лице любителя сладостей играла широкая улыбка.

— Я предсказываю вам, о глупейшие из глупейших, что вас будут обводить вокруг пальца самые тупые преступники, когда вы начнёте служить в городской страже. И в конце концов вы не только не займёте место своего всеми уважаемого отца, но попадёте начальниками стражи в самые заштатные городишки южной Нубии, где даже мартышки будут потешаться над вами, — величественно воздел руки к потолку Риб-адди. — А теперь поцелуйте мою священную пятку и забейтесь по углам, трусливо поджав хвосты и прищемив свои зловредные языки зубами, дабы не оскорбить уши мудрейшего из мудрых очередной глупостью.

— Ах ты, мерзкий писаришка, — одновременно взвыли уязвлённые до глубины души буйволёнка и кинулись с кулаками на своего острого на язык двоюродного братца, как это делали не раз в детстве.

— Сейчас ты узнаешь, что такое увесистый египетский кулак, жалкий потомок финикийских торгашей! — орал старший братец.

— А ну-ка прекратите махать кулаками, дурни вы эдакие, — вдруг раздался звонкий, девичий, самоуверенный голос.

В столовую вошла тяжёлой переваливающейся походкой невысокая смуглая девушка. Это была Рахмира, племянница Меху, дочь его умершего несколько лет назад брата. Она была сиротой (мать скончалась ещё при её родах) и жила вот уже несколько лет в доме своего дядюшки. Несмотря на молодость, а она была ровесницей Риб-адди, на её лице застыло властное выражение, и по тому, как решительно шагала по дому своего дяди эта полная девица, можно было догадаться, что она здесь отнюдь не бедная родственница, И правда, все знали, что её отец, бывший важным чиновником в соседнем городе Коптосе, оставил приличное состояние в золоте и драгоценностях, а также обширные поместья. Всё это делало невзрачную девицу с крупными, грубоватыми чертами смуглого лица в глазах буйволят необыкновенной красавицей и даже более авторитетной, чем их родная мать. Хафрет кстати страстно мечтала, чтобы один из её горячо любимых сыночков стал мужем привередливой двоюродной сестрицы и завладел её богатствами, а также правом впоследствии принять ту высокую должность, которую занимал покойный родственничек. Поэтому братья, как только услышали властный окрик, сразу опустили свои огромные кулаки и кинулись двигать кресло, на котором обычно сидела их двоюродная сестра за обедом. Но Рахмира прошла мимо туповатых подлиз, так откровенно жаждущих её богатств, и приблизилась к Риб-адди.

— Наконец-то, Рибби, ты появился у нас. Все только и говорят о том, что тебя взял в свои писцы сам Пенунхеб, второй жрец Амона, который уже давно заправляет в храмовой жизни! — воскликнула девушка и по-родственному чмокнула юношу в щёку, в этом поцелуе явно сквозило чувство более глубокое. — Можно сказать, что все Фивы знают об этом, а мы и не догадывались ни о чём, пока соседская кумушка не выболтала новость нашей прислуге. Садись и сейчас же всё рассказывай.

Они уселись рядышком на одно низкое и широкое кресло. Рахмира так и льнула к молодому человеку, прижимаясь к нему круглым голым плечом и тяжёлым бедром, затянутым в тонкую белоснежную льняную материю, больше похожую на полупрозрачный шёлк. Риб-адди дёргался от этих прикосновений: столько жизненных сил и скрытых женских желаний накопилось в девице. Он поморщился и ответил:

— Прежде всего хочу тебя поблагодарить, что ты меня избавила от кулаков этих великовозрастных болванов, твоих братцев. Что же касается начала моей службы у Пенунхеба, то я сегодня до полудня и не ведал, что всё так обернётся, и сам узнал об этом лишь тогда, когда солнце уже начало опускаться с небосклона. Как об этом узнали фиванские кумушки, я даже представить не могу, ведь как только я вышел из дворца Пенунхеба, так сразу же отправился сюда и ни с кем по дороге не говорил, — юноша удивлённо глянул на свою дальнюю родственницу, которая была ему скорее свойственницей, ведь в их жилах не текло ни капли родной крови.

— Ой, чему тут удивляться, — махнула рукой Рахмира. На её запястье блеснул массивный золотой браслет. — Ведь между слуг новости передаются быстрее голубиной почты. Ты ещё сидел во дворце, а слуги уже шушукались по углам. И, конечно, среди них были пришедшие из соседних домов бездельники, которые вместо того чтобы работать, шляются по гостям, пьют на кухнях господское пиво и перемывают своим и чужим хозяевам косточки. Известное дело! А сам-то ты рад этому назначению?

— Конечно, — проговорил юноша без особого энтузиазма в голосе.

— Что-то незаметно, — девица хмыкнула. — Ну ничего, мы поговорим об этом наедине после обеда, — прошептала она ему на ухо, не удержавшись, чтобы не поцеловать ещё раз в смуглую щёку.

— Ишь ты, как наши голубки воркуют! — грубовато проворчал старший брат Пасер. — Ты бы, Рахмира, поприличней себя вела с чужими, то людьми.

— Какой же он мне чужой? — рассмеялась девушка. — Такой же, как вы, двоюродный брат.

— Ну, нас-то ты не целуешь в щёчки, — подкрался младший брат Кемвес, улыбаясь во всю ширину своих толстых щёк. — А, может, поцелуешь и другого своего братика, а? Хотя от тебя дождёшься, как же! Давай лучше я тебя поцелую.

Рахмира, не долго думая, влепила ему звонкую оплеуху. Кемвес картинно свалился навзничь на пол, покрытый светло-коричневой плиткой. Его деланно испуганная физиономия с выпученными глазами была столь забавна, что и старший его брат, и Риб-адди расхохотались. Сам толстяк, лёжа на полу, поднёс руку к своей щеке, на которой маячило большое красное пятно от удара, потёр и добродушно рассмеялся.

— Да, тяжёленькая же у тебя ручка, Рахмира, — проговорил он хрипловатым баском, иногда по молодости срывающимся на дискант. — Тебе бы в городскую стражу идти, уж там бы ты развернулась, все горожане, как по струнке бы, ходили. Бедный твой муж, какая же незавидная судьба его ждёт! — и младший брат лукаво посмотрел на Риб-адди.

Тот покраснел и сделал вид, что явный намёк братца его совсем не касается. Рахмира же улыбнулась и ещё теснее прижалась к сидевшему рядом юноше.

— Я своего мужа буду любить и лелеять. Не то что сама, а никому в мире не дам на него и замахнуться, — она шутливо показала кулак братцам.

Те в ответ громко захохотали. Буйволята были всё же неплохими, добродушными и быстро отходчивыми ребятами.

— Да, Рибби, в могучие руки ты попал, тебе только позавидовать можно. Рахмира девка что надо! — Пасер, сидевший рядом, хлопнул одобрительно по спине свою двоюродную сестрицу, которая от шлепка могучей руки чуть не вылетела из кресла.

— О, Амон всемогущий! Да ты Пасер с ума, что ли, сошёл, у меня же на спине синяк выступит такой, что сквозь платье светиться будет целую неделю. Носорог ты неповоротливый. У тебя же не ручищи, а гранитные колонны.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — прищурился насмешливо Кемвес. — А Пасеру нужно податься не в корпус стражи, ведь там он половину наших горожан просто нечаянно перебьёт сгоряча, а в армию. Вон наш повелитель сейчас усердно набирает новобранцев в корпус Птаха, чтобы идти с хеттами воевать. Туда Пасеру и нужно направиться: там есть где разгуляться силушке и богатую добычу привезти можно домой.

— Ох, и хитёр ты, Кемвес, — сказала Рахмира, грозя пальцем. — Это он хочет, чтобы, ты, Пасер, пойдя по военной стезе, освободил ему в будущем место вашего папаши.

— Ты овечий курдюк! Забудь об этом! — рявкнул старший брат и врезал оплеуху Кемвесу, который вновь оказался на полу.

— Да что вы всё меня лупите по обеим щекам? Хороши родственнички, хоть из дому беги! — взвыл младший братец. — Этак я и пообедать не смогу, больно будет рот открыть. Ну и угораздило меня родиться младшим в семье, в которой у всех тяжелейшие кулаки! — Кемвес быстро, не вставая, на четвереньках отполз подальше от брата и только тогда поднялся.

В этот момент в комнату вошла Хафрет, мать буйволят. Это была высокая, краснолицая, очень полная женщина с коротким чёрным париком на голове, сидящим чуточку набок. Она только что инспектировала деятельность своих кухарок, которых пришлось немного потаскать за волосы, чтобы те не забывались, когда говорят с госпожой, не пересаливали суп и не воровали пряности. Отдуваясь, Хафрет вошла в столовую залу и тут же громко вспомнила Сетха, злого бога, считавшегося на юге Египта главным недоброжелателем местных жителей.

— Да что вы тут, Сетх вас забери, паршивцы неумытые, поразбросали свои копья да луки, пройти по дому спокойно нельзя, вечно спотыкаешься об эти деревяшки! Вы что с папаши своего пример берёте? У того они тоже всегда даже у постели валяются! Сколько с дня нашей свадьбы не талдычу ему о том, что их надо аккуратно на стенах развешивать, всё без толку. Только отмахнётся и швыряет, как заявится домой после работы, эти дурацкие штуки прямо посредине комнаты. Устал, видишь ли, на службе, замаялся, бедненький, молотить по мордасам всех без разбору, руку ему протянуть к стенке лень, где крюки для этого барахла прибиты, — ругалась Хафрет, поправляя парик и переводя дух. — Здравствуй, Рибби, — кивнула она юноше и тут же закричала зычным голосом слугам: — Да вы там уснули, что ли? Подавать будете или нет? Ждёте, когда похлёбка совсем простынет, распутники и тунеядцы! — она уселась за небольшой круглый столик в центре зала и обвела всех присутствующих большими, чуть навыкате глазами. Её двойной подбородок недовольно колыхнулся, когда Хафрет увидела свою племянницу, продолжающую сидеть рядышком с Риб-адди.

— Ты бы ещё ему на колени при всех-то забралась, — выпалила она свирепо, но в глазах заблестели весёлые огоньки. — Ох, избаловала я тебя, девка, ох избаловала. Пороть тебя в детстве надо было, тогда бы сейчас, как шёлковая была. А ну, молодняк, садитесь за свои столики и не сметь рот открывать, когда старшие вам не велят, — предостерегающе подняла свою круглую, упитанную руку хозяйка дома, заметив, что племянница хочет что-то ответить.

Слуги внесли на больших подносах закуску и глиняные миски с бараньей похлёбкой. В доме Меху гастрономических изысков не любили, готовили по старинке, но сытно. Риб-адди вздохнул.

«Опять придётся наедаться до отвала, иначе тётка Хафрет совсем оскорбится», — подумал юноша и принялся уписывать за обе щеки большой глиняной ложкой ароматную похлёбку с крупными кусками жирного мяса.

После сытнейшего обеда Риб-адди с округлившимся животом, комично выглядевшим на его стройном, поджаром теле, вышел подышать вечерним воздухом в сад. Солнце уже заходило за лилово-серую кромку гор на западе. Верхушки пальм и сикимор в саду окрасились густым багровым светом. Риб-адди, делая вид, что бесцельно прогуливается, не спеша прошёл по песчаной, тёплой дорожке почти до конца, а потом свернул направо между густыми кустами и оказался у беседки, скрытой от посторонних глаз живописной завесой виноградных лоз с крупными зелёными листами и лиловыми гроздями, быстро созревающими на жарком африканском солнце. Здесь его уже ждала Рахмира. Молодые люди обнялись. Девушка страстно принялась целовать юношу, который выглядел несколько смущённым. Риб-адди льстило, конечно, что такая, всеми желанная, богатая невеста влюбилась в него по уши, но сам-то он был почти равнодушен к ней. Ни её богатства, ни она сама особенно не привлекали, и ему было немного стыдно прикидываться влюблённым. Однако расчётливый ум финикийского торговца, доставшийся от матери, говорил: ничего предосудительного в том, что он нашёл себе богатую невесту нет, брак — дело серьёзное и главное в будущей невесте не красота, а характер и, конечно же, приданое. Но кровь отца, гордого и своевольного египетского аристократа, порой неожиданно вдруг начинала играть и юноше казалось, что он исполняет постыдную роль. Риб-адди стоял, не в силах ни уйти, насмерть обидев девушку, ни отдаться страсти. Наверно, по закону притягивания друг к другу противоположностей, Рахмира тем сильнее желала своего любимого, чем холоднее и нерешительнее он был.

— Обними меня, Рибби, покрепче, я так по тебе соскучилась, — ворковала девушка, покрывая поцелуями лицо, шею, плечи юноши. — Не бойся, здесь нас никто не увидит.

Южный темперамент юного писца, освободившись от сковывающего контроля запутавшегося в противоречивых мыслях и ощущениях разума, наконец-то вспыхнул, и он так стиснул в объятиях девицу, что та чуть не задохнулась. Почувствовав, что её укладывают на деревянную скамейку и задирают платье, Рахмира оттолкнула разошедшегося жениха и по-женски непоследовательно вскрикнула:

— О, боже, ты с ума сошёл, Рибби, ведь здесь нас могут увидеть!

— Да нет никого поблизости, и темно уже, — проворчал распалившийся юноша, пыхтя, как молодой буйвол. — Да и ты только что сама сказала, что здесь нас никто не увидит.

— Нет, нет, — пропищала девица, — только не здесь, не сходи с ума, милый. На днях я буду спать на крыше вон в том флигеле, показала она рукой в сторону пристроек к большому дому, — тогда ты опять придёшь ко мне и никто нам не помешает.

— Фу-ух, — отдувался недовольный Риб-адди, вновь натягивая набедренную повязку, — с вами, женщинами, не соскучишься: то обними, то не обнимай, то не увидят, то увидят...

Рахмира, приводя в порядок своё платье и тоже переводя дыхание, вдруг насторожилась:

— О каких это женщинах ты говоришь? — она вцепилась острыми коготками в локоть жениха. — У тебя что, кто-то есть? Ты завёл себе любовницу?

— Ой, да ты мне руку насквозь ногтями-то проткнёшь, — скривил губы юноша. — Нет никого у меня!

— Рибби, не лги мне, признайся, ты спутался с ливийкой Маей? — повысила голос девушка.

— Да ты что белены, Рахмира, объелась? Какая Мая? Да и откуда ты знаешь о Мае? Кто-то из слуг тебе эту чушь сболтнул?

— Значит, всё же спутался? — Девица взмахнула рукой, на которой тускло в сумерках блестели золотые браслеты. — Да я вам обоим глаза повыцарапаю! — взвизгнула Рахмира, уже совершенно потеряв голову от ревности.

— Перестань, дурочка, — рявкнул Риб-адди — и обнял невесту. — А ну успокойся! Не было у меня ничего с этой ливийкой, опомнись, не сходи с ума по пустякам, она же простая рабыня.

Рахмира несколько раз дёрнулась в объятиях юноши и расплакалась.

— Господи, Рибби, как я тебя люблю! — шептала она, прижавшись лицом к груди желанного. — Я прямо с ума схожу, когда думаю о том, что тебя кто-то может у меня украсть, — теперь уже девушка обхватила юношу руками и так сжала, что у её любимого аж рёбра захрустели.

— Послушай, пока ты меня совсем не придушила в своих объятиях, как кошка мышку, пойдём-ка по домам, — предложил Риб-адди. — Уже темнеет, баиньки пора.

— Как я хочу, чтобы мы не расставались, — всхлипнула девушка. — Когда же будет наша свадьба? Ты говорил со своим отцом?

— Говорил. Он одобрил, но предупредил, что надо подождать, когда получу свою первую должность.

— Но ты её уже получил, вот пускай завтра же и придёт к нам поговорить с дядей Меху. Я уверена, что он противиться не будет.

— Есть одно препятствие, — сказал Риб-адди. — Мне, наверно, придётся в ближайшее время поехать в Финикию, сопровождать караван с хлебом и новобранцами к войску фараона.

— О, господи! И долго ты будешь отсутствовать?

— Полгода — это минимум.

— Будь прокляты все караваны, новобранцы и войны! Но разве кроме тебя никого послать не могут?

— Именно мне надо ехать, дорогая! Больше, к сожалению, я тебе ничего сказать не могу. Не спрашивай меня. Такова уж наша судьба. Но как только я вернусь из похода, обещаю тебе, что мы сразу же сыграем свадьбу, — заверил Риб-адди свою невесту. В этот момент он и сам был уверен, что страстно желает этого.

Молодые люди неохотно пошли по дорожке к дому.

— Я к тебе пришлю служанку, и она скажет, когда я буду спать на крыше, — прошептала на ухо жениху Рахмира, когда они входили в дом.

Вскоре Риб-адди по тёмным кривым улочкам, сплюснутым высокими глухими стенами из сырцового кирпича, возвращался к себе. Солнце полностью зашло за сизо-фиолетовую кромку гор на западе. Над стовратными Фивами курились многочисленные дымки. После вечерней трапезы каждая семья собиралась во внутренний дворик своего жилища к водоёму. Овеваемые прохладным северным ветерком фиванцы проводили один из самых пленительных часов, соединяющих горячий удушливый день и прохладную ласковую ночь: одни играли в шашки, другие, позёвывая, сплетничали. Через час после заката Фивы засыпали. Город охраняла только ночная стража, да ещё египетские гуси, дремлющие почти в каждом дворе на одной лапе и чутко поднимающие голову из-под крыла при малейшем шорохе или особенно громком завывании шакалов, доносящихся из приграничных пустынь и саванн. А в тёмном, ночном, почти всегда безоблачном небе таинственно мерцали крупные звёзды.

Когда юноша поднялся на крышу, где на свежем воздухе он обычно спал, то увидел, как с полосатого тюфячка соскользнула какая-то тень и ринулась к нему. Риб-адди поспешно схватил левой рукой амулет, висящий у него на шее и трижды сплюнул через левое плечо. Как и все египтяне, он страшно боялся ночных оборотней. Но перед ним оказался не страшный дух преисподней, а белокожая ливийка с голубыми глазами, в которых отражались звёзды. На ней не было даже набедренной повязки.

— Где же ты пропадаешь, негодник? — прошептала Мая и схватила в объятия юношу. От неё приятно пахло мускусом и дорогими притираниями, которые она явно стащила у своих хозяев.

— Ты что, прикончила своего мужа? Как это он тебя ночью одну оставил? — спросил Риб-адди, прижимая к себе соблазнительницу.

— Нет, этот дурак уехал в загородное имение с поручением хозяина, — ответила, порывисто вздыхая, ливийка. Молодые люди, даже не дойдя до тюфячка, упали на пол и, страстно извиваясь в объятиях, как два леопарда, покатились по негромко похрустывающим циновкам, которыми была устлана вся крыша. Но даже если бы она была сплошь посыпана битым стеклом или гвоздями, задыхающиеся от страсти любовники этого не заметили бы.

Эта короткая летняя ночь навсегда осталась в памяти юноши, как нечто необыкновенное. Он даже и не помышлял, что страсть может достигнуть такого накала. Они оба опомнились, только когда солнце уже поднималось над восточными горами, и наконец расстались. Риб-адди, вялый и невыспавшийся, спустился, поглаживая синяки на коленях и локтях, к завтраку во двор, где весёлая Мая как ни в чём не бывало уже разжигала огонь в печках, махая перед собой большим веером правой рукой и левой прикрывая глаза от искр. Малиновые соски её острых грудей прыгали как живые, вызывая в памяти юноши сладкие виденья сумасшедшей ночи.

Весь день юный писец продремал над старинными папирусами в архиве храма и только удивлялся, что не чувствует никаких угрызений совести, вспоминая свою невесту, ревнивую Рахмиру. Он удовлетворённо улыбался, позёвывая, и то вспоминал соблазнительные сцены прошедшей ночи, то представлял, как вскоре отправится в первое в своей жизни путешествие к берегам далёкой Финикии. Несмотря на все треволнения и опасности, которые закружили его в сумасшедшем хороводе, взрослая жизнь ему понравилась!

Ночь была бурной не только для двух любовников. Под яркими южными звёздами жизнь в Фивах замирала отнюдь не везде. Кроме распутства с чужими жёнами, многие отчаянные головушки, столичные жители предавались и другим столь характерным для огромного восточного города порокам, инвентаризацию которых старательно проведут древние иудеи в своей Библии через пятьсот лет. Делали это фиванцы беззаботно и со вкусом. Если бы заскорузлые провинциалы из Палестины, только недавно оторвавшиеся от своих баранов, пригласили бы своими советниками по делам нравственности самого простого жителя стовратных Фив, список смертных грехов был бы значительно длиннее. Что-что, а грешить древние египтяне, как, впрочем, и все народы изысканных древневосточных цивилизаций, умели, и ещё как! Так что в главной жилой части города, луна, проплывая в бездонной вышине черно-фиолетового ночного неба, могла лицезреть много забавного, что творилось на крышах домов обывателей, и ужасного в переулках и тесных двориках кабаков и трактиров. Однако и на противоположном, почти пустынном берегу Нила луна могла заметить нечто странное.

В Западном городе мёртвых, где располагались заупокойные храмы, дома жрецов, служивших в них, и лачуги ремесленников, стояла ночная тишина. Стражники, которые прохаживались по толстым кирпичным стенам, окружавшим город, лениво всматривались в темноту. Всё было как всегда: из пустыни и горных отрогов, где располагались многочисленные могилы и усыпальницы, изредка раздавался тоскливый вой шакалов. (Недаром бог Анубис, стоявший у ворот подземного царства, изображался с головой этого противного животного). Над бронзовыми наконечниками копий стражников бесшумно пролетали летучие мыши, вылезшие из пещер и усыпальниц, где они висели в холодке вниз головой целый день. Теперь мыши спешили к реке напиться воды и подкрепиться мошкарой. Никто на стенах не замечал, как скрываясь за плоскими песчаными холмами, по тайным тропинкам скользят таинственные тени. Это были люди, которые тащили на плечах и спинах какие-то тяжёлые предметы, завязанные в рогожи. Один из носильщиков споткнулся и упал на каменистую дорожку. Несколько металлических ваз, громко звякнув, вылетели из мешка.

— Тише ты, ишак кривоногий! — прошипел косматый высокий широкоплечий мужчина, нёсший, покачиваясь от тяжести, не очень большой предмет, тоже завёрнутый в рогожу.

Он остановился, опустил свою ношу на землю и замер, прислушиваясь. За холмом на стене заговорили часовые, обратившие внимание на подозрительный шум, раздавшийся со стороны, где были расположены усыпальницы фараонов и вельмож прошлых царствований.

— Ну, если они по твоей милости, Хеви, придут сюда проверять, всё ли в порядке, я тебе башку сверну, как гусёнку, мазилка проклятый.

— Да, я разве виноват, Бухафу, что у меня ноги подгибаются, а руки дрожат, как при лихорадке, ведь который час такие тяжести таскаем! Здесь и осёл уже давно бы сдох, а ты требуешь от художника, который только кисточкой всю жизнь работал, чтобы он ишачил, как будто родился с большими ушами и длинным хвостом. Я ведь не каменотёс, как ты, с шеей буйвола, медным сердцем крокодила, спиной гиппопотама и членом, как у шимпанзе, — недовольно ответил сиплым уставшим голосом молодой, хлипкий с виду человек с длинными волосами, собранными на затылке в пучок и перевязанными по лбу ремешком.

— Я тебе покажу шимпанзе, — тихо засмеялся главарь банды. Он не мог долго сердиться на Хеви, избалованного, талантливого и порочного любимца всех распутных девок и хозяев притонов обеих частей Фив.

— Да точно говорю, — продолжал дурачиться Хеви. — Я вот вчера днём видел, как пунтийцы с корабля на цепи выводили здоровую обезьяну. Ну вылитый наш Бухафу: такие же плечищи, и грудь, заросшая шерстью так густо, что там блохи со всех шлюх припортовых могут собраться, да ещё местечко для вшей останется, а уж детородный прибор, так это и не поддаётся описанию, даже богу Мину не угнаться. И рожа просто бесподобна, точь-в-точь, как у нашего предводителя, когда он идёт утром от мамаши Диге после очередной попойки.

— Ты прав, Хеви, — захихикал медник Пахар, подкравшийся тихонько к своим приятелям и услышавший их разговор. — А вы знаете, что у этих здоровых обезьян в их членах косточка имеется, так что у них он всегда наготове, не то что у нас, грешных. Может, и у Бухафу тоже?

Все трое сдавленно заржали.

— Ну, ты у нас, Пахар, знаток природы! Тебя хоть сейчас в «Дом жизни» преподавать, да папирусы писать, — толкнул локтем Хеви в бок своего толстого приятеля.

— А ты почему, Пахар, налегке идёшь? — вдруг спросил грозно главарь.

— Так уже всё из гробницы унесли, третью ночь таскаем, — ответил оправдывающимся тоном медник. — Я вот коробочку с драгоценностями захватил, больше ничего ни из золота, ни из серебра, ни даже из меди найти не мог, нечем поживиться. Не кровать же мне деревянную через пески переть на своём горбу.

— Вот бери эту вазу и тащи, а мне давай драгоценности, — повелительным тоном проговорил Бухафу. — Да и ты, мазилка, быстрей собирай, что вывалилось из мешка, и вперёд к судну. Капитан уже ругался, как мы сюда последний раз топали, ему ведь надо ещё до рассвета с якоря сняться. Он здесь глаза намозолил местной страже за два дня, не дай бог, они на рассвете нагрянут на корабль с обыском. Да пошевеливайтесь вы, — прорычал главарь банды грабителей усыпальниц фараонов.

— Ого, ничего себе вазочка! — проворчал Пахар, взваливая себе на спину мешок.

— Ещё бы, она же из чистого золота, — заметил Бухафу.

На стене стражники никак не могли понять, что такое творится за песчаными холмами: мелькнули какие-то тени, потом раздались странные булькающие звуки, словно несколько человек смеялись, зажимая себе рты.

— Ну, кто попрётся в пустыню, чтобы заливать смешные историйки? — махнул рукой один из стражников. — Не грабители же могил собрались за холмом неподалёку от городской стены, чтобы травить анекдоты да хохотать! Сумасшедших грабителей просто не существует. Наверно, шакалы повздорили, кусок мяса, оставленный у свежей могилы в жертву Анубису, никак не поделят, — убеждённо проговорил он своему напарнику, и вконец обленившиеся стражники не спеша разошлись в разные стороны, позёвывая и пытаясь по крупным южным звёздам на небосклоне определить, когда же их наконец сменят на посту.

А весёлые грабители потащили мешки к реке. Они быстро погрузили золотые и серебряные вещи на готовый к отплытию небольшой купеческий корабль, получили из рук закутанного в серое покрывало с капюшоном на голове человека мешочки с причитающейся им добычей, состоящей из слитков золота и серебра. Затем поспешно отправились к своей, припрятанной в прибрежном папирусе лодке, чтобы поскорее покинуть Западный берег с его Городом мёртвых, где они так хорошо поживились. Но человек в покрывале задержал Бухафу, что-то сказал ему тихо на ухо, и они вдвоём направились к большой лодке, в которой сидели два негра с длинными вёслами.

— Встретимся у матушки Диге, — бросил главарь своим сообщникам.

Вскоре лодка с ним и таинственным человеком в покрывале, быстро исчезла в предутреннем тумане, окутавшим реку.

Неровный край гор на востоке стал уже виднеться на фоне светлеющего неба. Хеви и Пахар, ёжась от сырой утренней прохлады, проворно оттолкнули свою маленькую папирусную лодчонку от берега и налегли на вёсла, чтобы ещё затемно попасть на Восточный берег.

Когда Бухафу, войдя в полутёмную комнату, увидел Пенунхеба, сердце грабителя могил ёкнуло. Он всей своей дочерна загорелой и огрубевшей, почти как у носорога, шкурой почувствовал опасность. Звериная интуиция никогда не подводила. Бухафу насторожился. Второй жрец Амона принял его ласково, но именно благожелательный, даже чересчур, тон окончательно убедил разбойника, что он попал в ловушку.

«С чего бы старому хитрецу так ластиться ко мне? Не иначе готовит какую-то большую гадость», — пронеслось в голове у грабителя.

Он услышал, как Хашпур, который привёл его во дворец, мягко, почти неслышно ступая своими большими ступнями, встал у него за спиной.

«Ждёт сигнала, чтобы накинуться на меня», — Бухафу виду не подал, что понял замыслы своих сообщников по грабежу царских усыпальниц.

Каменотёс уверенно стоял большими, грязными, чёрными от загара ногами на прохладном мраморном полу и, набычившись, исподлобья, спокойно, даже с некоторым вызовом смотрел на бледного жреца, одетого в белую тунику и восседавшего на роскошном, инкрустированном золотом и слоновой костью кресле из чёрного дерева. Пенунхеб вдруг поёжился и нервно заёрзал на мягкой подушке, напоровшись на колючий взгляд, сверкающий холодной отвагой из-под спутанной чёрной чёлки. Он на секунду представил, что этот громила, огромной серо-чёрной глыбой нависающий над ним, вдруг накинется на него.

«Зверюга просто разорвёт меня на куски или расплющит в лепёшку, — пронеслось в голове жреца. — Как это Хашпур один с ним справится? А воняет от животного ужасно».

Пенунхеб с брезгливой гримасой на вытянутом, бледном лице взял со столика веер из разноцветных попугаевых перьев и начал обмахиваться изящными, женственными движениями.

— Ты закончил дело? — спросил он небрежно, чуть раздвигая свои тонкие бесцветные губы.

— Да, мой господин, — поклонился Бухафу. — Все драгоценности погружены на корабль. Там было тридцать пять золотых сосудов, сорок серебряных...

— Избавь меня от этих утомительных подробностей, — махнул веером жрец. — С тобой Хашпур рассчитался?

— Да, господин, как и договаривались. Благодарим тебя за щедрость, — снова низко поклонился грабитель.

«О, господи, у него шерсть растёт даже на спине! — про себя ужаснулся виду собеседника Пенунхеб. — Нет с Бухафу нужно кончать. Вон как смотрит на меня зверюга. Этих прикончим и наберём новых, попослушнее», — окончательно решил судьбу стоящего перед ним человека жрец.

— Что теперь собираешься делать? — спросил он.

— Жду нового приказа моего повелителя.

— Ладно, отдохни пока. А когда ты мне понадобишься, я вызову тебя. Иди с богом. Да вознаградит тебя Амон в будущей жизни, — проговорил условную фразу жрец и, откинувшись назад, стал наблюдать за происходящим.

А посмотреть было на что. Как ни ловок и стремителен был Хашпур, но настороженный Бухафу успел своей могучей рукой перехватить удавку, сплетённую из жил носорога, которую тот сзади набрасывал на его шею, и повернулся лицом к нападавшему. Два гиганта вцепились друг в друга и застыли в страшном напряжении. В полутёмной комнате, освещаемой колеблющимся огнём одинокого светильника, стоящего на столе, слышалось только леденящее душу хрипение, напоминающее глухое рычание львов, раздающееся из саванны, когда они повздорят из-за добычи. Но тут вдруг Бухафу коленом ударил в пах слуге жреца и тут же нанёс свой коронный удар головой, по крепости не уступающей гранитной глыбе, прямо в лицо соперника. У Хашпура перед глазами словно полыхнуло алое пламя, и он окунулся в чёрный мрак, почувствовав, как глотку заполняет горячая солоноватая кровь, хлынувшая из разбитого носа. Массивное тело слуги жреца рухнуло и безжизненно распласталось на каменном полу. Пенунхеб, как зачарованный наблюдавший схватку титанов, вздрогнул и отпрянул, вжавшись в высокую резную спинку. Бухафу повернулся к нему, сделал два шага вперёд и поднял свой могучий кулак. Жрец с ужасом смотрел перед собой, его челюсть отвисла.

— У мразь! — вырвалось у Бухафу, и он с брезгливой миной на чёрном, загорелом, небритом лице, какая обычно бывает у человека, который намеревается раздавить ползущую гадину, уже стал опускать свой кулак на яйцеобразный череп, как в дверь заглянул пожилой полный жрец с трясущимися жирными щеками, привлечённый необычным шумом, доносившемся из покоев главы храма Амона.

— На помощь! — заорал он пронзительным тонким голоском, увидев чёрную, огромную фигуру грабителя могил. — На помощь, нашего повелителя убивают!

Бухафу отпрянул от Пенунхеба, резко повернулся и кинулся в открытую дверь. Несмотря на то что он первый раз был в этом дворце, сноровка старого грабителя, который привык пробираться по сложнейшим каменным лабиринтам, помогла ему и сейчас. Повинуясь инстинкту и отличной зрительной памяти, разбойник молнией пронёсся по длинным узким коридорам, просторным залам и дворам и оказался у неприметной калитки в саду, через которую и провёл его Хашпур во дворец. Но калитка была заперта на большой бронзовый, позеленевший от времени замок. Бухафу осмотрелся. Вокруг простирался ночной сад, который окружала массивная глинобитная стена. Высоченные пальмы тёмными стройными силуэтами вырисовывались на фиолетовом звёздном небе. Их огромные перистые листья, словно крылья гигантских летучих мышей, плавно покачивались, тускло поблескивая в лунном свете. Сзади, из темноты послышался глухой шум от ног множества бегущих людей. Острый слух грабителя различил знакомые звуки позвякивания бронзовых наконечников копий о ветки деревьев и друг о друга. Бухафу вновь осмотрелся.

— А будь всё проклято! — прорычал он и с разбегу кинулся на закрытую калитку.

Хотя та была сколочена из массивных досок, для крепости обитых ещё многочисленными бронзовыми пластинками, но такого удара выдержать не смогла. Глинобитная стена содрогнулась. Бухафу с отчаянным рёвом вместе с поломанными досками и вышибленным бронзовым замком с мощным запором оказался в пыли узкой улочки, залитой лунным светом. Удар был такой силы, что даже гранитная голова громилы не выдержала и несколько секунд он лежал на дороге неподвижно, разбросав в стороны длинные могучие руки. Но вот Бухафу очнулся, вскочил на ноги, оглянулся, вытирая рукой кровь, льющуюся из разбитого лба, и кинулся прочь. Он был в родной стихии кривых, узких улочек старого города, на которых провёл большую часть своей жизни в разбоях, пьяных драках или стычках со стражниками. Через полчаса он уже подходил к неприметному двухэтажному зданию с плоской крышей, стоявшему неподалёку от торгового порта. Это был притон, в котором хозяйничала матушка Диге.

В то время как Бухафу отчаянно боролся за свою жизнь, его приятели и сообщники лихо проматывали золото и серебро, которое они получили за грабёж усыпальницы одного из фараонов прошлых времён. Хеви и Пахара отнюдь не мучила совесть.

— Пусть ему там на небесах будет также хорошо, как нам сейчас, — провозгласил богохульственный тост художник Хеви, откидывая длинную прядь своих чёрных прямых волос с высокого бледного лба и задорно подмигивая полуголым девкам, окружившим обоих приятелей в просторном полутёмном зале припортового кабачка.

— А нам уж так хорошо, что и думать ни о чём другом нет никакой охоты, кроме вот этих титек! — взвизгнул как поросёнок медник Пахар, осушая объёмистую кружку финикийского вина и хлопая здоровенную бабищу, устроившуюся рядом с ним на циновках. Она поглощала целыми пригоршнями нежнейшие финики, фиги и другие восточные сладости, которыми был уставлен низкий квадратный столик, стоящий перед ними. Видно было, что грабители не скупились в эту праздничную для них ночь.

— Послушай, Хеви, — промурлыкала Мэсобе, красивая эфиопка, жемчужина притона матушки Диге. — Нарисуй нам чего-нибудь весёленькое. Ты это здорово умеешь.

Словно выточенная из светло-коричневого дерева искусным скульптором, Мэсобе полулежала на красном, замызганном тюфячке рядом с художником. Её тонкие пальчики ласково поглаживали юношу и с особой нежностью кожаный мешочек с золотыми слитками, который висел у него на шнурке, крепко перевязанном по тонкой талии.

Когда девицы и посетители услышали, что Хеви собирается рисовать, то почти все присутствующие в просторном зале с низким закопчённым потолком сгрудились вокруг него.

Проворная кисточка в руках художника забегала по красноватой поверхности большого осколка разбитого кувшина. Зрители увидели, как на их глазах возникает презабавная сценка. Осёл в одеянии вельможи с высоким посохом и жезлом в руках, которые указывают на крупного сановника, верховного судью города Фив, восседает с глупо-торжественным видом в высоком кресле, а перед ним мнётся на задних лапах жалкая ободранная кошка, которую приволок к ослу на расправу бык, удивительно смахивающий на главу городских стражников свирепого Меху.

— Вот так и властвуют над нами ослы, — комментировал свои рисунки Хеви едкими замечаниями. — Только нет никого, кто бы это им прямо сказал в их ослиные морды.

— Этот осёл смахивает на второго жреца Амона Пенунхеба! — выкрикнула, заливаясь смехом, эфиопка. — У него такая же вытянутая морда, лысая голова и огромные жёлтые зубы.

— А ты откуда это знаешь, подруга? — спросила, улыбаясь, толстуха, выплёвывая кучу финиковых косточек прямо на пол. — Уже до жрецов добралась? Ублажаешь слуг Амона? И как они платят?

— Ой, Мара, плохо, — махнула ручкой темноликая красавица. — Разве этих господ сравнишь с нашими воришками? Они спустят за одну ночь столько золота, сколько и за полгода холодный осёл из храма Амона не заплатит, как его ни ублажай. Вот за эту широкую натуру и люблю я нашего непутёвого Хеви, ну и за кожаный мешочек с золотишком, который висит у него между ног рядом с кое-чем другим.

Тем временем художник уже нарисовал новую сценку. Мышиное войско с ожесточением осаждало крепость, которую упорно обороняли кошки. Сам мышиный царь на колеснице с впряжёнными борзыми нёсся на врага, выпуская по осаждённой крепости град стрел из огромного лука. Все узнали в длинной фигуре мышиного царя и в его гордом профиле самого Рамсеса Второго. Окружающие крякнули и притихли. Никто не смел хохотать над живым богом, осаждающим очередную крепость где-то в далёкой Финикии.

— Ой, Хеви, — проговорила, хихикая в кулачок, эфиопская красавица, — ну и глупец же ты! Своей смертью ты не умрёшь. Попомни мои слова, посадят тебя на кол перед дворцом нашего владыки.

— Не причитай ты надо мной, Мэсобе, — усмехнулся беззаботно мастер кисточки и, взяв в руки очередной чистый осколок, моментально нарисовал на нём неприличную сценку. Все узнали эфиопку и Хеви. Они сплелись в такой причудливой позе, что у посетителей притона глаза на лоб полезли.

— Ну, ты даёшь, Мэсобе, я о таком даже и не слышала, хотя, казалось, в этом деле ловка! — воскликнула толстуха Мара, разинув рот от удивления и забыв положить в него очередную порцию инжира.

Светло-коричневая красавица только снисходительно хмыкнула:

— Вот поэтому-то и беру я в десять раз больше, чем ты, с клиентов. У меня в голове не ветер.

— Это уж точно, в твоей очаровательной головке воображения больше, чем у всех наших художников вместе взятых, — рассмеялся Хеви и отхлебнул из большой кружки с финикийским вином. — Правда, работает она у тебя обычно только в одном направлении, большей части непристойном, — громко шлёпнув по голому заду темнокожую девицу, он громко крикнул: — Всем присутствующим по кружке лучшего вина! Хозяйка, пошевеливайся, сегодня Хеви угощает!

Матушка Диге вскоре появилась в зале кабачка с большим подносом, сплошь уставленным кружками с вином, которое она выдавала за финикийское.

— Ого, мой лапочка, Хеви, опять нарисовал столько прелестных картинок. А ну-ка давайте их сюда, а то разобьёте, пьяные невежи, или вином зальёте такое чудо.

Хозяйка портового притона тщательно собирала всё, что выходило из-под быстрой кисти Хеви. Он даже частенько расплачивался с ней своими рисунками, когда был на мели. И на этот раз матушка Диге, всплеснув восхищённо толстыми, как ляжки самой откормленной свиньи, ручищами, стала с видом знатока смаковать каждую прелестную картинку, как она выражалась. Она восхитилась рисунком с ослом, пожурила за вольнодумство набросок битвы мышей и кошек и буквально замерла, увидев любовную сценку.

— Ну, милый ты мой, тут ты превзошёл сам себя. Умри сегодня, лучше ты ничего не создашь! — авторитетно заявила ценительница непристойного искусства. — Эту картинку мы вставим в бронзовую рамку, я на это не поскуплюсь, и повесим прямо тут в зале, на самое почётное место, — взмахнула рукой хозяйка, указывая на стену напротив окна. — Твоё искусство, Хеви, соединилось здесь с красотой и удивительной изобретательностью моей жемчужинки, Мэсобе. Теперь, девочка, тебя озолотят, хотя ты и так уже купаешься в золоте и серебре, до меди ведь ты и не опускаешься. Правда, больше половины ты утаиваешь от меня, хитрая девчонка, — повысила голос содержательница притона.

Все присутствующие хорошо знали о жадности мамаши Диге.

— Ладно, об этом мы поговорим потом, наедине, — потёрла свои массивные ладони хозяйка, — а сейчас веселитесь, мои ненаглядные, — обратилась она к посетителям со сладкой улыбкой. — Я от заведения поставлю всем вам ещё по кружке финикийского. Надеюсь, эта картинка вдохновит вас на подвиги, — высоко подняв фривольный рисунок, она игриво подмигнула. — Ну, что вы стоите, девочки, работать надо, а не финики жрать в три горла, — прикрикнула матрона на девиц, проходя по залу с подносом, на котором лежали черепки, от прикосновения кисти талантливого художника превратившиеся из глиняных в золотые. Знатоки, а их в Фивах было немало, щедро платили за рисунки, особенно за те, где высмеивались власти предержащие или изысканно изображались откровенные непристойности. Расчётливая матушка Диге об этом отлично знала. (Через три тысячи лет, извлечённые из земли археологами или грабителями могил и памятников старины, эти черепки уже ценились выше золота. Как это ни странно, люди за прошедшие тысячелетия нисколько не изменились, как и их вкусы тоже).

— И не вздумай наливать неразбавленного вина в кружки, — прошипела хозяйка, проходя мимо старого хромого слуги, разливающего из бочонка дешёвое местное вино. — Эти пьяницы так перепились, что им всё равно, какое пойло лакать, лишь бы в голову ударяло.

В этот момент дверь распахнулась от сильного толчка и в кабак ворвался Бухафу с окровавленной физиономией.

— А ну, быстро, ноги в руки и бегом за мной! — рявкнул он. — Стражники уже близко. Они не ослы и знают, где нас искать. Живее, я сказал, — Бухафу буквально за волосы выволок своих пьяных товарищей из притона. Затем, как котят, поднял в могучих руках Хеви и Пахара и окунул их с головой в канаву, полную водой.

— Ты нас утопишь, сумасшедший! — взвыл Пахар, стоя по пояс в воде и с отвращением отплёвываясь. После финикийского вина вода из канавы показалась ему особенно невкусной.

Тут послышались топот множества ног, звяканье наконечников копий и щитов. Стража стремительно приближалась. Теперь никого уговаривать не пришлось. Все трое подскочили, как волки, услышавшие приближающуюся к ним стаю охотничьих собак, и ринулись в ночную тьму, в сеть переулков и кривых улочек, которые знали, как свои пять пальцев. Грабители молчали, только Хеви выругался на ходу, проведя рукой у себя по поясу:

— Всё-таки, сука, срезала у меня кошелёк с золотишком. Ну, если живым останусь, я покажу этой Мэсобе, как воровать у своих!

— Говорил я, не связывайся ты с черножопой, — понимающе выпалил бегущий рядом Пахар. — Эта эфиопка почище крокодила в речке, чуть зазеваешься, не то что без золота, без шкуры своей останешься.

— Зато какая мастерица! — мечтательно воскликнул художник.

И оба молодых грабителя беззаботно рассмеялись.

— А ну, заткнитесь живо, — повернул к ним свою разбитую физиономию Бухафу. — Спрячемся здесь, — показал он рукой в щель между двумя стенами в узком закоулке. — И чтоб молчок! А потом я такое расскажу, что вам смеяться уж точно надолго расхочется.

Грабители проворно, словно змеи, полезли в тайный лаз, который привёл их в известное только им место, где можно было отсидеться, пока стража обыскивала город.

В ранний час безоблачного утра, когда в бездонно голубом небе скользили чёрные треугольники ласточек и белые — чаек, а лёгкий ветерок приносил запах дыма и только что испечённого хлеба из кварталов, раскинувшихся на берегу Нила, в городском торговом порту собралось много народа. Провожали большой караван, состоящий из пятидесяти широких, очень вместительных судов[41], наполненных до бортов, раскрашенных яркими красными и синими полосами, пшеницей, ячменём и полбой, а также финиками, инжиром, сушёными фруктами, огромными кувшинами с растительным маслом и прочими припасами, отправляющимися к дальним финикийским берегам. Караван охранял десяток военных кораблей, более длинных, чем торговые, и с бронзовыми таранами на носах в виде свирепых морд львов и буйволов. Вместе с продовольствием фараон распорядился прислать крупный отряд новобранцев. По всему было видно, что Рамсес Второй увязает в масштабных боевых действиях в Финикии, требующих всё больше и больше войск, продовольствия и золота.

— Дорого нам обходится эта небольшая прогулочка за кедровым лесом, как уверял наш молодой повелитель, год назад отправляясь в свой первый, сразу же объявленный придворной сволочью победоносным поход в азиатские страды, — ворчал себе под нос правитель Фиванского нома, Яхмос, прозванный в народе Крокодилом за непрезентабельную внешность и свирепый нрав.

Он сидел на помосте, на котором стояли три роскошных кресла с причудливо изогнутыми спинками и ножками в виде связанных пленников: азиатов, нубийцев, ливийцев, извечных врагов Египта. Пенунхеб, восседающий рядом с Яхмосом, предостерегающе посмотрел на него. Порицать монаршую волю в присутствии визиря Южного Египта, престарелого Инуи было, мягко говоря, неосторожно. Но всесильный старец неподвижно замер в украшенной золотой вышивкой тунике, и его застывшее худое лицо не выражало абсолютно ничего. Это был сановник старого закала, который умел держать себя в руках. Недаром он успешно служил при пяти фараонах на многих постах и достиг высшего чина в долгой иерархии египетского чиновничества. Однако когда Пенунхеб и Яхмос отвернулись и начали оживлённо беседовать с подошедшим к ним адмиралом, возглавляющим караван, старик бросил на них хитрый взгляд из-под надвинутого глубоко на лоб парика, в котором сквозило и острое любопытство и ледяная враждебность. Но через мгновение Инуи уже с милостивой улыбкой на устах включился в беседу с главой каравана, старым морским волком, Джхутинифером, прославленным многочисленными победами над врагами, пытающимися последние годы всё чаще и чаще вторгнуться с грабежами в Дельту Нила, а также неистовыми попойками, которым предавались моряки под его главенством, с триумфом возвращаясь к родным берегам. Сейчас вновь пришло его время: надо было громить поганых азиатов и коварных ахейцев, защищая с моря войска фараона в Финикии и обеспечивая переброску подкрепления и продовольствия. Без этого на успех в финикийской кампании Рамсес Второй рассчитывать не мог. Поэтому-то и говорил отважный Джхутинифер с высшими сановниками государства так независимо, можно даже сказать, небрежно, как это позволяют себе старые вояки с гражданскими крысами в военные годы, когда на первый план выступает воинская доблесть, а бюрократические добродетели вынуждены отойти в сторонку, выжидая, правда, своего часа наступления мира. Тогда можно было отыграться за испытанные обиды от неотёсанных армейских носорогов или, как в данном случае, от грубо-нахального военно-морского гиппопотама.

— Распорядитесь, чтобы ваши храмовые работники ускорили погрузку последних двух судов! — сипло пробасил адмирал.

По его круглому, плохо выбритому, медно-красному обветренному лицу и такого же цвета широченным плечам и волосатой груди текли капельки пота, а в правом ухе сверкала крупная золотая серьга с огромным алым рубином. Адмирал снял с головы старый, чёрный, вылинявший парик, утёрся им и, с удовольствием наблюдая брезгливо оторопелую реакцию сановников на его развязно-деловой тон и плебейскую наружность, продолжил, повышая голос:

— Они должны быть загружены полностью немедленно. Как только мы выстроимся на рейде замкнуть колонну, прикажите заткнуться бабам на причалах, что они орут как оглашённые?! Ведь в таком гвалте и команду никто не услышит, развели тут сопливое бабье царство! — Адмирал громко, с силой постучал по помосту своим посохом богато украшенным золотыми и серебряными пластинами, на которых были изображены корабли и морские чудовища.

— Вы же согнали почти всех юношей города в свой корпус новобранцев и увозите их навстречу опасностям войны. Сколько времени эта кампания продлится, никто не знает, и вы хотите, чтобы их матери ликовали и осыпали вас цветами? — прорычал в ответ Яхмос, открыв свою большую, зубастую, действительно похожую на крокодила пасть.

— Мой повелитель, да живёт он вечно, прямо сказал мне, когда я видел его в последний раз при осаде Сидона[42], что я обязан во что бы то ни стало привезти хорошее пополнение в его войско. Иначе ему трудно будет одновременно вести осаду и отбивать атаки нахальных хеттов, возомнивших сдуру, что Финикия — это их страна, — ответил, ещё более повышая голос, адмирал. — Мой повелитель, да будет он всегда здоров, сказал мне так: «Джхути, мой отважный воин, только на тебя я могу надеяться в этот трудный час. Я знаю, ты выполнишь всё, что бы я тебе бы ни приказал, — на глазах у умилённого столь дорогими его сердцу воспоминаниями военно-морского гиппопотама выступила крупная слеза, — я совершенно уверен в этом», — продолжил наш повелитель. И свет очей наших, живой наш бог, да здравствует он вечно, дал мне поцеловать свою сандалию, — Джхутинифер, шмыгнув носом, утёр своим париком слёзы, катившиеся по его обветренной физиономии, расплывшейся от переполнявших чувств, словно груда мокрого свежего творога на тарелке.

— Хорошо, хорошо, адмирал, мои люди всё сделают быстро и в срок, чтобы ваши корабли вовремя отплыли от наших берегов, — поспешно проговорил Пенунхеб, отрывая моряка от сладких для него воспоминаний, их присутствующие слышали уже не раз. — Да, вот кстати, и наши новобранцы идут занять свои места на судах. Вам, наверно, надо будет приглядеть, чтобы молодые воины из-за своей великой глупости и радости, что вырвались из-под родительской опеки, ненароком не опрокинули бы какую-нибудь вашу посудину, — жрец показал на колонны воинов, под звуки оглушающего марша входившие на набережную порта.

— У меня не посудины, а корабли, — возмущённо взревел Джхутинифер, окинул взглядом, полным презрения, кучку бледнотелых, никогда не нюхавших солёного морского ветра гражданских чинуш и кинулся навести хоть какой-нибудь порядок на набережной. Там приход колонн новобранцев вызвал бурю эмоций: от радостных криков мальчишек, родственников, уходивших на войну, до душу раздирающих воплей мамаш и сестёр несчастных юношей.

У Риб-адди, стоящего у сходен своего корабля и окружённого родными и домочадцами, совсем закружилась голова от всей этой суматохи. Он был впервые одет, как и положено в солидном положении писца канцелярии Верховного жреца Амона — в белую гофрированную льняную юбку с плотным передником. На голове пышный, чёрный парик, украшенный бирюзой, на ногах сандалии, в руках посох, на шее широкое ожерелье, как воротник, прикрывающий шею и часть груди, на руках браслеты. Он чувствовал себя ужасно респектабельным.

— Рибби, ты такой солидный и красивый, что просто глаз не оторвать, — ворковала его невеста Рахмира, прижимаясь к нему и вцепившись в его левую руку.

Правая рука была в полной власти матери, тучной Зимриды, которая то начинала причитать, вытирая слёзы, то давала сыну советы, как вести себя в пути, то судорожно вспоминала: ничего ли из багажа, которым снабдили юного путешественника, не забыто дома.

— Помни, сыночек, что там, будь ты в Библе, Тире[43] и особенно в Сидоне, ты должен держать уши востро и не верить ни одному слову коварных финикийцев, — громко наставляла мамаша любимого сыночка.

— Мама, ну что ты говоришь! Ведь ты же сама финикийка! — возмущённо отвечал Рибби.

— Вот потому и говорю, что финикийка, — с жаром говорила мамаша своим обычным, несколько сварливым тоном. — И заклинаю тебя: особенно не доверяй сидонянам, этим лжецам, пройдохам и негодяям. Это они меня в рабство продали, мерзкие торгаши. И будь подальше от военных, особенно когда те стрелами стреляют. Компании с ними водить нечего, все они пьяницы, да грабители, а ты не какой-нибудь мужлан с копьём или секирой, ты писец, птица высокого полёта! — наставляла наседка своего птенца. — Ну, и конечно же, не подходи к борту на судне, ведь как в море выплывете, там вас так качать будет, что просто жуть, смоет волной, пискнуть не успеешь! — вспомнила она свои давнишние впечатления от морского путешествия.

— Да ладно тебе, Зимрида, хватит причитать, — осадил её Рахотеп, тоже пришедший проводить сына, а заодно и поглазеть на необычайное зрелище. — Главное, сынок, будь дисциплинирован, выполняй ревностно свои обязанности, только так можно сделать карьеру и достичь чего-нибудь в жизни. Ну, и не теряйся, ты молодой, а финикийские девки горячие! На своём опыте знаю, — не удержался и захохотал круглощёкий жизнелюбец, подталкивая локтем свою любимую, бывшую фактически главной в доме, неофициальную жену.

— Ты глупостям мальчика не учи, — возмутилась Зимрида. — В этом ему с тебя, распутника, брать пример нечего. И так вон уже начал погуливать.

— Что, Рибби уже с кем-то спутался? — сделала круглые глаза Рахмира.

— Да нет, дочка, нет, — спохватилась Зимрида, очень довольная, что её сынок нашёл себе такую богатую невесту. — Это у меня к слову вырвалось. Ведь они всё, что молодые, что седые, на женский пол ох как падки, мужики одним словом. Их надо вот так держать, — показала крепкий смуглый кулачок бывшая рабыня. — А то беды не оберёшься, да и слёз тоже. Но о Рибби не беспокойся, он у нас смирный.

— Рахмира, оторвись ты хоть на мгновение от своего ненаглядного, иди простись со своими братьями! — громко крикнул её дядя Меху, стоящий неподалёку и обнимающий длинными могучими ручищами двух ненаглядных сыновей, юных буйволят, тоже уходящих на войну, правда не в пехоту[44], как большинство новобранцев, а в колесничие[45]. На соседнем корабле разместились их кони и в разобранном виде деревянные колесницы, которые поставил богатый и влиятельный начальник городской стражи.

Девушка с трудом отпустила руку любимого, поправила эффектное розовое платье, которое изящно облегало её невысокую, полноватую фигуру, и подошла к двоюродным братьям. Пасер и Кемвес в красных набедренных повязках, в одинаковых чёрных париках, блестя на солнце богатыми ожерельями и браслетами, рослые и мускулистые, выглядели очень привлекательно. Многие девицы в разноцветных платьях и взбитых буклями париках с интересом посматривали на могучих сыновей главы городской стражи. Рахмира ласково обняла и расцеловала своих братцев. Они же громко, радостно хохоча, подняли её в воздух своими стальными руками высоко над толпой.

— Ой, вы мне платье порвёте! — взвизгнула Рахмира.

— Ничего, ничего, не на платье твои главные прелести, а под ним — захохотал старший брат Пасер, — уж кто-кто, а Рибби это хорошо знает.

— Ещё бы не знать, ведь он как обезьяна по крышам лазает, — добавил Кемвес, озорно подмигивая.

— А ну, хватит болтать глупости, — девица покраснела и с трудом вырвалась из рук своих родственников. — Лучше хорошо служите и быстрее возвращайтесь живыми и здоровыми, — добавила она и тут же кинулась к жениху, услышав оглушающие команды о начале посадки на суда.

С громким воплем вцепилась в дорогих сыночков их мать Хафрет. Даже Меху, несмотря на свою силу, с трудом смог оторвать её от детей.

— Ну, будет тебе, чего заладила, накричишь тут беду, — ворчал он, прижимая к себе бьющуюся в рыданиях жену.

Меху с тоской смотрел на своих сыновей, легко вбегающих по качающимся сходням на корабль. Вдруг младший Кемвес неожиданно споткнулся, но быстро подпрыгнул и под смех приятелей оказался на палубе судна. Сердце у отца ёкнуло. Примета была плохая, но Меху заставил себя улыбнуться и помахал рукой. Рядом с сыновьями уже встал невысокий стройный его племянник Риб-адди. Кстати, только он, да начальник городской стражи знали, что в парике и в тайнике, выдолбленном в посохе, спрятаны секретные послания фараону и визирю Нижнего Египта Рамосу о готовящемся заговоре против священной власти Рамсеса Второго в религиозной столице страны — Фивах.

Когда первые корабли отчалили от гранитной набережной и распустили свои широкие прямоугольные оранжевого и кирпичного цвета паруса, Пенунхеб, обладавший, несмотря на пожилой возраст, острым зрением, заметил на палубе одного из судов, медленно отплывающих от берега, до боли знакомых людей. Прежде всего это был Бухафу, которого не сумел прикончить верный слуга Хашпур и которого искали бесчисленные шпионы жреца по всему городу и его предместьям. Второй жрец Амона никак не ожидал увидеть беглеца, обладавшего смертельно опасной тайной, на судне, отправляющемся в Финикию. Пенунхеб всё понял: смышлёный Бухафу и его товарищи добровольно вступили в войско фараона и теперь они под его защитой. И сколько ни посылай гонцов, Джхутинифер, самоуверенный и тупой военно-морской гиппопотам, ни за что не выдаст новобранца, он так нужен Рамсесу в Финикии. Оставалось действовать тайными путями, но достать Бухафу и его товарищей, которые стояли рядом с ним на корме судна и нагло пялились на жреца, было даже для Пенунхеба непросто, как ни длинны были его руки. А суда друг за другом, неспешно покачиваясь на зелено-голубых волнах Нила, плыли вниз по течению. Бухафу и его товарищи насмешливо прощально махали руками и выкрикивали что-то наверняка оскорбительное. Пенунхеб резко встал, сухо простившись с визирем и правителем нома, залез в свой паланкин и поплыл, покачиваясь на руках мощных нубийцев, к себе во дворец. Рядом бежал с разбитым лицом верный Хашпур, словно напоминая своему хозяину: события порой развиваются не совсем так, как желали бы честолюбивые заговорщики.

Риб-адди стоял на корме большого торгового корабля и зачарованно смотрел, как всё дальше и дальше уплывают от него родные Фивы, а вокруг неторопливо разворачиваются величественные пейзажи ещё невиданной огромной страны.

Шла ранняя весна. В Египте к этому времени уже созревал урожай зерновых. Сезон перет[46] заканчивался, и вскоре должна прийти засуха с её знойными ветрами из пустыни, которые будут дуть с перерывами целых пятьдесят дней. Но пока стояла чудесная погода. Юный писец с удовольствием подставлял разгорячённое лицо прохладному северному ветерку. Он уже не смотрел назад, где скрылись в сизой дымке тёплого марева стены родного города, а с интересом разглядывал широкие поля по обоим берегам. Кое-где на ярко желтеющих пригорках крестьяне уже начали убирать пшеницу и ячмень, чтобы не дать зерну осыпаться. Видно было, как их коричневые от загара спины склоняются над жёлтыми колосьями. На солнце блестели бронзовые серпы, которыми взмахивали мужчины. Они подрезали колосья снизу и клали на землю, оставляя позади себя высокую ость. За ними шли жёны и собирали срезанные колосья в корзины из пальмовых ветвей, а осыпавшиеся зёрна в миски. Но жнецов было пока мало, ведь хлеб созрел ещё только на возвышенных сухих местах, чем дальше плыл не спеша караван судов на север, тем зеленее были берега по обе стороны реки.

В основном на полях можно было увидеть землемеров. Одетые в разноцветные рубашки с короткими рукавами и гофрированные юбки они со свитками папирусов, мотками шнура, кольями шагали по полям и измеряли их, высчитывая, какой будет урожай в этом году. Над головами летали вспугнутые перепела. Вскоре землемеры уже были видны отдыхающими в тени развесистых сикимор во время сытного полдника вместе с хозяевами полей. Слуги и служанки суетились вокруг них, поднося холодное пиво, лепёшки и фрукты. Риб-адди улыбался, наблюдая за этими, столь хорошо знакомыми ему сценками из сельской жизни. Он сам не раз вместе с отцом, строго следившим за работой землемеров на фиванских полях, часто выезжал за город на природу. Ему были хорошо знакомы вкрадчивые и льстивые манеры сельских хозяйчиков разного ранга, которые всячески старались угодить писцам, которые замеряли будущий урожай. Не дай бог, если землемеры, недовольные приёмом хозяина, преувеличат в своих папирусах ожидаемый урожай и размер поля. Потом по налогам не расплатишься. Три шкуры сдерут, а если не сможешь отдать всё, что причитается казне, храму, номарху, то и палок схлопочешь вдосталь. Об этом знают все, кто работает на земле. Поэтому так любезны крестьяне с писцами-землемерами, любящими прерывать свой многотрудный путь со шнурками и кольями по просторным полям, привалами под сикиморами и пальмами, во время которых грех не выпить кружечку-другую холодного хмельного напитка.

— А не прополоскать ли и нам горло глотком-другим пива, как это делают писаришки на полях? — вдруг услышал Риб-адди слова пожилого жреца. Щёки его всегда противно тряслись, когда он разговаривал с начальством.

Юноша повернулся и не сразу узнал своего старшего спутника. Его бесцветные, туповатые, серые глазки сейчас сияли ярким огнём прилично выпившего человека, они даже цвет свой изменили на тёмно-синий.

— Мой молодой друг, — потрепал юношу по плечу жрец, — цени минуты свободы, когда не нужно угождать какому-нибудь начальнику с тоской думая, что есть же люди, которые делают, что хотят.

— И вы сейчас горите желанием сбить с пути истинного юношу, который только час назад покинул родительский кров? И ввергнуть его в омут мирских соблазнов, царящих за стенами храмов бога Амона?

— Вот именно, мой юный друг, в этот омут я и хочу помочь тебе погрузиться с головой. У нас впереди почти полгода беззаботной жизни, так не будем же терять ни часу. Пойдём-ка на носовую площадку, выпьем пива и побеседуем. Я смогу рассказать тебе, о юноша, кое-что интересное о берегах, мимо которых мы проплываем. Тебе будет это очень полезно. Никогда не упускай случая пополнить своё образование.

Они прошли на нос, где уютно устроились на циновках. Между жрецом и юным писцом расторопный слуга поставил большой глиняный кувшин, из которого они наливали объёмистые кружки янтарного, пенистого напитка. Вскоре к собеседникам присоединился и капитан судна, высокий, худой, прокалённый насквозь солнцем, с костистым мрачным лицом и крючковатым фиолетовым носом. Он угостил своих пассажиров солёной вяленой рыбой, которая очень хорошо подходила к терпко-горьковатому хмельному вкусу ячменного пива. Капитан тоже включился в образовательный процесс. К историко-географическим справкам жреца, он добавлял такую бесценную для юноши, вступающего в жизнь, информацию, как стоимость распутных девок в притонах всех городов, мимо которых они проплывали, с присовокуплением имён хозяев малопочтенных, но столь необходимых молодёжи заведений. Там можно было хорошо кутнуть, а заодно и продать кое-какую добычу, попадающую иногда в руки порядочных, но не брезгующих случаем поживиться людей.

— Ведь каждый из нас не без слабостей, а хорошо пожить хочется, — подмигивал юноше кривоносый наставник, вливая безостановочно в себя кружку за кружкой хмельной напиток.

От него не отставал жрец, Тутуи. Поглощал пива он не меньше, чем капитан, но в то же время не хмелел, а становился только веселее и веселее. Вот он уже запел песенку своим громким, чуть надтреснутым голоском. Песенка была довольно солёного содержания о девчонке, которая никак не может решить, кто из её ухажёров ей больше всего нравится. Она старательно перечисляет все их сильные и слабые мужские стороны, взвешивая на женских, расчётливых весах, с кем же всё-таки связать свою жизнь и создать семью после того, как она вволю повеселится и нагуляется. Жрецу стали подпевать гребцы-простолюдины, не спеша шевелившие длинными вёслами, и два высоких, с широкими плечами кормчих, помирающие от жары и скуки на корме судна. Маневрировать-то почти не надо: плыви, да плыви вниз по течению, знай посматривай, чтобы не напороться на впереди идущее судно каравана.

Рибби попивал горько-терпкий напиток, жевал солёную рыбу и лениво поглядывал по сторонам. Однако вскоре он насторожился. Жрец, как бы между делом, стал задавать вопросы о службе у Пенунхеба, о черчении планов старых усыпальниц, о допросах злоумышленников, грабителей могил, о поручениях от второго жреца Амона, с которыми юноша ехал в Финикию, о его родстве с начальником фиванской городской стражи Меху.

«А этот жирный любитель пива и похабных песенок не так прост, как может показаться с первого взгляда, — Риб-адди внутренне подобрался. — Недаром он затеял эту пирушку».

Суда шли вниз по Нилу, только изредка приставая к всё удаляющимся друг от друга берегам. Через пару дней пути они приплыли к городу Коптос[47], расположенному на правом берегу. На его набережной было просто столпотворение.

— А я думал, что только у нас в фиванском порту можно встретить столько купцов и прочего торгового люда, — проговорил Риб-адди, удивлённо вглядываясь в пёструю, разноязыкую толпу, бурлящую рядом с бортом судна, причалившего к набережной.

— И, милый, — похлопал его по плечу снисходительно жрец Тутуи, который пил всю поездку, но не терял при этом не только весёлого настроения, но и памяти, и равновесия. Правда, он стал чаще опираться на плечо юноши с медлительно-невозмутимым видом, поглядывая по сторонам своими маленькими глазками, ставшими мутновато-голубыми, словно отлитыми из непрозрачного стекла. — Отсюда же ведёт прямая дорога к морю, из которого можно проплыть на юг в сказочно богатую страну Пунт, откуда привозят к нам чернокожих рабов, драгоценные камни, золото, слоновую кость, древесину и чудесные благовония. А если повернуть на север, то оттуда можно привезти медь, свинец, бирюзу и золото. Вот поэтому-то так много торгашей в этом городке, а вокруг них и прочего люда, который, как мошкара вокруг быков, кормится ими.

— Это уж точно, — авторитетно подтвердил второй наставник, кривоносый капитан, — здесь самые лучшие, но и самые дорогие девки во всём Египте, самые тонкие вина, но в самых мрачных притонах, где обитают, пожалуй, самые свирепые громилы-разбойники. Именно здесь мне проломили башку ещё в молодости, — показал широкий шрам на бритой голове покоритель морей. — Так что лучше туда не соваться, — показал он загорелой, волосатой ручищей на квадратные глинобитные домишки, облепившие всё пространство за портом.

— Где много золота, там ещё больше порока, — глубокомысленно заявил Тутуи и приказал своему слуге вместе с матросами сбегать в город и купить несколько кувшинов свежего пива. — Только из каждого хлебните на пробу, а то ещё, чего доброго, подсунут прокисшего, это станет с торгашей-мошенников.

— Но только по одному глотку хлебайте, — добавил мудрый капитан. — Я знаю своих матросиков, им только дай волю, так половина кувшинов исчезнет в их бездонных утробах.

Ещё через три дня неспешного плавания караван, пополняющийся в каждом провинции хлебом, новобранцами и пивом, прибыл в город Абидос[48]. Именно отсюда были родом фараоны первых династий — объединившие Египет почти две тысячи лет назад. Ещё этот город был центром почитания Осириса, умирающего и воскресающего бога. Египтяне верили, что именно здесь похоронена его голова и почитали за великую честь покоиться после смерти в этом святом месте. Риб-адди долго бродил по просторной котловине рядом с городскими стенами, где было несметное количество старых, покрытых вековой пылью усыпальниц и покосившихся от времени каменных плит с множеством любопытных надписей.

В одной старинной гробнице то ли фараона, то ли номарха, правителя отдельной области, с просторным храмом, высеченным в скале, Риб-адди прочитал над входом надпись, которая заставила его задуматься.

«Тела стариков уходят на западный берег со времён богов, и молодое поколение занимает их место. До тех пор, пока Ра[49] будет восходить на востоке, а Атум[50] заходить на западе, мужчины будут оплодотворять, женщины — зачинать и носы дышать. Но всякий, кто однажды рождён, вернётся на своё место в усыпальнице», — гласили философские размышления мудреца древности.

Юноша с тяжёлым чувством вошёл под низкие своды пещерного, заупокойного храма. В пробитое в потолке окошко, напоминающее колодец, падал золотистый столп света. Под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка, черепки, сухой помёт летучих мышей. Мириады пылинок, вспорхнувших из-под сандалий, заблистали в лучах солнца, фантастически прекрасные на фоне глубоких теней, в которые была погружена почти вся зала храма. На некоторых, скупо освещённых стенах можно было различить древние полустёртые временем надписи, обычные в таких местах. Они повествовали о погребальном культе и загробных представлениях египтян. К ним со временем присоединились более поздние, наскоро выцарапанные или торопливо набросанные тушью или охрой любопытными, посетившими достопримечательность сто лет или месяц назад. Разве разберёшь? Дождей здесь не видали отродясь, лето от зимы почти ничем не отличалось. Только разливы Нила возвещали, что вот ещё один год прошёл!

— «Здесь была Фикера, вдова писца Имхотепа, — гласила криво и бесцеремонно нацарапанная скоропись, прямо поверх древних иероглифов, — она молилась о покойнике, великом мудреце и маге Сахни и просит его излечить её от женских болезней. Здесь красиво, правда, страшновато», — добавила впечатлительная женщина.

«Никакой мудрец и маг Сахни здесь не покоится, — гласила другая надпись, выведенная небрежно тушью, — всё это просто глупые сплетни, можете поверить писцу Каперу. Это усыпальница фараона Униса. И храм этот я нашёл таким прекрасным, что он воистину подобен небесам!»

«Аменемхет, писец с искусными пальцами, которому нет равных во всём Абидосе, посетил эту древнюю гробницу, — скромно написал яркой охрой на стене рядом третий посетитель, — и увидел, что здесь рядом с достойными древними поучениями смеют писать, как курица лапой, какая-то глупая баба и неуч, величающий себя писцом, с такими ошибками, что просто диву даёшься, как же решаются эти жалкие людишки марать священные стены?! До чего же мы дожили!»

Риб-адди рассмеялся. Как везде и всегда в жизни, мудрость соседствовала с глупостью даже в городе мёртвых. Юноша, постукивая посохом по каменному полу, вышел на свет божий из храма и вдохнул горячий сухой воздух, дующий из пустыни. Неподалёку он увидел ещё несколько любопытных посетителей, прогуливающихся среди могильных плит и читающих разные надписи.

А рядом разворачивалась обычная для этих мест сцена. Перед входом недавно построенной гробницы остановился катафалк, который тащили две пёстрые коровы. Саркофага в форме мумии почти не видно было на сооружении, состоящем из деревянных раздвижных щитов и рамок, занавешенных вышитыми тканями и кожей, и покоящемся на деревянной ладье со статуями Исиды и Нефтис[51] с обеих сторон. Сама же ладья стояла на санях с длинными полозьями, которые громко скрипели, когда коровы не спеша тащили их по песку и мелким камням. С громкими завываниями родственники и слуги покойника сняли расписанный деревянный саркофаг в форме запелёнатой мумии с хорошо прорисованной головой умершего и поставили его на деревянные ноги, словно покойный ожил на короткий срок и решил перед вечным покоем в гробнице хорошенько оглядеться вокруг.

Момент расставания приближался. Скорбь присутствующих достигла предела. Пожилая, солидного вида женщина в чёрном парике, белом платье и чёрными усиками над верхней губой, всплеснув короткими, полными руками начала причитанья, ритмично ударяя ладонями себя по голове, стараясь при этом не повредить своего нового, украшенного серебряными украшениями и бирюзой пышного парика:

— Я жена твоя, Микритра, о великий, не оставляй меня. Неужели ты хочешь, чтобы я от тебя удалилась? Если я уйду, то кто останется с тобой? А ведь ты так любил пошутить. Теперь же ты молчишь, не говоришь со мной!

Матроне вторили хором молодые и старые женщины, в которых по их изящным театральным жестам и пронзительным, берущим за душу крикам можно было сразу узнать профессиональных плакальщиц:

— Горе, о, горе! — восклицали женщины, и крупные слёзы катились по их щекам, на зависть жене покойного. — Плачьте все, плачьте не переставая! Добрый пастырь ушёл в страну вечности... Ты, кто так любил шевелить ногами, чтобы ходить, теперь пленён, запелёнут, связан. Ты печально спишь в погребальных пеленах!

Плакальщицы били себя в тощие груди и посыпали песком видавшие виды парики. Они усердно отрабатывали серебряные слитки, а также домашнюю утварь из дома покойного, которыми были оплачены их услуги. Женщины заодно оценивали опытным взглядом мебель, которую притащили, отдуваясь, отставшие от катафалка слуги, и прочие предметы обихода, необходимые усопшим в их загробной жизни. Покойник был состоятелен, но вдова скуповата. И мебель и прочие вещи были не новые.

Наконец саркофаг опустили в гробницу: положили в каменный прямоугольный ящик и закрыли тяжёлой крышкой. Рядом расставили погребальную утварь. Главное было, не забыть то, что прежде всего понадобится покойному: от румяных, только что испечённых булочек и трости для прогулок до деревянной колесницы, разобранной и аккуратно сложенной в углу. Но вот, наконец, в подземной усыпальнице всё было расставлено по местам и жрец с помощниками удалился. Пёстрые коровы утащили визгливо скрипящие по песку и мелким камням сани с ладьёй и катафалком. Судя по тому как жрец подгонял слугу, ведшего неторопливых коров, им предстояло привезти сюда ещё одну мумию. Равнодушный, худой каменщик замуровал вход в усыпальницу, получил свою плату и ушёл, не спеша переставляя худые, чёрные от загара со вздувшимися венами ноги. Однако родственники и друзья, которые по такой жаре провожали покойного, не спешили расходиться. Хорошо известно, что скорбь и волнения пробуждают аппетит. Поэтому все собрались в лёгкой беседке, выстроенной здесь как раз для этого случая. Началась тризна под мелодичные звуки слепого арфиста, восхваляющего покойного и его любящих и щедрых родственников.

Риб-адди улыбнулся, проходя мимо, нигде не едят и не пьют с таким аппетитом, как на поминках. «Радуйся жизни, пока живёшь!» Эта мысль жила в головах тех, кто провожал мумию к месту её вечного успокоения.

Юноша не успел пройти и сотни метров, как столкнулся с шумной и весёлой толпой, которая уже проводила другого покойного и теперь после тризны возвращалась в город. С Риб-адди поравнялся ничем не примечательный мужчина средних лет, одетый в синюю рубашку с короткими рукавами и белую гофрированную юбку, излюбленный наряд писцов средней руки.

— Ученик бога Тота[52], что более вечно, чем пирамиды или памятные стелы на западном берегу? — обратился вдруг он к юноше.

— Умные мысли, записанные писцом и переданные на папирусе следующим поколениям, — ответил, вздрогнув от неожиданности, Рибби свою часть пароля, с которым должен был к нему обратиться связной от дяди Меху, главы стражников города Фив.

Они отошли в сторонку с главной аллеи некрополя и укрылись в тени под колоннами входа в роскошную усыпальницу. Вокруг было тихо и безлюдно. Только слышны были затихающие в отдалении шаги захмелевшей компании.

— Я думал, дядя свяжется со мной только в Финикии, — проговорил юноша. — Что-то случилось?

— Да, пропал особо доверенный писец, который, кстати, написал по поручению Меху те письма, что вы везёте, — мрачно ответил мужчина, вытирая пот со лба. — Вероятно, нашим врагам известно их содержание. Но им не известно, с кем они посланы.

— Но Пенунхеб не глуп! — воскликнул Риб-адди. — На кого же, как не на меня, падут его подозрения? Я ведь родственник Меху.

— Не забывайте, что на одном с вами судне находятся сыновья вашего дяди со слугами, а на соседнем — их конюхи и колесничие. Так что задачка у шпионов Пенунхеба непростая: вычислить, кто же везёт злополучные письма с его смертным приговором фараону.

— Меня уже пытал один жрец, его зовут Тутуи. Представляется этаким беззаботным пьяницей, а сам задаёт между прочим каверзные вопросики.

— Я знаю эту старую лису. Будьте с ним предельно осторожны. Ему по голубиной почте, конечно, передали сюда в Абидос, что он должен найти эти злополучные письма. Надо перепрятать свитки. Но куда? В крайнем случае отдадите их мне. Правда, мы уже осуществили кое-что. Подбросили копию письма визирю Рамосу в вещи слуги младшего сына Меху, Кемвеса.

— Но ведь они убьют его, как только найдут письмо?! — воскликнул Риб-адди.

— Ну, что ж тут поделаешь? — улыбнулся, глядя на юношу, агент главного стражника Фив, переходя на «ты». — Нужно отвести от тебя подозрение в сотрудничестве с нами. Ты же играешь в шашки и хорошо знаешь, что частенько приходится пожертвовать фигурой для того, чтобы в конечном итоге обыграть противника.

— Но это же живой человек, а не какая-нибудь шашка.

— О, Амон, — опять улыбнулся мужчина, — как ты ещё наивен! Но ничего, ещё успеешь привыкнуть к нашему делу. Я, когда начинал, тоже был таким же желторотым. Сейчас тебе нужно не сокрушаться, что какого-то слугу прикончат жрецы, а думать, что делать с письмами. Оставлять их при себе нельзя.

— У меня есть идея! — прошептал Риб-адди. — Нужно купить кувшин с пивом, и на его дно поместить заваренный смолой пакет с письмами. Кувшин изнутри покрыт чёрной поливой, и никто и не заметит, что там что-то есть. А когда мы приедем в Финикию, я его разобью и возьму письма.

— Молодец, хитро придумано, — ухмыльнулся посланник, — у тебя, сынок, голова работает, что надо. Тебе нужно переходить служить к нам в стражу. Но на всякий случай вот тебе золото, — мужчина передал юноше объёмистый кожаный мешочек. — Это передаёт тебе дядя Меху. Если тебе понадобится скрыться, то беги, не задумываясь, почувствовав опасность. Потом найми какое-нибудь торговое судно и плыви отдельно от каравана в Финикию. Меху передаёт, что жизнь его и всего его семейства зависит теперь от тебя. Ты должен обязательно, любой ценой довезти письма Рамосу и фараону, да будет он жить вечно. Пойдём, устроим этот трюк с кувшином.

Ленивой походкой уставших зевак, не спеша, чтобы не привлекать к себе чужого внимания, они двинулись по пыльной дороге к городу. Мужчина шёл впереди метров на сто, а сзади с праздным видом беззаботно шагал Риб-адди, помахивая своим посохом. Пока дошли до городских стен, навстречу успела попасться очередная длинная похоронная процессия.

— Да, хорошенькое мне напоминание: радуйся жизни, пока живёшь! — бормотал юноша себе под нос, проходя мимо скрипящих саней с погребальной ладьёй, на которой лежал деревянный катафалк в форме мумии, и вступая под своды башни, куда вели широко распахнутые городские ворота. У него было такое ощущение, что над ним кто-то занёс боевой топор, который в любую минуту может опуститься на его голову.

Вскоре Риб-адди, беззаботно улыбаясь, взошёл на борт своего судна, за ним слуги принесли большой красный кувшин с пивом. Юношу как старого друга встретили Тутуи и капитан Нахр. Оба уже по привычке, как только судно отчалило от набережной Абидоса, уселись на передней площадке на носу, где было попрохладней, и начали обычные пивные возлияния, сопровождаемые наставительными разговорами со своим младшим спутником. Но вскоре после начала пирушки жрец Тутуи извинился перед собутыльниками и нетвёрдой походкой направился на корму. Через короткое время после того, как он ушёл, к капитану Нахру подошёл матрос весь в шрамах на светло-коричневом теле и с большой медной серьгой в ухе, и, наклонившись к уху своего командира, он что-то прошептал. Капитан подался всем корпусом к юноше и захрипел, шептать сорванным громогласными командами голосом он не мог:

— Тутуи пошёл твои вещи обыскивать. Сегодня со своими слугами он у всех пассажиров вещи переворачивал, как только они в город ушли, и у сыновей Меху, и у их слуг, чего-то искал, червь Амона. А сейчас этот жирный боров прощупывает твой парик и ту одежду, в которой ты на берег сходил. В чём он вас подозревает? Если что — я тебе могу помочь. Следующий город, где мы остановимся, — это Сиут[53]. Я там тебе дам такой адресочек, что если ты туда махнёшь с корабля, никакая даже самая упитанная свинья из жрецов вовек не разыщет.

— Спасибо, Нахр, за доброе слово и помощь, которую ты мне готов предоставить, — поблагодарил вежливо Риб-адди. — Но мне не страшны все эти жреческие происки. Моя совесть чиста перед моим повелителем Пенунхебом. Пускай этот пьяница удовлетворит своё любопытство, всё равно ничего он не найдёт.

— Судя по твоей смышлёной физиономии, ты, Рибби, наверное, давно перепрятал то, что ищет жирномордый, в надёжное место, — рассмеялся капитан. — Но я в чужие дела не вмешиваюсь. Просто не люблю жрецов, которые суют свои носы туда, куда их никто не приглашал. А мне ты нравишься, парень! — Нахр хлопнул своей широкой, загрубелой ладонью по плечу юноши и поднял глиняную кружку, полную свежего пива. — Давай-ка споем славную морскую песенку.

Над серо-зеленоватой гладью Нила полетели слова старинной матросской песни. Вскоре гребцы, а потом и вся команда подпевала своему командиру. Солнце медленно садилось за кромку западных гор. Заросли папируса у берегов, островки пальм и тамарисков посреди полей, редкие хижины поселян — зарозовели, а потом покрылись багряным отсветом зари. Вскоре вернулся недовольный Тутуи и подсел к кувшину. Он и не подозревал, как близко находится то, что с таким рвением искал.

Этой ночью Риб-адди спал очень чутко. Рядом с ним в палатке, разбитой на корме, храпел жрец. Вдруг юноша услышал, как Тутуи прекратил свой однообразный храп и тихо встал со своего ложа. Притворившись спящим, Риб-адди мирно посапывал. Жрец накинул на жирное тело белую тунику и, осторожно ступая босыми ногами по деревянной палубе, пошёл к мачте, которая возвышалась в середине судна, покачивающегося на мелких речных волнах. Два троса с якорями был натянуты, как струны. Течение реки пыталось унести караван дальше по течению. Казалось, что корабли также спят, как и утомившиеся за долгий жаркий день люди, лениво покачиваясь на воде, волнуемой напором воды. Караван отдыхал в виду правого берега, заросшего шелестящими на ночном ветерке полусухими стеблями папируса. В фиолетовом небе горели крупные звёзды. Над мачтой изредка бесшумно проносились чёрные тени летучих мышей. Около борта слышно было, как плескались крокодилы, привлечённые аппетитными для них запахами человеческой, лошадиной и бычьей плоти.

Риб-адди бесшумно крался за жрецом, скрываясь в тени борта. А Тутуи тем временем подошёл к мачте, где среди слуг, спавших вперемежку с матросами прямо на деревянной просмолённой палубе, разыскал возничего Кемвеса и растолкал его. Удивлённый юноша уставился ничего не понимающими спросонья глазами на физиономию жреца, склонившегося над ним.

— Вставай, Росис, нам надо поговорить, — прошептал Тутуи. — Да тише, а то всех перебудишь.

Они вдвоём тихонько отошли от мачты к самому борту.

— Тебе дал это письмо Меху, твой господин, чтобы ты передал его визирю Рамосу, когда мы приплывём в Финикию? — спросил шёпотом жрец юношу, который, ёжась от прохладного ночного ветерка, смотрел удивлённо на свиток папируса, который держал перед ним Тутуи.

— О чём это вы, уважаемый? — почтительно поклонился Росис, зевнув. — Никаких писем мне мой хозяин не передавал. — Я ведь маленький человек. Моё дело править лошадьми на колеснице. Я знать не знаю ни о каких письмах.

— Зачем ты мне врёшь, Росис? — чуть повысил голос жрец. — Этот свиток мы нашли в твоих вещах. Признавайся. Ничего страшного в этом нет. Мы просто хотели бы знать: не передавал ли чего-либо Меху тебе устно для Рамоса? А, может быть, у тебя есть и второе письмо для того, кто выше положением?

— Да ничего мне мой господин не передавал, а если бы и передал, то разве стал бы я рассказывать об этом вам. Я хоть и уважаю жрецов Амона, но служу начальнику стражи города Фив, досточтимому Меху, и, думаю, не дело жрецов совать свой нос в его дела, — Росис проснулся окончательно и возмутился нахальному допросу.

— Так, значит, ничего тебе больше ни устно, ни письменно не передавали? — настойчиво повторил Тутуи.

— Не ваше это дело уважаемый, — юноша резко повернулся, чтобы идти назад.

В этот момент в руках у жреца в лунном свете блеснуло широкое лезвие, которым он брился каждое утро. Тутуи схватил юношу за короткие курчавые волосы, закинул его голову назад и полоснул лезвием по выступившему кадыку. Раздался судорожный хрип. В следующее мгновение жрец уже спихнул в тёмную воду через низкий борт зарезанного. Раздался глухой всплеск, затем вода забурлила. Крокодилы ринулись на неожиданно подвернувшуюся им добычу, и вновь наступила тишина. Жрец воровато оглянулся на мачту, но никто из спавших под ней даже не пошевельнулся. Тутуи старательно вытер окровавленную бритву о канат, свисавший с мачты, потом убрал её под тунику, посмотрел на уже начинавшую светлеть полоску неба над горами на востоке, зевнул и, неслышно ступая босиком по шероховатой, прохладной, влажной от утренней росы палубе, двинулся к своей палатке на корме. Риб-адди молнией метнулся назад. Он плюхнулся на свой матрас, но никак не мог заставить себя ровно сопеть. Его бил холодный озноб. В палатку, наклонясь, залез жрец.

— Что-то пить хочется, — потягиваясь, проговорил юноша. — У нас поблизости воды нету?

— Да ты пивка хлебни, кажись, в кувшине твоём ещё чего-то булькает, — проговорил Тутуи и разлил в кружки остатки пива.

Риб-адди, стараясь не стучать зубами о глиняный край, судорожно промочил пересохшее горло.

— Эх, молодо-зелено, — проворчал насмешливо жрец, допив свою кружку и вытирая тыльной стороной руки мокрые губы, — выпили-то всего пару кувшинчиков, а он уже похмельем мучается. Ничего, сынок, привыкнешь. К концу нашей поездки мужчиной станешь, даже бочка вина тебя с ног не свалит, не то что какое-то жалкое пиво. Самое главное — бери пример со старого Тутуи и всё будет отлично. Держись меня, я тебя в люди выведу, попугайчик ты мой неоперившийся, — с насмешкой в голосе проговорил жрец. Вскоре он уже похрапывал на мягко покачивающемся под ним матрасе.

Риб-адди не верил ни ушам, ни глазам.

— О, Амон великий, — вопрошал сам себя поражённый юноша, — возможно ли такое на свете? Этот старик только что на моих глазах недрогнувшей рукой зарезал как поросёнка человека, столкнул его на съеденье крокодилам, а потом, зевая, побрёл досыпать ночь. При этом он ещё заботится о своём младшем товарище. Неужели везде под добродушной, порядочной, человеческой личиной таится порок и злодеяние? А если письма нашли бы у меня, то я с перерезанным горлом полетел бы в реку, и именно меня бы сейчас дожирали крокодилы. О боже, как страшно жить!

Взрослая жизнь ему теперь уже совсем не нравилась. Он отдал бы всё на свете, чтобы вновь оказаться дома, беззаботно посапывать на своём плоском полосатом матрасике на крыше материнского домика, а потом утром радостно вскочить и спуститься во двор, где уже пекут хлеб и ласковой улыбкой встречают его все домашние.

— О, как же я был тогда счастлив, — шептал молодой человек, только сейчас начавший ценить тепло родного очага.

Прошло полмесяца. Караван судов неспешно покинул зелено-серые мутные воды Нила и вышел в открытое море. Позади остались огромный Мемфис, вторая столица Египта, Пер-Рамсес, родной город ныне царствующего фараона, больше похожий на цветущий сад. Риб-адди был переполнен впечатлениями. Он наивно думал, что его уже ничто не сможет удивить. Но когда караван судов под яркими оранжево-кирпичными парусами, уверенно ведомый опытным адмиралом Джхутинифером к далёкой Финикии, достаточно далеко отплыл от родных берегов, юноша от удивления просто открыл рот. Море вокруг окуталось лёгкой, полупрозрачной дымкой. Воздух был тёплым и густым, как парное молоко. А внизу сверкала под лучами яркого солнца сказочно-неправдоподобная синева. Под бортом она сменялась чистой, глубокой голубизной. Лёгкая, воздушная вода насквозь была пронизана солнцем, казалось, что из глубины ослепительно светит второе светило, а корабль плывёт в голубых небесах.

— Теперь я знаю, как чувствуют себя боги там наверху! — воскликнул Риб-адди восхищённо.

— Скоро ты почувствуешь вкус настоящей солёной морской водички, — проворчал капитан Нахр, стоящий рядом. — Крепче держись за ванты[54], ветер усиливается.

Капитан отдал команду убрать парус. Юноша с удивлением увидел, что волны стали на глазах увеличиваться, проверяя на прочность деревянный поскрипывающий корпус судна, а ветер злее свистеть над головой. Нос корабля то глубоко зарывался в воду, то поднимался чуть ли не к облакам. Парус быстро свернули, и гребцы приналегли на длинные вёсла. Было заметно, что деревянное неповоротливое судно разворачивается.

— Идём подальше от берега, — сказал мрачно Нахр.

— Почему подальше? — удивился Риб-адди. — Надо бы, наоборот, поближе.

— Дурачок, — усмехнулся капитан, — если мы приблизимся к берегу, то нас выбросит прямо на скалы, тогда уж точно никто не спасётся. Держись, говорю, за ванты, а то смоет в море! — прикрикнул он.

Корабль накрыла мощная, фиолетового цвета, прозрачная насквозь волна. Юноша вцепился в канаты и впервые в жизни попробовал на вкус морскую воду. С непривычки это было ужасно, глаза начал есть жгучий и едкий соляной раствор. Волна схлынула, судно взлетело на другую волну, и перед взором опешившего молодого писца открылось величественное штормовое море. Мощные фиолетовые гребни волн накатывались одна за другой, справа вдалеке темнел скалистый берег. Рибби почувствовал принесённый ветром с суши явственный горьковатый аромат свежей зелёной хвои. Так пахли знаменитые кедровые леса Финикии. Но капитан явно не торопился в эту сказочную страну. Гребцы что есть силы налегли на вёсла, а кормчие в свою очередь повисли на своих огромных рулевых вёслах, из последних сил прокладывая курс в открытое море, подальше от острых, береговых скал.

— Ну, теперь волны бьют нас не под зад, а прямо по зубам, — Нахр улыбался широко и радостно. Шторм явно развеселил старого капитана. — Держись, Рибби, не дрейфь, а наслаждайся жизнью. Это тебе не у маминой юбки сидеть. Посмотри, какая красота!

Риб-адди и сам чувствовал острое наслаждение от опасности, воя ветра и мощных ударов холодных волн. Жизнь повернулась к нему новой, заманчиво красивой и одновременно страшной стороной. Однако тут он услышал жалобные вопли жреца и снова спустился с небес на землю. Этот, когда-то вселявший ужас в сердце Риб-адди злодей и убийца, как большой мокрый слизняк валялся у него под ногами, цепляясь за всё, что попадалось под руки.

— Ну, как, слуга Амона, пришлась тебе по вкусу морская водичка? — склонил над ним смеющуюся физиономию капитан.

Но жрец только стонал, соображать сейчас он был явно не в состоянии.

— Привяжите его к мачте, чтобы море не унесло эту жирную свинью, а то нам же придётся отвечать, — отдал приказ матросам Нахр и сплюнул себе под ноги.

К вечеру море стихло. Наступили сумерки. Сквозь подернутую туманом даль засинели справа по курсу далёкие горы. Корабль повернул к берегу. Вперёдсмотрящий с верхушки мачты прокричал, что видит вдали Тир, самый южный из крупных финикийских городов. Ветер совсем стих. Лишь изредка по застывшей воде пробегала рябь. Под лучами опускающегося к горизонту солнца по пепельно-матовой морской поверхности разлилось чешуйчатое золото, постепенно багровеющее на глазах. Потрёпанный внезапным штормом караван наконец-то уверенно приблизился к теперь уже ставшим гостеприимными и желанными финикийским берегам.

Риб-адди глубоко вздохнул. Ему казалось, что все его опасные приключения подходят к концу, однако он ошибался. В Тире ему опять пришлось с головой окунуться в политические интриги, грозящие в любой момент смертью. Но юноша всё проворнее плавал в мутных водах борьбы за власть, в которые он вынужден был окунуться по уши. Он всё увереннее чувствовал себя в минуты опасности и даже начал получать странное удовольствие от остро щекочущих нервы опасных моментов. Капитан Нахр сказал бы, что юнец попробовал солёной водички и стал мужчиной!

На следующий день Риб-адди оделся в тёмно-синюю, из тонкой шерсти с короткими рукавами рубашку, доходящую ему до колен и перетянутую чёрным кожаным поясом. За него он заткнул кошелёк с серебром и кинжал с ручкой из слоновой кости. На голову надел купленную здесь же в порту зелёную шапочку с местным причудливым орнаментом. В таком виде Риб-адди ничем не отличался от тысяч финикийцев, снующих по городским улицам Тира, основная часть которого находилась на острове у побережья. Юноша хотел побродить по городу, но в одном из кривых переулков он вдруг заметил жреца Тутуи, одетого тоже по-азиатски. Толстяк старательно кутался в плащ пурпурного цвета, но его бритая голова, прикрытая коротким париком египетского образца, сразу же выдавала в нём иностранца. Финикийцы и прочие азиаты носили длинные волосы и бороды.

— Куда это он направился? — спросил сам себя Риб-адди, как охотничий пёс сделав стойку, и кинулся вслед быстро удаляющемуся жрецу.

Прилично поплутав по городу, Тутуи зашёл в небольшую таверну на берегу. Он не стал садиться за низкий столик в общем зале, а сразу же направился к коридору, ведущему вглубь здания. Там обычно находились отдельные комнатки для богатых клиентов, которые не хотели есть и пить в одном зале с простонародьем. Рибби подумал, потом сунул руку в золу погасшего очага и вымазал себе лицо, схватил с ближайшего стола пустую грязную миску и пару кружек и лёгкой походкой расторопного слуги кинулся в коридор за жрецом. Юноша почти догнал, неторопливо идущего жреца, но Тутуи не обратил внимания на чумазого малого с грязной посудой, явно направляющегося на кухню. Он подошёл к дверному проёму и откинул полосатую плотную ткань.

— Рад тебя видеть, о достопочтенный жрец, — раздался мужской голос. Говорили на финикийском с явным акцентом.

— Приветствую тебя, отважный воин, Пиямараду, — ответил Тутуи на том же языке.

Риб-адди вздрогнул, словно по его спине провели раскалённым бронзовым прутом. Пиямараду был самым известным пиратом среди племён «народов моря», как называли ахейцев египтяне. О его дерзких нападениях не только на корабли, но даже на целые города слагались песни и легенды, их пели и пересказывали во всех странах Восточного Средиземноморья. Юноша буквально прилип к шерстяной занавеске, уже догадываясь, что услышит. Ему пришлось несколько раз для отвода глаз пройтись по коридору, демонстрируя прыть опытного трактирного слуги. Внезапно к нему, отдуваясь, приблизился толстопузый повар с окладистой чёрной бородой, отвесивший юноше подзатыльник:

— А ну, чумазый, чего встал? Бегом на кухню, оставь там грязную посуду. Живо бери блюдо с рыбой да тащи сюда, — показал повар на дверь, за которой сидели жрец Тутуи с ахейским пиратом.

Юноша вздрогнул, но делать было нечего. Толстяк цепкими руками, пахнувшими перцем и специями, схватил его за ухо и потащил на кухню.

— Набирают разную неповоротливую деревенщину, — рычал он, — но я тебя, чумазая морда, научу шевелить ослиными копытами, выбью дурь из твоей пустой башки.

На кухне юноша бросил миски и кружки на скамейку, схватил большое блюдо с золотистой, только что зажаренной на оливковом масле кефали и кинулся к отдельной комнатке, где беседовали заговорщики.

— Да морду-то утри, горный ты ишак, ведь порядочным людям подавать идёшь, — донёсся вслед голос хозяина кухни.

Риб-адди влетел в комнату, прикрываясь блюдом и, низко склонившись, поставил его на стол. Но юноша мог бы низко не кланяться и не поворачиваться боком к сидящим за столом. Тутуи и в голову не могло прийти, что под видом трактирного слуги к нему заявится его молодой друг. Краем глаза юноша посмотрел на прославленного пирата. Это был высокий, худой мужчина с кудрявой чёрной бородкой, с длинным лицом, обезображенным глубоким шрамом. Его правый глаз был явно повреждён этим давнишним ударом и смотрел куда-то в сторону. Риб-адди поёжился. Вид Пиямараду был малоприятным. Юноша быстренько выскользнул из комнаты.

— Принеси-ка кувшинчик пива! — крикнул жрец вслед проворному, но чумазому слуге.

Курсируя из кухни в комнатку, Риб-адди смог слышать почти всё, о чём беседовали заговорщики. Юноша благодарил богов за выпавшую на его долю удачу. Он узнал, что пират намеревается напасть на самого фараона во время его ближайшей прогулки по морю. То, что за этим стоял Пенунхеб, было очевидно. Все нити заговора явно стекались в руки честолюбивого второго жреца Амона. Рибби был очень доволен собой. Окрылённый успехом, он в очередной раз хотел зайти к жрецу и пирату, как в коридоре к нему подошёл старый слуга с противной морщинистой физиономией и, схватив цепко за руку, спросил:

— А ты кто такой, чумазый? Чего здесь околачиваешься?

— Меня повар нанял на сегодняшний день, ведь подавать же еду некому, — Рибби хотел вырваться, но слуга держал руку мёртвой хваткой.

— Не ври, никого он не нанимал. Я этим занимаюсь, — шипел старик с худым, перекошенным злобным недоверием лицом и колючими серыми глазками. — А ну, пойдём к хозяину. Я выведу тебя на чистую воду. Воровать сюда залез. Ничего, попробуешь палок, так забудешь к нам дорогу.

Риб-адди выхватил из-за пояса кинжал и полоснул им по пальцам слуги. Тот завизжал от боли, его хватка ослабла, и юноша, вырвавшись, кинулся прочь. Он, словно молния, пронёсся по общему залу и уже на улице услышал, как кто-то заорал зычно:

— Держи вора!

Звонкий женский голосок добавил пронзительно с испугом:

— У него нож, он старого Али зарезал.

На улице не оказалось никого, кто захотел бы попробовать ножа чумазого воришки, вылетевшего, как взъерошенный дикий камышовый кот, из трактира. Юноша быстро скрылся в ближайших переулках. Скоро он уже был на судне. Когда подвыпивший жрец ступил на слегка покачивающуюся у него под ногами палубу, его любезно встретил умытый и аккуратно причёсанный юный друг, почтительно кланяясь и предлагая перекусить перед отплытием.

— Ешь без меня, Рибби, — махнул рукой Тутуи, — я уже подзаправился. Какую здесь жареную кефаль в трактирах подают, пальчики оближешь! — Жрец пошёл в палатку на корме спать. — Правда, пиво с нашим не сравнить, да и прислуга грязновата, блюда подают чумазые поросята. Азиаты, одним словом.

Вскоре могучий храп разнёсся почти по всему судну. А Рибби пошёл отыскивать свой кувшин из-под пива. Пора было доставать письма, завтра, как обещал капитан Нахр, они рано утром уже будут у Сидона, где расположилось войско фараона. Судно медленно отчалило от набережной Тира и, распустив кирпично-оранжевый прямой парус, заскользило по голубым волнам прекраснейшего из морей.

В эту весеннюю ночь на морском берегу у подножия заросших густыми лесами гор Финикии полновластный властитель долины Нила и всех прилегающих к ней стран фараон Рамсес Второй спал глубоким здоровым сном, как и положено молодому двадцатичетырёхлетнему мужчине, проведшему предыдущий день в непрестанном движении на открытом воздухе. Под утро густые тучи заволокли светлеющее, серо-фиолетовое небо с медленно гаснувшими звёздами и пошёл дождь. Он весело, но недолго побарабанил по крышам палаток полевого египетского военного лагеря, раскинувшегося под стенами финикийского города Сидона, и затих. В походном шатре фараона стало прохладно и сыро. Рамсес открыл глаза, вдохнул полной грудью свежий ароматный финикийский воздух, пахнувший солоноватой морской водой, густым острым йодистым духом выброшенных на берег водорослей и душистой, чуть горьковатой кедровой смолой зелёных гигантов, росших неподалёку на горных склонах, перевернулся на другой бок и снова заснул, потеплее завернувшись в медвежьи шкуры, сшитые в просторное одеяло, оно с трудом прикрывало более чем двухметровую фигуру молодого властелина. Уже погружаясь в тёплые глубины сна, Рамсес с удовлетворением услышал, как успокаивающе привычно шумит неподалёку прибой и изредка перекликаются с проходящими мимо патрулями стоящие на постах египетские часовые. Их хриплые, простуженные голоса походили на клёкот каких-то таинственных морских птиц.

Как только первые лучи восходящего из-за гор солнца окрасили розовато-алым светом заснеженные вершины, высившиеся неподалёку от морского берега, Рамсес проснулся, вскочил со своего походного ложа и стремительно выбежал из шатра. Сегодня был намечен штурм Сидона, крупнейшего и богатейшего из городов Финикии. Точнее, брать приступом решили ту часть города, которая размещалась на суше, на каменистом полуострове, глубоко вдающемся в море. Перед ним находился остров, где располагалась самая неприступная часть Сидона, тоже обнесённая высокими стенами, подножие их день и ночь лизали волны моря.

«До островка тоже дойдёт очередь», — думал молодой повелитель древнейшей страны Востока, зевая и потягиваясь во весь свой огромный рост.

Обыкновенные люди своими макушками не доставали даже до плеча. Рамсес смотрел на них сверху вниз пугающе пронзительным взором, лишь немногие могли выдержать этот тяжёлый взгляд. В лице фараона было что-то от хищной птицы. Огромные глаза, чуть навыкате, могли смотреть, почти не мигая, даже на солнце. Орлиный нос словно выточил искусный скульптор, губы обычно были плотно сжаты, волевой подбородок выступал вперёд особенно выразительно, так как молодой фараон почти всегда надменно и величественно откидывал голову чуть назад. Когда же он сводил прямые густые брови до глубокой складки на переносице и начинал сверкать своими соколиными очами, уголки губ опуская вниз к крепкому подбородку с ямочкой, то придворные падали ниц уже не по привычке и заведённому издревле обычаю, а с искренним ужасом. В облике молодого властелина и вправду было в эти минуты так много беспощадно-божественного, что обыкновенному смертному хотелось раствориться в пыли у его ног или провалиться поглубже под землю, только бы не чувствовать на себе испепеляющий взгляд равного богам исполина.

Но Рамсес не злоупотреблял своим умением повергать в ужас подданных. Он был ещё жизнерадостным молодым человеком, хотя черты ранней зрелости уже отчётливо проглядывали во всём его величественном облике. Ведь с восьми лет он был соправителем своего отца. И хотя поначалу мало понимал в делах огромной империи, но постоянное погружение в этот беспрерывный, не терпящий никаких остановок поток правления, приходилось день и ночь быть в курсе дел своего отца, фараона Сети Первого, выковало из смышлёного, рослого не по возрасту мальчика, а потом юноши умного человека, знакомого со всеми бюрократическими тонкостями работы громоздкого государственного механизма Египта. Кто-кто, а древние египтяне были, пожалуй, самыми ревностными бюрократами в тогдашней вселенной. Но несмотря на свою раннюю зрелость и постоянное общение с канцелярскими крысами, Рамсес не превратился в сухого крючкотвора-чиновника, управляющего страной из пыльного кабинета, заваленного горами свитков папируса. Его спасли от этой участи частые, почти ежегодные военные походы, в которых он обязательно участвовал. Отец, Сети Первый, принялся сразу же, как только пришёл к власти, наводить порядок в отдалённых мятежных провинциях своей империи: Сирии с Финикией — на севере и Нубии — на юге.

Если про кого можно было сказать, что он взращён на барабане, так это про Рамсеса. Воздух военного лагеря, длинные переходы под палящим солнцем, бешеные скачки на колесницах, постоянные упражнения с луком, копьём, мечом и боевым топором закалили его могучее тело и такой же могучий дух. Он не мог представить себя вне родной обстановки военного лагеря: грохота барабанов, призывных команд, подаваемых флейтами, трубами и лужёными глотками командиров всех рангов, грубых перебранок копейщиков с лучниками, ржания коней колесничего войска и, конечно же, рычания боевого льва, которого всегда водили в походы на позолоченной цепи и которого сам фараон лично по утрам кормил отборными кусками сочащегося кровью мяса. Но сегодня с утра никакой еды зверю не полагалось. Ведь предстоял бой! А что может быть страшней голодного, свирепого льва?!

Рамсес услышал возбуждённый рёв и встрепенулся. Нужно было начинать то, что он подготавливал почти восемь месяцев: штурмовать Сидон. Фараон отлично понимал, что без взятия этого самого влиятельного финикийского города останется только на папирусе весь блестяще продуманный и разработанный план подготовки баз снабжения войск в Финикии для обеспечения в будущем глубоких походов на север в Сирию и Месопотамию против главных врагов египетского царства — хеттов[55]. Необходимо было во что бы то ни стало именно сейчас, пока не подошли основные силы войска противника, полностью овладеть Финикией. Пора было начинать штурм. Рамсес посмотрел на небо своим соколиным взором. Из-за гор уже вставало солнце.

Однако как ни торопился Рамсес к войскам, он невольно залюбовался видом моря. У берегов оно было окрашено в мягко-зелёные, салатные тона. Но если присмотреться, то в волнах, с вкрадчивым шумом рассыпающихся по песчаному пляжу, можно было заметить и синие, и белые, и даже светло-коричневые оттенки. А когда поднимались глаза к горизонту, то отчётливо было видно, как зелёный цвет резко переходил в густой тёмно-фиолетовый, окрашенный багровыми отблесками утренней зари. Фараон ещё раз с наслаждением вдохнул полной грудью свежий морской воздух, повернулся и быстро, широкими шагами двинулся к одному из самых высоких холмов предгорий. С него весь город был как на ладони, оттуда фараон намеревался руководить штурмом жемчужины Востока.

Вскоре Рамсес в сопровождении большой свиты шёл через оливковую рощу. На его бёдрах пенилась мелкими складками гофрированная белоснежная юбка-повязка с такого же цвета передником, доходившим почти до колен. На груди сверкали ожерелье из разноцветных драгоценных камней и золотая подвеска с изображением крылатого солнца. На голове был обычный для египетского воина чёрный короткий парик. Оружие властелина — почти двухметровый сложносоставной лук, тетиву которого мог натянуть, пожалуй, только его хозяин, секиру, страшный меч-секач[56], напоминающий по форме огромный серп, а также позолоченные шлем и панцирь[57] несли сзади оруженосцы. Весь царский арсенал был изготовлен из редчайшего для того времени материала: закалённого почти до твёрдости стали железа, пластины которого с трудом через тайных посредников вывозили из гор Анатолии, где в то время кузнецы-хетты, единственные в древнем мире, обладали тайной изготовления бесценного металла.

Босыми ногами фараон чувствовал влажную прохладу рыжей каменистой земли, политой ночным дождём. Неестественно вывернутые ветви и стволы деревьев серо-грифельного цвета, опушённые негустой бледно-зелёной листвой, были обильно покрыты росой и блестели в первых солнечных лучах, как лакированные. По роще бродило стадо бело-серых коз, которые неторопливо хрустели свежей весенней травкой. Перед царём Египта простёрлись ниц, только его увидев, трое пастухов. Это были новобранцы, которых их командир приставил к стаду, брошенному местными жителями, укрывающимися за стенами города.

— Что это? — возмущённо воскликнул Рамсес, узнав по набедренным повязкам и чёрным парикам своих воинов. — Вот-вот начнётся штурм. У нас каждый воин на счету, мы вынуждены за золото нанимать даже чужеземцев с далёких островов, а тут три здоровых парня коз пасут!

— Прикажешь, о повелитель, посадить их на кол? — деловито спросил начальник конвоя его величества, огромный детина, свирепо пыхтевший плоским широким носом. Нос выдавал его родство с негритянской расой, хотя цвет кожи был вполне египетский — красновато-жёлтый.

Один из распростёртых на животах у ног фараона новобранцев испуганно охнул. Это был медник Пахар. Его приятели Бухафу и Хеви лежали молча и даже не вздрогнули, когда услышали столь суровый приговор.

— Была бы твоя воля, Семди, ты половину бы войска пересажал на кол, — усмехнулся фараон. — А кто тогда воевать будет?

— Нам очень не терпится повоевать, о повелитель, да живи ты вечно, — подал голос Хеви и поднял от земли свою лукаво-смышлёную физиономию. — Мы лучники, только совсем недавно прибыли сюда из Фив. Но если в наших руках появятся луки, то многие из этих коварных финикийцев свалятся со стен, пронзённые острыми стрелами. А после боя я могу нарисовать большую картину о воинских подвигах нашего фараона, царствуй он бесконечно долго, хоть вот на той скале. А мой товарищ, искусный каменотёс Бухафу, высечет картину в камне, и тысячу лет после нас все будут любоваться подвигами вашего величества при штурме Сидона.

— Так ты, оказывается, художник? Где работал раньше? — заинтересовался Рамсес.

— В Фивах на украшении храмов и гробниц в мёртвом городе, — ответил Хеви. — Там же трудились и мои товарищи — каменотёс Бухафу и медник Пахар. Пахар, кстати, изготавливает превосходные резцы, они режут гранит и мрамор, как свежий овечий сыр.

— Хорошо, отправляйся с товарищами в свой отряд лучников и принимайся за дело. Непокорным сидонянам нужно преподать хороший урок. А о козах не беспокойся, они от этой сочной травки никуда не уйдут. И ты сам и твои командиры смогут вечерком после битвы полакомиться козьи молоком и мясом, — рассмеялся Рамсес.

— О, мой повелитель, — ответил Хеви, — мои начальники боятся ни того, что эти козы куда-нибудь убегут, а то, что в соседнем с нами отряде копейщиков полным-полно любителей жареного мяса, да и колесничие любят свежий сыр, приготовленный из козьего молока.

— Ну, на войне кто проворный, тот и живой, да к тому же и сыт, и пьян, — заметил фараон, явно забавляющийся этим разговором. — Так что побыстрее берите штурмом крепость и бегом назад к вашим мясу и сыру. Тогда ни копейщики, ни колесничие не успеют опередить вас и наложить на них свои лапы.

Когда трое новобранцев вскочили и кинулись что есть духу в расположение своего отряда, Рамсес сказал одному из молодых офицеров, окружавших его:

— Иди, Кер, быстро за ними, проследи, в какой отряд прибегут. Расспроси о них у командира, и если правда, что говорил этот смышлёный парень, то передай начальнику, чтобы поберёг всех троих. Во время штурма в первые ряды их не совал, тем более не гнал на стены. Мне художники ещё понадобятся. У этого умная мысль возникла, — фараон посмотрел на гладкий отвесный склон скалы, возвышающейся над городом.

Рамсес представил, как эффектно здесь смотрелся бы барельеф с его изображением в полный рост, несущегося на колеснице и натягивающего огромный лук. Но тут же вспомнил, что город не только не взят, но даже штурм ещё не начат. Все воины с горячей дрожью в ногах от нетерпения, как огромная свора охотничьих псов, ждут сигнала, чтобы ринуться на стены, скрывающие несметные богатства финикийских торговцев, известных всему Востоку своей оборотистостью и жадностью. Фараон быстро зашагал к своему командному пункту. За молодым гигантом почти бегом понеслась вся его свита. Ближе всех к Рамсесу семенил хранитель его сандалий. По круглой, упитанной физиономии текли струйки пота. Он с ужасом следил за босыми ногами фараона, опасаясь, что какой-нибудь острый камешек или колючка вопьётся в божественную пятку. Тогда свирепый Семди уж точно посадит бедолагу хранителя на кол. Но судьба была благосклонна и к божественным пяткам, и к тому, кто нёс позолоченные царские сандалии. Невредимый Рамсес взбежал на холм, окинул взглядом стены города, свои войска, выстроившиеся под ними большой дугой, и махнул рукой. Тут же бесчисленные барабаны и флейты известили всех, что штурм начался.

Колонны египетских войск пришли в движение. Восемь месяцев ожидали они этого момента, упорно осаждая Сидон. Египтяне соорудили вокруг крепости деревянную стену, названную звучно: «Рамсес, ловящий азиатов», благо на окружающих холмах деревьев было сколько угодно. Сотни патрулей, кружа по окрестностям, постоянные караулы на сторожевой стене пристально следили за тем, чтобы сидоняне не могли провезти и мешка зерна. Военные корабли египтян надёжно блокировали город с моря. В Сидоне начался голод. Египетские же войска ещё осенью, когда приступали к осаде, убрали хлеб с полей противника, но его надолго не хватило. Тогда регулярно стали прибывать морские караваны из Египта, привозя зерно и финики. Египетские воины закалывали захваченный у финикийцев скот и ели вдоволь мяса, как в праздничные дни у себя на родине, умащали тела оливковым маслом и трофейными благовониями, пили лучшие на Востоке финикийские вина. Профессионалам, из которых состояло войско Рамсеса Второго, нравилась такая война. Единственно, что портило настроение египетским военачальникам и самому фараону, так это то, что азиаты никак не хотели сдаваться. Они безрассудно и нагло отказывались приползти на животах, поклониться славе фараона и вымолить дыхание своим носам. Египтян возмущало такое упорство. Поэтому-то они и решили покончить разом с двусмысленным положением — взять город и хорошенько проучить этих невоспитанных азиатов, не желающих признавать славу египетского оружия и превосходство богов долины Нила над своими местными божками.

Египтяне начали штурм с большим подъёмом. Они подступили к тройному ряду высоких, зубчатых, серо-чёрных, каменных стен и принялись штурмовать первый. Копейщики, прикрываясь в передних рядах огромными, с человеческий рост, щитами, обшитыми толстой гиппопотамовой кожей, и двигаясь ровными колоннами, достигли наконец первой, самой невысокой стены и, закинув на неё длинные деревянные лестницы с крючьями на верхних концах, сплошным потоком полезли по ним вверх. Небольшие прямоугольные щиты были прикреплены к спинам. За пояса воины заткнули секиры, боевые топоры и мечи, в зубах крепко зажали кинжалы или широкие ножи. На стене была дорога каждая секунда, и, стремительно поднявшись, бойцы пускали сразу в ход кинжал или нож. В той давке и свалке, которая образуется наверху в первые минуты рукопашной схватки, нет даже мгновения, чтобы выхватить из-за пояса меч или боевой топор, да в сутолоке и не размахнёшься как следует. На гребне стены в эти решающие для всего приступа минуты начиналась ожесточённейшая резня, когда бойцы пускали в ход даже зубы, если кинжал вдруг застревал в рёбрах врага и не было ни возможности, ни времени во всеобщей давке вытащить его и снова пустить в дело. Но защитники крепости отлично знали, что ни в коем случае нельзя допустить египтян на стену. Поэтому-то и били с остервенением с размаху всем, что было у них в руках, по головам египетских ратников, одетых в круглые коричневые кожаные шапочки, обшитые зеленоватыми бронзовыми пластинками. В ход шли и мечи, и топоры, и кистени, и копья, и простые дубины с металлическими гвоздями, которыми, кстати, отлично орудовали местные пастухи, с озверением вымещая на египтянах свою злобу за потерянные стада овец, коз и буйволов, которых пожирала у них на глазах все эти восемь месяцев чужеземная саранча. Среди пастухов особо выделялся горообразный, весь заросший густыми чёрными волосами Дагон, авторитетный предводитель всего сельского плебса[58], загнанного в город египтянами.

— Бей их! — рычал косматый предводитель финикийского мужичья, опуская утыканную гвоздями палицу на голову очередного настырного египетского копейщика, пытающегося взобраться на стену. — Отомстим ненасытному краснозадому ворью за наших коз, овец и коров, — хрипел пастух, с жутким «е-ы-ых», вылетаемым из его глотки, разбивая вдребезги подвернувшуюся ему иноземную голову. — Пусть мясо наших буйволят встанет колом в их поганых глотках.

Разве могла какая-то кожаная шапочка, даже и в бронзовых пластинках, спасти от такого удара! Но египетские воины не прекращали напор. Они лезли и лезли вперёд. Ни оружие, ни камни, сыпавшиеся на головы и спины, не могли их остановить. Но вот сверху полилось кипящее растительное масло вместе со смолами. Оно горело на облитом человеке, и ничем невозможно было стереть эту дьявольскую смесь, которая, казалось, изрыгается самими духами зла из преисподней. А когда к этому ещё добавился расплавленный свинец и олово, пехотинцы с жуткими проклятиями отступили от стен. Защитники города, длинноволосые и бородатые, в пёстрых шерстяных одеждах и в живописных разномастных головных уборах и шлемах, казалось, собранных со всего Востока, торжествующе замахали руками, проклиная врагов и вознося благодарственные молитвы многочисленным финикийским богам. Самой заметной была высокая импозантная фигура в пурпурных одеяниях. Это был верховный жрец Сидона Керет, совмещавший со своей высокой религиозной должностью и царский скипетр. Правда, его власть в военной и гражданской сферах была значительно ограничена Народным собранием полноправных граждан городской общины и Советом десяти, составленных из богатейших и влиятельнейших олигархов города, заправляющих почти всеми делами от имени избравшего их народа. Он возжигал смолистые курения на жаровне и воздевал руки к небесам, призывая благословение богов и их помощь сидонянам. Худое лицо с крючковатым носом горело огнём фанатичной веры. К жрецу подвели только что пленённого египетского копейщика. Он пошатывался, зажимая кровоточащую рану на голове.

— Да будут к нам благословенны боги и впредь! — возбуждённо затряс своей длинной узкой бородкой Керет и вновь взмахнул жаровней, из которой вырвались клубы ароматного густого бело-серого дыма.

Один из воинов, сопровождающих царя Сидона, передал, почтительно кланяясь, верховному жрецу большую, сверкающую золотом секиру и забрал жаровню.

— Примите, о наши владыки, Баал[59] и Анат[60], эту скромную жертву, — возопил Керет, взмахнул секирой и опустил её на пленного, который, покорно склонив голову, стоял на коленях. Блеснувшая на солнце секира разрубила несчастного копейщика почти до пояса. Густая багрового цвета струя крови ударила в царя Сидона из перерубленной артерии. Керет протёр залитые горячей кровью глаза и продолжил с привычной аккуратностью рубить на куски агонизирующую жертву. Скоро части ещё трепещущей человеческой плоти разбросали со стен города, как и положено было по старинному финикийскому обычаю.

— Это только начало наших жертвоприношений, о небесные повелители, — заверил царственный изувер своих кровожадных богов. — Даруйте нам победу и вы упьётесь человеческой кровью досыта ещё сегодня до захода солнца!

Керет вытер окровавленные руки о свою пурпурную мантию и, подрагивая козлиной бородкой, с которой проворно скатывались багровые капельки, продолжил размахивать бронзовой кадильницей. Запах человеческой крови смешивался на стене с тонкими благоуханиями возжигаемых драгоценных смол, доставленных в Финикию из далёкой Аравии. Сидонский царь вместе со своими свирепыми богами с удовольствием вдыхал эти изысканные ароматы, причмокивая худыми старческими губами.

Но защитники города рано торжествовали. Раздались громкие команды на египетском языке, протрубили трубы, и на финикийцев, ещё не успевших передохнуть, хлынул поток стрел. В бой вступили знаменитые лучники долины Нила. И недаром их слава лучших стрелков гремела по всему Востоку. Свистя оперением, стрелы с тяжёлыми бронзовыми наконечниками, выпущенные из сложных составных луков, изготовленных из разных пород дерева, рога, кости и даже бронзы, с силой впивались в людей на стенах, шутя пробивая и кожаные с бронзовыми пластинками панцири и даже щиты, покрытые медью. Финикийцы проворно попрятались за зубцы башен и стен, боясь на мгновение высунуться в бойницы.

Египтяне подтащили к стенам высокие деревянные шатры, из которых торчали длинные брёвна-тараны с острыми металлическими наконечниками. Укрытые от стрел противника воины в этих деревянных каркасных осадных сооружениях начали своими таранами буквально сметать верхнюю часть стен — зубцы, бойницы, выступы-балконы, где засели сидоняне. Тех, кто увернулся от тарана, настигали безжалостные стрелы метких стрелков.

— Вот мы сейчас им ещё один гостинчик пустим, — приговаривал громко Хеви, посылая очередную стрелу в защитников крепости.

Он стоял вместе со своими приятелями, а теперь и сослуживцами, бывшими грабителями гробниц за линией огромных щитов, которые невозмутимо держали чёрные до синевы негры со страусовыми перьями в волосах. Лучники по очереди отступали на несколько шагов назад из-под укрытия, выбирали цель на стене, стреляли и быстро шагали вперёд под защиту щитов. Хеви хоть и успел уже прославиться среди лучников своим удивительно острым зрением и меткостью, не мог стрелять из тяжёлого, сложносоставного лука. Сил не хватало как следует натянуть тетиву. Но из простого лука, вырезанного из акации, он пускал каждую стрелу так метко, что повидавший немало командир маленького отряда лучников, состоявшего из шести человек, светло-коричневый нубиец Нахт, только качал своей круглой головой в зелёной шапочке и повторял вздыхая:

— Да ты просто дьявол, а не человек. Сетх твой отец. У тебя что, стрелы заговорённые?

— Успокойся, Нахт, я не злой дух, а человек с острым взором художника и душой поэта, — самодовольно рассуждал Хеви, — и не тряси ты своей башкой передо мной, мешаешь же целиться, — фамильярно прикрикнул он, натягивая тетиву, на командира. Как истинный артист своего дела, он мог это себе позволить, тем более в горячке боя. — В какой глаз попасть вон тому бородатому в жёлтом колпаке на угловой башне?

— В правый! — сказал стоящий рядом Пахар, приложив к бровям мозолистую ладонь козырьком и вглядываясь в защитников угловой башни.

Стрела со свистом ушла в полёт. Все стоящие вокруг Хеви притихли, затаив дыхание, следя за полётом шершня со смертоносным бронзовым жалом. Финикиец в жёлтом колпаке взмахнул руками, замотал длинной чёрной бородой, обхватил ладонями пронзённое лицо и рухнул ничком между двумя зубцами. Через мгновение он уже валялся на спине у подножия стены.

— О, Амон всемогущий, — воскликнул нубиец Нахт, — стрела торчит в правом глазу! — Повернувшись к Хеви, восхищённо и чуть испуганно, он добавил: — Нет, ты и вправду к нам из преисподней явился.

— И не только он, — ехидно улыбаясь, проговорил Пахар, — мы все трое оттуда, из мёртвого города, что на западном берегу Фив. Ну, конечно, не в преисподней, но недалеко мы спускались не раз.

— Прикуси язык, ишак болтливый! — рявкнул стоящий рядом Бухафу. — Принеси-ка мне лучше новый колчан со стрелами, не видишь, этот уже пустой, — он бросил колчан под ноги. — И воды не забудь.

Бухафу с его огромной силой не стоило особого труда освоить стрельбу из тяжёлого составного лука. Он пускал стрелу с такой мощью, что она, когда попадала в цель, насквозь пробивала не только шит, но и финикийца, прячущегося за ним.

Пахар быстро схватил брошенный приятелем пустой колчан и кинулся назад, туда, где на повозке со сплошными деревянными колёсами лежали запасы новых стрел, бурдюки и фляги с водой. Трудолюбивый ремесленник с золотыми руками, которыми он мог быстро и качественно изготовить любой инструмент или оружие, совершенно не умел стрелять из лука. Сколько командир Нахт ни пытался его научить, ничего не получалось.

— Более тупого лучника я ещё не встречал, — ругался старый воин, давая тяжёлый подзатыльник меднику каждый раз, когда тот делал очередную неудачную попытку поразить мишень, поставленную у него прямо под носом.

Оттого и занимался Пахар во время боя подсобными работами, выполняя обязанности оруженосца при своих товарищах. Он едва принёс два колчана, полные стрел, и большую флягу воды, как раздались повелительные звуки трубы. Копейщики, закрепив шиты за спину, вновь ринулись колоннами, как бесстрашные и трудолюбивые муравьи, с деревянными лестницами на стены. Теперь отпор защитников был значительно слабее. Как ни призывал своих богов помочь сидонянам верховный жрец Сидона, облачённый в пурпурные одеяния, обильно политые кровью врагов, на этот раз удача была на стороне египтян. Они сумели захватить почти всю первую линию стен. Ожесточённый бой шёл уже за отдельные не захваченные башни, а в некоторых местах он перекинулся даже на вторую линию обороны города. Рамсес потирал руки, нетерпеливо прохаживаясь по вершине холма, откуда наблюдал за ходом штурма. Но тут случилось неожиданное для египтян. Ворота на небольшом отрезке первой линии, ещё не захваченном штурмовавшими, вдруг распахнулись и оттуда одна за другой начали стремительно вылетать боевые колесницы противника. Быстро построившись в несколько линий, они ринулись в тыл египетской пехоты, буквально разметав её, как бурный ураган ветра разносит плохо уложенные стога сена.

— Хамвесе, ко мне! — крикнул Рамсес, повернувшись к военачальникам, окружавшим его на холме.

Командующий колесничими войсками, или как его называли сами египтяне — начальник коней, подбежал.

— Где наши колесницы?

— Они за холмами, — показал рукой на север военачальник.

— Кто их так далеко разместил от стен города?! — опять закричал фараон. Его лицо налилось тёмно-бордовой краской гнева.

— Мы думали, что колесницы при штурме не понадобятся, — ответил, запинаясь, Хамвесе.

— Вызвать немедленно все колесницы сюда, — приказал Рамсес одному из своих офицеров, — а ты слушай мой приказ, — обратился фараон уже спокойно к командующему колесничного войска. Усилием воли Рамсесу удалось подавить в себе вспышку гнева. Он решительно, но негромко проговорил: — Построишь свои колесницы не широким фронтом, как обычно, а колонной по восемь в ряд. Ударишь вон туда. Видишь, их колесницы, выйдя из двух ворот, распались на два отряда и между ними образовалась брешь. Ударишь в неё. Когда вклинишься, дойдя почти до стены, то прикажешь колесницам развернуться. По четыре колесницы из каждого ряда должны повернуть вправо и влево. Получится две шеренги, которые ударят в тыл этим финикийцам. А дальше за вами пойдут копейщики, и тогда уж ни один финикиец не вернётся обратно под защиту своих стен. Действуй!

Когда фараон вновь обратил свой взор на поле боя, то увидел, что положение египтян ещё более осложнилось. Один из отрядов вражеских колесниц при поддержке пехоты окончательно смял египетские войска и ворвался в военный лагерь, расположенный у моря. Рамсес видел, как наглые хетты и финикийцы грузят на телеги мешки египетской пшеницы, запрягают в них буйволов и везут к городу. Другая часть проворных сидонян разметала по брёвнышку деревянную стену и подожгла её остатки.

— Пропади всё пропадом! — опять вспылил молодой владыка. — Они хотят воспользоваться нашей пшеницей. Если они её увезут, то тогда будут сидеть за своими проклятыми стенами ещё сколько угодно времени, издеваясь над нами. Оружие мне, живо. Приказываю всем моим отборным, — так фараон называл свою гвардию, состоящую в основном из шердан и сицилийцев, — ударить в тыл. Семди, передай Алесанду, чтобы ни один воз с пшеницей не достиг города! Иначе его люди не только не получат жалованья за год, а каждый третий окажется на коле ещё до захода солнца! — приказал Рамсес командующему шерданов.

Фараон быстро надел свой длинный, до колен панцирь, покрытый мелкими позолоченными металлическими пластинками, шлем, вскочил на колесницу, стоящую у подножия холма, и ринулся во главе десятка колесниц военачальников, а также скачущего сзади конвоя к военному лагерю у моря.

Безрассудно было столь малыми силами пытаться разбить большой отряд финикийцев, вторгшийся так далеко в расположение египетских войск, но Рамсес такой задачи перед собой и не ставил. Он хорошо понимал, что на короткое время своим стремительным и дерзким до сумасшествия броском отвлечёт внимание финикийцев, задержит их, а тут должны будут вступить в бой шерданы, отличные, свирепые вояки, которые отнюдь не хотят корчиться на колах, вместо того, чтобы вечерком, как обычно, поесть жареного мяса и запить его хорошим вином. Всё случилось, как рассчитывал молодой полководец. Финикийцы сначала опешили, когда им в тыл ударили колесницы во главе с самим фараоном. Они побросали мешки с зерном, повозки, волов и метнулись к стенам города. Но вскоре, увидев, что их атакует всего лишь горстка колесниц и пехоты, развернулись и обрушились на дерзких нападавших. Тут схватка для египтян стала жаркой.

Рамсесу не впервой было идти врукопашную. В прошлых походах он частенько врубался во главе своих колесниц в плотные ряды пехоты в Сирии и в Нубии, получая после боя нагоняй от своего отца, Сети Первого, который на самом деле гордился своим бесстрашным сыном, но очень боялся его потерять. Теперь Рамсес сам был главнокомандующим и сдержать его уже было некому. Он как морской вал пронёсся по финикийским рядам. Выпустив быстро на скаку все стрелы и раскидав короткие дротики, фараон всё же вынужден был остановиться, так как буквально увяз в облепивших его, как мошкара, воинах в остроконечных колпаках из кожи и войлока, покрытых зеленоватыми бронзовыми пластинками.

— Он наш, мы захватили самого фараона! — вопя от радости, финикийцы, как стая шавок, ринулись на огромного египетского слона.

Но сидоняне и хетты рано торжествовали. Прикрываемый сзади могучим Семди, который ни на шаг не отставал от своего повелителя, Рамсес, схватив огромный меч-секач в правую руку, а в левой зажав секиру, начал с таким неистовством и мастерством отбиваться от нападающих, что, потеряв с десяток людей, посечённых как колосья серпом — мечом царственного жнеца, финикийцы отступили, поражённые.

— Это на самом деле живой бог! — закричал в ужасе один из сидонян весь в пятнах крови своего товарища, которому египетский царь только что снёс голову одним взмахом своего меча.

— А ну-ка расступитесь, трусливые торгаши. Сейчас я проверю, какого цвета кровь течёт в жилах у этого бога с берегов Нила! — прорычал огромный, как гора, хетт с длинным стальным мечом в правой руке и кинжалом в левой.

Он сбросил с плеч, чтобы не мешал, длинный пурпурный плащ, говоривший о его знатности, и остался в одной кожаной рубашке, почти достающей ему до колен, обшитой железными пластинами. На голове сверкал железный остроконечный шлем, украшенный серебряными львами.

— Никому к нам не приближаться, — приказал знатный хетт. По мановению его руки хеттские воины расчистили вокруг него и Рамсеса просторную площадку. — Настал самый великий момент моей жизни, — произнёс человек-гора с толстенными, покрытыми густыми чёрными курчавыми волосами руками и ногами. — Для Тудхали, племянника покойного царя Мурсили[61] и двоюродного брата нынешнего царя хеттов Муваталли[62], наступал самый главный момент его жизни. Великий бог Грозы Тешуб[63] подарил мне встречу в бою с самим фараоном. О таком подарке судьбы я и мечтать не мог: отрубить голову царю египетскому или пасть от его меча, есть ли большее счастье для настоящего воина?! — громко рычал горбоносый хетт с большими весёлыми карими глазами и бритым широким подбородком, по которому змеился длинный неровный шрам. — Но ты не думай, что уйдёшь отсюда живым, — добавил он, — про твой меч я так, к слову сказал. Ещё никто не оставался с головой после того, как скрещивал свой меч с моим.

Тудхали засмеялся, обнажив огромные, как у кабана, зубы, и вдруг легко и быстро, несмотря на свой немалый вес, приблизился к фараону. Семди попытался закрыть своего господина, но Рамсес отстранил его:

— Прикрывай мне спину, а об остальном уж я сам позабочусь. Мне давно не приходилось встречаться с равным по силе противником. Помню, последний раз я дрался на дубинах с огромным негром в Нубии. Его чучело по сей день хранится у меня во дворце. Пришла пора прибавить к моей коллекции ещё один экземпляр.

Фараон стремительно бросился вперёд и нанёс сильнейший удар своим огромным мечом, зажатым в правой руке. Тудхали с трудом отбил этот выпад. Насмешливая улыбка исчезла с его широкой дочерна загорелой физиономии с полными красными губами. Хетт крякнул и мощно заработал мечом и кинжалом. Теперь настал черёд защищаться фараону. Но тут-то и проявилось качество, поражавшее всех его противников: несмотря на огромный рост и солидный вес, Рамсес летал как бабочка на поле боя на своих сильных, стройных и длинных ногах. Его стремительность, быстрота реакции и лёгкость были поразительны. Вскоре с хетта слетел разрубленный шлем, панцирь в нескольких местах был уже разодран и сквозь прорехи обильно сочилась кровь. Человек-гора задыхался, пот, смешанный с кровью, обильно струился по его лицу. А фараон выглядел свежим и бодрым, как и в начале боя.

Окружающие хетты и финикийцы были поражены. Тудхали слыл непобедимым бойцом в Анатолии, Сирии, Финикии и Месопотамии. О нём слагались легенды везде, куда хоть раз приходили воины хеттов. А теперь на глазах у сидонян могучий воин, подобно чёрному буйволу сметавший всё, что вставало у него на пути, превращался в мышонка, с которым небрежно играл огромный безжалостный кот.

— Да он подобен богам! — раздались крики суеверных финикийцев. — Разве можно простому человеку тягаться с богом?!

А бог тем временем зорко посматривал поверх голов столпившихся вокруг сидонян, не появились ли наконец его отборные молодцы, шерданы в своих рогатых бронзовых шлемах. И как только увидел, что предводитель его гвардии Алесанду приближается на своей колеснице, а за ним бегут бравые сицилийцы, потрясая круглыми щитами и длинными прямыми мечами, то перестал тянуть бой и стремительно провёл победную серию ударов мечом и секирой. Тудхали громко захрипел, упал навзничь и в конвульсиях испустил дух.

— Подберите труп, сделайте из него чучело и поставьте в угол моего шатра. Пожалуй, этот хетт был посильней нубийца, — небрежно приказал Рамсес придворным, пробившимся к своему повелителю вместе с шерданами.

Но фараон плохо знал хеттов. Они все как один кинулись защищать поверженное тело своего командира и вождя. Как ни пытались шерданы выполнить безжалостное приказание своего фараона, но хеттские воины унесли труп Тудхали с собой. И в дальнейшем всё пошло не так, как хотел живой бог, повелитель долины Нила. Несмотря на удачные действия египетских колесниц, защитники крепости, участвующие в вылазке, правда с большими потерями, но смогли пробиться назад в город. Первая линия стен, изрядно потрёпанная таранами осаждающих, была отбита и тоже осталась в руках сидонян. Египетские войска отступили на исходные позиции, перед которыми дымились головешки, всё, что осталось от стены, недавно называемой звучно — «Рамсес, ловящий азиатов». Сейчас это звучало как насмешка.

Ночью Риб-адди, после подробных инструкций, полученных от Рамоса, направился к стене с молодым финикийцем, Царбаалом, взявшимся провести его в город. В ответ на три свистка слуги визиря, сопровождающего юношу, в том месте, где каменная стена подходила почти к самой кромке прибоя, сверху опустили лестницу.

— Забирайтесь быстрей! — шепнул Риб-адди Царбаал, молодой, высокий бородатый финикиец в простой выбеленной тунике, похоже на рубашку, доходившую ему до оцарапанных, загорелых колен, и войлочном сером колпаке, уже намокшем от ночной росы. — Не беспокойтесь, господин, там наш человек, всё будет в порядке, — добавил он с подбадривающей белозубой улыбкой, сверкнувшей даже в предрассветном сером сумраке на почти сплошь заросшем чёрными, густыми волосами лице, указывая вверх длинной худой рукой.

Посланец фараона, одетый точно так же, как его спутник, посмотрел туда, где на фоне светлеющего неба с уже почти погасшими звёздами таинственно и грозно виднелись острые зубцы угловой башни.

— О, Амон всемогущий, вверяю тебе свою жизнь. Проведи меня сквозь все опасности живым и невредимым! — прошептав слова молитвы, Риб-адди ухватился за тонкие верёвки, из которых была сплетена лестница, и быстро, как проворная обезьянка, стал забираться вверх.

— Ого, а этот молоденький египтянин с босым лицом, оказывается, ловкий малый, — удивлённо поцокал языком Царбаал, придерживая снизу лестницу, чтобы она не раскачивалась.

Вскоре и он, негромко напевая себе под нос какую-то весёленькую песенку, полез наверх, даже не дождавшись, когда его спутник достигнет вершины стены.

— Да что, этот сидонец с ума сошёл?! — испугался Риб-адди, когда почувствовал, что лестница, по которой он стремительно взбирался, натянулась как стрела. — А если эти верёвочки не выдержат такой тяжести? — Юноша глянул вниз, и у него закружилась голова.

Далеко-далеко холодные морские волны с рокотом разбивались об острые, полузатопленные приливом скалы. Если упадёшь, то шансов остаться в живых нет никаких! Ругаясь сразу на двух языках, египетском и финикийском, Риб-адди что есть мочи заработал руками и ногами, взбираясь по тонкой верёвочной лестнице, готовой в любую минуту лопнуть сразу в нескольких местах. Он уже не думал о том, что наверху его, возможно, поджидает засада. Только бы добраться наконец до зубцов и спрыгнуть на каменную твердь!

Но как только Риб-адди забрался на стену, у него появилась в голове другая мысль:

— Уж лучше я бы упал на острые камни.

Перед ним стоял огромный косматый детина, завёрнутый в козлиную шкуру. Нельзя было разобрать в предрассветном сумраке, где шерсть животного, а где густые волосы, которыми он зарос весь от макушки до пят. В руках детина держал копьё с длинным и острым бронзовым наконечником, остриё немедленно упёрлось в грудь юноши. А у его ног корчился в судорогах предсмертной агонии в луже крови бородатый финикиец. Над ним склонился второй звероподобный воин с массивной палицей, которой он только что раздробил голову упавшего, как пустой кокосовый орех. Это были часовые из отряда пастухов, собравшихся в городе из всех окружающих город селений.

— Ты кто такой? — тупо ухмыляясь, спросил малый с копьём и ткнул слегка в грудь Риб-адди.

— Да врежь ты ему по башке и все дела. Больно надо ещё расспрашивать лазутчика поганого. — Второй детина сверкнул белками глаз из-под спутанных сальных волос, закрывавших всю верхнюю часть его лица, которому больше подходило слово морда, и взмахнул своей усыпанной бронзовыми шипами палицей.

Риб-адди почувствовал, как его отросшие за время путешествия в эту злополучную страну волосы на макушке встали дыбом под высоким острым войлочным колпаком. Он открыл рот, но оттуда раздался только хриплый писк.

— Да вы что, козопасы паршивые, совсем с ума посходили? — вдруг услышал он бодрый голос Царбаала у себя за спиной. — Сам достославный царь Керет отправил нас в ночную разведку в стан египтян. Мы с успехом выполняем поручение владыки Сидона и наконец-то попадаем к себе домой и что мы вынуждены здесь видеть?

Проворный финикиец обеими руками оттолкнул несколько замешкавшегося от такого напора звероподобного пастуха, замахнувшегося палицей и, плечом отбив в сторону копьё другого, грудью заслонил Риб-адди.

— Ну, что рты разинули, дуралеи деревенские? Первый раз видите отважных героев, с честью возвращающихся из вылазки по станам неприятеля? Как, вы уже убили нашего товарища, ожидавшего нас на стене? О, глупцы! Сегодня же великий правитель Сидона велит отрубить вам руки, которыми вы сотворили это преступление. О горе вам, как же вы будете пасти своих коз, которые кормят вас и заменяют вам жён, стоеросовые вы дубины! — начал ломать руки и причитать Царбаал, оттесняя спиной подальше от края стены своего напарника. — Как только скажу «вперёд!», сразу кидайся на того, что с палицей, и бей кинжалом, если сможешь, прямо в сердце, — зашептал краем губ Царбаал и, сделав шаг вперёд, ухватился одной рукой за древко копья.

Однако в этот момент из темноты показались ещё двое таких же пастухов в козлиных или бараньих шкурах.

— А Муту[64] их всех забери, — проговорил с досадой проворный финикиец, — придётся идти к их предводителю Дагону, — с таким стадом баранов мы не справимся. Ничего, Рибби, выкрутимся как-нибудь! Царбаал и не из таких передряг выходил живой и невредимый. В крайнем случае, как спустимся со стены, я устрою заваруху, а ты беги!

В руках одного из подошедших пастухов был факел, неровный красновато-жёлтый свет которого озарил стоявших на стене.

— Вот, лазутчиков поймали, надо отвести их к Дагону. Пускай решает, что с ними делать, — проворчал пастух с копьём. — Они говорят, что наши, но мне что-то не верится.

— Да прикончить их сразу же и дело с концом, — снова взмахнул своей палицей второй пастух.

— Да уймись ты, дурак! — прикрикнул на него первый. — Тебе бы только дубиной махать. А если это наши люди? Ведь Керет за убийство лазутчиков по головке не погладит. Окажешься на коле сразу, как солнце взойдёт. Тем более одного ты уже убил. Опусти палицу, тебе говорят, а не то получишь моим копьём прямо в брюхо. У меня рука не дрогнет. Я не собираюсь за твою тупость отвечать своей шкурой.

Второй пастух опустил дубину и отступил назад, ворча что-то себе под нос, как верный пёс, получивший пинок от своего хозяина за излишнее рвение.

Задержанных привели в караульное помещение, располагающееся в башне. Здесь они увидели могучего пастуха в козьей шкуре, сидящего у пылающего очага.

— Вот людей поймали на стене, — проговорил пастух с копьём. — Оттуда к нам лезли. Говорят, что их послал к египтянам в лагерь сам царь Керет выведать, что там да как. Теперь они назад возвращаются.

— А ну, ведите их к огню, посмотрю я, что за птички попались в наши силки, — проговорил, потягиваясь и зевая, густым басом Дагон, предводитель отряда пастухов, наводивший ужас на весь город своим свирепым нравом. Он не считался ни с кем: ни с олигархами, ни даже с самим царём. Могущественные сидоняне, которые раньше и близко к себе не допустили бы простого пастуха, вынуждены были сейчас его терпеть, ведь только он мог держать в узде буйную свору своих дикарей в козлиных шкурах, направляя их силу и свирепый нрав на египтян.

Пленников толкнули в спины, и они оказались у самого очага. Риб-адди почувствовал, как жар от огня опалил нос и щёки.

— Ну, голубчики, — потёр свои огромные мозолистые ручищи глава пастухов. — Какую вы мне песенку споёте перед тем, как вас ощиплют и зажарят, голубки ненаглядные, — насмешливо улыбаясь, проговорил Дагон. — Начинайте, начинайте, я вас слушаю.

— О, великий муж, предводитель столь славного войска, известный каждому сидонянину своими ратными подвигами, — начал бодро и льстиво Цаарбаал, низко кланяясь и угодливо извиваясь всем свои длинным худым телом, — мы, люди самого царя Керета, возвращаемся после вылазки в стан египетский и очень спешим. Вели своим доблестным воинам отпустить нас, а если ты нас задержишь, то гнев царя падёт на твою голову. Зачем тебе ссориться с царём? На тебя и так у многих в нашем городе большой зуб за твою строптивость и непочтительность к власть имущим. А если сам Керет обозлится на тебя и перейдёт на сторону твоих врагов, то для отважного, но безрассудного воина настанут чёрные дни. Ну зачем тебе лишние неприятности, о великий муж!

— Ишь, как запел этот птенчик! — вдруг захохотал густым басом Дагон. Его большая пасть открылась, показывая крупные белые зубы, больше похожие на волчьи, чем на человеческие. — Как складно врёт этот сопляк. А ну-ка поджарьте ему пятки, посмотрим, не заговорит ли он по-другому.

Пастухи схватили Царбаала, опрокинули на каменный пол и поднесли горящую головешку к его дрыгающейся ноге.

— А ну, прекратите! — вдруг громким и властным голосом приказал Риб-адди и шагнул к Дагону. Он глянул в глаза предводителя сельского плебса и добавил: — Прикажите уйти всем вашим медведям, а заодно уведите и его, — показал юноша на корчащегося на полу финикийца. — У меня есть что спеть вам, но только один на один. Это в ваших же интересах. Вы, конечно, не хотите оказаться в дураках с вашим воинством в то время, как сильные люди как в городе, так и за его пределами хотят договориться. Вас, кто больше всех крови и пота проливал на защите города, могут оставить с носом, да ещё и с разорённым хозяйством.

Вождь пастухов с интересом посмотрел на Риб-адди, а потом так рявкнул на своих подчинённых, что у присутствующих чуть не лопнули барабанные перепонки.

— А ну, все пошли вон! И чтобы ни слова там на улице. И этого червяка тащите отсюда и держите покрепче, чтобы не убежал. Он, я погляжу, парень скользкий! — махнул Дагон рукой на Царбаала.

Когда пастухи торопливо вышли из большого мрачного караульного помещения, Риб-адди присел на скамейку рядом с огнём напротив огромного, косматого дикаря и начал неторопливый разговор. Его собеседник с невольным уважением смотрел на юношу и, прищурив свои хитрые, смышлёные глаза, выглядывавшие как два карих буравчика из-под густых с сединой бровей, внимательно слушал, стараясь не пропустить ни слова. Правда, он иногда отвлекался, чтобы поймать блоху в своей чёрной с проседью косматой бороде, с хрустом щёлкал её длинными жёлтыми ногтями и сдувал в огонь то, что осталось от насекомого.

— Ты отлично знаешь, Дагон, что город на грани голодного бунта. А если здесь внутри этих стен сидоняне начнут убивать друг друга и делить между собой захваченное чужое имущество, то никакие укрепления вас не спасут. Египтяне ворвутся сюда и всех вас вырежут. Есть только один способ избежать этого: договориться с фараоном по-хорошему. В Сидоне нашлись благоразумные люди, обладающие немалой властью и богатством, кто хорошо понял это.

— Откуда тебе это всё известно? — спросил пастух, глядя в упор на молодого человека.

— Я посланник самого фараона, — гордо произнёс тот.

— Ты египтянин? — с любопытством взглянул на него собеседник.

— Да.

— Что-то не верится... — протянул Дагон, прищуриваясь. — Почему же ты так хорошо говоришь по-нашему?

— У меня мать родилась в Библе.

— Так-так. Ну, если ты посланник этого самого фараона, так к кому ты идёшь?

— Я скажу тебе это, хотя понимаю, что рискую головой, — ответил Риб-адди. — Я вижу, что ты умный человек. А поэтому хорошо понимаешь, что если ты со своими людьми, — юноша махнул рукой в сторону двери, — присоединишься в этот решающий момент к тем, кто хочет мира с египтянами, то чаша весов перевесит в их сторону. Вы тогда запросто сможете отстранить Керета, продавшегося хеттам, и сами взять власть в городе.

— Чтобы открыть ворота и пустить сюда египтян? — с насмешкой спросил Дагон.

— Фараон не войдёт в город. Он пощадит всех сидонян и их имущество оставит неприкосновенным. Кто пострадал от войны, таким как ты, он возместит убытки и даже вознаградит, если они в решающий момент встанут на сторону тех, кто подпишет с ним мир, выгонит хеттов из города и станет верным союзником повелителя Египта. Вы ведь платили дань хеттам, а они не уберегли вас от нашего оружия. Фараон же прогонит воинов царя хеттов Муваталли из Финикии и никогда уже не даст в обиду ни один город этой страны, который стал верным его союзником. Тех же, кто будет поддерживать хеттов, ждёт печальная участь. Решайся, Дагон! Чью сторону ты примешь? — теперь уже юноша в упор смотрел на предводителя пастухов.

Тот отвёл глаза, вскочил и прошёлся по залу. В очаге дрова уже почти прогорели и груда малиновых углей начала покрываться серо-жемчужным пеплом, над которым плясали голубые сполохи огоньков. В квадратное окно, прорубленное в грубой каменной кладке над дверью, было видно светлеющее небо с погасшими звёздами.

— К кому ты идёшь? — резко обернулся к Риб-адди пастух.

— К Ахираму.

— Покажи мне послание к нему, оно должно бы у тебя.

Юноша протянул свёрнутый папирус с печатью фараона. Дагон с почтением повертел его в огромных руках и отдал назад.

— Я всё равно читать не обучен. Там написано то, что ты мне сейчас говорил?

— Да, только более подробно.

— Что ж, хорошо, — задумчиво протянул Дагон. — Я чувствую, что боги помогают нам. Если фараон выполнит всё, что обещает, это будет великим благом для всех нас, ну и для меня, конечно, — глянул искоса с чисто крестьянской хитринкой вождь финикийского плебса на посланца египтян. — Пойдём вместе к Ахираму. А то вы попадёте в лапы воинам Керета или хеттам, и тогда уж вам не поздоровится. Да и я хочу во всём убедиться сам и участвовать в разговорах с самого начала, а то эта продувная бестия Ахирам облапошит бедного пастуха, а заодно и фараона. Уж с кем-кем, а с ним нужно держать ухо востро!

Солнце уже вставало над горами, когда Риб-адди и Царбаал вместе с Дагоном и довольно внушительным отрядом пастухов с палицами и копьями двинулись по улицам Сидона к дому, вернее, роскошному дворцу Ахирама. Кругом всё напоминало о недавно отбитом с таким трудом штурме египетских войск. Прямо на земле лежали раненые, а рядом ещё не погребённые трупы. Слышались громкие стенания родственников убитых. Здесь же неподалёку на кострах варили пищу в котлах, и вокруг них собирались целые толпы голодных, оборванных людей. В основном это были пришлые из сельской глубинки, у которых не было даже крыши над головой. Люди были измождены до крайности. Городские и личные запасы продовольствия почти у всех уже закончились, в Сидоне царил голод.

— Вот до чего вы довели народ, — проворчал Дагон идущему с ним рядом Риб-адди.

— Я как раз и хочу их спасти, — ответил уверенно юноша. — Надо всего лишь выгнать вот этих забияк, — он показал рукой на проходящих мимо хеттских воинов, одетых в короткие туники серо-коричневого цвета, кожаные панцири с железными накладками, высокие давно не чищенные, слегка поржавевшие шлемы и короткие рыжие сапожки с загнутыми вверх острыми носами, — и подписать мир с фараоном. Тогда все будут сыты и довольны!

— Складно ты поёшь, парень. Стелешь мягко, но как бы нам потом спать жестковато не пришлось в могиле, — буркнул Дагон и почесал с хрустом свою длинную чёрную бороду.

Вскоре все подошли к широким воротам, обитым медными пластинами, надёжно закрывающим вход в усадьбу одного из самых богатых и влиятельных сидонцев — Ахираму. Предводитель пастухов начал стучать своей палицей в медные щиты. Звуки громовых ударов разлетелись по всей округе.

— Ого, эти зверюги в козлиных шкурах за Ахирама принялись! — послышался возглас из толпы, собравшейся у ворот. — Грабить, что ли, его собираетесь?

— Давно пора растрясти этого кровопийцу! Вы начинайте, а мы вам поможем! — закричала измождённая женщина в рваной тунике, размахивая худыми, дочерна загорелыми руками.

— А ну, успокойтесь! Ещё не пришло время наступить на хвост всем этим богатеям. Но оно придёт, верьте мне, и я вас позову, когда наступит час справедливой расплаты. А сейчас у меня дело здесь, — самоуверенно ответил Дагон и спросил: — Вы-то чего здесь столпились?

— Да вот ждём, когда он там проснётся и продаст нам хоть немного еды, — сказал тощий высокий финикиец, одетый в дырявую тунику и прижимающий к себе одной рукой очень красивую девушку, ещё почти девочку.

— Я слышал, что Ахирам за прогнившее зерно, порченые финики и заплесневелую сушёную рыбу золотом берёт? — спросил пастух.

— Это точно, — махнул рукой его собеседник, — такие цены установил, что просто жуть.

— Так что же ты сюда припёрся? — грубо рявкнул Дагон. — У тебя золота хоть отбавляй?

— Какое у меня золото?! — опустил горестно голову финикиец, теребя свою редкую бородёнку. — Вот веду дочку продавать в рабыни Ахираму. Сердце разрывается, а что делать? У меня ещё трое дома голодные сидят, да жена, да отец с матерью старые.

Риб-адди взглянул на красивую девушку, которая с кротким видом смотрела куда-то в сторону. По её бледной щеке текла прозрачная слезинка. Юноша подошёл к мужчине, вынул кожаный мешочек и достал оттуда внушительного вида золотой слиток.

— Держи. Купи семье еды, а дочку побереги. Вот кончится осада, найдёшь ей жениха и ещё погуляешь на свадьбе. Такая красавица в невестах долго не засидится, — проговорил Риб-адди, стараясь казаться суровым и даже мрачным.

Финикиец в первое мгновение с удивлением уставился на скромно одетого молодого человека, потом судорожно схватил слиток, быстро спрятал его в свои лохмотья и упал на колени, целуя руку дарителю. Другую руку ему уже целовала девушка. Но тут уже вся толпа, их окружающая, кинулась к Риб-адди. Ползая на коленях, хватая юношу за тунику и руки, обезумевшие от голода люди кричали, молили, слёзно просили им тоже помочь. Только дубинки пастухов несколько утихомирили людей и отогнали в сторонку.

— Ты что, парень, с ума спятил, разыгрываешь тут из себя сказочного принца?! — заорал Дагон хриплым басом. — Да они нас тут в клочья разорвут, сюда весь город сбежится, прознав, что здесь один чокнутый золото раздаёт. Ведь сейчас они за плошку полбы мать готовы родную продать, уже который месяц с голоду-то пухнут, а тут на тебе, можно получить золотой слиток, за который Ахирам или ещё кто из богатеев несколько мешков зерна да рыбы отвалит.

— Спасите нас, возьмите под свою защиту, — упал Дагону в ноги только что осчастливленный юношей финикиец. — Они же всё видели, какое нам счастье привалило, я двух шагов с дочкой по улице не ступлю, как мне глотку перережут, а золото заберут. Спасите нас!

— Ладно уж, стой рядом со мной, бедолага, вместе со своей соплячкой, — проворчал Дагон и вновь обратился к юноше, наклонившись к его уху: — Вот теперь я уж точно знаю, что ты египтянин. Никакой сидонянин на такую глупость, как ты только что выкинул, неспособен. Надо же, в первый раз человека видит и сует ему кусок золота. Да по старым временам всё моё стадо не стоило того куска, что ты этому доходяге отвалил, — пастух ещё ближе наклонился к уху Риб-адди и прошептал удивлённо: — Если у вас даже такой молоденький чиновник, как ты, такой щедрый, так что же говорить о фараоне?

— Он тебя золотом осыплет. Ни ты, ни твой осёл не сможете поднять того золота, которым наградит тебя мой повелитель, если поможешь Ахираму одолеть Керета, выгнать из города хеттов и заключить с нами союз против них, — проговорил тихо, но уверенно Риб-адди. — К тому же ты сможешь со своими пастухами вступить в войско фараона и пойти с ним в поход на север, а там очень много богатых городов и селений. Военной добычи будет хоть отбавляй, а воевать вы, как все знают, умеете, да и о своей выгоде подумать не забудете. Вот и решай, Дагон, в чьём лагере нужно быть сейчас умному сидонцу, — подмигнул юноша.

— А ты парень не промах! — гаркнул пастух и хлопнул Риб-адди по плечу. Юноша чуть не упал носом в пыль дороги, так увесиста была рука славного предводителя сельского плебса.

Тут раздался скрежет открываемой калитки. Дагон с Риб-адди и несколькими своими телохранителями в звериных шкурах вошёл уверенной походкой на двор усадьбы Ахирама. В старые времена его бы не пустили и на порог этой богатейшей усадьбы, но сейчас Дагон был в силе. Он предводительствовал одним из самых мощных отрядов в городе. Его свирепые пастухи стояли за него стеной. К тому же обездоленный и голодный люд Сидона всё больше верил, что только Дагон сможет их защитить не только от египтян, но и от жадных богатеев, готовых содрать с высохших от голода тел последние рубахи в обмен на прогнившую рыбу и истлевшее зерно. Поэтому быстро набирающий авторитет предводитель сидонского простонародья смело шагал по посыпанной чистым песочком дорожке, посматривая хитро прищуренными, по-крестьянски сметливыми глазами вокруг. Пришло его время диктовать богатеям условия. Дагон чувствовал, что ухватил судьбу за вихор. Но теперь надо было не продешевить!

Раннее утро следующего после неудачного штурма египетскими войсками сидонских укреплений дня глава олигархического совета десяти Ахирам провёл так же, как проводил всегда многие годы своей трудовой жизни, состоящей в основном в погоне за наживой. Ни длительная осада Сидона, ни неудачная кровавая попытка Рамсеса Второго взять городские укрепления, которая убедила почти всех горожан в том, что они на краю пропасти, ведь сил сопротивляться жестокому врагу уже почти не осталось, — ничто не могло изменить главного инстинкта и закоренелой привычки рыжебородого дельца. Он как обычно сидел у себя в просторном рабочем кабинете, проверяя счета и отчёты своих многочисленных приказчиков. Хозяин обширной и роскошной усадьбы, располагающейся неподалёку от порта и центрального храма, двух главных центров жизни финикийского города, в этот ранний утренний час выслушивал доклады своих многочисленных управляющих, просматривал груды различных документов: торговые сделки, закладные и читал письма от доверенных купцов. Последние даже в такие непростые для всей Финикии времена, когда египтяне и хетты буквально рвали её на куски, стараясь захватить как можно большую часть богатой страны, лежащей на пересечении всех основных торговых путей Ближнего Востока, продолжали торговать и на Кипре, и в Ахейе[65], и в Ассирии, и в Вавилоне, и в царстве хеттов, и даже во враждебном сейчас Египте.

Казалось бы, ну какая может быть торговля в городе, изнывающим который месяц в осаде? Но на самом деле настоящий финикиец мог наживаться, где угодно и когда угодно. Именно сейчас, когда почти все горожане сходили с ума от голода, зерно, финики и сушёная рыба из секретных подземных хранилищ олигарха шли нарасхват. Платили золотом! А кто не мог его достать, отдавал в рабство своих сыновей и дочерей, или за бесценок землю, отчий дом, лишь бы выжить!

Ахирам этим утром вместе со своими приказчиками размышлял: как втихаря обойти египетские войска, окружавшие город плотным кольцом, и провезти в Сидон купленное по дешёвке в других местах полугнилое продовольствие, чтобы втридорога продать его в родном городе соотечественникам. От этого малопочтенного занятия олигарха оторвало известие, что Дагон со своими козопасами ломится в ворота его усадьбы.

Нельзя сказать, что Ахирам обрадовался. Глава Совета десяти, состоявшего из олигархов, которые фактически заправляли почти всеми делами в городе и остро соперничали с царём Керетом в делах военных и религиозных, озадаченно поскрёб свою густую, рыжую, кудрявую, как у барана, шевелюру и задумчиво потеребил аккуратно подстриженную бородку, приятно пахнувшую дорогими благовониями, привезёнными из глубин Африки и Аравии. Затем он поспешно убрал в тайные ящички многочисленные свитки папируса и глиняные таблички, испещрённые корявыми знаками финикийского алфавита, подошёл к окну и взглянул на большой вымощенный серыми каменными плитами двор, на который выходили уже широко распахнутые двери многочисленных амбаров и складов. Ахирам поморщился, приказал срочно всё закрыть и опечатать, а также вооружиться всем своим многочисленным слугам и, ожидая в любую минуту нападения, быть готовыми дать отпор грабителям в козьих шкурах и прочим голодранцам, возомнившими себя хозяевами в Сидоне.

В городе последнее время ходили упорные слухи, что простонародье, обозлённое всеми напастями, свалившимися на их головы: длительной осадой, голодом, большими потерями при последнем штурме, хочет расправиться с богачами-олигархами, держащими весь город в своих руках, перекладывающими все тяготы борьбы с врагом на плечи малоимущих, да к тому же беззастенчиво спекулирующими полугнилым продовольствием. Имя Ахирама числилось первым в предполагаемом списке жертв народного гнева. На улицах Сидона также упорно болтали, что возглавит мятеж свирепый Дагон со своими беспощадными пастухами. Вот поэтому-то Ахирам отнюдь не воспылал чувством радостного гостеприимства, когда узнал, что сам Дагон молотит палицей по воротам его усадьбы, а за спиной вождя простонародья стоят его бравые молодчики в козлиных шкурах с копьями наперевес, окружённые голодным людом.

Но когда косматый предводитель городского плебса ввалился в рабочий кабинет в сопровождении лишь щупленького, скромно одетого юноши, глава Совета десяти осветился радостной улыбкой.

— Приветствую героя обороны нашей Отчизны, — Ахирам раскрыл свои широкие объятия и прижал к груди, завёрнутой в роскошную пурпурную ткань, могучего пастуха, нестерпимо воняющего потом, дымом и плохо обработанными козлиными шкурами, из которых и состоял его скудный наряд. Впрочем, рассмотреть, где заканчиваются густые чёрные с сединой волосы на теле Дагона и начинается козлиная шерсть на шкурах, в которые он был обернут, было очень трудно даже вблизи. Олигарх не подал вида, что его от столь тяжёлого запаха стало немного поташнивать. Он пригласил присесть дорогого гостя и насладиться беседой с хозяином, пока на кухне срочно готовят скромное угощение.

— Какое счастье выпало моему дому, что могучий предводитель народной дружины, так отличившейся вчера в отражении наглых попыток египтян захватить наш славный град, переступил порог моей скромной обители и стал моим самым дорогим гостем, — полные, красные губы сидонского олигарха расплывались в сладостнейшей улыбке, хотя большие глаза, похожие на мокрые, спелые сливы, смотрели настороженно, даже испуганно.

— Знаешь, Ахирам, я не буду вертеть вокруг да около, а скажу тебе прямиком. Я пришёл с посланником этих самых египтян. Он предлагает от имени самого фараона заключить мир на очень выгодных всему Сидону условиях. Надо только дать под зад коленом наглым хеттам и свернуть шею вздорному старикашке Керету, — рубанул пастух по-простому, затем поймал в своей косматой бороде блоху и с хрустом раздавил.

Если бы перед Ахирамом вдруг предстала гигантская кобра, готовая к смертельному броску, он бы не так испугался, как сейчас, услышав эти слова от Дагона, известного всему городу своим патриотизмом и ненавистью к захватчикам.

— Я-я-я, — заблеял, заикаясь, всесильный олигарх, уверенный, что о его связях с египтянами прознали хетты и сам царь сидонский, который и послал Дагона, этого беспощадного народного мстителя, для расправы, — я-я просто ума не приложу, откуда в столь светлой голове появились столь дикие мысли?! — воскликнул хозяин дома. — В то время, как весь наш народ напрягает последние силы, чтобы отбить натиск подлого, ненасытного, египетского зверя, ты предлагаешь такой гнусный план. Предать наш народ, а также наших славных союзников хеттов и самого царя Керета, символизирующего вот уже столько лет независимость нашей Отчизны и успешно предстоящего перед нашими богами, как верховный жрец. О, я просто не верю своим ушам. Скажи, что я ослышался и ничего такого не произносили уста столь славного мужа земли сидонской.

— Да кончай ты болтать ерунду, Ахирам, — пастух хлопнул по плечу олигарха. — Мои ребята сегодня ночью перехватили двух молодчиков, которые прямиком топали к тебе с посланием от самого фараона. И вот он, — Дагон корявым пальцем показал на Риб-адди, — очень хорошо объяснил мне, что хочет царь египетский. Это отличная возможность нам всем выкрутиться из безнадёжного положения. Ты ведь и сам знаешь, что город должен вот-вот пасть. Сил его оборонять у людей уже не осталось. Вчера мы дрались из последних. Но всё-таки дали по зубам египтянам. Вот они и предлагают нам мир на отличных, даже почётных для нас условиях. Но тебе же отлично известно, что Керет так спелся с хеттами, что скорее всех нас погубит, чем даст им от ворот поворот. Поэтому нужно убрать этого вздорного старикашку, я повторяю это ещё раз. И мы уберём его. На это сил у нас хватит, — взмахнул кулаком Дагон. — Я-то не смогу стать новым царём. Да и не хочу. А вот ты сможешь, тем более при нашей поддержке. Никто и не пикнет, если увидит, что и я со своими молодцами и весь простой народ сидонский за твоей спиной стоит. Народное собрание в этом случае единогласно признает тебя царём. Давай, Рибби, твоё письмецо с печатью.

Юноша вынул послание фараона, назвал условный пароль и передал пергамент в дрожащие руки олигарха. Тот не знал, что делать: верить или не верить? Задача выглядела очень сложной. Ошибись сейчас Ахирам и, он это отлично знал, не сносить ему головы. Но в то же время он чувствовал обострённым нюхом прожжённого политического интригана, что судьба преподносит ему великий шанс, который выпадает только раз в жизни. О такой поддержке он и не мечтал, когда просчитывал все многочисленные варианты будущего заговора. Олигарх быстро прочитал послание, встал, дёргая себя судорожно за рыжую курчавую бороду, и забегал по комнате. За свою долгую жизнь торгаша и политика он прекрасно усвоил, что без риска ни крупная торговая сделка, ни серьёзная политическая интрига не обходятся. Надо уметь рисковать. И Ахирам решился.

— Что ты хочешь, Дагон, за свою поддержку? — обратился он к пастуху.

— Землицы под виноградник, хорошее стадо овец, коз, волов, рабов для работы на земле и, конечно, золотишка... — пастух задумался и почесал свой косматый затылок, — целый мешок!

Ахирам мысленно улыбнулся: он готов был отдать половину всего, что имеет, а тут просили какую-то мелочь.

— Хорошо, по рукам! — олигарх пожал мозолистую ладонь пастуха. — Действовать нужно быстро, в самые ближайшие дни. Ты, Дагон, подготовь своих молодцев и вообще сидонский народ к будущим событиям. Не прямо, конечно, но исподволь. Пусти слух, что Керет хочет вместе с хеттским гарнизоном бежать из Сидона, а сам город отдать на разграбление врагу. Тайно свяжись с предводителями других отрядов и сговорись с ними о совместных действиях. Вот тебе золото на то, чтобы они были посговорчивей, а вот этот мешочек тебе для начала. Действуй, Дагон, решительно, но осторожно и поддерживай всё время со мной связь. Тебе долго у меня находиться не следуют, так что мы с тобой пока прощаемся. Пировать будем потом, после победы.

Ахирам на этот раз с искренним чувством обнял пастуха, даже не заметив исходившего от него запаха, который так его шокировал в начале беседы. Дагон уже направился к двери, как в неё вбежала молодая женщина с растрёпанными волосами и в одной алой тунике. Это была новая жена олигарха, родившая ему недавно сына, наследника, долго и с нетерпением ожидаемого. Старая умерла год назад, как поговаривали в народе не без помощи любимого супруга, оставив после себя трёх дочерей.

— Ты что, с ума сошла? Являешься сюда в таком виде, при посторонних-то людях? — нахмурился Ахирам.

— Керет завтра устраивает грандиозное жертвоприношение богам, — выкрикнула жена, не обращая внимания на слова мужа, — мы обязаны отдать на заклание своего сына![66]

Ахирам побледнел и покачнулся. Это был страшный удар.

— Мерзкий старик совсем сошёл с ума! — скрипя зубами, прорычал он. — Цепляется за последнюю возможность, вспомнил про старинные изуверские обычаи. Да, сама судьба говорит, чтобы мы не мешкали. Завтра всё решится! Дагон, будь готов завтра утром начать борьбу. Собери к храму половину своих людей и тех, кто тебя поддерживает. Другую половину сосредоточь вокруг хеттских казарм, блокируй их полностью. Действуй!

Повернувшись к жене, он обнял её и, погладив по голове, проговорил:

— Наш сын будет жив, не бойся. Завтра возьмёшь его и вместе с прислугой пойдёшь в храм, как будто мы смирились со своей участью. Повторяю, я не дам его в обиду. Но пойти в храм с ним ты обязана!

Всхлипывая, молодая женщина удалилась. Ахирам и Риб-адди остались одни.

— Ну, а нам, молодой человек, предстоит сегодня ещё много дел. Я отлучусь из дома, а ты отдохни и будь готов опять к ночной вылазке, слуги тебя накормят и отведут в покои. До вечера. — И олигарх вышел стремительной лёгкой походкой, которая не вязалась ни с его возрастом, ни с коротким и очень широким в плечах мощным грузным телом.

На этот раз Ахирам не воспользовался своими известными всему Сидону роскошными носилками, украшенными орнаментом из слоновой кости, золота и серебра, которые обычно несли на плечах двенадцать рослых рабов, а завернул своё толстое и ещё крепкое тело в поношенную серо-багровую линялую накидку, нацепил на голову круглую шляпу из войлока, скрыв драными полями также известное горожанам лицо, и в сопровождении всего только двух скромно одетых в выбеленные туники слуг направился к центру города, где в укреплённой цитадели обитал хеттский гарнизон. Однако, не дойдя буквально сотни метров до крепости, он свернул в переулок и оказался у калитки в длинной и высокой глинобитной стене. Ахирам, воровато оглянувшись, чтобы убедиться, не наблюдает ли за ним кто-нибудь из слишком любопытных посторонних, постучал медным набалдашником посоха в дубовые доски калитки три раза. Быстро, без скрипа калитка распахнулась. За стеной его явно ждали. Олигарх со своими слугами проскользнул в калитку и стремительно пошёл по дорожке небольшого сада, скрывающимся за высоким небрежно оштукатуренным дувалом. Вокруг цвели нежными розово-белыми цветами персиковые деревья, самозабвенно пели птицы, но Ахирам не замечал всего этого весеннего великолепия. Он торопливо взбежал по крыльцу и решительно распахнул высокую дверь из тёмно-коричневой древесины местного каштана, сплошь украшенную тонкой резьбой. Ахирам двигался в сумраке пустого дома уверенно и быстро, сразу было видно, что он уже не один раз бывал здесь. Его решительные шаги отозвались эхом под высокими сводами центрального зала, находившегося сразу за передней. В доме было тихо и пустынно. Пахло плесенью и сыростью, как всегда бывает в запустелых домах, где уже много месяцев никто не живёт. Ахирам свернул направо и толкнул рукой массивную деревянную дверь с медной ручкой в виде присевшей на ветку птицы. Он оказался в небольшой комнате. Ставни на двух окнах были наглухо закрыты. Только в щели между их деревянными дверцами проникали узкие лучи дневного света. Они прорезали полумрак и делили пространство покоев на три части. В углу у горевшего камина стояла неподвижная фигура, завёрнутая в бесформенное серое покрывало.

— Добрый день, принцесса, — почтительно склонился перед фигурой Ахирам, проворно сняв свой войлочный колпак, и на его рыжей, кудрявой шевелюре весело заиграли багрово-алые отблески огня. У камина стояла дочь младшего брата царя хеттов Муваталли — Арианна. Она прибыла в Сидон как невеста главы хеттского гарнизона Тудхали, павшего вчера на поле боя под стенами города от руки египетского фараона. Об этом одновременно горестном и славном событии хеттские воины по обычаям своей родины уже сложили песню, которую не одну сотню лет после легендарных ратных дел будут распевать отважные горцы центральной Анатолии. Ещё бы, погибнуть в честном бою от руки самого фараона египетского, разве это не завидная судьба для любого хеттского богатыря? Конечно, было бы гораздо лучше — поразить ударом меча или боевого топора владыку Нила, но это уже чудо из разряда не сбывающихся, во всяком случае для смертного, пусть и не простого, а царского рода. Хетты тоже верили в божественную сущность Рамсеса, а после боя, когда он играючи отправил на тот свет лучшего воина, сильнейшего богатыря всего Хеттского царства, уверовали в это ещё больше. Поэтому печаль воинов страны Хатти была светла, их предводитель славно жил и славно погиб в открытом бою с достойным противником. Дай бог такую судьбу каждому воину!

— Приветствую вас, Ахирам, садитесь, — показала принцесса на деревянные кресла, стоящие у камина, рукой, унизанной кольцами из золота и серебра.

На них ярко сверкнули даже в тусклом свете камина многочисленные драгоценные камни. Она сама первая присела, откинув покрывало с головы на плечи.

Ослепительная красота уже который раз поразила искушённого в женских прелестях олигарха. Ему показалось, что лицо в красноватом полумраке покрыто печальной грустью, как прозрачной вуалью.

— Приношу вам, принцесса, свои соболезнования по случаю гибели вашего жениха, славного, великого воина Тудхали, который так и не стал, к великому сожалению, мужем такой бесподобной красавицы, — вкрадчиво начал Ахирам, ещё раз склоняясь перед Арианной. Его кудрявые и очень густые волосы над крутым, выпуклым, как у барана, лбом опять тускло блеснули в багровых отсветах, от горящих с горьковатым ароматом можжевеловых и кедровых смолистых веток.

— О, господи, и вы о том же! — подняла свою чёрную, тонкую бровь красавица. — Сегодня мне целый день досаждают этими глупостями, — она махнула точёной ручкой, сверкнувшей мириадами бликов в бесчисленных гранях крупных драгоценных камней. — Тудхали был изрядным ослом, который просто обожал влезть в любую драку. У него всегда чесались его огромные волосатые лапищи. То же самое можно сказать и о том, что болталось у него между ног. После драки его заботило только одно: как бы на кого-нибудь залезть. Вот уж кто мне надоел, так этот волосатый вонючий буйвол. Мы с ним полгода прожили как муж и жена, конечно, без свадьбы, это было всё равно, что жить рядом с гориллой. Но ту хоть можно выдрессировать, этого же — нив какую! Так что если говорить откровенно, а с вами я всегда честна, я должна поблагодарить Рамсеса, который избавил меня от жуткой судьбы: оказаться запертой на все оставшиеся годы в обезьяннике. Кстати, пришло послание от фараона? — Арианна, с любопытством сверкнув своими огромными очами, вопросительно уставилась на собеседника. Ахирам никак не мог решить, несмотря на всю свою опытность: на самом деле она такая циничная стерва или хорошо прикидывается?

— Да, пришло, — олигарх вынул из-за пояса свиток папируса. — Давайте я вам переведу. Оно написано на финикийском нашим алфавитом.

— Не беспокойтесь. Я прошедший год, что живу здесь, не только совокуплялась с Тудхали и пировала, но и занималась серьёзными делами. В том числе изучала ваш язык и, конечно, алфавит[67]. Давайте сюда, — принцесса выхватила своими проворными, цепкими ручками свиток и быстро его развернула.

Ахирам взял с каминной доски горящий светильник и поднёс его к Арианне, буквально пожирающей своими острыми глазками послание фараона.

— Вы, конечно, принимаете эти великодушные условия? — спросила она, отдавая свиток.

— Да, я принимаю эти условия. Завтра во время грандиозных жертвоприношений, которые хочет устроить Керет, он погибнет от руки богов, а я с поддержкой простого народа и, конечно же, Совета десяти, стану его преемником, — несколько напыщенно, выпятив грудь вперёд и блестя своими большими, сильно навыкате глазами, сказал Ахирам, почувствовав себя уже царём Сидона. — Но меня немного удивляет ваша позиция, принцесса. Ведь вашим воинам придётся покинуть город, хотя я обязательно потребую от египтян гарантии безопасности хеттского гарнизона. Вы с оружием в руках и с честью отправитесь на север. Но я всё же не пойму, а вам-то какая выгода от этого?

— Мой милый Ахирам, любую женщину, будь она принцесса или простая жрица в захолустном городском храме, понять одинаково сложно прямолинейному мужскому уму, так что и не пытайтесь, — кокетливо засмеялась Арианна, сверкая огромными синими очами, таинственно мерцающими в полумраке. — Я вас сейчас поддержу и усмирю своих людей, чтобы они не вздумали вмешиваться в то, что произойдёт в Сидоне в ближайшие сутки, но за это вы должны выполнить одну маленькую мою просьбу, — красавица привстала и что-то зашептала в ухо олигарху.

— Но это же безумие, да к тому же очень опасно! — воскликнул опешивший Ахирам.

— Ну, это уже мне решать, — резко ответила принцесса, вставая. — Так вы согласны?

— О, да, моя повелительница! — с чувством произнёс Ахирам и низко поклонился, мгновенно переходя от бараньей самоуверенности к показному подобострастию.

— Тогда до скорого, — небрежно бросила хеттская принцесса, набросила покрывало на голову и, ступая быстро и бесшумно, покинула комнату.

Ахирам постоял немного, потушил лампу, посмотрел, качая головой, на багрово-серые остывающие угли в камине, задумчиво почесал свою кудрявую рыжую бороду и, тоже тихо ступая, вышел из комнаты. На ходу он пробормотал:

— Свяжешься с бабами, так хлопот не оберёшься!

Ночью Рамсес долго не мог уснуть. Риб-адди ушёл ещё вчера с его посланием к Ахираму и исчез, как камень в воду. Никакой весточки: как реагируют заговорщики на более чем великодушное предложение властителя Египта?

— Может, они смеются надо мной, расценив мои предложения, как проявление слабости? — мелькнула в голове Рамсеса обжигающая его гордость мысль.

Фараон вскочил с широкого ложа, застеленного тонкими льняными простынями, откинув в сторону одеяло из медвежьих шкур. Он широкими шагами стал мерить просторный шатёр из угла в угол. В тусклом свете масляной лампы, стоявшей на круглом столике у кровати, огромное, мощное обнажённое тело казалось ожившим каменным колоссом, копии которого уже наводнили всю долину Нила и подвластные египтянам страны. Поэтому, когда вдруг в шатре появился визирь Рамос, а вместе с ним вступил Ахирам, то сидонский олигарх от волнения не смог вымолвить ни одного слова и даже не упал ниц, что уж совсем было невежливо. Рыжебородый финикиец глазам своим не мог поверить: оказывается, те статуи фараона, которые он видел и считал красивой, но чересчур величественной выдумкой египетских скульпторов, склонных к преувеличениям, особенно когда это касалось их царей, были не просто похожи на прототип. Они даже не могли передать всю красоту и величественную мощь живого властелина.

— О, великий государь, властитель вселенной, — наконец-то опомнился Ахирам, положил рядом с собой ворох пурпурных тканей, которые притащил на своём широком плече и упал к ногам гиганта, — весь Сидон в прахе лежит у твоих ног. Прости, о повелитель, что я так невежливо замешкался, но я поражён. Ты ещё красивее и величественнее тех твоих статуй, которые я видел.

Хотя Рамсес был не женщина, но искреннее восхищение даже со стороны какого-то бородатого и кудрявого, как барана, азиата польстило его растущему год от года самолюбию.

— Ты, как я понимаю, тот Ахирам, кому я вчера направил своё послание! — воскликнул несколько ошарашенный внезапным вторжением фараон. — Ну и как, принимаешь ты мои предложения?

— Полностью, ваше величество.

— Ну, что ж, отлично, — кивнул Рамсес, — можешь встать. Будь моим гостем. В конце концов, дадут мне одеться или я должен принимать гостей и вести переговоры в чём мать родила! — нетерпеливо крикнул он слугам.

Рамос выскользнул из шатра, чтобы позвать замешкавшуюся прислугу. Внезапно из вороха пурпурных тканей, которые принёс финикийский олигарх, раздалось звонкое чихание.

— Кого ты там прячешь, сидонянин? — сдвинув брови, Рамсес схватился за позолоченную рукоятку кинжала, висевшего на шнурке у него на шее. Даже на ложе фараон не расставался с оружием.

— О, не беспокойтесь, повелитель! — произнёс, низко кланяясь и льстиво улыбаясь, Ахирам. — Это приятный сюрприз и ничего больше, не извольте беспокоиться!

Финикиец схватил моток тканей и, придерживая его за один конец, кинул к ногам фараона. Пурпурно-фиолетовые полотна материи с лёгким шелестом размотались, и к ногам Рамсеса упала завёрнутая в них женщина в полупрозрачной алой тунике. Тусклый свет горящих неподалёку масляных ламп, казалось, стал ярче, играя и отражаясь бликами на золотых украшениях усыпанных драгоценными камнями, обвивающих шею, руки и ноги нежданной гостьи. Но ещё больше ослепляла красота незнакомки. Рамсес невольно отступил два шага назад и замер, пожирая её глазами. В ответ красавица с удивлённым восхищением уставилась на владыку Египта и громко произнесла по-финикийски:

— Этот красавчик и мужской статью явно не обижен!

Тут глаза молодых людей встретились.

— Было такое ощущение, что между ними пронеслась молния, — так объяснял этот момент Ахирам в своих воспоминаниях, которым любил предаваться много лет спустя в тесном кругу с близкими родственниками и с бокалом вина в руках. Сейчас же он, глуповато улыбаясь, громко представил гостью:

— Хеттская принцесса, дочь брата царя хеттов Хаттусили[68], несравненная Арианна, она изъявила горячее желание поговорить с вами, ваше величество. Так как ваши державы уже давно в состоянии войны, то пришлось прибегнуть к такому неожиданному приёму, маленькой хитрости, так сказать, чтобы незаметно провести её к вам. Простите, мой великий повелитель, мою дерзость.

С трудом оторвав взгляд от красавицы, Рамсес посмотрел на тускло мерцающую в полумраке рыжую шевелюру Ахирама, на его лукавую физиономию, плохо разбирая, что тот бормочет, хотя и понимал по-финикийски, и наконец осознал, что стоит перед хеттской принцессой абсолютно голый. Он сделал шаг назад и прикрывая одной рукой низ живота, как испуганная купальщица, застигнутая нескромными взглядами, взревел громовым голосом:

— Да когда же мне дадут одеться?!

Вбежавшие слуги с помятыми, заспанными физиономиями нацепили на своего покрасневшего до корней волос господина набедренную повязку и завернули его огромное тело в льняную белую накидку с золотой вышивкой по краю. Накидка эффектными складками ниспадала со стройной фигуры Рамсеса. На его голову водрузили короткий чёрный парик и голубой шлем. Фараон почувствовал себя респектабельным, готовым с честью нести свою великую миссию, принимая пусть и тайных, но высоких гостей иностранной державы. Он с интересом и с некоторым сожалением наблюдал, как Арианна тоже привела себя в пристойный вид, замотав своё удивительно гармонично сложенное и, как это уже признал Рамсес, очень соблазнительное тело длинным пурпурным куском материи из принесённого олигархом вороха, живописно устилавшего пол шатра.

Переговоры начались со льстивого многословия Ахирама. Но Рамсес мало обращал внимания на говорящего и жестикулирующего сидонского олигарха. Фараон не отрываясь смотрел на хеттскую принцессу, и нельзя было сказать, что ей это не нравилось. Наконец Ахирам понял, что он лишний, и подобострастно кланяясь, удалился. Молодые люди остались одни. Какое-то время они просто смотрели в глаза друг друга, а потом сплелись в страстных объятиях. Вскоре слуги в соседних палатках и часовые гвардии услышали страстные стоны и восклицания. Египтян это нисколько не удивило. Их повелитель славился склонностью к любовным приключениям. Единственный, кто не мог скрыть своей досады, так это Ахирам. Он переваливался на своих коротких толстых ногах, проворно семеня по ковру в шатре визиря Рамоса и вознося руки к небу, причитал каждый раз, когда звуки страсти долетали до его больших ушей, украшенных массивными золотыми серьгами с крупными изумрудами.

— И это называется деловой беседой? Ну зачем я согласился притащить эту стерву к фараону! Она же его просто околдовала! Его величество тратит своё драгоценное время на разные глупости в то время, когда решается судьба вашей военной кампании и моего города!

— Дипломатия дело тонкое, — усмехался Рамос, поглаживая сухой ладошкой свой яйцеобразный череп. — Частенько в ней слова отходят на второй план. Не беспокойся, уважаемый, наш фараон, сколько бы он ни был увлечён какой-нибудь красоткой, о деле никогда не забывает.

— Это было раньше, до того как он встретил эту хеттскую колдунью. Я же видел, какими глазами он на неё уставился. Да и она облизывалась, глядя на него, как кошка, подобравшаяся к миске со сливками. О боги, уже светает! Мне пора возвращаться, да и Арианне тоже, нас ждёт тяжёлый, но судьбоносный день! — замахал руками Ахирам, повернувшись к Рамосу. — Ну сделай же что-нибудь, визирь. Ведь скоро в центральном храме Сидона начнётся жертвоприношения. Хотят зарезать моего единственного сына. А я здесь вынужден слушать эти стоны!

— Они уже прекратились, любезный, разве ты не слышишь, — спокойно проговорил Рамос. — Сейчас они поговорят и ты сможешь с принцессой отправиться назад. До рассвета ещё целый час, успеешь, Ахирам. Не бегай ты передо мной, как заведённый, от этого у меня кружится голова, лучше присядь и попробуй вот этот напиток, он бодрит и придаёт силы, — визирь пригласил финикийского олигарха присесть за маленький столик, уставленный вазами с фруктами и посудой.

Тем временем Рамсес и вправду смог оторваться от красавицы, небрежно раскинувшейся на широком ложе. Он, переводя дух, с восторгом рассматривал обнажённое тело хеттской принцессы. То, что оно было прекрасно, его не удивляло. В гареме фараона было много красивейших женщин из всех стран известного египтянам мира. Рамсеса поражало то, с какой страстью и одновременно нежностью его влекло к этой чужеземке.

— Может, ты меня околдовала? — сказал он и притронулся к амулету с бирюзовым глазом Амона.

— Не бойся, Сеси, я не чародейка, — проговорила Арианна звучным, низким, чуть с хрипотцой голосом, который так волновал фараона, и грациозно потянулась всем своим гибким и сильным телом пантеры, не задумываясь о производимом впечатлении. — Можешь отпустить свой амулет. Я так же, как и ты, просто потеряла голову. Со мной это впервые. Я и не думала, что мужчина может быть так прекрасен и так желанен. Но сейчас у нас осталось мало времени, — она взглянула в небольшое оконце над входом в шатёр. Оно уже было не тёмно-фиолетовое, а грязно-серое, постепенно светлеющее.

— Я хочу помочь тебе взять этот город. Я уведу отсюда своих воинов без боя. Но я сделаю больше. Я задержу этого дурака Урхи-Тешуба, сына царя хеттов, которого папаша отправил на усиление своего финикийского корпуса, за горами в Сирии, где он собирает ополчение, пока ты расправишься с нашим войском у стен Библа. По отдельности ты их без труда разобьёшь, воевать ты умеешь. Я видела со стены, как ты прирезал как барана моего женишка.

— Зачем тебе это надо? — спросил Рамсес. Как только разговор коснулся политики, он стал холодным и подозрительным.

— Скажу тебе прямо, — Арианна села на ложе и взглянула в глаза фараону. — Я всё сделаю, чтобы этот грубый вояка, больше смахивающий на животное, чем на человека, царь Муваталли сдох самой гнусной, мучительной смертью. Он изнасиловал меня, когда я была ещё совсем молоденькой, несмышлёной девочкой, он издевался надо мной. Эта жирная свинья умрёт!

— А твой отец, Хаттусили, станет царём? Я правильно понимаю твои замыслы? — жёстко спросил Рамсес и, сдвинув брови, посмотрел на принцессу пронзительным, властным взглядом. Но реакция оказалась совсем другая, чем он ожидал.

— О, милый, — погладила ладонью по его широкой груди Арианна, — как ты царственно прекрасен. Ты силён, можешь быть беспощадным, я это вижу, но в то же время ты изысканно утончён. В тебе нет и намёка на грубое начало, которого хоть отбавляй у моих царственных родственничков, да и у других царей из Ассирии или Вавилона, больше похожих на бородатых кабанов, чем на людей. Даже умереть от твоей руки было бы для меня наслаждением, — принцесса принялась страстно целовать грудь и плечи своего нового кумира.

— Но ты мне не ответила, — фараон, взяв рукой за подбородок Арианны, поднял её лицо, вновь распаляемое страстью, и приблизил к своему.

— Да, Сеси, я буду дочерью царя и тогда стану как равная твоей женой, главной женой. Наши царства будут жить в мире и даже вместе воевать с наглыми соседями, например в той же Ассирии или Вавилонии, где местные царьки уже поднимают головы и зарятся на соседние земли. Да и народы моря на западе что-то очень обнаглели за последнее время.

— Ты меня просто поразила своей широкой политической программой, — заулыбался Рамсес.

— Я тебя ещё больше поражу своей страстью, — лаская фараона, принцесса взобралась на его огромное, горячее тело. — Ты позабудешь всех своих жён и весь свой гарем, а будешь считать каждый день, дожидаясь того момента, когда моя широкая политическая программа будет выполнена и я вновь взойду к тебе на ложе уже законной, главной женой.

— Ты самый успешный дипломат из всех, кого я знал или о котором слышал, твои доводы просто неотразимы, — рассмеялся фараон. — Скрепим же наши предварительные договорённости печатью любви... — продолжил он. Вскоре его дыхание участилось и он забыл о политике.

В шатре у визиря вновь услышали страстные вскрикивания.

— О, лучше бы я сам, собственными руками зарезал собственного сыночка, а заодно и эту хеттскую распутницу! — уже кричал Ахирам, заламывая руки. — Отпусти меня, визирь, отпусти немедленно, я ещё успею до рассвета и спасу своего ребёнка, — олигарх зарыдал.

— Ну, что ты как баба ревёшь, право неприлично даже, уважаемый, — ворчал Рамос, вставая. — Это уже последний этап переговоров. Сейчас всё закончится и ты сможешь вновь тащить свою шуструю принцессу обратно в город, — визирь не спеша вышел из шатра.

— Да что это такое, — злобно взвыл олигарх, оставшись один, — тоже мне, нашли осла, таскать на горбу эту распутницу. Развели тут походный публичный дом! — Ахирам вдруг остановился как вкопанный и пробормотал: — А ведь я и есть глупый осёл, ведь они же не только любовью занимались, но и о чём-то договаривались. О чём? Ну зачем я согласился припереть на собственной шее эту хитрую бестию?! — затряс он своей круглой кудрявой головой.

Однако вскоре олигарх, не привыкший оставаться в дураках, потащил, покряхтывая на своём плече роскошный ковёр, подаренный ему фараоном, а завёрнутая в него принцесса томно хихикала и устало зевала. Ахирам чуть не швырнул ковёр на камни, когда наконец-то приплёлся к стене города, где его уже ждала верёвочная лестница.

— Ну как, всё в порядке? — спросил поджидающий Риб-адди.

— В порядке, в порядке, — проворчал олигарх, разматывая ковёр.

Оттуда к удивлению юноши выпорхнула красивая женщина в алой тунике.

— А это ещё что за младенец? — спросила она Ахирама, указывая на юношу.

— Это человек фараона, — проговорил тихо сидонянин. — Поосторожней с ним, малый хоть молод, но очень шустр.

Подсаживаемая на лестницу принцесса опёрлась ручкой на плечо Риб-адди и прошептала:

— Передай своему повелителю, что Арианна любит его, и держи вот это. Ты сможешь в любое время пройти ко мне, только покажи этот перстень моим людям. Пока, красавчик, у моего фараончика и слуги-то под стать ему, просто лапочки! — принцесса хихикнула, чмокнула в щёку изумлённого молодого человека и проворно полезла вверх по лестнице, быстро перебирая своими цепкими ручками.

Юноша, мгновенно скрыв своё удивление, спрятал незаметно от олигарха перстень и стал придерживать плетёную лестницу, чтобы она не раскачивалась. Ещё долго после того, как Риб-адди вновь вернулся в дом Ахирама, его прикрытое грубой тканью выбеленной туники плечо источало тонкий запах духов, а щека горела от воспоминания о мимолётном поцелуе красавицы.

День, так много решивший в судьбе города и его жителей, начался с весеннего бурного ливня. Даже не капли, а струи, волны дождя накатывали на плоские крыши домов, заливали маленькие дворики, в которых росли цветущие алыча, шелковица и персики, зеленеющие платаны и высокие кипарисы. Сидоняне и радовались дождю и досадовали, что не могут выйти на соседние с городом поля, чтобы начать сев.

— Ещё пройдёт неделя, и мы упустим самое погожее время. Что-то нас ждёт тогда осенью? — печалились многочисленные крестьяне, согнанные осадой в город.

Эти настроения чёрного люда значительно повлияли на последующие события. Как только дождь прекратился, народ по размокшим грязным улицам побрёл к главному храму города, который располагался около порта. Горожане постепенно заполнили широкий просторный двор храма, ограниченный с четырёх сторон высокими колоннами. В центре возвышался каменный высокий алтарь, на который вели массивные ступеньки. По ним поднимались жрецы для принесения жертв богам и провозглашения молитв. Вот и сейчас жрецы толпились у алтаря, ожидая своего главу — царя Керета. Рядом с ними стояли мужчины и женщины с младенцами на руках. Царило мрачное молчание, иногда раздавались сдавленные рыдания. Матери приговорённых к смерти детей не могли сдержать своих чувств, хотя по древним обычаям и предписаниям финикийской религии полагалось с радостью наблюдать за жертвоприношениями, чтобы не обидеть кровожадных богов. Жрецы, услышав жалобные стенания, поворачивали свои бородатые головы к тем, кто не мог себя сдержать, и грозили от имени богов страшными карами всей семье.

В первом ряду безутешных родителей стояла и молодая жена Ахирама в пурпурном одеянии и дорогом вышитом золотом платке, закрывающим голову, из-под которого беспорядочно выглядывали пряди чёрных волос, не собранные в обычную для замужних женщин причёску. Женщина прижимала к груди упитанного младенца с толстыми розовыми щеками и живыми карими глазками. Рядом с ней стоял Ахирам, разодетый, как и положено, в лучшие свои наряды. Складки его покрывала, обёрнутого многажды вокруг полного короткого туловища переливались всеми цветами радуги на весеннем солнце, такое количество было вплетено в толстую ткань золотых и серебряных нитей и нашито драгоценных камней. Весил этот наряд побольше, чем иные доспехи. Но лицо Ахирама представляло полную противоположность сияющим одеждам. Оно было смертельно бледно, под глазами — синяки с набухшими мешками. Даже покойники, которых погребали в городе в саркофагах, выглядели значительно здоровее. Это с удовлетворением отметил проходивший мимо царь Керет, главный противник Ахирама по внутриполитическим столкновениям, которые будоражили Сидон вот уже не одно десятилетие, а сейчас достигли своего апогея. На голове царя ярко сиял венец из золота, усыпанный драгоценными камнями, символ верховной власти Сидона.

— Ну, что ж, приступим, — деловито потирая длинные сухие ладони, проговорил главный жрец, стремительно по-молодому взбежав по лестнице к алтарю.

Он поднял длинные руки к небу и скороговоркой прочитал молитву. Широкое одеяние, сшитое из тёмно-фиолетового пурпура, величественно колыхалось на ветру. Длинные кривые ногти на костистых пальцах, покрытые алым лаком, сверкали на весеннем солнце, как крупные капли свежей крови.

— Так, кто у нас первый? — спросил, криво ухмыляясь, Керет, поворачиваясь назад, где у подножия лестницы стояли бледные, как смерть, родители с весёлыми, розовыми младенцами на руках.

Жрецы подошли к жене Ахирама, но та с диким криком вцепилась в ребёнка, не отдавая.

— Я сам его принесу в руки царя, — проговорил мрачно олигарх и обнял свою обезумевшую жену. — Отдай мне ребёнка, иначе он погибнет! — не прошептал, а прокричал ей в ухо Ахирам, но вокруг стоял такой шум и вой, что никто, даже его жена, ничего не услышали. Тогда олигарх ударил с силой в грудь жену, её руки ослабли и Ахирам выхватил ребёнка. Он прижал его к груди и медленно поднялся к алтарю. Там уже ждал, глумливо посмеиваясь, главный жрец. Ахирам обвёл глазами храмовую площадь, сплошь запруженную народом. Он заметил, что алтарь плотным кольцом окружили козопасы Дагона, который тоже стоял внизу, внимательно наблюдая за всей церемонией. Ахирам мрачно взглянул на Керета и положил перед ним своего сына, руки его дрожали. Царь взял ребёнка под мышки, высоко поднял и произнёс сакральную формулу:

— Да примут боги, Баал и Анат, эту жертву, самое дорогое, что есть у нашего первого горожанина Ахирама, — затем положил его обратно на алтарь.

Главный жрец не заметил, что в тот момент, когда он показывал ребёнка толпе, олигарх подменил нож, лежащий на каменной поверхности жертвенника. Керет положил левую руку на голый живот ребёнка, весело улыбающегося солнечным зайчикам, прыгающим по украшениям, висящим на шее жреца, а правой взял ритуальный небольшой, широкий нож с усыпанной драгоценными камнями рукояткой и, крепко сжав её, взмахнул рукой. Толпа замерла. Яркий луч блеснул на лезвии... и все увидели, как высокая фигура, одетая в тёмно-фиолетовый пурпур, задрожав, рухнула на камень алтаря. Ахирам склонился над лежащим у его ног царём и хищно заглянул ему в глаза. Последняя искра жизни вспыхнула в них и погасла. Олигарх быстро поднял жертвенный нож, держа его не за рукоятку, в которую были вделан острый шип с мгновенно действующим ядом, а за лезвие, выпрямился, посмотрел на замершую толпу и прокричал громовым голосом:

— Свершилось чудо! Боги отвергли жертву. Они не хотят человеческой крови, её уже пролито слишком много за последнее время. Баал и Анат покарали Керета за плохое служение. Он мёртв! Принесём же в жертву то, что им будет угодно: я приготовил для этого ягнят, овец, коз, буйволов. Боги напьются сегодня их кровью, а вы все наедитесь вдосталь жертвенным мясом. Так хотят Баал и Анат!

В этот момент Дагон и его козопасы закричали, что есть силы:

— Да здравствует наш новый царь и верховный жрец Ахирам! Боги выбрали его! Будем покорны промыслу божьему!

Некоторые сторонники убитого Керета попытались возразить и пробиться к алтарю, но, попробовав кулаков и дубин пастухов Дагона, быстро притихли. А Ахирам уже примерял царскую корону из сплетённых позолоченных оливковых ветвей, усыпанных драгоценными камнями. На его кудрявую, рыжую, ярко вспыхивающую от весенних лучей солнца голову её возложил Дагон, он бесцеремонно содрал символ царской власти с головы покойного Керета и первым поздравил Ахирама. Народ ликовал. Множество голодных лиц жадно смотрели, как закалывают быков, овец и коз прямо у алтаря. Здесь же разводили костры, над которыми уже крутились огромные вертела с насаженными на них целыми тушами жертвенных животных. Это был беспроигрышный ход: сидоняне уже забыли о Керете и с нетерпением ждали жареного мяса.

Тем временем Ахирам провозгласил, что он хочет заключить мир с египтянами, которые не собираются грабить город, если сидоняне поддержат их против хеттов. Жители города были согласны. Это было как вдруг свершившееся чудо. Оказывается, уже завтра можно было выходить работать на свои поля у стен города, а сегодня каждого ждал кусок жирного жареного мяса, большая лепёшка и кружка доброго вина. Чего ещё надо для счастливой жизни! Горожане толпились вокруг жарящихся быков и баранов, повозок с лепёшками и амфорами с вином, приготовленными Ахирамом. А сам он уже в сопровождении вооружённых слуг, а также козопасов во главе с косматым Дагоном, бодро шагал к царской резиденции в цитадели, чтобы, заняв её, уже до конца своей долгой жизни править славным городом Сидоном. Правда, ещё оставалось выпроводить из города хеттский гарнизон, но с помощью принцессы Арианны это можно было сделать без лишних хлопот и кровопролития. В момент полного торжества первого городского олигарха его жена сидела на ступеньках алтаря в окружении служанок и любопытных горожанок и кормила грудью своего сына, после такой продолжительной прогулки на свежем воздухе у него был отменный аппетит. На лицах матери и всех окружающих женщин, любующихся мирным зрелищем, сияли радостные улыбки.

Уже во второй половине дня, когда огненный шар стал спускаться к густым, тёмно-фиолетовым водам моря, из главных ворот Сидона начали выходить хеттские воины. Построенные в длинную колонну, они не спеша уверенно шагали крепкими волосатыми ногами, одетыми по обычаям горцев в короткие сапожки с загнутыми носками, по пыльной, рыжей, каменистой дороге. С двух сторон росли бесконечные оливковые рощи, спасённые от истребления египетской армии договором между Сидоном и фараоном. За шествием своих противников наблюдал и Рамсес Второй, стоящий в позолоченных доспехах на колеснице, в которую были запряжены великолепные гнедые кони. Конюхи с трудом сдерживали их, колесничий тянул изо всех сил вожжи. Внезапно фараон увидел нарядную повозку. В ней сидела на разноцветных подушках хеттская принцесса Арианна в окружении своих служанок и гордо посматривала по сторонам. Многочисленные серебряные пластины на её высоком, остроконечном головном уборе мелодично позвякивали.

Как только Рамсес увидел принцессу, он приказал своему колесничему пустить коней. Колесница мгновенно вылетела на дорогу и оказалась рядом с повозкой. Фараон улыбнулся Арианне и бросил ей большой букет, составленный из цветущих веток персиков, вишен, яблонь. Он был перевит нитью с крупным жемчугом, внутри букета принцесса нашла золотой медальон, на котором было выгравировано: «Люблю и жду!» Хеттские воины сначала метнулись навстречу колеснице, но когда из неё полетела в принцессу не стрела, а букет, громко рассмеялись и стали стучать копьями и мечами по щитам, явно одобряя поступок галантного египтянина, зарекомендовавшего себя и отважным воином. Арианна надела на шею цепочку с медальоном и, когда Рамсес развернулся и снова проехал мимо любимой, поцеловав медальон, так взглянула на красавца в золотых доспехах, что тот чуть не свалился с колесницы.

— Воистину женские глазки порой бывают острее стрел, — улыбаясь и снисходительно покачивая головой, проворчал визирь Рамос, наблюдавший эту сцену.

Вскоре колонна хеттских войск скрылась за холмами. Рамсес, тяжело вздохнув, повернул к городу и подъехал к главным воротам, где его уже ждал новый царь Сидона Ахирам. Он быстро и покорно опустился перед колесницей фараона на колени, подполз поближе и громко произнёс обязательную при сдаче города фразу:

— О, владыка вселенной, я молю о даровании мне и моим подданным сладостного дыхания жизни!

Сладостное дыхание было милостиво даровано, и жемчужина Востока, Сидон, стал подвластным Рамсесу Второму. Теперь он мог идти на север навстречу приближающимся войскам хеттов, не заботясь о том, что творится у него за спиной. Воины его армии ворчали, что им не пришлось пограбить столь богатый город. Но они надеялись, что уж на севере Финикии и в Сирии им выпадет желанная и богатая добыча. Вскоре и египетское войско, построившись походными колоннами, направилось по пыльным, каменистым, финикийским дорогам на север навстречу изменчивому военному счастью. Египетские ратники верили в своего полководца и живого бога, великого и прекрасного Рамсеса, который неизменно мчался на своей колеснице в авангарде войск.

В то время как Рамсес Второй двигался со своим жаждущим побед и военной добычи войском на север Финикии, принцесса Арианна с внушительным отрядом хеттских воинов, выведенных из Сидона, и мёртвым телом своего жениха Тудхали, замурованным в свинцовый гроб и помещённым на арбу в хвост обоза, перевалив горы, тянущиеся вдоль морского побережья не спеша ехала по долине реки Оронт к небольшому провинциальному сирийскому городку Кадеш[69]. Там она намеревалась встретить сына царя хеттов, наследника престола, царевича Урхи-Тешуба. Он должен был идти со спешно набранным войском, состоящим не только из хеттов, но и из дружин, подвластных его отцу, царю Муваталли, сирийских княжеств на соединение с хеттскими войсками в северной Финикии.

Стоял тёплый, по-весеннему мягкий день. Богато украшенная повозка с принцессой медленно катила по рыжеватой упругой дороге. Прошедший недавно дождик прибил дорожную пыль, освежил горячий воздух. Остро пахло цветущим степным разнотравьем. Принцесса Арианна лежала на шёлковых пуховых подушках и задумчиво посматривала на букет, который бросил ей с колесницы фараон. Белые лепестки цветущих персиков давно уже облетели. Безжизненные сухие прутья обвивала нить с крупными белоснежными жемчужинами, напоминающими о цветущем весеннем великолепии. Принцесса продолжала любоваться букетом. Перед её глазами вновь вставал облик влюблённого красавца-гиганта, несущегося на своей роскошной колеснице. «Жду и люблю!» — в тысячный раз читала Арианна два слова на висевшем на её груди золотом медальоне, написанные на хеттском языке, и радостно улыбалась. Она и не подозревала, что может быть такой сентиментальной. Мечтания о счастливой семейной жизни с таким великолепным мужем вновь охватили её. Ведь стоило сказать всего одно слово: «остаюсь» и её фантазии стали бы явью. Но Арианна качала головой, отрезвляя себя.

— А как же моя клятва, которую я дала солнечной богине Хебат[70], — шептала принцесса. — Я уничтожу Муваталли и его выродка, Урхи-Тешуба. Мой отец станет царём страны Хатти. Только после этого я, не как простая наложница, которых у него в гареме несколько сотен, а как главная жена, равная ему по происхождению, взойду не только на ложе, но и на трон великой египетской империи. А мой сын от Рамсеса будет новым великим царём и объединит под своей властью обе наши страны, став хозяином всей вселенной!

Пока Арианна предавалась столь честолюбивым мечтам, издалека послышался топот копыт. Принцесса небрежно повернула красивую головку, гордо сидящую на лебединой шее. Высокая, остроконечная шляпка, украшенная серебряными пластинами в виде сказочных зверей и драгоценными камнями, засверкала на солнце, как царская корона. Сначала Арианна смогла только разобрать, что к дороге неслась на полном скаку колесница.

— Это ещё кто? — принцесса приподнялась с подушек и пристально взглянула в открытое поле, заслонившись от слепившего глаза весеннего солнца.

— Там, кажется, за кем-то гонятся, — сказала сидящая рядом служанка с большой круглой головой, покрытой тёмно-бордовой косынкой, с густыми чёрными бровями, полными красными щеками и чёрным пушком над верхней губой, похожим под слоем дорожной пыли на довольно внушительные усы. — Да они лань гонят, — добавила она, всмотревшись.

Принцесса тоже увидела, как прямо к ним скачет, прихрамывая, маленькая, грациозная лань. Хотя Арианна сама была заядлой охотницей, но сейчас ей почему-то стало жалко бедное животное.

— Тоже мне, великие охотники. Гонятся за маленькой ланью на колеснице! — проворчала она.

Несчастное, раненое, почти загнанное животное вдруг метнулось к людям и буквально упало рядом с повозкой, на которой ехали женщины. Лань тяжело дышала, её худые бока вздымались, а из огромных красивых глаз катились крупные слёзы.

— Она, бедняжка, плачет! — воскликнула принцесса. Ей вдруг вспомнилась сцена из её юности, когда над ней надругался царь Муваталли. Она вот также пыталась спастись, но никто ей не помог.

Арианна бросилась к лани и опустилась перед ней на колени. Измученное животное прижалось к ней всем своим худым лёгким телом, дрожавшим мелкой дрожью.

— Никто тебя не тронет, моя дорогая, — проговорила принцесса, гладя золотистую, мягкую шерсть.

В этом момент рядом остановилась колесница и с неё спрыгнул коренастый малый в железном шлеме хеттского воина и чёрном плаще с ярко-алым подбоем.

— Это моя добыча, — проговорил он по-хеттски и наклонился к лани.

В его руках блеснуло лезвие кинжала.

— А ну прочь! — вскрикнула принцесса, и в её руке блеснул невесть откуда появившийся маленький дамский кинжал.

Мужчина успел перехватить руку отважной воительницы с зажатым в ней кинжалом и внимательно взглянул ей в лицо.

— Ба, да это же моя сестрёнка Арианна собственной персоной! — воскликнул охотник. — Хорошо же ты меня встречаешь после долгой разлуки.

Принцесса глянула в круглое, налившееся кровью лицо с широким бритым подбородком и кривым, крючковатым носом и узнала наследника хеттского престола, принца Урхи-Тешуба, своего двоюродного брата.

— Тебе повезло, Урхи, что я почти год не охотилась, да и не воевала ни с кем, — с сожалением проговорила Арианна, — а то бы лежал ты сейчас с вспоротым животом!

Принцессу мгновенно окружили верные воины, выходцы из Кицуватны, области на юге страны хеттов, откуда была родом её мать Пудухепа[71]. Эти свирепые горцы подчинялись только своим вождям, из рода которых была и своенравная, кровожадная красавица. Если бы Арианна приказала им изрубить на куски наследника хеттского престола, они сделали бы это, не задумываясь и не промедлив ни секунды. Однако принцесса только посмотрела тяжёлым взглядом на своего двоюродного братца и добавила, усмехаясь:

— Пока что тебе везёт, Урхи. Ты и вправду, как поговаривают, в рубашке родился, но не испытывай судьбу, не лезь на рожон!

— А ты всё такая же, Арианна. Как воинственная богиня Хепат: красива и одновременно опасна, как кобра, — рассмеялся Урхи-Тешуб, отряхиваясь от жёлто-серой с кирпичным оттенком пыли. — Я дарю тебе эту лань. Можешь сделать из неё мясо с бобами, которое ты так любила в детстве. Помнишь то время, когда мы лазали босоногими по горам у Хаттусы и купались голышом в речке? Ты ведь и тогда не уступала ни в чём нам, мальчишкам, и даже была посмелее многих. А как ты прыгала с утёса в речку, а по дну вода ворочала огромные камни, или проворно лазала по высоченным чинарам за яйцами из птичьих гнёзд или за сухими ветками для костра?

— Помню, помню, — улыбнулась принцесса.

Её суровое лицо смягчилось, когда царевич заговорил о детстве, которое они провели в Хаттусе, столице царства Хатти. Босоногой гурьбой носились по окрестностям, не делая различия между царевичем или сыном простого воина, принцессой или дочкой пастуха. Нравы хеттов часто были патриархально простыми, хотя они и подчинили своей власти почти половину цивилизованного мира того времени.

— Только ты ошибаешься, если думаешь, что я так защищала своё мясо с бобами. Эй, Нинатта, — обратилась принцесса к розовощёкой служанке с усиками, — позаботься об этой бедняжке, — показала она на лань. — Прежде всего обработай ей рану и перевяжи, да так тщательно, будто лечишь меня или своего жениха. А потом отдай в обоз, пусть лежит в закрытой кибитке, так она бояться меньше будет. Хорошо кормить её и не пугать. Если с ней что-нибудь случится, то я головы виновным поснимаю в один миг, ты меня знаешь, — добавила наставительно хозяйка.

— Да это же Нинатта, дочка пастуха Цинхура! — воскликнул обрадованно Урхи-Тешуб. — Помню, она тоже бегала с нами, отлично запекала яйца перепёлок в золе и особенно здорово варила уху из рыбы, что мы ловили бреднями в речке. По сей день помню бесподобный аромат, когда мы хлебали эту уху прямо из большого закопчённого горшка. Эх, было время, как вспомню, так грустно становится. Кажется, никогда не был я так беззаботно счастлив!

— Что, доля наследника престола несладкой оказалась? — спросила, загадочно улыбаясь, Арианна.

— Да, вроде того, — махнул рукой погрустневший царевич, опустив свой длинный, крючковатый нос. — Ты же знаешь, сестрёнка, что я люблю поохотиться, повоевать, в первом ряду всегда в колеснице, за спинами никогда не прячусь. Но эти вечные интриги при дворе, да разные свитки и таблички с хозяйственной и дипломатической перепиской ненавижу. Если я вынужден просидеть хотя бы два дня подряд в четырёх стенах, то просто с ума схожу от скуки. Хорошо хоть сейчас отец дал мне стоящее поручение: пустить кровь этим паршивым египтянам.

— То-то, я смотрю, ты так торопишься в Финикию, — рассмеялась принцесса, — носишься по степи за всякой мелюзгой.

— Да это я так, просто не удержался, — проворчал царевич, оправдываясь.

Вместе со своей госпожой засмеялась и её служанка, да так громко и раскатисто, что и все окружающие воины заулыбались.

— О, Нинатта, ты всё такая же смешливая, как и была девчонкой? — царевич, подскочив к ней, стал щекотать круглые, полные бока.

— Отстань, Урхи, отстань, я тебе говорю, — отбивалась усатая служанка, с покрасневшей от смеха физиономией. — Каким обжорой и проказником был, таким и остался, — отмахивалась она.

— Обещай, что приготовишь сегодня свою чудесную уху и обязательно на костре, — сказал царевич, улыбаясь и не отпуская девицу.

— Да, ладно, сварю, только рыбу давай, — пробасила Нинатта и оттолкнула царевича так сильно, что тот споткнулся о какой-то камень и растянулся на дороге.

— Ох и бабы же у нас, — проговорил он, лёжа на спине и широко раскинув длинные мощные руки. — Чуть что, валят мужиков с ног и всё тут. Скоро они за нас воевать будут.

Помог подняться подскочивший возничий колесницы.

— Передашь мой приказ: наловить рыбы для ухи и принести её вон той с красными щеками, что сейчас с ланью возится, — приказал ему царевич. — Да, прости, сестрёнка, забыл я принести соболезнования по поводу гибели твоего жениха, Тудхали. И как его угораздило схватиться с самим Рамсесом? Ведь этот фараон — настоящий колдун. Его же нельзя убить мечом, как простого смертного, нужны специальные средства: заколдованные стрелы с особо сильным ядом. Я уже подготовил такие, — подмигнул он собеседнице, — скоро отомщу за тебя этому египетскому извергу.

— Да никакой он не колдун, обычный человек, — сказала принцесса, покраснев. — Я видела его бой с Тудхали со стены, — уточнила она. — Дрались честно, никто ему не помогал. Убить фараона таким подлым способом: ядовитой стрелой, было бы большим позором для нашего оружия. Ну, впрочем, тебе самому решать, как воевать с Рамсесом. Если уж так боишься его, то стреляй ему в спину ядовитой стрелой. Но тогда не жди, что про тебя в народе песни слагать будут, как про отважного Тудхали, не запятнавшего себя подлостью.

— Сегодня отдам приказ, чтобы уничтожили эти стрелы, — ответил, смутившись, царевич. — Ух, и заноза же ты, сестрёнка. Умеешь ткнуть мужчину, как погонщик кнутом под брюхо вола, чтоб побольнее было. Ничего, мы этого Рамсеса в Финикии между нашими двумя армиями зажмём, как между двух жерновов. От его войск одна мука останется, удерёт обратно в своей Египет.

— Вот сейчас я слышу голос настоящего военачальника, а не мальчишки, вырвавшегося из-под опеки строгого отца, — проворковала, играя кокетливо своими синими глазами, Арианна. — Может быть, ты скоро по всем странам прославишься, как непобедимый полководец. А в четырёх стенах с пыльными свитками пусть другие сидят, у кого кровь не такая горячая и густая, как у тебя, Урхи.

Царевич заулыбался довольный.

— Послушай, сестрёнка, давай сегодня остановимся в Кадеше. Это здесь неподалёку довольно славный городишко. Попируем там на славу, а? Как ты на это смотришь? Мы ведь так давно не виделись!

— Ну, если это не повредит твоим военным планам, — ответила нерешительно принцесса и так посмотрела на царевича, что тот чуть не подпрыгнул на месте.

— Да ничему это не повредит! Подумаешь, вечерок вместе проведём, — скороговоркой проговорил обрадованный Урхи-Тешуба, слывший не только обжорой и забиякой, но и женолюбом, и вскочил на свою колесницу. Он оттолкнул возничего и сам схватил вожжи. — Я поеду, отдам приказ войскам остановиться на отдых и сам прослежу, чтобы нам, вернее тебе, — поправился царевич, — приготовили уютное гнёздышко в Кадеше, — он с места в карьер пустил горячих вороных коней.

Арианна со зловещей улыбкой посмотрела ему вслед и проговорила негромко:

— Попался мышонок, теперь ты от меня не уйдёшь! Но это только начало вашей гибели, — принцесса медленно села в свою нарядную повозку. — Хотя он паренёк и неплохой, но клятва есть клятва! — добавила она, зевая, и махнула рукой возничему, чтобы трогал.

Раздались удары бичей, и сонные волы вновь потянули за собой повозки и телеги каравана. Из-под сапог хеттских воинов начали медленно подниматься клубы рыжеватой пыли с уже просохшей дороги, которая тянулась вдоль неспешно текущей реки, под названием Оронт. Вскоре караван подошёл к стенам небольшого сирийского городка Кадеш, в то время известному немногим, а через год навсегда вошедшему в анналы всемирной истории.

Пока хеттский царевич Урхи-Тешуб сидел в Кадеше, пируя и развлекаясь с коварной Арианной, чары которой мутили мужской ум почище макового отвара, фараон Рамсес стремительно мчался вдоль побережья во главе своего корпуса, состоящего из пяти тысяч отборных воинов и носящего гордое имя Амона, главного божества в египетском религиозном пантеоне. Справа высились склоны финикийских гор, сплошь заросшие дубом, кедром, клёном, сосной и дикими оливами. Рядом с дорогой, вьющейся у самого берега моря, омываемого салатного цвета волнами, густой стеной стоял вечнозелёный кустарник. Здесь росли и земляничные деревья, и лавры, и мирты, и фисташки, и цветущие жёлто-белым цветом ароматные олеандры. Изредка эти зелёные дебри, перевитые плющом, ломоносом и диким виноградом, расступались и воины выезжали на поляны, заросшие красными маками или сиренево-фиолетовыми волнами шалфея, над душистыми соцветиями которого с гудением кружились мириады пчёл и шмелей. На открытых холмистых пространствах пахло цветущими степными травами, полынью, под ногами шелестели серебристые перья ковыля или хрустели сухие и звонкие прутики астрагала. От людей шарахались в разные стороны многочисленные лани, олени, горные козлы. Слышалось невдалеке рычание леопардов и медведей.

Но Рамсес, страстный охотник, который мог целыми неделями у себя на родине носиться на колеснице за бородатыми зебу, винторогими антилопами и полосатыми зебрами по саваннам, примыкающим к нильской долине, сейчас даже не смотрел в сторону многочисленного непуганого финикийского зверья. Фараоном владела только одна мысль: во что бы то ни стало опередить хеттского царевича Урхи-Тешуба, двигающегося из Сирии со своим отрядом к Библу, где его ждало хеттское войско, которому царь Муваталли поручил отстаивать от египтян северную часть Финикии, Войско возглавлял Хуман, старый опытный воин, но его главный недостаток Рамсес понял давно. Хеттский военачальник с самого начала занял сугубо оборонительную позицию, да к тому же раздробил свои силы, разместив ратников по нескольким гарнизонам в главных, ключевых городах страны, тянущихся длинной лентой вдоль побережья, которое пытались контролировать многочисленные патрули. Хуман боялся неожиданного вторжения египтян себе в тыл, поэтому-то и разбросал так свои силы. У него остался не очень значительный, хотя достаточно боеспособный отряд, который фараон и рассчитывал разбить с ходу, не дав опомниться.

Рамсес рвался вперёд, не обращая внимания ни на красоты природы, ни на богатую охотничью добычу. Молодой властитель Египта был страстен и падок до радостей жизни, но когда Сеси загорался какой-то целью, всё остальное для него переставало существовать. Сейчас он летел вперёд в неистовом порыве на своей колеснице, взрывая густые клубы рыжей пыли, и отборный корпус Амона спешил за ним. Колесничее войско хотя и с трудом, но поспевало за своим полководцем и властителем. За спиной Рамсеса скакала боевая колесница со штандартом Амона в виде позолоченной головы барана с диском солнца на рогах. За ней неслась ещё сотня колесниц, наводя ужас на редких финикийских крестьян, встречающихся по дороге. А уже дальше вслед за клубами пыли, поднимаемыми деревянными колёсами, стремительно шагали копейщики и лучники, переходя на бег, когда дорога шла под гору. Пехотинцы завистливо и с нескрываемой неприязнью смотрели на клубы пыли впереди. Именно выходцам из богатых семей, которые могли себе позволить купить дорогую колесницу и от мощного удара которых по врагу частенько решалась судьба всего сражения, доставалась львиная доля трофеев.

— Ишь, несутся, как свора голодных собак, почуявшая дичь! — ворчал Бухафу, шагавший впереди отряда лучников, которых выделили в авангард для разведки и боевого охранения. — Сейчас набросятся на хеттов, а затем и на финикийский город, что там за речкой, — показал он большим корявым пальцем вперёд. С холма, на который лучники взобрались, стал виден небольшой аккуратный городок за зелёной речной долиной, раскинувшейся внизу у подножия, ступенями спускающихся вниз густо заросших лесом гор.

— Фараон же запретил грабить те города, которые нам не сопротивляются, — проговорил идущий рядом со своим старшим товарищем медник Пахар, вытирая обильно льющийся со лба пот. Он тащил три колчана, полные стрел, и большую кожаную флягу, предназначенную для воды, но сейчас полную отменного финикийского вина.

— Да кто там будет разбирать, когда они ворвутся на улицы городка? Кто-нибудь да окажет сопротивление, защищая себя и своих родных. Вот на них всё и свалят, — философски заметил бредущий чуть поодаль Хеви, опустив голову с длинными, спутанными чёрными, покрытыми красноватой пылью волосами. — Пропади пропадом все эти финикийцы с их городами. Как будто нам плохо было в наших родных Фивах, дёрнула же нелёгкая притащиться сюда.

Художник терпеть не мог все эти ускоренные марш-броски. Он сильно уставал, поэтому и злился.

— Не вешай носа, Хеви, — похлопал его по узкой спине каменотёс Бухафу своей мощной, волосатой рукой. — Вот разобьёт с нашей помощью поганых хеттов фараон и прикажет нам в честь победы высечь надпись на какой-нибудь скале. Займёшься своей привычной работёнкой и повеселеешь, брат. Да и я с удовольствием возьму резец в руки. Из лука стрелять тоже, конечно, интересно, но уж больно это однообразное занятие, порой надоедает.

— Как будто долбить камень — это развлечение, а не каторжный труд, — рассмеялся шагающий рядом командир маленького отряда лучников, темнокожий Нахт. — Вот уж где скучища, насквозь пропитанная солёным потом, я представляю!

— Э, не скажи, — повернул к нему наследственный каменотёс своё широкое, дочерна загорелое, с грубыми, рублеными чертами лицо, по которому струйками стекал пот, проложив в рыжей пыли целые дорожки. — Ведь и рисунок, да и иероглифы кажутся похожими друг на друга, но сочетание их всегда разное. Так и камень тоже никогда не бывает совершенно одинаковым. И по оттенку цвета и по своей сути глыбы гранита, вывезенные из одной каменоломни, даже из одного разреза, всегда хоть чуть-чуть, но отличаются. Когда двадцать лет камень подолбишь, это чувствуешь сразу же. Поэтому-то и приноровиться к каждому заказу нужно по-своему, к каждому камню — свой подход должен иметься... — сел на своего любимого конька Бухафу.

— А ну, хватит болтать. Слушайте, что вам фараон приказывает! — вдруг прозвучал с подъехавшей колесницы резкий окрик очень молодого человека, который явно хочет казаться старше.

Бухафу поднял глаза и посмотрел с нескрываемой угрозой на наглую, юную, покрытую густым слоем кирпичного цвета пыли, круглую, с курносым носом физиономию колесничего. Это был младший сын начальника стражи города Фив, Кемвес, приобретший за считанные месяцы, проведённые в армии, наглый начальственный гонор. Так обычно вели себя благородные вояки колесничего войска, разговаривая с выходцами из простонародья, лучниками и копейщиками.

— Ну, чего разорался, Кемвес! — гаркнул ему в ответ Бухафу. — Что привычки стражника никак не оставишь: орать на всех, словно они твои рабы или простые горожане. Ты не мой командир, поэтому заткни пасть!

— А ты, Бухафу, вижу, и здесь воду мутишь, — узнал его сын начальника стражи. — Мало тебя мой папаша кнутом и палками потчевал, решил и в армии смуту сеять и в заводилах разных грязных дел ходить? Но я-то тебя отлично знаю и быстренько выведу на чистую воду, грязный ты носорог, — Кемвес взмахнул плёткой над головой бывшего каменотёса.

Бухафу, не долго думая, сбросил с плеча лук и уже успел вытащить из колчана стрелу, как командир Нахт схватил его за руку.

— Отставить, воин! — рявкнул он. — Макового настоя, что ли, упился? Ты не в своих Фивах, а в армии. И будешь стрелять только тогда, когда я прикажу. Понял?!

Бухафу тем временем взял себя в руки. А Нахт повернул свою чёрную физиономию с раздувающимися ноздрями широкого, приплюснутого носа к приехавшим и позвал колесничего.

— Ты сюда лаяться прискакал или приказ передавать? Без году неделя в службе, а уж на всех со своей деревянной тарахтелки смотрит свысока. Вот стащу тебя за рубаху вниз, да надеру голую задницу ремнём, тогда научишься служить, а не нос свой молодой сопливый задирать! — наставительно проговорил старый воин. — Ну, какой такой приказ приволок, говори!

— Фараон приказывает немедленно всей пехоте сосредоточиться скрытно вон в том лесу у речки. Найти брод вверху по течению, переправиться через реку и поддержать колесничьи войска, которые тем временем вступят в бой с ходу, нанося удар прямо в лоб хеттам. Они расположились за рекой, прикрывают дорогу, ведущую в Берут, это вон тот городок. Но они ещё находятся в лагере, а не в боевом построении. Только ударить нужно пехоте обязательно с правого фланга и развернуться по фронту как можно шире, чтобы зайти к хеттам в тыл. Это самое главное! Так велел передать наш повелитель! — прокричал Кемвес и приказал своему вознице скакать к речке. Молодой воин боялся пропустить первую в своей жизни атаку. Под Сидоном ему не удалось побывать в бою.

— Да куда ж ты уезжаешь! — крикнул ему вдогонку Нахт, махая длинными, чёрными руками. — Ведь такой приказ нужно передавать не командиру отряда лучников, а самому командующему всей пехоты. Вот пацан, откукарекал, а там хоть и не рассветай! Придётся мне размять свои старые кости. А вы, ребята, бегом вверх по реке и ищите брод для пехоты. И одного здесь оставьте, будет заворачивать всех прямо в лес, чтобы скрытно двигались к реке выше по течению. Всё — выполняйте! — И темнокожий, стройный не по возрасту нубиец бросился вверх по дороге передавать важный приказ фараона, от которого зависел исход будущего боя.

День подходил к концу. Солнце неуклонно опускалось к тёмно-синему морскому горизонту. В хеттском военном лагере, привольно раскинувшемся в долине небольшой речки, прозванной почему-то местными жителями Собачьей[72], все готовились к обычной вечерней обильной трапезе. Из больших тандыров хлебопёки доставали горячие, крупные, вкусно пахнувшие лепёшки. На вертелах доходили над углями целые быки и бараны. Сок и жир сочился с их круглых, покрытых ароматной хрустящей корочкой боков и с шипением капал на раскалённые угли. Из прохладных погребов доставали амфоры и кожаные бурдюки с вином. Хетты привыкли жить в Финикии на широкую ногу. Благо кормили их местные жители.

Воины, сняв железные шлемы и доспехи, кто в одних набедренных повязках, несмотря на весенний прохладный ветерок, дующий с моря, кто в разноцветных длинных шерстяных туниках и плащах, собрались рядом со своими палатками, где на серой кошме обычно раскладывались груды лепёшек, круги сыра, бурдюки с вином, деревянные доски с нарубленным крупными кусками жареным мясом. Здесь же на треногах устанавливались котлы с жирной, густой похлёбкой. Ратники, весело улыбаясь, уже разливали вино в большие полые рога, отделанные серебром и медью, как раздались громкий пронзительный вой труб и бешеный бой барабанов. Это был сигнал тревоги. На лагерь напали враги.

Бросая рога с разлившимся вином на землю, давя ногами надкушенные лепёшки, хетты ринулись надевать свои доспехи, хватать мечи, копья, щиты, боевые топоры, но многие ничего не успели сделать, так стремительно на лагерь обрушились египетские колесницы. Началась всеобщая паника. Драться пришлось чем попало. Некоторые даже схватили вертела и размахивали ими, как копьями.

Военачальник Хуман метался по лагерю и пытался организовать отпор внезапному нападению. Как опытный воин, он быстро разобрался в совершившемся и понял, что внезапно напал только авангард неприятельского войска, причём состоящий из одних колесниц. Это давало надежду на то, что можно с честью выпутаться из сложной ситуации, ведь после первого, всесокрушающего удара колесницы потеряли скорость и буквально увязли в хеттском лагере, им трудно было развернуться среди мешанины опрокинутых палаток, шатров, повозок, тел, людей и животных. Коренастый, широкоплечий, с большой круглой головой, на которой блестел роскошный железный шлем, украшенный серебряным орнаментом, Хуман зычным голосом, перекрывающим всю многоголосую суматоху боя, призывал привычно подчиняющихся воинов сплотить ряды, поместив впереди копейщиков. Вскоре большинство оставшихся в живых от первого столкновения с египетскими колесницами хеттских ратников опомнилось, нашло своё оружие и принялось делать то, что хорошо умело: воевать.

Это сразу же почувствовали египтяне. Теперь перед ними уже был не рой мелькающих безоружных человеческих тел, который с хрустом месили копыта коней и деревянные колёса с острыми шипами-лезвиями по краям, а сплочённый строй воинов, ощетинившийся лесом острых, железных копий. Вдобавок к этому хетты, во главе с Хуманом в алом развевающемся за спиной плаще, не стали ждать, когда египетские колесницы отъедут назад, перегруппируются и вновь обрушатся всей своей несокрушимой мощью. Строй железных горцев ударил по пытающимся перестроиться колесницам. Люди и лошади перемешались. Началась отчаянная резня. Теперь уже у египтян не было никакого преимущества, даже наоборот. Хеттские пехотинцы легко потеснили утратившие подвижность колесницы к реке, почти к самой кромке воды и стали методично убивать египтян, стараясь не поранить великолепных коней. Среди военной добычи они ценились больше всего. За парочку египетских вороных или гнедых, отлично вышколенных и выезженных в горной Анатолии, стране хеттов, можно было купить хорошее поместье.

— Где же эти проклятые пехотинцы? — кричал громовым голосом Рамсес, вместе со всеми своими колесничими прижатый к пенящемуся, быстро несущемуся, весеннему потоку.

Но подмоги не было видно. А враг наседал. Надо было отбиваться. Резня у реки достигла высшего накала. По быстрой горной речке плыли окровавленные трупы египетских воинов и части разбитых деревянных колесниц. Кучка египтян собралась вокруг фараона, прикрывая его, чтобы дать возможность переправиться через реку. Но Рамсес отказался покидать своих товарищей по оружию, лишь яростнее бросился на врага. Хрипы и вопли сражающихся и раненых, треск разбиваемых вдребезги колесниц, звон скрещиваемых мечей, хруст, с которым пробивались доспехи и шлемы секирами и боевыми топорами, ржание коней — всё смешалось в один оглушающий шум боя, вступившего в самую ожесточённую свою фазу.

Именно в этот момент вдруг раздался глухой, тяжёлый гул бегущих тысяч ног, от которого содрогнулась земля, как от землетрясения или схода мощного селя в горах. Это египетская пехота, наконец-то переправившаяся через реку выше по течению, ударила по левому флангу противника, заходя в тыл. Сначала на хеттов обрушился шквал стрел, с шипеньем рассекающих воздух. Недаром египетские лучники считались лучшими на всём Востоке. Сотни горцев скоро корчились в предсмертных муках, насквозь пронзённые стрелами с бронзовыми наконечниками. А вслед за лучниками в дело вступили копейщики. Стройными рядами, высокие и массивные, как африканские слоны или гиппопотамы, воины с большими щитами, обтянутыми буйволиной кожей и с длинными копьями нанесли такой мощный удар по воспрявшим было хеттам, что те не выдержали всесокрушающего напора и стали отступать к берегу моря. Вскоре бой уже продолжался на пляже, покрытом светлым песком и выброшенными водорослями. Теперь уже многочисленные окровавленные трупы хеттских воинов качались у берега в пенном прибое.

Бухафу, забыв о том, что он лучник, схватив секиру, зверски орудовал ею в первом ряду копейщиков, добивающих хеттов. Он раскроил очередной вражий череп и только нагнулся над сражённым, чтобы проверить, нет ли на его поясе кошелька с серебром или золотом, как краем глаза увидел следующее. Одна из египетских колесниц выскочила на пляж и ринулась прямо по кромке прибоя догонять отряд противника, отступающего к городку, расположившемуся впереди на скалистом мысе. Выделялись два могучих высоких воина, подхвативших под мышки своего военачальника Хумана с безжизненно болтающейся окровавленной головой, склонённой на грудь, ноги его чертили две длинных, непрерывных линии по береговому песку. Кони быстро догнали пехотинцев. Колесничий взмахнул дротиком и пронзил им бегущего сзади хетта. Но тут колесница резко подпрыгнула, наехав на крупный обломок скалы. Колёса затрещали, деревянная ось, на которой они держались, лопнула и боевая, но лёгкая повозка буквально рассыпалась на глазах. Оба колесничных воина оказались на песке. На них сразу же набросились хетты, из отступающих сразу же превратившиеся в атакующих. Они безжалостно закололи простёртого на спине, оглушённого падением возничего и окружили колесничего, который неистово отмахивался кривым, серповидным секачом.

Бухафу узнал Кемвеса, с которым ругался совсем недавно перед атакой. Однако он, ни секунды не колеблясь, ринулся вперёд и зарубил своей секирой рослого хетта. Вскоре уже оба земляка спина к спине отражали атаку разъярённых горцев.

— Держись, парень, — прокричал громко Бухафу, — наши уже близко!

— Меня в бок зацепило, сил уже нет... — Кемвес со стоном закачался.

Коренастый хетт в одной набедренной повязке, весь заросший чёрной шерстью, с налившимися кровью глазами, замахнулся боевым топором. У юноши даже не было силы попытаться прикрыться мечом. Однако Бухафу, почувствовав спиной, что Кемвес качается на ослабевших ногах, быстро обернулся. Топор уже был занесён над медленно сползавшим на песок, теряющим сознание Кемвесом. Каменотёс не стал замахиваться, на это времени уже не было, а просто полоснул широким острым лезвием секиры снизу вверх по животу хеттского ратника. Тот недоумённо уставился на своё туловище, из которого начали вместе с потоками крови вываливаться внутренности. Затем, выронив топор, хватаясь руками за кишки и пытаясь закрыть огромную рану ладонями, он в смертельной агонии упал к ногам бывшего грабителя могил. Бухафу тем временем убил последнего врага, ловким ударом отрубив ему голову, откатившуюся с выпученными глазами в волны прибоя, затем подхватил на руки потерявшего сознание Кемвеса и отнёс его в тень, под выступ скалы. Он сорвал с себя набедренную повязку, разодрал её на длинные полосы и перевязал юношу. За этим занятием Бухафу и застал подъехавший на колеснице Пасер.

— Что с ним? Он ранен?— спросил старший буйволёнок, спрыгивая на песок и нагибаясь над братом.

— Да жив твой братишка, — проворчал Бухафу, усталым голосом, — рана не глубокая, зацепили чуток бок. Просто много крови потерял. Вези его отсюда. Если не загноится порез, то недельки через две будет уже бегать и опять орать на пехоту со своей колесницы.

— Спасибо тебе, Бухафу. Прости меня за тот разговор, — простонал слабым голосом, пришедший в сознание Кемвес. — Он меня спас. Награди, — сказал раненый своему брату еле двигающимся языком и снова впал в забытье.

Когда юношу усадили на колесницу, Пасер, отстегнув от пояса большой кожаный кошелёк, протянул его Бухафу.

— Не надо, земляк, — отстранил руку каменотёс. — Я со своих деньги не беру, мы же вместе воюем.

— Тогда спасибо тебе, — проговорил Пасер, всматриваясь в лицо Бухафу. — Я тебя где-то видел раньше, вот только припомнить не могу. Но как же мне тебя отблагодарить?

— А вот когда вернёмся на родину, замолвите словечко вместе с братишкой за Бухафу, если вновь попадусь в лапы вашему папаше, — ответил улыбаясь грабитель могил.

— Ха, ха, ха, — расхохотался Пасер, — ну, теперь я тебя вспомнил. Обещаю, что с тебя и волос не упадёт, если вновь заграбастают наши стражники.

— Вот и отлично. Ну мне пора бежать за добычей, а то скоро займут вон тот симпатичный городок. Надо пользоваться тем, что рядом нет вашего отца, — пробасил Бухафу и побежал по пляжу за египетскими воинами, которые, перебив почти всех хеттов, направлялись поспешно к финикийскому городку, дожидавшемуся своей участи.

Солнце опускалось за море. И берег, и люди, шагающие по песку, и горы — всё окрасилось в кроваво-красные тона.

Однако Рамсес не дал своим воинам всласть пограбить богатый городишко. Но не потому, что так уж сочувствовал финикийцам, просто он спешил перехватить отряд хеттского царевича Урхи-Тешуба в горах, не дав ему спуститься на равнину к морю. Накануне фараону пришло письмо от Арианны, которая кроме уверений в страстной любви сообщала, что ей удалось задержать царевича на три дня, но тот всё-таки вырвался из сладкой паутины и теперь, стремясь наверстать упущенное, очень торопится со своим войском в Финикию. Гонец, который привёз это письмо, сказал, что он сумел опередить авангард войска примерно на два дневных перехода. Следовательно через два дня хетты со своими союзниками должны спуститься к устью Собачьей речки. Рамсес, оценив обстановку, решил встретить противника в горах, где тот меньше всего этого ожидает.

Вскоре египетские воины, вдыхая полной грудью чистый горный воздух, настоянный на смолистых сосновых и кедровых деревьях, уже потянулись по узкой дороге вверх к перевалу. Не дойдя до него, фараон остановил передовой отряд, с которым он двигался по своей давнишней привычке.

— Вот здесь мы и устроим сюрприз хеттам, — показал военачальникам Рамсес на узкое ущелье, заросшее кедром, пихтой и чёрной сосной.

У самой дороги в густых кустах лещины, кизила, самшита и горьковато пахнувшего можжевельника расположились копейщики. Лучники же поднялись чуть повыше в дубовые, кедровые и сосновые рощи на склонах гор. Оттуда рыжеватая змейка пути, спускающегося с перевала, отлично просматривалась.

— Эх, жаль, что здесь колесницам развернуться просто негде, — ворчал Рамсес, с удовольствием вдыхая ароматный, кристально чистый горный воздух, пахнувший хвоей сосны и кедра. Он уселся на раскладной стульчик к круглому столику, вкушать свою утреннюю трапезу.

Двухметровое тело требовало для поддержания сил изрядного количества пищи, тем более что фараон жил активной жизнью и ничего не делал вполсилы. Поэтому на аппетит он не жаловался. Когда его величество обгладывал косточки четвёртой горной куропатки, которая полчаса назад и не помышляла, что удостоится такой чести — попасть в желудок самого божественного властителя Египта, его побеспокоили. Предстать перед глазами фараона пожелал какой-то местный житель, больше смахивающий на горного медведя, чем на человека. Однако он заговорил на вполне сносном финикийском языке, когда ему разрешили приподняться с живота, на котором он простёрся перед живым божеством.

— О, властитель вселенной, я увидел, как твои войска готовят засаду хеттам, и хочу поспособствовать твоей победе над этими гнусными извергами, — начал лысый, кривой на один глаз пастух. В его рту не хватало половины зубов, а нос был перебит мощнейшим ударом.

— Чего это ты так невзлюбил своих северных соседей? — спросил фараон на почти правильном финикийском. — Они что, убили какого-нибудь твоего родственника?

— Хуже. Эти ненасытные негодяи сожрали всех моих овечек, а мне выбили глаз, зубы и сломали нос за то, что я пытался заступиться за них, — ответил пастух, горестно качая своей большой лысой головой. — Вот и мыкаюсь я теперь без дела.

— Если ты поможешь мне уничтожить отряд хеттов, что двигается сюда из Сирии, то у тебя появится стадо овечек раза в три больше, чем было раньше. Кстати, как тебя зовут? — спросил Рамсес и бросил обглоданные кости любимой собаке, которая сидела у его столика.

Пастух жадно-голодным взглядом посмотрел, как пёс не спеша грызёт мягкие косточки куропатки.

— Зовут меня Шарук-Баал, или просто старый Шарки. Я могу провести твои войска, о всемогущий повелитель, под землёй, и они тогда будут в состоянии напасть на хеттов сзади. Уж этого-то грабители никак не ожидают, так как окружающие перевал горы считаются непроходимыми и они вполне уверены, что с тыла им никто угрожать не может.

— И как же ты собираешь провести моих воинов под землёй? Ты что, волшебник? — недоумённо сказал фараон.

— Что ты, царь всей вселенной, разве я похож на мага? Это в твоей земле живут такие мудрецы, что могут всё, а я простой пастух. Но я знаю одну пещеру, которая ведёт к подземной реке[73]. Она течёт прямо под этим перевалом, — показал своей грязной жилистой рукой старик в сторону горы, куда вела, поднимаясь, дорога. — Идти по этой подземной пещере по пояс, а то и по горло в воде не очень приятно да и холодно, но зато быстро можно выйти на ту сторону перевала. Там у дороги тоже густой лес. Поэтому в нём спокойно можно устроить засаду, как это ты делаешь здесь, дождаться, когда покажется хвост отряда хеттов и напасть на них. Вот тогда этим разбойникам станет жарко!

— А зачем мне тащиться по твоим пещерам, если я могу просто перебросить свой отряд через перевал до подхода хеттов и устроить там засаду? — спросил фараон.

— Уже не можешь, мой повелитель, — улыбнулся пастух кривой улыбкой. — Передовой отряд хеттов уже занял перевал, и, как только ты к нему приблизишься, они зажгут костры и предупредят хеттского царевича, что ты его здесь ожидаешь. Так что ты, о всемогущий, правильно поступил, что не приблизился к перевалу и здесь в густом лесу устроил засаду. Только скажи своим воинам, чтобы не зажигали костров.

— Ты складно говоришь, старый Шарки, — Рамсес встал во весь свой огромный рост и потянулся. — Твоё предложение очень заманчиво, и я подумаю над ним. А пока иди, мои люди тебя покормят, а то ты, я вижу, давно не ел. Но не объедайся и не упивайся. Мне понадобится проводник, а не обожравшийся с голодухи пьяный старик.

— И-и, — радостно расплылся в широкой улыбке Шарки, показывая свои редкие жёлтые зубы, — да я могу сожрать целого барана, а потом запросто запрыгнуть вон на ту гору. Разве жратва и выпивка может помешать горцу?! — старик поспешно вскочил и засеменил за слугами фараона.

— Ну, как вы оцениваете это предложение? — спросил, улыбаясь, Рамсес своих военачальников, стоящих полукругом за его спиной.

— А если он подослан самими хеттами, которые прознали, что мы им готовим засаду? — ответил вопросом начальник лучников, широкоплечий воин с жёстким, колючим взглядом всегда чуть прищуренных глаз, подозревающих везде какую-нибудь каверзу.

— Но зачем им подсылать своего человека, если они знают о существовании этой пещеры? Проще самим ею воспользоваться и зайти к нам в тыл, — произнёс фараон, расхаживая взад и вперёд по усыпанной коричневой, похрустывающей под сандалиями хвоей площадке. Рамсес резко остановился и повернулся к своим военачальникам. — Я решаю так: ты, Хусе-бек, — обратился он к худому, сутулому командующему пехоты, стоящему с деревянным, покрытым золотом и серебром посохом, символом власти, — остаёшься здесь. Как только большая часть отряда хеттов спустится с перевала, атакуешь его. Я же с отрядом моих шерданов, усиленным лучниками и копейщиками, пройду по пещере на ту сторону перевала и нападу на хеттов сзади. И с помощью Амона, думаю, мы сотрём их в порошок. Особо отмечу: царевича Урхи-Тешуба не убивать, я это сделаю лично, своими руками, — неожиданно прорычал последнюю фразу Рамсес.

Его красивое, чисто выбритое лицо исказилось гримасой. Фараон, конечно же, догадывался, каким способом смогла задержать предводителя хеттского отряда обольстительная, но мало разбирающаяся в средствах Арианна.

— И зачем я встретил эту сучку? — ворчал себе под нос Рамсес, отпустив своих военачальников к войскам и широкими шагами спускаясь с горы. Но как бы ни ругал последними словами фараон принцессу, её тёмно-синие глаза, загадочно-призывная улыбка и роскошное тело вдруг предстали перед ним воочию. Рамсес застонал и так ударил кулаком по стволу высокой стройной сосны, что тот, гладкий и золотистый в лучах весеннего солнца, зазвенел, как натянутая струна. На фараона с удивлением посмотрел начальник его конвоя мрачноневозмутимый Семди, про себя решая, кого бы посадить на кол за то, что испортил настроение его властелину. Семди и помыслить не мог, что хозяин огромной империи, красавец-мужчина, при мысли о котором сходят с ума самые прекрасные женщины всего Востока, мучается от любви, как желторотый юнец.

Спустя час отряд, состоящий из шерданов в бронзовых, рогатых шлемах, египетских копейщиков и лучников, с привязанными к спине щитами, а к груди кожаными бурдюками для вина, надутыми воздухом по совету проводника, чтобы невзначай не утонуть, спустился в глубокую пещеру. Впереди вместе со старым Шарки, весёлым и бодрым после хорошей мясной похлёбки и финикийского вина, и несколькими воинами из своего конвоя шёл сам Рамсес. Вскоре он был просто поражён. Вместо мрачной норы с низкими сводами и полом, загаженным летучими мышами, фараон увидел огромный подземный зал, скалистые стены которого отливали под светом многочисленных факелов разноцветными красками. Один зал сменялся другим. С высоких сводов, сверкая, как драгоценные камни, свисали остроконечные сосульки сталактитов и сталагмитов.

— О, Амон великий! — восклицал удивлённый фараон. — Ни в одном из моих дворцов нет такой величественной красоты. Правда, здесь очень холодно! — Рамсес зябко повёл своими широкими плечами и запахнул на груди широкий плащ, подбитый мехом. — А это что такое? Какой необычный камень! — фараон потрогал низко свисающую у входа в очередной зал грота белую полупрозрачную сосульку.

— Это не камень, мой повелитель, а вода, из-за холода превратившаяся в лёд, — ответил улыбаясь пастух Шарки. Он сломал сосульку и протянул обломок фараону. — Подержи в руке и увидишь, что лёд снова стал водой. Или откуси кусочек, он растает у тебя во рту.

Рамсес откусил от сосульки и с удовольствием начал сосать.

— Как вкусно, — проговорил он, проглотив лёд и вновь кусая сосульку.

— Э-э, поосторожней, повелитель, так недолго с непривычки и простудиться. Горло может заболеть, да и голос так сядет, что в двух шагах тебя не слышно будет, — предупредил пастух. — Тем более нам сейчас предстоит самое неприятное в этом путешествии: идти в ледяной воде. — И, ругаясь сквозь зубы, Шарки вступил в речной, подземный поток. — О, бедные мои косточки, как завтра они будут ныть из-за этой проклятой водицы. Идите за мной, — добавил он, поворачиваясь, — но только держитесь за верёвки. Если кто не удержится на ногах и его понесёт поток, то пусть соседи тащат его обратно за канат. Ну, Баал, помоги нам! — воскликнул проводник и пошёл, постукивая посохом перед собой.

Бедные египтяне и представить себе не могли, что вода может быть такой холодной. Вопли воинов огласили своды грота.

— Ой, у меня всё в животе трясётся, словно мои внутренности танцуют там какой-то сумасшедший негритянский танец! — завизжал, как поросёнок, которого режут на кухне, так и не ставший воином медник Пахар.

— Иди вперёд и побыстрей, — пробасил сипло посиневшими губами Бухафу, толкая друга в шею. — Остановишься и сразу же превратишься вон в такую сосульку, — показал он пальцем на ледяные наросты на потолке, освещаемые плохо горящими в сыром месте, чадящими факелами. — И ты, Хеви, не отставай, — добавил каменщик, оборачиваясь назад к другому своему другу художнику.

Но тот, на удивление всем, бодро шёл по пояс в воде, ловко цепляясь за верёвку и с большим интересом посматривая по сторонам.

— Нет, ты посмотри, какая красотища, — постоянно твердил художник, дёргая идущего впереди Бухафу за тунику или перекинутый через плечо лук.

— Да провались вся эта красотища в тартарары, только не вместе с нами, — ворчал, лязгая зубами, каменщик.

Даже его, толстокожего носорога, холод пробрал до костей.

— Нет, такая красота должна существовать вечно, — проговорил восторженно Хеви, но вдруг споткнулся и упал.

— Если не сможешь идти, цепляйся сзади за меня, я тебя, братишка, вытащу, — проговорил Бухафу, оглядываясь.

Грабитель могил, несмотря на свою звероподобную внешность, обладал поистине золотым сердцем. Застеснявшись своего порыва, Бухафу повернулся и гаркнул, сделав совершенно зверское лицо:

— А, ну, шевели ногами, Пахар, и не хнычь тут у меня под носом. А то я так пну тебя под зад, что вылетишь из пещеры на том конце, как пробка из бутылки.

Наконец отряд под предводительством самого фараона, превозмогая сильный напор воды, всё же пробрался по наполовину затопленному гроту к верховью подземной реки и достиг выхода из пещеры. В него чуть ли не на четвереньках вылезали стучащие зубами, посиневшие от холода воины. Но уже вскоре на жарком весеннем солнышке и после хорошей дозы вина, которого по совету проводника, было захвачено немало, ратники весело шутили, вспоминая свои подземные приключения.

Фараон тем временем наблюдал, как арьергард хеттского отряда забирается на перевал. Наступил самый ответственный момент. Рамсес приказал своим воинам выходить из леса на дорогу и строиться в колонны. Сам став во главе, он ринулся вверх на перевал.

Чего не ожидали плетущиеся в конце хеттского войска обозники и отставшие пехотинцы, так это появления египтян, да ещё во главе с фараоном. Дикий ужас охватил всех.

— Он воистину колдун! Он перенёс по воздуху себя и своих воинов! — кричали хетты и сирийцы, бросая оружие, повозки и убегая в густой лес, растущий рядом с дорогой или вниз с перевала к частям авангарда.

Но там тоже уже вовсю шёл бой. Правда, воины во главе с царевичем Урхи-Тешубом бились неплохо, но когда вслед за бегущим арьергардом у них в тылу появился фараон со своей гвардией, то и они запаниковали. Как ни пытался царевич навести порядок в своих войсках, это уже было невозможно сделать. Тогда он с десятком самых преданных воинов занял оборону на верхушке скалы, которая возвышалась над ревущим, мутным потоком реки, вырывающимся из подземного плена и текущим вниз к морю.

Зная приказ фараона, царевича никто не трогал, его только теснили, намереваясь захватить живьём. Вскоре появился сам Рамсес.

— Где этот вонючий пёс? Где Урхи-Тешуб? — прокричал он громовым голосом и кинулся к вершине скалы, где были зажаты последние сопротивляющиеся хетты.

— Выходи на бой, — фараон остановился перед кучкой хеттских воинов, размахивая огромным серповидным мечом.

Царевич попытался выступить вперёд, но один из его телохранителей воскликнул:

— Да разве можно драться с этим колдуном? Его обычный меч не берёт. А вот заговорённая стрела сделает своё дело, — и быстро прицелившись, он выстрелил из лука.

В последний момент Урхи-Тешуб с криком:

— Я же запретил стрелять отравленными стрелами», — толкнул телохранителя.

Его руки дрогнули, и стрела вонзилась в плечо стоящего рядом с фараоном воина.

Раненый застонал, но остался стоять на ногах. Правда, через несколько мгновений с ним стало твориться что-то неладное. Он начал трястись, на губах появилась пена. Вскоре воин уже лежал мёртвый с почерневшим лицом под ногами фараона.

— Они хотели убить нашего властителя отравленными стрелами. Смерть им! — закричал яростно глава телохранителей свирепый Семди и ринулся вместе со своими воинами на хеттов.

В несколько мгновений их просто изрубили в куски. Царевича столкнул вниз, в несущийся с рёвом, мутный, глинистый поток, его верный телохранитель, но сам уже не успел прыгнуть, зарубленный на месте.

Рамсес видел, как царевич в блестящем железными чешуйками панцире упал в воду и исчез через мгновение в пенящемся потоке.

— Туда ему и дорога, — сказал фараон, однако уже не так уверенно и без ярости.

Он заметил, как царевич толкнул стрелявшего отравленной стрелой воина. Понять, что тот сказал по-хеттски, Рамсес не мог. Но то, что Урхи-Тешуб не хотел убивать его столь подлым способом, было ясно. Египетский властелин был человеком справедливым и чтившим неписаный кодекс воинской чести.

— Что ж, сами боги покарали его, — вздохнул фараон и повернулся, глядя на дорогу, где быстротечное сражение уже заканчивалось полным разгромом хеттского войска.

Вскоре вокруг запылали костры. Египтяне принялись готовить обед. Как всегда после боя командиры распределяли трофеи и пленных среди наиболее отличившихся воинов. Тут же у костров, на которых висели котлы с мясной похлёбкой, те, кому достались живые трофеи, раскалив докрасна большие бронзовые тавро, клеймили своих рабов, как скот, выжигая знак собственности у них на лбу. Другие осматривали захваченное оружие и прочее имущество. Нескольких пленных хеттов отвели в сторону. Они предназначались в жертву богам.

Одному хетту прямо посредине лагеря, под восторженные крики воинов сам фараон, одетый в священные жреческие одежды, раздробил ритуальной палицей голову. Затем в лагере начался пир. Пили хорошие вина, захваченные в хеттском обозе, ели сыр, хлеб, жарили баранов. Вместе с египтянами веселился старый Шарки. Он получил от фараона столько золота, что мог приобрести большое стадо овец, нанять пастухов и жить припеваючи. Гнусавый голос старика, распевающий весёлые неприличные песни по очереди на нескольких языках, раздавался до утра в узком ущелье, заросшем лесом. Громкое эхо ему подпевало.

Рамсес же беседовал с художником Хеви о будущей надписи, увековечивающей славный подвиг на Собачьей речке, с улыбкой слушая песни пастуха. Неожиданно он почувствовал себя плохо. Голос совсем пропал, он стал поминутно чихать и хлюпать носом. Голова стала горячая. Столь необычные симптомы доктора сначала приписали чьему-то колдовству, но после того как позвали весёлого старика Шарки, всё стало ясно. Его величество простудился, первый раз за всю свою жизнь. Ведь на жаркой его родине это сделать было мудрено.

— Говорил я тебе, ваше величество, — гнусавил подвыпивший, но на удивление хорошо соображающий пастух, — не надо грызть сосульки. Вот и догрызся, милый. Но ничего, мы тебя быстро поставим на ноги.

Шарки велел принести горячего козьего молока, в который добавил какую-то смесь из трав и горного мёда, натёр грудь фараону бараньим жиром и в довершение напоил его величество таинственным прозрачным напитком, от которого Рамсес моментально опьянел, как будто выпил зараз целую амфору самого крепкого вина. Пастух и сам приложился к этому напитку, который всегда носил с собой в бутылке из сухой тыквы, затыкая отверстие тугой пробкой. Фараон, завернувшись в медвежьи шкуры, быстро уснул в своём шатре, то же самое сделал и старый Шарки, свалившись совсем пьяненьким у ближайшего костра. А художник Хеви ещё долго сидел у огня и увлечённо рисовал на больших осколках разбитого кувшина будущую картину о подвиге фараона и его воинов, которую предстояло выбить на скале в устье Собачьей речки его друзьям Бухафу и Пахару, крепко спящим рядом после многочисленных возлияний в честь славной победы египетского оружия.

И никто, конечно, не предполагал, что невезучий хеттский царевич сумел-таки выбраться из реки живым, в одной тунике, превратившейся в грязное рубище. Одиноко, как нищий путник, спотыкаясь о камни, едва от усталости двигая ногами, брёл он сейчас по горной тропе, ярко освещаемой полной луной.

— А ведь она нарочно меня задержала в Кадеше, чтобы Рамсес успел нас разбить по частям, — вдруг внезапно, как молния, озарила не очень-то умную голову Урхи-Тешуба простая и очевидная мысль. — О, боги, что я скажу отцу?! — застонал царевич и схватил себя за коротко подстриженные волосы на макушке.

Он упал на колени и, подняв руки к луне, поклялся отомстить за свой позор коварной красавице. Но хеттская принцесса к этому времени уже успела прибыть во владения матери, недоступную для хеттского царя горную область Киццуватна. Там она спокойно стала дожидаться в отдалённом замке, расположившемся, как гнездо орла, на вершине одной из скал, удобного момента, чтобы вновь нанести безжалостный удар прямо в сердце правящей династии своих люто ненавидимых родственников. Но этому ещё только предстояло свершиться. Сейчас в поздний, самый глухой час ночи все спали. Луна освещала пустынные, заросшие густым лесом горы, где по звериным тропам бесшумно скользили леопарды и волки, да шатаясь ковылял израненный о камни бешеной весенней речкой, разбитый наголову египтянами, коварно преданный подругой детства и двоюродной сестрой, несчастный царевич Урхи-Тешуба.

Солнце взошло из-за белых, заснеженных вершин финикийских гор и осветило бирюзово-зеленоватые волны, поднимаемые свежим ветром, который задул сразу же, как только походный корабль фараона начал огибать мыс, где расположился городок Берит. Риб-адди стоял на корме, богато украшенной красным деревом и бронзой, и с беспокойством посматривал по сторонам. Его теперь вовсе не восхищали морские красоты, как во время его первого плавания в Финикию. Впереди, ближе к мачте, возвышался вышитый золотом шатёр, в котором сидел фараон, окружённый стоящими вокруг него приближёнными. Юноша ещё раз огляделся. Непосредственного начальника, визиря Рамоса, при котором смышлёный молодой человек состоял чиновником для особых поручений, рядом не было.

«Старик, конечно же, вьётся вокруг нашего легкомысленного повелителя и занимается своим любимым делом, лижет царские пятки, — выругался мысленно Риб-адди. — А о деле не думает!»

Он не мог понять, что вокруг творится. Фараон, несмотря на своевременно полученное предупреждение, что ахейские пираты по наущению хеттов и Пенунхеба за ним охотятся, вышел в море на одном корабле, без всякого сопровождения. Это было верхом даже не легкомыслия, но глупости! Риб-адди решительно подошёл к алому шатру. Телохранитель фараона, высокий, смуглый шердан в рогатом шлеме и с круглым щитом, кивнул юноше и пропустил его. Охрана давно привыкла, что молоденький чиновник Рамоса курсирует от визиря к фараону с готовящимися документами, выполняя частенько и функции переводчика не только с финикийского и вавилонского, но и хеттского языков. Юноша благодаря своё феноменальной памяти быстро выучил этот язык под руководством финикийских чиновников и в беседах с пленными хеттами.

Войдя в шатёр к фараону, он бросился к его ногам.

— Что тебе, Рибби? — удивлённо спросил Рамсес, не привыкший, что слуги вот так бесцеремонно без зова вламываются к нему.

— О, великий повелитель, разве вы забыли, что я вас предупреждал о подлых планах пирата Пиямараду? — горячо заговорил юноша, поднимая голову в коротком чёрном парике. — А вы вышли в море одни-одинёшеньки, без охраны и морского прикрытия.

Вокруг сердито зашикали. Неслыханная наглость, так разговаривать с сыном Амона. Но фараон только рассмеялся.

— Вот как мне надо служить, — проговорил Рамсес, оборачиваясь к своим сановникам. — Он не боится подвергнуться моему гневу, а порой даже спорит со мной, заботясь о моём благе.

— Дело идёт не о вашем благе, а о вашей жизни, ваше величество, — опять позволил себе неслыханную дерзость юнец: подал голос в присутствии фараона, когда его не спрашивали.

— Плохого же ты обо мне мнения, Рибби, если считаешь таким легкомысленным, — опять рассмеялся фараон и переглянулся с выступившим из толпы придворных Рамосом. — Встань и постой вот тут, по левую мою руку. Посмотри на то, что сейчас произойдёт. Это будет тебе очень полезно.

Сановники зашептались, недовольно переглядываясь. Стоять рядом с владыкой Египта было большой честью, которой удостаивались особо приближённые к царю или его близкие родственники. А здесь неизвестный мальчишка втёрся в доверие к его величеству, благодаря каким-то тёмным делишкам, которые придумал вместе со стариком Рамосом, заняв почётнейшее место по левую руку фараона! Но вскоре высшие чины египетского государства перестали нашёптывать друг другу на уши завистливый вздор. На горизонте появилось несколько судов, которые стремительно стали приближаться к кораблю фараона. Это были ахейские боевые корабли с двумя рядами вёсел. Верхнюю палубу занимали бородатые воины, их круглыми разноцветными щитами были увешаны борта судна. На нижней расположились в два ряда гребцы. Риб-адди насчитал пять кораблей.

— Нам надо немедленно возвращаться, а не забираться, как в мышеловку, в эту бухту за мысом. Разве вы не видите, какие здесь крутые скалы, даже причалить негде! — выкрикнул он, увидев, что судно фараона лениво разворачивается и уходит за мыс, попадая таким образом в ловушку, из которой невозможно выбраться.

— Не отчаивайся, Рибби, — рассмеялся Рамсес, вставая со своего кресла и выходя на палубу.

Там уже столпилось множество воинов, выскочивших из трюма. Они готовились к абордажной схватке.

— Но нас же меньше, чем этих пиратов. Нам не выстоять против пяти кораблей! — опять воскликнул юноша.

— А ты посмотри-ка вон туда, — показал фараон на море длинной и мощной рукой, на которой блестели многочисленные браслеты.

Риб-адди взглянул, куда показывает его повелитель, и всё мгновенно понял. Из-за мыса, уже разогнавшись, на огромной скорости выскочили десятки боевых галер и, вспенивая воду, начали окружать ахейских пиратов. Те быстро сообразили, что к чему, но пока развернулись и кинулись врассыпную, египетский военно-морской флот прочно окружил всю бухту и неумолимо стал сжимать кольцо. Тогда один ахейский корабль не стал пытаться спастись, а, наоборот, ускорив свой бег по волнам, ринулся на абордаж фараонова судна. С хрустом за борта, роскошно отделанные красным деревом и бронзой, зацепились огромные крючья, в воздухе засвистели стрелы и дротики.

— А они молодцы, — возбуждённо закричал фараон, надевая доспехи и хватая свой знаменитый железный серповидный меч, — решили раз всё равно пропадать, так лучше со славой! Что ж разомнёмся, — и он так энергично замахал огромным секачом, что испуганные чиновники, стоящие рядом, попадали на деревянную палубу.

— Ну, вот, опять он за своё! — недовольно пробормотал Рамос и потянул Рибби за тунику. — Пойдём-ка, милый, в трюм, пока тут всё не закончится. Его величество хлебом не корми, а дай подраться.

Однако нетрусливый юноша не пошёл за своим благоразумным старым начальником, а подняв лук лежащего рядом убитого воина, натянул на плечо колчан и стал с азартом посылать одну стрелу за другой. Когда же нос вражеского корабля стал проламывать высокий борт фараонова судна, прозвучала зычная команда самого Рамсеса:

— В атаку, за мной!

Рибби схватил копьё с длинным бронзовым наконечником и прыгнул вместе со всеми воинами вниз на низкую палубу ахейской галеры. Он уже не слышал слабый крик визиря Рамоса, высунувшегося из люка трюма, обращённый к писцу и чиновнику по особым поручением:

— Куда тебя, дурака, понесло?! А ну вернись сейчас же! Нет, вы посмотрите на этого желторотого птенца, — обратился Рамос к стоящему рядом с ним главному казначею империи. — Схватил копьё, которое толще его шеи, и кинулся сражаться.

— Да всем этим юнцам слава его величества спать не даёт, — ворчливо ответил тот, вытирая свою круглую, вспотевшую от волнения голову, жирные, трясущиеся щёки и широкий затылок, переходящий в такую монументальную шею, что сзади казалось, будто уши казначея растут прямо из неё.

— Ладно бы эти вояки, — махнул рукой визирь вслед ринувшимся с энтузиазмом в бой воинам. — Ну, убьют там кого из них, не велика потеря, я, конечно, не говорю о нашем величестве. Но ведь если зарежут как цыплёнка знатока трёх языков, отличного писца и подающего большие надежды лазутчика, то где я найду ему замену? Самому, что ли, надевать шерстяную тунику и идти к хеттам?

— А вы попотчуйте своего юнца палками, если, конечно, он жив останется, — посоветовал казначей, отдуваясь. — Прехорошая это штука — палки для пробуждения чувства ответственности у молодёжи!

Тут в открытый люк залетела стрела и вонзилась с треском в стену.

— Да закройте вы люк, любезнейший! — закричал испуганно толстяк и проворно отпрянул в тёмную глубину трюма. — Не хватало только на старости лет стрелу получить между глаз. И что это нашему величеству так хочется во всякие неприятности впутываться? Сидел бы преспокойненько в своём Пер-Рамсесе, делал бы детишек, благо жён и наложниц хоть отбавляй, раздавал бы награды сановникам, да захаживал бы в храм по праздникам. В общем, царствовал бы нам на загляденье... А тут все походы, да засады, с ума можно сойти от этой суматошной жизни. И хорошо бы мы что-нибудь путное с этой вшивой Финикии имели. Так ведь пустяки какие-то, как говорится, шкура выделки не стоит. Разве это добыча — пара баранов, горшок пурпурной краски и большая куча неприятностей как приложение!

Пока старики отводили душу, перемывая косточки всем, начиная с молодого фараона, египетские воины во главе со своим неутомимым предводителем целиком захватили пиратский корабль. Когда сопротивление прекратилось, Рамсес стал расхаживать по палубе трофейного судна и рассматривать свой улов. Особенно его интересовало: кто же командовал столь отважной командой? Но тут внезапно один из пленных пиратов выхватил из набедренной повязки спрятанный там кинжал и попытался ударить им любопытного властителя Египта, когда тот оказался рядом. Семди только заревел, но он стоял с другого бока его величества, да и сам Рамсес не успел среагировать на короткий замах рядом стоявшего злодея. Один только желторотый птенец с длинным копьём в руке, вызывавший смех бывалых воинов, резко ткнул вперёд острым длинным наконечником, пронзив пирата насквозь. Рамсес обернулся и с удивлением увидел худенького юношу, который пытался вытащить здоровенное копьё из тела бьющегося в агонии злоумышленника.

— Так это ты, Рибби? — воскликнул фараон. — Вот уж никак не ожидал, что меня спасёт мальчишка-писец. Как же ты здесь оказался?

— Вы же приказали: «В атаку, за мной!» — серьёзно ответил Риб-адди. — Хорошим я был бы вашим подданным, если бы отказался выполнять приказ.

— Вот это молодец, — рассмеялся фараон, — в нашей армии пополнение. У нас появился новый отважный воин. Главное, не какой у тебя рост, а какой дух. А у этого мальчика душа льва!

Довольный Рамсес схватил юношу под мышки и высоко поднял над палубой.

— Я жалую его высшим знаком военного отличия — золотым львом!

Окружающие воины одобрительно застучали мечами о щиты. Высоко вознесённый над головами окружающих, Риб-адди вдруг увидел знакомую бородатую физиономию с длинным кривым шрамом.

— Да это же Пиямараду, предводитель пиратов! — крикнул он, указывая в толпу пленных пальцем.

Вскоре самый отважный пират Средиземного моря предстал перед очами царя Египта. Рамсес внимательно оглядел зверскую рожу властителя морей и островов и улыбнулся.

— Вот, значит, каков знаменитый морской разбойник. Мне лестно, что ты попал ко мне в руки.

— А мне лестно, что я умру от руки самого фараона Рамсеса, который умудрился в два дня разбить подряд два войска дотоле непобедимых хеттов. Я прожил славную жизнь и не боюсь умереть, — отважный Пиямараду с достоинством поклонился.

— А я вовсе не собираюсь тебя убивать.

Ахеец нахмурился.

— Лучше убей меня, рабом я не буду и одного дня, — проговорил он, гордо выпрямляясь.

— Я не хочу, чтобы ты стал рабом, и не хочу, чтобы ты умер, — загадочно улыбнулся фараон.

— Тогда что же ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты стал моим союзником в войне с хеттами. Раньше ты отважно воевал с ними на морской окраине их государства, там, где заходит солнце. Я заплачу тебе значительно больше, чем Муваталли, и помогу, если мы его разобьём, создать своё княжество на земле хеттов. Хватит тебе вести бесприютную жизнь морского странника. Ведь ты из знатного ахейского рода.

— Я склоняюсь перед мудрым политиком, а не только перед отважным воином, ваше величество, — тихо ответил Пиямараду и поклонился.

— Развяжите его, — приказал фараон. — Пойдём на мой корабль. Там уже всё приготовлено для нашей встречи. Мы посидим, а заодно обсудим детали нашего соглашения.

Они поднялись по покачивающимся сходням на египетский корабль.

— Так, значит, вы, ваше величество, всё это предвидели? — удивлённо и восхищённо проговорил Риб-адди, идя рядом с фараоном по широкой палубе.

— А ты что, Рибби, думал, что я попадусь так легко в эту ловушку? Невысокого же ты мнения о своём повелителе. Думал, что я только мечом могу махать? — Рамсес похлопал по голой, обритой голове юноши, который ещё в начале атаки потерял свой обязательный при его должности парик.

Придворные, как мыши вылезшие из щелей, куда они забились при первых звуках боевой трубы, вновь ревниво зашипели. Удостоиться прикосновения самого живого бога! Это считалось более почётным, чем все остальные награды на свете. Ведь даже поцеловать сандалию фараона удостаивались при дворе очень и очень не многие.

Рамсес, высокий и стройный, в белой льняной тунике и плиссированной повязке на бёдрах ушёл в свой шатёр пировать с главой морских разбойников, а Риб-адди оказался наедине с рассерженным визирем Рамосом, который тут же цепко ухватил его за ухо. И как ни уверял юноша, что он не только храбро участвовал в бою, но и спас самого фараона, удостоившись «Золотого льва», это не помогло: непослушный молодой человек получил свою дозу палок.

— Недаром говорили наши отцы: «Уши юноши на спине его, и он внемлет, когда бьют его», — удовлетворённо и наставительно произнёс Рамос, стоя рядом и потирая лысину сухой ладошкой. — Будешь теперь внимательно прислушиваться, что говорит тебе, о непослушный юноша, твой непосредственный начальник, ибо он отвечает за тебя перед нашим богом и повелителем.

— Я уже это слышал много раз в школе, — шмыгнув носом, ответил Риб-адди, вставая с палубы и надевая свою белую набедренную повязку.

— Мудрые мысли, мой милый, полезно слушать часто, — наставительно проговорил старичок и добавил: — Пойдём-ка перекусим да и примемся за нашу переписку с Вавилоном.

Когда же вскоре на нос судна, где проходила экзекуция, пришёл посланец фараона и принёс знак Золотого льва на серебряной цепочке, повесив его на шею Риб-адди, визирь Рамос философски заметил:

— Ничего, юноша, и то и другое тебе одинаково полезно.

В отдельной каюте, визирь и писец занимались иностранной перепиской допоздна. Так закончился для Риб-адди один из самых важных дней его жизни. Вскоре судно фараона причалило к берегу. Солнце опять уходило за горизонт, к которому устремились пять ахейских кораблей с теперь уже дружескими египетской державе пиратами. Великая схватка за власть между древнейшей египетской империей и мощной молодой державой Хатти продолжалась, вовлекая всё больше участников.

Когда в середине лета Риб-адди вновь приехал в Сидон, то просто не узнал города, так быстро тот оправился после военной разрухи. Большинство горожан, нарядно одетые в разноцветные туники и завёрнутые в покрывала из тонкой шерсти, сытые, весёлые, довольные жизнью, совсем не походили на ту голодную толпу в отрепьях, которую видел египетский разведчик в последние дни осады, несколько месяцев назад. Вокруг города зеленели, а кое-где уже начали созревать поля с пшеницей, рожью, ячменём. В садах убирали черешню, абрикосы, сливы, ранние яблоки. Экспансивные финикийцы торговали, болтали, размахивали руками, почти на каждом углу. Загорелые торговцы на тележках с целыми горами алой черешни, медово-жёлтых абрикос или тёмно-фиолетовых слив, над которыми роились с жужжанием осы и пчёлы, развозили свой ароматно пахнувший товар и громко зазывали покупателей или даже распевали во всё горло песни. На центральном базаре громко кричали всегда чем-то недовольные ослы, ревели верблюды, принёсшие на своих горбах большие тюки из Сирии, Вавилона и Аравии, изредка мычали огромные, чёрные, что-то жующие волы, привёзшие крестьянские неуклюжие телеги-арбы на двух высоченных, деревянных колёсах.

Но особенно полюбил Риб-адди бывать в порту. Здесь находилось сердце финикийского города. Причалы Сидона были просто забиты судами из всех известных стран мира. Особенно процветала торговля с Египтом и подвластными ему странами. Складских помещений, заполненных товарами под самые крыши, уже не хватало. Торговые конторы порта были переполнены купцами и членами торговых компаний, поглощающими тоннами прохладительные напитки и сладости, с азартом играющими в разнообразные настольные игры, ведущими деловую переписку, обсуждающими цены на свои товары или задумывающими проекты дерзких торговых экспедиций к далёким берегам Крыма, Колхиды, Иберийского полуострова и даже к загадочной стране Офир. Благо теперь можно было свободно плыть по Нилу, потом по каналу в Красное море и дальше куда хочешь: хоть в страну Пунт или Индию.

Изменился и Риб-адди. Теперь юноша ходил по городу в белой льняной плиссированной юбке, с широким плоским ожерельем на шее и большим орденом Золотого льва, висевшим на груди на массивной золотой цепи. На голове красовался пышный чёрный парик, украшенный бирюзой и золотом. На руках сверкали многочисленные браслеты. Когда Риб-адди шёл по улице, постукивая начальственным посохом, отделанным серебром, за ним почтительно семенил чёрный нубиец, подаренный Рамосом, со страусовым пером в курчавых волосах, медной серьгой в носу и раскладным стульчиком и мухобойкой в руках. Все горожане почтительно кланялись важному египетскому чиновнику, а те, что были победнее, просто падали на колени прямо в пыль. Юноша милостиво кивал и следовал дальше своей дорогой вальяжно-неторопливой поступью, которой он научился у придворных сановников.

Однажды Риб-адди сидел в порту рядом с причалом на раздвижном деревянном стульчике под розовым зонтиком, который держал невозмутимый нубиец, внимательно наблюдая, как грузятся египетские торговые суда стволами финикийского кедра и сверяя количество и качество брёвен с документами, написанными сидонскими приказчиками корявым финикийским алфавитом на тяжёлых глиняных табличках. Молодой человек, успешно поднимающийся по служебной лестнице, помимо своей основной работы у Рамоса, исполнения обязанностей министра иностранных дел, теперь занимался и хозяйственными делами, контролируя кое-какие внешнеторговые операции. Визирь старался предоставить способному юноше возможность набраться как можно больше опыта.

Внезапно рядом с египетским чиновником, на молодом, но серьёзном лице которого играли солнечные блики, отражающиеся от мягко плещущихся почти у самых его ног волн, остановился высокий финикиец в зелёной тунике, жёлтой накидке, крупными складками спадавшей с его худой фигуры и остроконечном коричневом колпаке.

— Это вы, мой благодетель? — воскликнул сидонянин и склонился в низком поклоне.

Риб-адди всмотрелся и с трудом узнал в состоятельном, солидном горожанине худого, оборванного, измученного голодом человека, приведшего продавать в рабство свою красавицу дочь Ахираму. Юноша встал и вежливо, но с достоинством ответил на приветствие.

— Как ваша дочь, уважаемый? Ещё не вышла замуж?

— Всё в порядке, о мой достославный благодетель, — кивая не только головой, но и всем своим длинным тощим телом, затараторил финикиец. — Моя дочурка стала важной, очень важной. Наша храмовая жрица научила её грамоте, и теперь дочка, её зовут Бинт-Анат, ведёт все мои торговые документы. А замуж выходить не хочет, хотя претендентов на её ручку хоть отбавляй, говорит, ещё молода. А я и рад. Сам-то я неграмотный, никак не могу выучить все эти закорючки, — показал он длинным пальцем на глиняную дощечку в руках юноши. — А зовут меня Чакербаал.

— Очень приятно познакомиться, любезный, — чуть свысока ответил египетский чиновник, — меня зовут Риб-адди.

— О, я это уже знаю, — опять затараторил сидонец. — Мне много хорошего про вас рассказал уважаемый Дагон. Он теперь мой торговый партнёр. Далеко пошёл бывший пастух.

— Я рад, что у вас хорошо идут дела.

— Это только благодаря вашей щедрой помощи, — закивал Чакербаал. — Осада ведь буквально на следующий день закончилась, ну я и вложил так любезно вами подаренное золото в торговую компанию, что сразу же начала торговать с вашей страной. Наши корабли уже несколько раз вернулись с товарами, дело очень хорошее, спрос на лес, ткани, пурпур, серебряные вазы огромный, только вези и вези! Так что я могу, — замялся купец, — так сказать, погасить свой долг, — он покашлял в кулак, — я только бы хотел уточнить насчёт процентов, — Чакербаал, несколько скривив своё узкое лицо с горбатым носом и длинной, узкой бородёнкой, прищурив один глаз, а другой, наоборот, широко открыв, уставился с плохо скрываемой тревогой на своего добродетеля. «А вдруг сейчас заломит просто сногсшибательный процент? И ведь придётся платить, куда денешься, вон он, оказывается, какая шишка в египетской администрации-то!» — читалось на встревоженно-лукавой физиономии.

— Не беспокойтесь, любезный, — рассмеялся Риб-адди, — я за свои добрые дела процентов не беру.

— Так, значит, без всяких процентов? — чуть не подскочил от радости Чакербаал. — Он стал что-то судорожно искать у себя на поясе.

— Вы неправильно меня поняли, — опять улыбнулся юноша. — Не надо мне ничего возвращать. Я рад, что мне удалось помочь вам в трудную минуту. Особенно же я доволен, что ваша дочка избежала тяжёлой судьбы рабыни. Так что включите золото, которое вы так настойчиво хотите мне вернуть, в её приданое и давайте забудем об этом, — добавил Риб-адди с лёгкой досадой.

Сидонец замер, от удивления открыв рот. В его практичном финикийском уме всё это просто не укладывалось:

— Этот человек отказывается от золота, которое ему чуть ли не насильно хотят вручить?! Ведь то, что он дал мне, совершенно незнакомому человеку, ничем не обеспеченную ссуду на целых полгода золотом и при этом отказался от процентов — это неслыханная щедрость, граничащая с глупостью. Пожалеть чужую дочку и отдать здоровенный кусок золота незнакомцу... Причём совершил всё это вполне нормальный человек, высокопоставленный египетский чиновник... Может, он родственник самого фараона и для него золото, как для нас пыль под ногами? — подобные мысли пронеслись вихрем в голове у Чакербаала. Он закачался, в глазах у него помутнело.

— Вам плохо? Может, вы присядете, уважаемый? — участливо спросил юноша, предложив сидонянину сесть на свой стульчик.

Тот плюхнулся на него, посидел несколько секунд, хватая воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба, потом вновь вскочил. Кивая всем своим длинным и худым телом и дробно тряся узкой и длинной бородкой, он пригласил столь загадочно-странного египетского вельможу к себе в гости отобедать. Риб-адди принял приглашение, благо погрузка леса на суда уже закончилась. Товары сходились с документами. Он передал всё начальнику каравана, подписался на папирусе под актом сдачи товара и направился вместе с Чакербаалом по узкой, кривой улочке вверх в город. Сзади почтительно шагал невозмутимый нубиец, держа розовый зонтик над головой своего господина. Прохожие низко кланялись египтянину и с уважением посматривали на финикийского купца, запросто идущего рядом с такой важной фигурой.

Дневной жар начал спадать. Солнце стало спускаться к тёмно-фиолетовому морю. Когда Чакербаал подвёл гостя к своему плоскокрышему, очень уютному домику, расположенному вместе с небольшим садом за высокой глинобитной стеной, в жарком мареве напоенном ароматами нагретой листвы и недавно политой влажной земли можно было различить аппетитный, густой тяжёлый запах тушёного с овощами мяса и жареной кефали. Риб-адди с хозяином прошли по хрустящей под их сандалиями песчаной дорожке, низко склоняя головы под ветками плодовых деревьев, сгибающихся под весом быстро наливающихся яблок, жёлто-багровых пушистых персиков, медового цвета груш. Они поднялись на веранду, где пришедших встретила невысокая, пожилая женщина в пёстрой тунике, с короткими рукавами и зелёной юбке. На голове у неё был повязан скрывающий только волосы жёлтый платок, и свободно открывающий загорелую стройную шею, и маленькие уши с золотыми серёжками. Это была хозяйка дома. Она смутилась, накинула на плечи бордово-красный платок с бахромой, затем, кутаясь в него и растерянно улыбаясь, вопросительно посмотрела на мужа. Вокруг её больших, по-молодому красивых глаз показалась сеть морщинок, когда она близоруко прищурилась, чтобы получше рассмотреть незнакомого египтянина.

— Принимай-ка дорогого гостя! — преувеличенно восторженно воскликнул Чакербаал. — Это высокоуважаемый Риб-адди, писец канцелярии самого фараона, да живёт он и правит нами тысячу лет, и наш благодетель. Именно он подарил нам золото, которое помогло нашему семейству встать на ноги.

Женщина испуганно поклонилась и потянулась, чтобы поцеловать высокому гостю руку.

— Ну, что вы, уважаемая, я ведь не сын фараона, чтобы мне целовать руки, — испуганно сделал шаг назад юноша. — А как вас зовут?

— Зимрида, достопочтенный Риб-адди, — ответила смущённая женщина.

— Надо же, какое совпадение, у моей мамы такое же красивое имя! — поразился молодой человек.

— Она, что, родом из нашей страны? — спросила удивлённая женщина.

— Да, моя мама родилась в Библе. Но судьба так повернулась, что её продали в рабство в Египет. Но сейчас она уже не рабыня, а свободная женщина. А мой отец, коренной египтянин, чиновник налоговой службы в Фивах, — спокойно и просто рассказал Риб-адди.

Хозяйке дома очень понравилось, что молодой человек не стал скрывать прошлое своей матери и выдавать себя за крупного вельможу. Особенно же её тронул спокойный, доброжелательный, но полный достоинства тон, которым разговаривал юноша. Было видно, что он обладает значительно более богатым жизненным опытом, чем большинство его сверстников, а также не по годам сильным и независимым характером. Всё это контрастировало с аристократично-утончённой красотой молодого египтянина. Произвело на женщину впечатление и богатое респектабельное одеяние египетского чиновника. Особенно же поразил её Золотой лев на груди юноши и начальственный, тонкой работы посох в его красивых, как у женщины, руках.

— Присаживайтесь, пожалуйста, высокоуважаемый Риб-адди, — уже без смущения проговорила Зимрида, укладывая на кресло, изготовленное из розоватой древесины кедра. Теперь она вела себя с вежливым достоинством хозяйки дома, с явной симпатией посматривая на молодого человека своими лучистыми глазами.

Юноша сел и стал не спеша смаковать прохладный напиток, умело подобранную смесь из вин и фруктовых соков, степенно беседуя с хозяином дома. В этот момент на веранду вбежала ослепительно красивая девушка в голубой тунике с небрежно распущенными, густыми, вьющимися волосами.

— Папа, ты опять принёс мне документы на египетском языке. Да ещё нацарапанные кое-как, ничего нельзя понять, — топнула она босой изящной ножкой, с покрытыми алым лаком ноготками, по чистому гладкому, покрытому отполированными дубовыми плашками полу.

Внезапно она заметила гостя. Риб-адди встал, и молодые люди замерли, глядя друг другу в глаза. На обоих словно напал столбняк. Каждый был просто очарован и поражён красотой другого, но было здесь и другое. Юноша смутно помнил девушку, которую пожалел несколько месяцев назад. Но разве бледный образ на задворках его памяти мог сравниться с этой полной жизни и огня красавицей? Риб-адди видел немало красивых женщин, не был обижен их любовью, в этом отношении он значительно обогнал своих сверстников. Но здесь было всё иначе. У него было такое ощущение, как будто он наконец-то встретил родного человека. Глаза девушки, такие же добрые и лучистые, как у её матери, смотрели на него не только восхищённо, но с какой-то обволакивающей душу нежностью.

Бинт-Анат сразу узнала в этом роскошно одетом египетском вельможе того скромного юношу в простой выбеленной тунике, который подарил его отцу золотой слиток. Тогда ещё её поразили его глаза, такие большие, красивые, чуть лукавые, нежно и ласково глядевшие на неё. Никто из мужчин никогда на неё так не смотрел. Странно, но она тогда почувствовала, что этот юноша необычайно напряжён, словно ждёт в любую минуту удара из-за угла. Она про себя пожелала ему удачи. Впоследствии она не раз вспоминала его живой, завораживающий взгляд с таящимся в глубине лукавым огоньком. Бинт-Анат потом часто гадала: избег ли опасности этот юноша, жив ли он? И как только вновь увидела эти глаза, то сразу узнала их. Она почувствовала, что у него всё хорошо, и поняла по тому, как он на неё сейчас смотрел, что они созданы друг для друга и что скоро будут мужем и женой. И приняла эту мысль, как что-то вполне естественное и закономерное, наконец-то вошедшее в её жизнь.

За несколько мгновений немого диалога глаза молодых людей сказали друг другу всё. Затем девушка взвизгнула и кинулась в дом, одеваться и прихорашиваться. Ведь в одной тунике предстать перед незнакомым мужчиной было очень неприлично в Сидоне. Однако Бинт-Анат с удовлетворением подумала, что Риб-адди, она уже знала его имя от отца, наверняка оценил её изящную, прекрасно сложенную фигуру, просвечивающую сквозь тонкую голубую ткань, освещаемую солнцем, всё ниже спускающимся к морской волне.

Вскоре она уже с матерью подавала блюда и напитки почётному гостю. А после обеда, который юноша проглотил, даже не заметив, что он ест, молодые люди устроились за столиком в укромном уголке веранды. Риб-адди перевёл египетские документы, которые были непонятны девушке.

— Посмотри, какая красивая парочка, — прошептал Чакербаал жене. — Вот было бы здорово, если бы я приобрёл такого зятя. Ведь он служит в канцелярии самого фараона и наверно свободно общается, как с его величеством, так и с его первым визирем Рамосом. Все мои торговые партнёры лопнут от зависти и, смотришь, через годок-другой выберут меня главой компании. Кому же, как не мне, тогда руководить нашей торговлей с Египтом!

Жена финикийца, уже давно заметившая, как смотрят друг на друга молодые люди, вытерла слезинку, скользнувшую у неё по щеке, и, вздохнув, ответила:

— Будет у тебя важный зять. Бедная наша дочурка, ведь ей придётся уехать в чужую страну. Как сложится там её судьба среди чужих-то людей?

Всю наступившую ночь Риб-адди бродил по стене цитадели, любуясь горящими огнями ночного Сидона и освещаемым луной и звёздами морем. Но куда бы юноша ни смотрел, везде ему виделся образ красивой и нежной Бинт-Анат. Рано утром он отправился просить руки дочки у Чакербаала и был несказанно удивлён, когда встретил на веранде уютного дома Зимриду, которая уже знала, что тот скажет. Она обняла Риб-адди, поцеловала в обе щеки и повела его в залу для гостей, где будущего зятя ждал, бегая возбуждённо из угла в угол, тощий отец невесты, озабоченный в первую очередь тем, как бы не упустить своей выгоды.

Через неделю сыграли свадьбу. Надо было спешить, фараон возвращался в Египет. И вскоре Риб-адди со своей молодой женой уже стоял на корме судна его величества и махал рукой Зимриде и Чакербаалу. Их фигурки на причале делались всё меньше и вскоре совсем исчезли. Теперь был виден только великолепный Сидон, но и он через час растворился в голубоватой дымке. Свежий ветер неутомимо надувал большой прямоугольный оранжевый парус, корабль быстро скользил по небольшой волне, слегка покачиваясь. Риб-адди, стоя на палубе, прижимал к себе самого дорогого на свете человека, свою жену, прекрасную Бинт-Анат. Что-то ждало его впереди?

В то время, как к Египту неотвратимо приближались корабли его повелителя, в религиозной столице страны, как и повсюду, готовились его встречать. Однако в Фивах второй жрец Амона Пенунхеб и близкие к нему лица тайно готовили не торжественную встречу, а безжалостную резню всего царствующего рода. И чем ближе к столице Верхнего Египта подплывал молодой фараон, тем лихорадочнее становилась деятельность заговорщиков. Вот и теперь, прочитав срочные донесения от своих агентов, только что доставленных к нему из Нижней части страны, второй жрец велел подготовить роскошный паланкин, но потом внезапно отказался от обычного торжественного выезда. Ему вдруг пришла в голову странная идея. И уже через полчаса Пенунхеб, одетый в белую гофрированную повязку из довольно грубой льняной ткани, ниспадающей мелкими складками ему до колен, с простым ожерельем на шее из стекла, а вовсе не драгоценных камней и такими же дешёвыми браслетами на руках, опираясь на старый деревянный посох, шёл своей лёгкой, стремительной походкой по улице города. За его спиной шагали невозмутимый Хашпур и чёрный нубиец с сандалиями своего господина, извечным и дешёвым складным стульчиком. Никто из прохожих не обращал внимания на небогатого писца, направляющегося со своими слугами к базару, этому центру Фив, вечно бурлящему чреву и мощно бьющемуся сердцу огромного города, который мог сравниться по многолюдству и интенсивности пульса жизни только разве с Вавилоном.

Пенунхеб не зря направился на один из центральных рынков. Ведь именно здесь, как нигде в другом месте, лучше всего можно было почувствовать, чем живёт сейчас огромный город. Жрецу нужно было уловить настроение горожан. Ведь он последнее время делал всё, чтобы раскачать огромный корабль государственной стабильности. Пенунхеб хотел спровоцировать беспорядки в городе. Для этого он значительно уменьшил рацион ремесленников как храма Амона, так и дворцовых, работающих на фараона и его семью. Он мотивировал свои действия необходимостью посылать большие партии продовольствия в действующую армию в Финикию. Постарался Пенунхеб увеличить налоги и на горожан, работающих в своих ремесленных мастерских, и на земледельцев храмовых, государственных и частных с помощью главы Фиванского нома — области, замешанной в заговоре. Также люди жреца пускали повсюду тревожные слухи. И вот теперь второй жрец Амона Пенунхеб хотел самолично убедиться в результатах своих провокационных усилий. Но беззаботные, весёлые простолюдины поначалу разочаровали, когда жрец окунулся в кипящую жизнь африканского базара.

— Кому сладкие пирожки? — пронзительно кричал тонким голоском толстый, маленький торговец, неся корзину с ароматной выпечкой на своей большой круглой голове, обросшей ёжиком коротких чёрных волос.

— Покупай добрый хлеб! — орала сиплым низким басом крупная баба в зелёной рубахе, дёргая Пенунхеба за его гофрированную повязку на бёдрах с такой силой, что не ухватись жрец обеими руками за пояс, остался бы он в чём мать родила.

— А дьявольское отродье, вонючее порождение Сетха, — заругался Пенунхеб, — отстань ты от меня со своими булками.

Второй жрец Амона несколько отдалился от повседневной жизни в своих раззолоченных чертогах и подзабыл нравы фиванского базара. Ведь уже лет тридцать прошло с тех пор, когда он голодным юнцом, школяром учебного заведения при храме, прибегал сюда в хлебные ряды, чтобы купить горячую булку или стащить, если удастся, сладкий пирожок с противня или из корзины зазевавшегося торговца. Сейчас представился такой случай. Хозяин сладких пирожков сцепился с булочницей.

— Чего тебе тут надо, круглорожий, — рявкнула торговка хлебом глухо и сипло, словно сидела на дне в просторной бочке, — ну чего ты снуёшь здесь со своими паршивыми пирожками, только покупателей у меня отбиваешь! Иди отсюда, а не то я тебе твои наглые глаза повыцарапаю!

— Ах ты, гиена пустынная! — завизжал с возмущением жирный торговец. — Я могу ходить, где хочу, у меня товар вразнос. Не твоё дело мне указывать! Врежу вот по твоей поганой роже! Она всё равно у тебя, как у жабы, такая же противная, так что одним синяком больше — никто и не заметит.

И торговцы, как два драчливых гуся, растопырив руки, как крылья, шипя и подвизгивая, начали наскакивать друг на друга, под смех и подзадоривающие крики окружающих. Пенунхеб не удержался, нагнувшись, ловко стянул пирожок и быстро спрятал его под свой гофрированный передник. Хашпур, следующий, как тень, неотступно за своим господином, лишь хмыкнул себе под нос, когда это увидел. А второй жрец Амона подмигнул стоящим рядом чумазым мальчишкам и показал глазами на стоящую в пыли у ног дерущихся корзину. Те, не долго думая, покидали в свои грязные и рваные переднички пирожки и кинулись в разные стороны, под ругань жирного торговца, который только сейчас заметил, что слишком опрометчиво оставлял свой товар так долго без внимания.

— Лови воров! — завопил пирожник. Но мальчишек уже и след простыл.

Пенунхеб, улыбаясь, шагал между рядами и жадно жевал горячий пирожок с финиками. Лет тридцать он ничего не ел с таким аппетитом. Это был пирожок из его детства. На какое-то время он забыл про все свои коварные и честолюбивые планы, давившие на его сутулые плечи, как гири, его бледное с нездоровым серым оттенком лицо сплошь в глубоких складках и морщинах разгладилось. Жрец выпрямился и беззаботно зашагал по базару, словно юнец, только что вырвавшийся из школьной темницы, где его заставляли корпеть целый день над нудной писаниной. Пенунхеб, стряхнув груз прошедших лет и забот, свободно и уверенно пробовал инжир, финики, виноград, непринуждённо перемигиваясь с торговками, которые и в настоящее время, как в годы его юности, не отличались особой добродетелью и могли предложить покупателю не только фрукты в корзинах, но и свои прелести, чуть прикрытые туго обтягивающими белыми, красными, жёлтыми, зелёными льняными рубашками. Правда сейчас, и это Пенунхеб отлично понимал, ему, конечно же, пришлось бы раскошелиться, чтобы попробовать заветный плод, а в годы его юности хорошенький школяр мог рассчитывать на дармовщину, а и в придачу и на сытный ужин. Но годы взяли своё. Второй жрец Амона вскоре почувствовал, что солнце немилосердно печёт ему голову, хоть и закрытую париком, а непривычные к долгой ходьбе ноги болят — босиком по горячей пыли идти было просто мучительно.

Он надел сандалии и прямиком направился в то место, где различные ремесленники разложили свои поделки. Пенунхеб подошёл к рядам, где торговали фаянсовыми и стеклянными вазами, скульптурными и ювелирными изделиями, мебелью. Опытный взгляд жреца сразу же отметил среди многочисленных торговцев, сидящих на земле, на циновках или на низеньких деревянных стульчиках, работников из храмовых и дворцовых мастерских, которые вместе с частниками принесли на продажу те изделия, которые они сделали за длинный и изнурительный рабочий день сверх нормы и из своего материала. Их усталые, измождённые, бледные лица выделялись среди загорелых до черноты грубых физиономий остальных местных мастеров, работающих прямо здесь, на базаре, на глазах у покупателей.

— Купите, господин, — умоляюще протянул руку худой, высокий, глухо кашляющий ремесленник, показывая рукой на красивые стеклянные вазы. — Вся моя семья уже третий день голодает.

— А вам что, не выдают пропитание на месяц вперёд? — спросил жрец, останавливаясь и с интересом вглядываясь в продавца. — Ты из храмовых?

— К несчастью, из храмовых, — мрачно процедил сквозь зубы стеклодув. — Да у дворцовых та же история, — махнул он длинной костлявой рукой. — Им тоже дают пропитания столько, что растягивай не растягивай, а хватает только на полмесяца. А как потом жить?

— Ну, ты ведь вазами торгуешь, — Пенунхеб ухмыльнулся, — одну продал и на целый месяц обеспечен.

— Да, как же, продашь эти вазы, — горестно закачал давно не бритой головой стеклодув. — Спроса сейчас никакого. Вот во время праздников — другое дело, но ведь до праздников надо дожить!

— Да скоро совсем нечем торговать будет, — подхватил седовласый коренастый гончар, выложивший рядом свои голубые фаянсовые вазы и чаши умелой тонкой работы. — Не дают проклятые начальники на себя поработать вволю. Норму дневную так увеличили, что только её выполнишь, как уже солнце зашло. А ночью-то не особо развернёшься.

— А виноват в том, что мои детки умирают с голоду, проклятый второй жрец Амона, Пенунхеб. Он всё храмовое хозяйство, да вообще всю Фиванскую область, подмял под себя! — вдруг завопила худая женщина, появившаяся среди сидящих на земле ремесленников. — Будь он проклят, этот выродок, да постигнет его кара всех богов, да не наследует ему его сыновья... — кричала уже истошным голосом жена одного из храмовых мастеров. Длинные чёрные космы, торчавшие во все стороны, придавали ей вид странного и дикого существа, словно только что вырвавшегося из загробного мира.

Хашпур нахмурился и половчее схватил свою дубинку, чтобы как следует врезать зарвавшемуся простонародью. Но жрец остановил его и мягким, сочувственным тоном обратился к ремесленникам:

— Да при чём здесь Пенунхеб? Я в курсе его дел, так как переписываю множество хозяйственных бумаг. Весь хлеб и другое продовольствие уходит из наших обильных Фив на прокорм чужаков в многочисленной армии, которая вот уже целый год воюет в Финикии. Эти прожорливые военные совсем осатанели, осаждают и осаждают месяцами напролёт разные городишки, ну зачем они нам? — Жрец вперился пристальным взором своих чёрных, горящих глаз в собеседников. — А ещё там, на севере, строят новую столицу, Пер-Рамсес. Нагнали туда тысячи и тысячи людей, строителей и других мастеровых. А кормить-то их нужно? Как вы считаете?

— Да зачем нам третья столица нужна? — закричала косматая баба. — Фивы — столица, Мемфис, Белый город, что между Верхними и Нижними землями — тоже столица, для чего, спрашивается, ещё третья столица? Нас с этими столицами и с финикийскими городишками, которые зачем-то нашему молодому фараону понадобились, скоро вовсе по миру пустят. Жалкого полмешка полбы получать не будем. А как же моим детишкам жить прикажете? Горшки же есть не будешь, которые мой муженёк лепит с утра до ночи. Не получает ничего за свой тяжкий, воистину рабский труд, хотя и свободный человек. Но сейчас рабам легче живётся, чем свободным фиванцам! Почему наше зерно отправляют этим дармоедам с севера, оставляя наших детишек пухнуть с голоду?

— Правильно говорит, — худой стеклодув выпрямился.

Он с высоты своего огромного роста осмотрел сгрудившихся вокруг людей, в основном храмовых и дворцовых ремесленников.

— Я вот сегодня проходил по набережной и видел, как там в корабли наше зерно засыпают. Матросы говорили, что целых пятьдесят таких огромных судов битком набьют и отправят к строителям на север и всяким воякам прожорливым. А наши дети будут с голоду помирать, когда фиванское зерно жрать будет эта чужая саранча, так, что ли? Ни зёрнышка гады не получат! — заорал во всю глотку разъярившийся стеклодув. — Пусть меня стража насквозь копьём проткнёт, как гуся на вертеле, но я не дам отбирать у наших детей последний хлеб. Вперёд, на набережную!

Толпа ремесленников, размахивая руками и палками, кинулась в ближайшие улицы, ведущие в порт.

— Нам надо поглядеть, что из этого получится, — проговорил, подмигивая Хашпуру, довольный Пенунхеб и, забыв о своей усталости, направился к набережной, немного поотстав от орущей толпы зачинщиков.

В торговом порту Фив, неподалёку от главного Карнакского храма города, мирная жизнь шла своим чередом. Никто и не подозревал, что вот-вот обрушится бурный вал народного гнева. К замощённой камнем набережной только что пристали несколько торговых парусников из далёких стран. С больших кораблей, приплывших из Сидона, Тира и Библа, по узким и шатким деревянным сходням портовые грузчики быстро и весело сносили пузатые красноватого цвета амфоры со знаменитым на весь Древний Восток сладким финикийским вином, мешки с пурпурной краской, столь ценимой во всём цивилизованном мире, многочисленные изделия из меди, бронзы и даже из такого редкого металла, как железо. Носильщики хоть и сгибались в три погибели под своей ношей, но несмотря на льющийся с них пот, были довольны. За работу им хорошо заплатят финикийские купцы, которые славились своим богатством по всему Востоку. Один из представителей этого по преимуществу торгового и весьма пронырливого племени, стоял на набережной неподалёку от своего корабля и наблюдал за выгрузкой товаров, одновременно всматриваясь с любопытством в людской водоворот, кипящий, как обычно в порту. К купцу уже начали приставать хозяева различных подозрительных притонов, которых много лепилось поближе к набережной, сочетающих одновременно и гостиницы, и таверны, и публичные дома.

— У меня вы найдёте, о высокочтимый господин купец, и мягкое ложе, и жаркое из языков антилоп, и таких девочек, что дорогу назад забудете в свою Финикию и захотите у нас на веки вечные остаться, — загибал, похабно подмигивая, свои толстые, словно обрубленные пальцы коренастый человечек с мерзкой физиономией и несколькими бородавками на носу и губах. — А если пожелаете мальчиков, то, пожалуйста, любого цвета, от чёрного до молочного. Ну, а если вы, уважаемый, захотите пожевать травку и забыться в райском блаженстве, то у нас лучшие листы, доставленные совсем недавно из Аравийских стран. Всё к вашим услугам!

— Ну, конечно. А потом, как я нажуюсь твоей травы, твои же девки и ты сам оберёте меня до нитки, и я окажусь голым ночью на набережной. Хорошо, если буду живым, а не с перерезанной глоткой, — с презрительной миной на своей заросшей чёрной курчавой бородой физиономии проговорил финикийский купец, высокий, одетый в фиолетово-пурпурную тунику из тончайшей шерсти.

Он говорил по-египетски очень чисто, правда, в его говоре чувствовался акцент уроженца крайнего севера страны, выходца из восточной части дельты. Впрочем, со времён вторжения пастушеских племён азиат-гиксосов, несколько столетий назад захвативших власть в Нижнем Египте, на севере всегда было много разного сброду с точки зрения чистокровных южан из Фиванского нома.

— Да плюнь ты, бородатый красавчик, в эту бородавчатую рожу! — проговорила пронзительным голосом, привыкшим запросто перекрывать пьяные крики в своём заведении, подошедшая толстая матрона в жёлтом платье, ниспадавшем по её дородной фигуре крупными складками.

Жирная и округлая рука, похожая на изрядный окорок, игриво взяла под локоть финикийца. Тот, явно не привыкший к подобной бесцеремонности, даже вздрогнул и несколько испуганно взглянул на настырную матрону.

— Пойдём, красавчик, ко мне, — проворковала содержательница портового борделя. — Вот у меня ты получишь таких девочек, что твои очаровательные глазки косить будут от пережитых бурных наслаждений. Знай, у мамаши Дига всегда очень свежий товар. Всё девочки только что привезены сюда из провинции или даже из заморских стран. Ведь ты, баловник, предпочитаешь, конечно, женский пол, по твоим жгучим взглядам, которые ты бросаешь на меня, бесстыдник, я вижу, чего ты хочешь! Мамашу Дига вокруг пальца не обведёшь, она всех вас, шалопаев, как облупленных знает.

Матрона игриво шлёпнула финикийца тяжёлой ручищей чуть пониже спины. Купец аж поперхнулся от такой увесистой ласки. Но тут подбежал огромный слуга-нубиец, размахивая палкой, сверкая ослепительными белками больших навыкате глаз, ругаясь и одновременно кусая свои полные, вывернутые губы, еле сдерживаясь, чтобы не захохотать в полную глотку, он спровадил подальше настырных египтян, настойчиво оказывающих своё непрошеное гостеприимство опешившему от стремительно-бесцеремонного напора иностранцу.

— Стой рядом со мной. Если ещё какой-нибудь наглец полезет ко мне со своими гнусными предложениями, то сразу дай ему промеж глаз своей дубинкой. Иначе все эти портовые жулики и сводни меня просто растерзают, — властно приказал купец по-египетски своему слуге и стал смотреть, как рядом разгружается корабль, прибывший из Пунта.

По упруго подрагивающим сходням на берег сходила вереница темнокожих людей со слоновыми бивнями на плечах. Другие люди тащили брёвна редких пород. Третьи вели кривляющихся мартышек и мрачных крупных павианов, норовивших укусить кого-нибудь из снующего портового люда. Оглушительно лаяли собаки необычного для египтян вида. Внезапно весь этот шум и гам перекрыло злобное рычание пантеры, которая как чёрная молния металась в своей клетке. Её осторожно вытаскивали на берег десятки чернокожих пунтийцев.

А рядом со всем этим обычным для фиванского порта светопреставлением и хаосом грузились отборным фиванским зерном вместительные египетские торговые суда. Храмовые и дворцовые земледельцы тащили сплошным потоком, как муравьи, на своих покрытых ссадинами спинах серые мешки. Они ссыпали зерно в трюмы кораблей и тут же, не останавливаясь, бежали к открытым воротам казённого склада. Там у огромных куч душистого, янтарно-жёлтого зерна нового урожая загорелые потные работники деревянными лопатами насыпали новые мешки, выстраивая их в длинные ряды.

— Да ведь полны уже трюмы, зерно в реку уже скоро потечёт, а нас всё заставляют таскать, — покачал угрюмо своей чёрной, покрытой мякиной и сором головой пожилой, иссохший почти до вида мумии земледелец. — Воистину из меди наши сердца, если не лопаются от такой работёнки, — добавил он, вдруг останавливаясь и вглядываясь туда, откуда к порту подходили бесчисленные улочки бедных кварталов города.

— А ну, не стоять! — заорал мордатый надсмотрщик, замахиваясь палкой.

— Да ты посмотри, жирная рожа, что творится! — показал худой земледелец на бегущих из города в порт людей, возбуждённо размахивающих руками и палками. — Кажется, шабаш нашей работёнке, надо ноги уносить, — крикнул мудрый поселянин своим соседям по деревне, — опять в этих Фивах голодный бунт, — и бросив прямо под ноги опешившему надсмотрщику мешок с рассыпающимся по каменным плитам зерном, он кинулся в сторону к утлым деревенским лодчонкам, привязанным неподалёку. И вовремя! Не успели проворные земледельцы и на несколько саженей отплыть от набережной, как уже почти весь порт был запружен возбуждённой, орущей и рычащей, как многоголовый, смертельно раненный зверь, толпой. Ремесленники и прочий бедный люд смели и надсмотрщиков, и писцов у кораблей и складов и начали, не долго думая, растаскивать зерно. Так как мешков на всех не хватило, то люди насыпали янтарно-жёлтое зерно в горшки, амфоры, кожаные бурдюки. Некоторые мужчины, кому тары не досталось, снимали с себя повязки и передники, а женщины пёстрые рубашки, мастерили из них импровизированные мешки и набивали под завязку. Многие, особо изголодавшиеся, одновременно с этим жевали аппетитно пахнувшее, душистое зерно.

Но вскоре в порту появились городские стражники, набранные из нубийского племени маджаи, славившиеся своей беспощадной свирепостью. Плотными колоннами они рассекли неистовствовавшую голодную толпу и начали вытеснять её из порта, задерживая тех, кто тащил зерно. В чернокожих маджаев-стражников с небольшими квадратными щитами и копьями полетели камни, в воздухе замелькали палки. Началось побоище. Стражники в свою очередь сначала отбивались тупыми концами копий, прикрываясь от камней щитами, но когда некоторые повалились замертво с размозжёнными головами, стали колоть всерьёз.

— Бей их, рви в клочья, — уже даже не кричал, а хрипел высокий стеклодув, пробивая себе путь в город сквозь плотно сомкнувшуюся цепь стражников, одной рукой он размахивал палкой, другой держал мешок зерна, взваленный на спину.

— Пропустите нас домой, наши дети умирают с голоду! — визжала рядом голая косматая баба, неся на спине свою рубашку, превращённую в мешок и набитую зерном. Её красные глаза горели жутким огнём, худые груди свисали чуть ли не до пояса. Изо рта вместе со словами вылетали непрожёванные зёрна.

— Изверги! Кровопийцы! — басил неподалёку пожилой коренастый гончар, оставивший на базаре свои фаянсовые вазы. Сейчас он с окровавленной головой клонился к самой земле, пытаясь не выпустить из слабеющих рук мешок с зерном, но получив смертельный удар боевым топором по затылку, покачнулся и рухнул ничком.

— Будь ты проклят, такого мастера убил! — зарычал стеклодув, увидев бездыханного гончара у своих ног. Швырнув мешок с зерном в стоящих перед ним двух маджаев, он опрокинул их на каменные плиты. Схватив свою палку в обе руки, ремесленник повернулся к стражнику с боевым топором и с треском обрушил на его голову страшный удар. Весь в крови убийца гончара повалился на свою жертву. Обозлённые, сбитые с ног стражники вскочили и, видя смерть своего товарища, со всего размаху вонзили длинные бронзовые копья один в бок, а другой в грудь отважному стеклодуву. Тот зашатался, выпустив дубинку из рук, затем чудовищным усилием, схватив за древки копья, вырвал их из своего тела и навис над испуганными стражниками.

— Лучше умереть в хорошей драке, чем сдохнуть с голода, — проговорил стеклодув и, зашатавшись, рухнул на расступающихся, испуганных маджаев. Из его груди и широко открытого рта хлестала тёмная, почти чёрная кровь.

Тем временем косматая баба умудрилась проскочить сквозь пробитую стеклодувом брешь в рядах стражников и, громко голося от ужаса, вся в чужой крови побежала, сгорбившись почти до земли, вверх по улочке в город, унося на себе рубаху набитую так дорого доставшимся зерном. На неё никто не обращал внимания. Каждый, кто смог пробиться сквозь цепи стражников, старался побыстрее унести ноги. Многие были ранены, в крови, но упорно тащили мешки или горшки с зерном. Другие, уже умирая, так и не выпускали из рук свою добычу, падая и корчась в смертельной агонии на рассыпающемся зерне, перемешанном с их кровью. Воистину дорого доставался хлеб насущный бедному люду Египта.

А в отдалении в тени полуразвалившейся лачуги стоял Пенунхеб и потирал свои белые холёные руки. Он был рад: его усилия были не напрасны. Обстановка в Фивах накалилась до предела. Вскоре можно было брать власть в свои руки, чтобы навести порядок и накормить этих бедолаг. И тогда глупый мальчишка-фараон не сможет вернуть свой трон. Народ его просто растерзает. Ведь во всех своих бедах он будет винить центральную власть, которую захватили ненавистные северяне во главе с фараоном Рамсесом, и прожорливую армию. Довольный увиденным второй жрец Амона направился по набережной к Карнакскому храму, где его ждал богато разукрашенный корабль верховного жреца Амона. Пора было и отдохнуть на лоне природы от трудов хоть и не праведных, но зато выгодных ему лично. Он намеревался отплыть в загородное поместье, где ждала сообщница по заговору и одновременно любовница, в которой свирепое честолюбие соединялось с неистовой страстью. Проходя по набережной, где лежали мёртвые люди и темнели лужи ещё свежей крови, второй жрец Амона вдруг встретился взглядом с высоким фиванским купцом.

— О, великий Амон, спаси и помилуй! Неужто это Рамсес собственной персоной? — пробормотал себе под нос поражённый Пенунхеб. Финикиец был удивительно похож на владыку Египта, если, конечно, сбрить эту азиатскую бороду и длинные чёрные волосы, перетянутые по лбу посеребрённым ремешком.

Но финикийский купец равнодушно отвернулся от жреца и что-то громко проговорил на своём наречии слугам, недовольный тем, как выгружаются товары с его корабля. Пенунхеб облегчённо вздохнул и, толком не придя в себя от испуга, побрёл к своему кораблю. Он даже не заметил, как наступил обеими ногами в лужу крови, и продолжал шагать по жёлто-серым плитам песчаника, оставляя за собой цепочку красных следов.

— Вот может такое прийти в голову! Разве один Рамсес на свете такой длинный? — успокаивал себя второй жрец Амона. Он, к своему несчастью, не видел, как многозначительно посмотрел ему вслед финикиец, быстрой походкой направившись в город, в окружении слишком многочисленной для простого купца свитой.

Разукрашенный золотом и серебром корабль верховного жреца Амона не спеша плыл вниз по Нилу. Справа и слева вдалеке высились, подернутые белёсой дымкой, невысокие серо-лиловые горы. За ними расстилались безмолвные саванны и пустыни, над которыми воздух, казалось, плавился от жары. В речной же долине дул освежающий северный ветерок. Пенунхеб сидел в кресле под балдахином, сняв свой украшенный бирюзой и золотыми нитями длинный парик с пышными чёрными локонами, он подставил прохладе вспотевшую яйцеобразную лысую голову. Рядом двое слуг усердно размахивали опахалами из страусовых перьев, насаженных на длинные палки из светлой местной акации.

В то время, как Пенунхеб плыл по Нилу, вновь переживая все события этого столь утомительного для него дня, в загородной усадьбе номарха Фиванского нома шла обычная жизнь. Иринефер, жена самого влиятельного аристократа юга страны, решала две труднейших для любой женщины задачи: как бы поэффектнее раздеться и пособлазнительнее подать во всей красе своё великолепное, но уже, может быть (она это инстинктивно чувствовала), чуть-чуть поднадоевшее тело на предстоящем свидании со своим многолетним любовником, вторым жрецом Амона, и что затем надеть после любовных игр, в ходе которых она, кстати, намеревалась обсудить кое-какие остро волнующие её политические вопросы, чтобы затем появиться во всём блеске своей легендарной славы первой красавицы Верхнего и Нижнего Египта на пиру, который устраивал её муж для своих сторонников. Столько забот, одновременно свалившихся на её хорошенькую головку, привели хозяйку усадьбы в очень раздражительное состояние. В результате она рассыпала коробочку с медно-желтоватой под цвет её кожи пудрой, швырнула палочку с помадой в дальний угол комнаты и отвесила солидную оплеуху служанке, которая, как показалось хозяйке, измяла своими грубыми ручищами белое, прозрачное, гофрированное в мелкую складочку платье, украшенное по краям золотым орнаментом. Его создавали в течение многомесячной кропотливой работы сидонские вышивальщицы из Финикии, очень ценившиеся на всём Востоке за виртуозное мастерство.

Очистив своё ухоженное, великолепное тело от остатков сочившихся кровью кусков мяса недавно убитого быка, обложившись которыми для омоложения кожи Иринефер пролежала в ванне целый час, она удалила все так противно растущие волосы с помощью воска и мёда с рук и ног, и с помощью лезвия брадобрея с лобка и между ног. Затем приняв ванну из парного молока и секретных вавилонских снадобий, свежая и трепещущая от сладостной жажды жизни, Иринефер уселась на высокий стул с подлокотниками, очень напоминающий трон фараона, и стала маленькими глоточками пить чудесные отвары и настои, способствующие упругой молодости кожи и разжигающие любовные страсти, одновременно предоставив свою кудрявую головку для парикмахера. Глаза хозяйки фиванского нома постепенно загорались неистовым огнём страсти, так впечатляющим её многочисленных любовников. К свиданиям с мужчинами она готовилась более тщательно, чем полководец к предстоящей битве. На этот раз она хотела увериться, что второй жрец Амона всё также обожает её и не намерен отступиться от своих обещаний, когда его честолюбивые и кровавые замыслы осуществятся. Иринефер мечтала стать женой будущего фараона и править всем Египтом, как она уже правила в Фиванском номе, где ничего не делалось без её согласия. Ведь она была племянницей фараона Хоремхеба, который за неимением прямых наследников пятнадцать лет назад почему-то отдал власть из своих слабеющих старческих рук этим выскочкам из Авариса, полуазиатам Рамессидам[74]. При этих так саднящих самолюбие мыслях на лице стареющей, тридцатилетней красавицы появились складочки между выщипанных и подрисованных бровей и у пухлых губ. Увидев вестники надвигающейся старости в круглое металлическое зеркало, Иринефер поспешила расслабить все мышцы своего даже слишком красивого лица и отогнать неприятные воспоминания. Она должна быть беззаботна и неотразима, как была прекрасна до конца своих дней легендарная Нефертити, жена того безбожника, сумасшедшего фараона, возомнившего, что он сильнее, чем великий бог Амон и его многочисленные жрецы. Об этом царственном безумце люди забыли, не без помощи, конечно же, жрецов Амона, аккуратно стёрших все надписи на камнях и папирусах, где упоминается о заклятом враге, а о его красавице жене, божественно прекрасной Нефертити будут помнить вечно! Да и какая далёким потомкам разница — были у легендарной красавицы любовники или нет, отравила она своего сумасшедшего мужа или нет? Главное она была живым, обожаемым всеми чудом, высшим воплощением женской прелести на свете. Так думала фиванская красавица, уверенная, что её красота тоже перевернёт мир и память о ней будет гореть вечно, как звезда над страной Большого Хапи! В разгар мыслей, чарующих и туманящих её не совсем мощный разум, хотя она была о своём уме очень высокого мнения, впрочем как и все женщины, Иринефер доложили, что второй жрец Амона уже ждёт её в удалённом флигеле огромной усадьбы, где происходили регулярные встречи. О них знали, пожалуй, все фиванцы, включая и мужа красавицы, номарха Яхмоса, уже давно махнувшего рукой на скандально вызывающее поведение несравненно прекрасной и в такой же степени развратной племянницы фараона Хоремхеба. Иринефер быстро встала и решительным шагом пошла через сад на свидание, которое, как она надеялась, решит её дальнейшую судьбу, а заодно и всего Египта.

Пенунхеб, приняв ванну, устало лежал голый на широкой кровати, которую поддерживали лапы льва, искусно вырезанные из красного дерева.

— Тебе нравится моё платье? — закружилась на месте Иринефер, чтобы алое одеяние, с ниспадающими до пола складками, неизменно обнажённым, как и у всех египтянок, правым плечом и закрытым левым, раздулось как колокол.

— Очень, дорогая, оно тебе так идёт, — проговорил равнодушным тоном жрец.

Красавица чуть нахмурилась. Начало было мало обещающим. Но Иринефер не была бы первой соблазнительницей Египта, если бы недовольная такой встречей устроила сцену, как поступило бы на её месте большинство женщин. Она сделала вид, что не замечает оскорбительно-равнодушного тона своего любовника.

— Видишь, какой здесь прекрасный орнамент, последняя мода, ни у кого нет такого платья, — продолжила беззаботно ворковать Иринефер.

— В самом деле, орнамент чудесный, — поддакнул Пенунхеб, неосторожно зевнув.

Его любовница сжала кулачки. Ей страшно захотелось схватить с маленького столика, где стояли различные напитки, сласти и фрукты, хрустальную вазочку и разбить её вдребезги о голову, похожую на яйцо страуса или недозрелый кокос.

«О, господи, до чего же тупы и самодовольны мужики! — подумала Иринифер, раздражённо постукивая правой ножкой, одетой в позолоченные сандалию, о керамические плитки пола, на котором изображалось озеро с плавающими на нём гусями, утками и грациозно стоящими на своих тонких длинных ногах фламинго. — Ну, зачем разбрасывать драгоценности перед этими свиньями, они всё равно ничего и не поймут, и не оценят!»

Она обиженно сжала свои пухлые губки.

— Этот орнамент выполнен в виде разноцветных перьев пунтийских попугаев. Моим сидонским вышивальщицам несколько месяцев понадобилось на работу, — сказала Иринефер наставительно и с лёгким укором в голосе. Затем легко и грациозно она присела на кровать и без особой нежности сухо и даже чуть-чуть пренебрежительно взглянула на голое, сухопарое бледное тело пожилого мужчины, распростёртое на постели.

Пенунхеб недоумённо посмотрел сначала на орнамент, а затем на свою любовницу.

— Нет, бабы всё-таки — дуры! — вдруг вспылил жрец и приподнялся с подушек. — Ты толкуешь о перьях каких-то дурацких нубийских попугаев, провались они трижды под землю, — голос повышался, пока не перешёл на крик. — Дело идёт о наших жизнях, о судьбе страны, а ты талдычишь о нубийских попугаях!

Пенунхеб вскочил и забегал по комнате.

— О пунтийских попугаях, — поправила красавица. Её большие красивые, умело подведённые растёртым малахитом со свинцовыми блестками глаза начали набухать слезами.

— Ой, сейчас вся моя краска с глаз и лица потечёт из-за этих глупых, несвоевременных слёз, — Иринефер ужаснулась про себя, но ничего не могла с собой поделать. Ей было ужасно обидно и хотелось расплакаться. Она, как последняя шлюха, полдня потратила на то, чтобы предстать во всём блеске своей ослепительной красоты перед этой грубой старой свиньёй, а он даже не посмотрел на неё!

— Что? — жрец остановился и склонил своё разъярённое лицо.

— Я сказала: о пунтийских попугаях, — Иринефер тихо всхлипнула.

— О, великий Амон, не дай мне совершить убийства этой глупой женщины, — Пенунхеб воздел худые руки к потолку, разрисованному танцовщицами в соблазнительных позах. — Иногда, моя бесценная, очень хочется стукнуть тебя чем-нибудь тяжёлым по голове!

— В этом наши желания удивительно совпадают, — пробормотала себе под нос красавица и проворно, но очень аккуратно, чтобы не размазать малахит, вытерла платочком увлажнившиеся глаза.

— Что? — сердито переспросил жрец.

— Нет, ничего, — ответила жена фиванского номарха и добавила взволнованно и жалобно: — Значит, ты меня больше не любишь, Пенни?

— Ну, что у нас за разговор?! — опять возмущённо воскликнул Иенунхеб. — Любишь, не любишь? Пойми, Ири, мы на краю тех событий, которых так долго ждали и о которых так много мечтали. Ведь сейчас всё решится: или мы с тобой взойдём на трон, или погибнем позорной и мучительной смертью. А ты мне талдычишь о каких-то нубийских или тьфу, Сетх их забери, пунтийских попугаях...

— Значит, ты всё-таки женишься на мне, когда захватишь трон? — глаза красавицы мгновенно высохли и загорелись восторженным огнём.

— Конечно, женюсь, Ири, моя дорогая, бесценная голубка, — присел рядом с ней на кровать жрец. — Я захвачу трон, а ты браком со мной освятишь это верностью традициям и придашь всему законный вид. Ведь ты же, моя ненаглядная, единственная близкая родственница фараона Хоремхеба, родная его племянница и даже, как поговаривают, незаконная его дочь. Брат фараона умер за девять месяцев до твоего рождения, а твоя мать пользовалась благосклонностью повелителя. И все об этом знают и помнят.

— Да, конечно, я всегда чувствовала, что дядя меня любит больше, чем просто племянницу. И я единственная, кто в таком тесном родстве с покойным фараоном. А эта жалкая выскочка, жена Рахотепа, хоть и величает себя племянницей Хоремхеба, на самом деле, внучатая племянница! Ну разве можно её сравнивать со мной? — добавила возмущённо Иринефер, взмахнув рукой с острыми ярко-красными ноготками так, словно хотела вцепиться в волосы своей сопернице по родственным связям. — Но ты любишь меня не только потому, что я обеспечу законность твоим посягательствам на трон? — вдруг подозрительно взглянула она на собеседника.

— Ну, конечно нет, моя очаровательная дурочка, — обнял её жрец и стал целовать правое открытое плечо. — Я тебя люблю больше всего на свете, мне и трон без тебя не нужен, глупенькая. Как ты могла подумать, что ты для меня — ступенька к власти? Только скажи, и я всё брошу, заберу тебя от этого дурака-номарха и мы уплывём отсюда куда-нибудь подальше. Золота и серебра у меня столько, что мы сможем запросто основать где-нибудь в Сирии, или на островах собственное государство и жить в своё удовольствие. Хочешь?

— Ну, вот ещё, что удумал, — протестующе дёрнула плечами красавица. — Я что, перед козопасами на островах или жалкими кочевниками в Сирии буду одеваться в свои чудесные наряды царицы? Нет уж, нам, как драгоценным камням, нужна достойная оправа.

— Весь Египет будет твоей оправой, — выдохнул уже страстно Пенунхеб.

Красавица быстро скинула своё платье с орнаментом из перьев пунтийских попугаев и увлекла на себя жреца, который теперь отнюдь не казался ей тупым, старым и усталым.

— О Боже, Амон вседержитель, — вздохнул сокрушённо Пенунхеб, почувствовав как его стремительно оседлала красавица, раззадоренная бесом честолюбия и греховной, но такой сладкой страсти. — Ведь мне же ещё со своими людьми совет проводить...

— Ничего, мой тигрёнок, — ворковала проворная красавица, страстно и властно. — У тебя на всё сил хватит.

В спальне установилась жаркая тишина. Монотонно скрипела кровать, в тон ей пищала какая-то пташка, раскачивающаяся на ветках раскидистой сикиморы под окном, с неплотно прикрытыми белыми ставнями, да ещё изредка повизгивал неподалёку деревянный, плохо смазанный блок шадуфа, при помощи которого тощий, загорелый до черноты раб поливал многочисленные растения в прекрасном саду. Вода, весело бегущая в арыке, так же сладостно журчала для цветов, росших поблизости, как звучали любовные придыхания первой красавицы Египта, незаконной дочери покойного фараона для второго жреца Амона, честолюбивого и сладострастного не по возрасту Пенунхеба.

Никто из них, конечно, не видел, как высоко в бирюзово-голубой небесной вышине неторопливо и властно парил сокол[75], как будто это был сам бог Хор в образе величественной птицы, каким его изображали на многочисленных изображениях в храмах по всей стране. Своим зорким, беспощадным, воистину царственным взором он пристально всматривался в простёршуюся под ним зелено-голубую долину, где раскинулся великий город, стовратные Фивы с густыми и живописными садами предместий. Вот сокол сложил свои могучие крылья и стремительно ринулся вниз на летящую над водой белую красавицу цаплю. Мгновение — и нежная птица забилась в стальных когтях, раздался предсмертный, тоскливый крик жертвы, слившийся с последним стоном страсти жреца и его любовницы. Вскоре на земле и в воздухе вновь воцарилась знойная тишина африканского лета. Громко звенела, спрятавшаяся где-то в саду, цикада, жгучее солнце всё ниже опускалось к неровной кромке лилово-чёрных гор, где простиралась мрачная страна мёртвых, откуда никому и никогда ещё не удалось вернуться.

Багровый шар солнца медленно опустился к самой кромке гор в Ливийской пустыне на западном берегу Нила, когда в большом зале дворца фиванского номарха начался пир. Сначала он шёл, как обычно. Пирующие полукругом расположились на низких креслах с высокими резными спинками. Перед каждым гостем стояло по небольшому круглому столику, на который слуги подавали очередное блюдо. В центре восседал хозяин со своей прелестной женой. У противоположной стены находился небольшой оркестр. Это были четыре красивые рослые девушки в прозрачных белых одеяниях, сквозь которые просвечивали стройные смуглые тела с браслетами на руках и ногах. Широкие ожерелья, как воротники, закрывали плечи и верх груди. Девушки виртуозно играли на арфе, лире, лютне и двойной флейте. Под тягучие звуки знойной мелодии посредине зала перед столиками кружились обнажённые танцовщицы. Драгоценности на голых, плавно двигающихся телах, умащённых резко и пряно пахнувшими мазями, призывно сверкали всеми цветами радуги. Смуглые гибкие молоденькие красавицы извивались так, словно они были вовсе без костей. Танец порой превращался в серию акробатических номеров. Но все присутствующие на пиру были невеселы. Вина они почти не пили, на зажигательный танец не обращали внимания, голеньких служанок, разливающих из серебряных и золотых сосудов вина в бокалы, не гладили, чем тех несказанно удивляли.

— Что это, пир или заседание государственного совета нома? — недоумённо задавались вопросом красавицы.

Гости тихо переговаривались, отмахиваясь от обиженных служанок, танцовщиц и музыкантш, как от назойливых мух, и нетерпеливо посматривали на хозяина пира — номарха Фиванского нома Яхмоса. Но тот спокойно ждал, ничем не выдавая своё нетерпение, когда же принесут сладости. Это означало, что обязательная и неизменная часть пира закончилась. Наконец слуги сменили столики и расставили блюда с финиками, кокосовое, пальмовое и виноградное вино, мясистые фиолетовые плоды инжира, ломтики арбуза и дыни, залитые сладким соусом.

Хозяйка пира встала и пригласила немногих женщин, пришедших на пир со своими мужьями, удалиться на женскую половину. Там они могли отдохнуть после столь обильной трапезы, без присмотра мужей, всласть посплетничать, выпить в своё удовольствие вина и поесть сладостей до отвала. Мужчины проводили завистливыми взорами стройную фигуру хозяйки, совершенно не скрываемую прозрачным белым платьем.

«Надо же, такая ослепительная красавица и у такого крокодила-мужа, который нисколечко её не ценит!» — мелькнула в головах у всех одна и та же мысль.

Хозяин пира и вправду был отменно уродлив. Он вполне оправдывал кличку, которую ему дали ещё в юности. Яхмос удивительно походил на крокодила своим длинным тупым носом, огромной зубастой пастью, узкогрудым длинным сильным телом и короткими, кривыми руками и ногами. По нраву он тоже напоминал это животное, священное в нескольких номах Египта. Яхмос смотрел на приглашённых прямо в упор своим почти не мигающим взглядом, словно раздумывал, кого бы ещё ему проглотить на сон грядущий. Гости, которые были его подчинёнными, испуганно морщились и угодливо кланялись, как только крокодилий взгляд устремлялся на них. Никто не позволил себе вольности — непринуждённо развалиться в своём кресле, как делали обычно все египтяне, тем более в конце пира. Только один из присутствующих сидел свободно и небрежно, прислонившись к высокой спинке резного кресла. Это был Пенунхеб. Бледный, с синими кругами под глазами, он небрежно двигал серебряным ножом нарезанные кусочки дыни и арбуза, поданные ему на золотой тарелке. Изредка он делал небольшие глотки из объёмистого хрустального бокала, в который было налито сладкое финикийское вино. Оно поддерживало силы, которые, как жрец чувствовал, хотя он и славился своей выносливостью и феноменальной работоспособностью, уже были на исходе.

Когда женщины и прислуга удалились и мужчины остались одни, Яхмос строго оглядел гостей.

— Ну, вот, пришёл наконец-то тот, ожидаемый всеми нами момент, когда мы должны от слов перейти к делу, — начал он глухим, севшим от волнения голосом.

Даже железные нервы «крокодила» с трудом выдерживали напряжение.

— Мне доподлинно известно, что фараон прибудет в Фивы завтра в полдень. Так что завтра всё и решится. Мы уже давно всё подробно обсудили. Каждый знает, что ему предстоит делать. Теперь мы определяем: всё должно произойти на набережной в полдень. Предупреждаю всех. У меня везде есть глаза и уши. За каждым из вас я буду пристально следить. Если кто-нибудь дрогнет, он будет уничтожен тотчас же. И не только он, но и вся его семья, а дело всё равно будет сделано. Ну, а сейчас мудрый Пенунхеб возглавит общую молитву всемогущему Амону, чтобы с его божественной помощью мы очистили тело нашей Родины от облепившей его скверны — азиатских вшей.

Присутствующие поспешно поднялись с кресел и благоговейно стали наблюдать, как второй жрец Амона у них на глазах творил сокровенные таинства перед бронзовой фигурой Амона, возвышающейся в укромном уголке зала. Тело бога было умащено благовониями, перед ним зарезали чёрного барана с белым пятном на лбу. Затем все упали на колени и хором попросили у верховного бога благословения. К ужасу всех присутствующих, бронзовый Амон вдруг открыл глаза, опустил голову в знак согласия поддержать молящихся и даже поднял правую руку. Заговорщики в священном трепете упали ниц на мраморные плиты пола. Пенунхеб же, спокойно убрав ногу с бронзовой педали, приводившей механизм статуи в действие, облегчённо вздохнул и простился. Но он ещё не успел выйти из зала, как услышал:

— Но всё-таки скажите, о вожди и повелители, кто из вас займёт место хозяина Верхнего и Нижнего Египта? У чьих ног мы будем завтра целовать прах? — робко сказал заплетающимся языком один из заговорщиков. Это был молодой писец, который с испуга перебрал вина.

Все с ужасом и в то же время с острейшим любопытством посмотрели на Яхмоса и Пенунхеба. Фиванский номарх открыл свою зубастую пасть, чтобы ответить, но тут жрец поднял длинную руку с тонкими бледными пальцами и показал на статую бога.

— Амон завтра сам решит это. Предоставим всевышнему на его усмотрение наши судьбы, — ответил он кротко, повернулся и удалился своей стремительной, лёгкой и бесшумной походкой.

Озадаченные заговорщики разошлись. Всех их ждала бессонная ночь.

А в то время, как в доме Яхмоса готовились к страшному преступлению, в доме Рахотепа шла спокойная жизнь. Размеренный ритм её лишь слегка нарушил приезд сына с молодой женой и финикийским приятелем, двухметрового роста бородатым сидонским купцом, завёрнутым в шерстяные пёстрые одежды и сопровождаемым довольно многочисленной свитой. Но просторная городская усадьба фиванского богача могла выдержать и не такое по численности нашествие нежданных гостей.

В маленьком домике матери, стоявшем среди хозяйственных построек на заднем дворе, было чисто и уютно. Голыми подошвами ног Риб-адди и его юная жена, сидя на невысоких стульчиках, чувствовали тепло пола, покрытого коричневой керамической плиткой, на которой разлились солнечные лучи, разбитые деревянной оконной решёткой на жёлтые шестиугольники, словно медовые соты. Напротив восседала хмурая Зимрида в кресле с высокой деревянной спинкой. Она не могла простить сыну его отказ от богатой невесты-египтянки. Но когда финикийка увидела на хорошеньком личике своей невестки слёзы, она вдруг вспомнила, как давно молоденькой финикийской рабыней переступила порог этой усадьбы. Сколько она выплакала слёз в первые месяцы жизни на чужбине! И как бывает это часто с женщинами, Зимрида без всякого перехода, внезапно всхлипнула и вскочила, простерев свои полные голые руки к новой родственнице. А та, склонив ей голову на грудь, орошала её жаркими слезами, выговаривая только несколько слов:

— Мамочка, моя дорогая мамочка!

Риб-адди поражённо уставился на женщин.

— Пускай попробует хоть кто-нибудь тебя обидеть, моё дитятко, я ему голову сверну, как курчонку, — погрозила в пространство крепким смуглым кулаком Зимрида.

— Только не я! — воскликнул облегчённо сын и вскочил со стула, обнимая мать и целуя её в мокрую щёку. — Я отлично помню, какая у тебя тяжёлая рука, мамочка, так что рисковать не хочу.

В следующее мгновение он уже вприпрыжку шагал по комнате и, по детской привычке схватив спелую жёлтую грушу с подноса на круглом столике и быстро её уплетая, говорил в стремительном темпе:

— Мы пока поживём у тебя, мама. А потом я куплю или построю собственный дом и мы все втроём туда переедем, оставив этого толстого рабовладельца с его спесивыми родственничками здесь. В моём кошельке уже водятся деньги, — потряс кожаным мешочком, полным золотыми слитками, Риб-адди, подмигнув живыми, смышлёными и лукавыми глазами.

— Как ты можешь так говорить о собственном отце! — воскликнула Зимрида. — Тем более что ты остался его единственным сыном и наследником.

— Да, я знаю, что мой брат по отцу, Птахотеп, умер в Мемфисе. Но мне не нужно богатство моего папаши, а тем более его жёнушка, которая кичится тем, что она внучатая племянница самого фараона Хоремхеба. «У меня голова болит от этого шумного мальчишки. Пусть идёт к своей мамаше на кухню и орёт там вволю!» — передразнил юноша Нуфрет писклявым голосом и скорчил плаксиво-глупую физиономию.

Женщины рассмеялись.

— Он так смешно может представлять любого, кого хоть раз увидел! — воскликнула Бинт-Анат, тоже беря грушу и с удовольствием впиваясь в неё маленькими крепкими зубками. По подбородку с милой ямочкой побежал сок. — Покажи мамочке моего папашу, у тебя это так здорово получается, — добавила она, облизывая полные алые губы.

Риб-адди весь как-то вытянулся, склонил голову набок и, прищурив один глаз и вытаращив другой, гнусавым голоском проговорил, потирая зябко ладони друг о друга:

— А сколько мы процентов прибыли получим, мои детки, в год на вложенный капиталец? А? Не прогорим ли мы, не дай бог, затевая это славное дельце?

— Ха-ха-ха, — звонко захохотала девушка, тыча пальчиком в мужа, — ну, точно мой папаша, когда обсуждает свои торговые дела.

Зимрида смотрела на обоих, как большая кошка на расшалившихся котят.

— Ну, ладно, идите искупайтесь и приведите себя в порядок, ведь уже скоро праздничный обед. Рахотеп распорядился всё приготовить по первому классу. Он, бедняга, только недавно первый раз улыбнулся, когда узнал, что ты с женой приехал, так его подкосила смерть бездетного сына. Сказал мне, что теперь-то уж точно понянчит внучат, — улыбнулась она. — Да, кстати, а что это за купец, что с тобой приехал? Говорят, такой длинный, что ни в одну дверь войти не может, чтобы не наклониться. Он тоже сидонец?

— Он родом из Сидона, даже из царского рода, мама, но вырос у нас в Аварисе, в торговой колонии. Поэтому он так плохо говорит по-финикийски, — проговорил Риб-адди скороговоркой.

Его лицо приобрело незнакомое для матери выражение суровости, в глазах появился стальной блеск, а между бровей и у уголков губ складочки. Всё это показало внимательному материнскому взгляду, насколько сын изменился за прошедшие месяцы, когда его не было дома.

— Так что ты, мама, будь с ним вежлива и осторожна, — добавил Риб-адди. — Это птица высокого полёта, не нам чета, это точно. Но в то же время не подчёркивай своего почтительного отношения, тем более если он будет вести себя просто. Главное, бога ради, не лезь в его дела. Никаких расспросов! — уже категорически подытожил он.

— Да больно нужно мне совать нос в чужие дела, — повела полными плечами, в которые глубоко врезались бретельки пёстрой рубашки, мамаша, заинтригованная словами сына, но не показывая, насколько загорелось её любопытство. — Идите купаться, ребятки, и поживее, — хлопнула она невестку по круглой попке, обтянутой голубой туникой. — Но только недолго там торчите, о внуках для меня и Рахотепа будете думать потом, найдётся ещё у вас время для этого, — добавила она, игриво подмигивая.

Бинт-Анат слегка покраснела:

— Слушайся свою маму, неугомонный Рибби, — и, показав ему язык, она со смехом выбежала из комнаты.

За ней ринулся молодой муж, крича и размахивая руками.

— Амон всемогущий, какие они ещё дети, — покачала головой Зимрида и пошла на двор, где, судя по запахам поспевающих на огне блюд и крикам прислуги, подходило к концу приготовление к вечернему домашнему пиру.

Вскоре Риб-адди вместе с женой, чистые, надушенные и облачённые в парадные одежды, шли по знакомым коридорам в столовую, обширную залу квадратной формы, находившуюся в центре дома. В окна, прорезанные под самой крышей, падали в центр зала густо-жёлтые, как топлёное масло, осенние лучи солнца, уже не такие жаркие, как летом. Вдоль аккуратно побелённых стен были расставлены кресла и круглые столики для участников праздничного ужина. Изящные, выполненные в виде стройных пальм колонны поддерживали ярко-синий потолок. Молодые люди, бесшумно ступая босиком по чистому, прохладному полу, покрытому разноцветной керамической плиткой, на которой была изображена сцена охоты на уток и лебедей среди зарослей лотоса и папируса на Ниле, подошли, держась за руки, к резному деревянному креслу с высокой спинкой. На нём восседал Рахотеп в розовой тунике без рукавов и белоснежном льняном плиссированном переднике. На его голове красовался чёрный парик, сплошь покрытый бирюзой и серебром. Большие, похожие на влажные тёмные сливы глаза отца, обильно подведённые зелено-серым малахитом, с пристально-оценивающим любопытством уставились на жену сына.

— Молодец, Рибби, вкус у тебя есть! С внешней точки зрения ты выбрал идеально, — проговорил Рахотеп, благосклонно улыбаясь и протягивая руку для поцелуя сыну и его жене. — Твоя мамочка в этом возрасте была вот такая же аппетитная финикийская красотка, — продолжил хозяин дома, с удовольствием разглядывая свою невестку. — Ну, а теперь формальности в сторону, обнимемся по-родственному, — закончил экспансивный египтянин и, проворно вскочив, притянул к себе Бинт-Анат. Они, по обычаю египтян, потёрлись носами и щеками. Обе щёчки очаровательной невестки разрумянились, как маков цвет.

— Э-э, папочка, попридержи коней, — сказал сын и потянул сзади свою жёнушку из отцовских объятий за синее покрывало, облегавшее чудесную женскую фигурку, подчёркивая все её прелести.

— Рибби, не будь ревнивым, грубым азиатом. Это тебе не идёт, ведь ты же мой сын. А что касается нравов и поведения женщины в обществе, то у нас в Египте они более свободные, я бы даже добавил — изысканно свободные, чем в Азии, в том числе в Финикии, — галантно обратился к своей невестке на финикийском языке Рахотеп. — Ты должна, дорогая моя дочка, теперь я буду тебя так величать, соответствовать тому положению в нашем, высоко цивилизованном, египетском обществе. Это я даю вам обоим — моему сыну и тебе. Рибби, теперь мой единственный сын, — с трудом выдавил из себя эти последние слова Рахотеп и внезапно всхлипнул. Воспоминания о смерти любимого сына вновь волной нахлынули на него. От весёлого жуира, беззаботно наслаждающегося жизнью, не осталось и следа. Он покачнулся, ноги не держали полное тело.

— Присядьте, папочка, — проговорила на египетском с милым акцентом Бинт-Анат. — И не расстраивайтесь так, у вас теперь двое детей, сын и дочка, которые будут о вас заботиться с искренней любовью, а не потому что вы даёте им высокое положение в обществе.

На глазах Рахотепа появились слёзы, он словно осунулся, огонь жизни в глазах почти угас. Риб-адди заметил, что отец очень постарел за последнее время.

— Спасибо, моя крошка, спасибо, — закивал головой хозяин дома, целуя руку невестке и гладя её по гладко причёсанной головке, — садись-ка ты рядом со мной, милая, вот в это кресло. Подвинь-ка его поближе, Рибби. Я теперь вижу, сынок, что ты выбрал себе в жёны не только красавицу, но и хорошего человека. Тебе очень повезло, ведь красота быстро уходит. Остаётся или любящая тебя подруга, или чуждая тебе женщина с жёстким сердцем, а ведь с ней надо прожить всю жизнь, вырастить детей, а потом и встретить свою смерть. Ничего не поделаешь, дорогой, такова цена ошибки в молодые годы, когда ты одурманен только красотой и бросаешься на неё как глупый мотылёк на пламя свечи. Садись и ты поближе ко мне, ведь теперь, Рибби, ты единственный мой сын. Я не намерен отпускать тебя далеко от себя из этого родного теперь для вас обоих дома.

В это время в зал вошла высокая, худая женщина в великолепном белом льняном платье, украшенном тончайшим узором из серебряных и золотых нитей. Женщина была буквально увешана драгоценностями. Однако устало презрительное выражение на неприветливом, морщинистом лице говорило о том, что внучатой племяннице покойного фараона Хоремхеба всё это великолепие отнюдь не доставляет удовольствия. Нуфрет дала поцеловать свою худую, жилистую руку молодым людям и уселась в кресло хозяйки дома по левую руку от Рахотепа. Она несколько ревниво осмотрела жену Риб-адди и спросила, облокотившись на резную в виде грифона ручку кресла:

— Это в Финикии сейчас модны такие ужасные шерстяные покрывала, милочка?

— Я ношу то, что мне к лицу, и то, что могу позволить по скромным средствам, которыми мы с моим мужем располагаем. Я не желаю выдавать себя, как некоторые, за того, кем не являюсь, — ответила, скромно опустив глазки, Бинт-Анат, но тон был предерзкий.

— А у крошки острый язычок! — вдруг улыбнулась Нуфрет и вновь осмотрела молодую женщину. — Давай, дорогая, раз и навсегда выясним наши отношения, раз уж мы здесь сейчас в тесном родственном кругу. Ты, мой остроязыкий птенчик, теперь можешь позволить себе всё, что только захочешь. Ведь отныне твой муж не только единственный наследник своего отца, но и мой, если он будет, конечно, заботливо поддерживать заупокойный культ в храме, который я уже отстроила у моей усыпальницы на западном берегу в Мёртвом городе. Я вам долго надоедать не буду своим утомительным присутствием, после смерти моего единственного сына я не собираюсь задерживаться в этом вздорном мире. Поэтому ты не только можешь вести тот образ жизни, какой положен женщине нашего круга, а просто обязана это делать. Прибереги все эти шерстяные покрывала, девочка, до того случая, когда твой муж снова увезёт тебя в Азию и ты сможешь вволю покрасоваться в них в шатрах бедуинов. Ведь, как я знаю, Рибби теперь служит под началом Рамоса, заведующего всеми внешними сношениями нашей империи. А коль ты вошла в высокопоставленную египетскую семью и проживаешь не где-нибудь, а в самом сердце нашей страны, в великих стовратных Фивах, где царствует Амон, то и веди себя соответственно, моя крошка.

— Я покорно буду нести бремя роскоши и высокого положения, которое возложит на меня моя семья, — вздохнула Бинт-Анат, низко склонив хорошенькую головку с ровным пробором посередине, — в конце концов я же давала клятву перед Баалом, что разделю с мужем все испытания и горести, которые обрушит на нас судьба.

Нуфрет рассмеялась, обращаясь к своему мужу:

— А девчонка умна, с характером и с неплохим для азиатки чувством юмора, — затем она вновь обратилась к Бинт-Анат: — Завтра приходи ко мне, девочка, я подарю тебе кое-какие драгоценности, бремя которых ты будешь сносить. Также мы примерим на тебя с портными настоящие египетские платья, которые, я думаю, оттенят всё великолепие твоей молодой фигурки. Ведь даже этот ужасный шерстяной кокон не смог скрыть всех твоих прелестей. И не красней, моя крошка, ты в Египте, а здесь не принято скрывать свою красоту. Жена моего приёмного сына должна быть ослепительна! — закончила свою речь племянница покойного фараона Хоремхеба.

Внезапно раздались быстрые, уверенные шаги и в зал вошёл, наклонившись перед дверной притолокой, огромного роста финикиец с небольшой, аккуратно подстриженной чёрной кудрявой бородкой, волнистыми волосами, ниспадавшими почти до плеч и перетянутыми на лбу позолоченным кожаным ремешком, одетый в пурпурные из тончайшей шерсти одежды. Рахотеп вскочил и, вежливо улыбаясь, приветствовал экзотичного иноземного гостя.

— Жизнь, здоровье и богатство желаю я тебе, о славный гость из далёкой прекрасной страны! Я молю всех богов и богинь нашего сладостного края, да ниспошлют они тебе здоровье, удачу в торговле и долгую-долгую жизнь, дабы я видел тебя в благополучии многие годы и мог обнимать тебя моими руками! — хозяин дома усадил гостя на резное деревянное кресло с высокой спинкой.

Когда слуги начали разносить прохладительные напитки, а обнажённые молоденькие служанки раздавать цветы лотоса и водружать на головы гостей колпачки, сплетённые из волос и наполненные ароматным маслом, ведь всем известно, что без благовоний не может быть радости, в зал запросто по-родственному тяжёлой ленивой походкой вошёл грузный брат жены хозяина дома, старый воин Хаемхет.

— Простите за опоздание, мои дорогие родственнички, — пробасил он сиплым голосом и плюхнулся в кресло, которое заскрипело под ним как живой поросёнок, которого собираются резать. — Но на улицах, прилегающих к порту, через которые шёл мой путь, какое-то столпотворение. Мои слуги с трудом смогли пронести меня на носилках сквозь одуревшую толпу.

— Хлеб и пиво! — небрежно приветствовал гостя Рахотеп. — Ты, Хаемхет, разве не знаешь, что завтра к нам прибывает наш божественный повелитель, сын Амона, великий фараон, да здравствует он вечно. Наверно, и готовятся к его встрече.

— Тогда непонятно, почему так много вооружённых людей у порта? — сказал отдуваясь старый вояка, залпом выпивая целый кубок прохладного вина и облизывая губы. — Меня не проведёшь: сразу видно, что воины номарха Яхмоса занимают весь район вокруг причалов. Они даже ставят на улицах заграждения, чтобы ни одна колесница или человек не мог прорваться оттуда в город. К чему, спрашивается, всё это?

— Да какое нам дело до этого, — махнул рукой Рахотеп. — Давайте в нашем узком семейном кругу поздравим с приездом моего сына Рибби с его молодой женой Бинт-Анат и проведём беззаботно несколько часов, слушая музыку, вкушая приятные яства, запивая их хорошими винами, — он подал знак белоснежным, вышитым золотой нитью платком.

Музыканты заиграли на арфах, флейтах, лютнях и цитрах приятную мелодию. Несколько обнажённых девушек начали танцевать посредине зала. Слуги усердно потчевали всех присутствующих, особенно угождая бородатому гостю. Тот особо не церемонился: ел и пил в своё удовольствие. В самый разгар пирушки Хаемхет, проглотив огромный кусок мяса, вытер жирные губы тыльной стороной руки и поднял большой стеклянный бокал, только что наполненный красным, сладким вином.

— Выпьем ещё раз за нашего гостя. Сам Амон, великий наш бог, прислал нам его. Ведь я только сейчас разглядел, что если сбрить эту дурацкую азиатскую бородёнку и эти чёрные бабьи кудри, он будет похож на нашего фараона, как две капли воды, да и рост у него подходящий, — бесцеремонно прогромыхал на весь зал Хаемхет и залпом осушил свой бокал.

В зале наступила неловкая тишина. Риб-адди уронил вилку на серебряный поднос перед собой и только попытался что-то сказать, как сидонский купец громко рассмеялся. Голос у него был под стать росту.

— Спасибо за столь лестное сравнение, Хаемхет, хотя оно отдаёт некоторым богохульством. Наш властитель родной сын Амона, а ты сравниваешь с ним меня, простого смертного. Я думаю, очередной бокал с вином просто слегка затуманил твой ум. Но я очень тронут этим сравнением и хочу выпить в ответ за здоровье нашего старого воина, — сидонец поднял бокал с вином.

— Да какой я старый?! — возмутился Хаемхет. — Да, мне немало лет и я толстый, как носорог. Но глаз у меня такой же острый, как и был много лет назад, когда я начинал воевать ещё совсем желторотым птенцом в горячих саваннах Нубии под предводительством моего дальнего родственника, великого и несравненного фараона Хоремхеба. Правда, тогда он ещё не был фараоном, а просто командовал там нашими войсками, и как командовал! Мы лупили всех этих нубийцев и других чернокожих, как царский раб молотит непослушных коз. Да и рука у меня по-прежнему тверда, как и в прошлые годы! — он потряс своим огромным кулачищем. — Дайте мне хоть не корпус, а просто пару полков копейщиков с лучниками, и я размету в клочья всю эту шваль под командованием Яхмоса, которая мнит себя непобедимыми вояками. Мне в лицо заявить, что не моё это дело спрашивать, чего они собираются делать в порту. Ведь и дураку ясно, что они готовят там ловушку нашему фараону, который так блистательно показал себя совсем недавно в Финикии, надрав задницы заносчивым хеттам.

— Ну, чего ты болтаешь? — испуганно воскликнул слабым голосом Рахотеп. — Ты что же, обвиняешь славного фиванского номарха Яхмоса в подготовке заговора против нашего божественного властителя?

— Да он просто нахлебался вина, как бегемот воды в Ниле, — проворчала Нуфрет. — И чего ты несёшь, дурачина?!

— Ну, а зачем, спрашивается, блокировать порт и перекрывать все улицы рогатками, а? — стоял на своём пьяный Хаемхет, качая головой и выпучив остекленевшие глаза. — Ну, зачем, я спрашиваю?! Отвечайте, я вам говорю, — старый воин ударил своим кулачищем по столику, и осколки посуды вместе с деревянными щепками разлетелись по всему залу.

Риб-адди многозначительно переглянулся со своим сидонским знакомым.

— О, Амон великий! — воскликнула его сестра. — Опять напился до безобразия. Этого отставного бабуина хоть не приглашай, вечно испортит всё застолье. А ну, быстренько, отведите его в задние покои, пусть там проспится. Больше ни капли вина ему не давать, а то разнесёт весь дом, как бешеный носорог.

Внучатая племянница покойного фараона встала, бросила белую тонкую салфетку на стол и величественно вышла из зала.

— Зачем, я спрашиваю?! — рычал, как целая стая львов, уводимый из зала слугами другой родственник великого покойника, неугомонный воин Хаемхет. — Я уже послал своих гонцов предупредить нашего фараона, — на ходу объяснял он слуге, обнимая его за шею. — Я ведь не какая-нибудь там вшивая канцелярская крыса, меня не проведёшь, мне все эти уловки знакомы... — постепенно затихал голос разбушевавшегося вояки, удалявшегося по закоулкам коридоров.

Рахотеп извинился перед гостем, и пир закончился. Все предметы в центре зала уже были окрашены в багрово-кровавый цвет вечерней зари. Сидонянин, поблагодарив хозяина за гостеприимство, не спеша направился в свои покои, Риб-адди пошёл его проводить, а Рахотеп остался в опустевшем зале, где слуги проворно убирали столики, посуду и вытирали пол тряпками.

— А ведь и правда похож, если сбрить бороду и волосы на голове, — вдруг сказал себе под нос хозяин усадьбы и со страхом круглыми глазами уставился в дверной проём. — Да что, я с ума сошёл или вино мне тоже в голову ударило? — Рахотеп поднялся и нетвёрдой походкой вышел из зала. — Кажется, мне опять нехорошо. Завтра приглашу брадобрея, пусть мне кровь пустит, — бормотал он себе под нос.

Утром на следующий день многие фиванцы, узнав о приезде фараона, попытались спуститься из города в порт, но их не пустили туда воины номарха Яхмоса, плотной стеной окружившие берег реки в этом месте. В порту Фив кроме них не было ни души. Торговые суда оттеснили подальше, чтобы не мешать причалить кораблю фараона. Вся набережная была застелена алыми коврами. В центре её возвели квадратный помост для важных персон, на который вскоре взошли номарх фиванского нома Яхмос и второй жрец Амона Пенунхеб. Визирь верхнего Египта престарелый Инуи сказался больным и не приехал встречать своего повелителя.

— Выжидает, старая черепаха, чем дело кончится. Кто победит, к тому и присоединится, — проворчал в ухо жрецу Яхмос, когда они усаживались в кресла на помосте.

Одни слуги держали светлые широкие зонты, а другие обмахивали хозяев опахалами из страусовых перьев. Лица обоих сановников были белыми от волнения. Оба хорошо понимали, что в ближайшее время их судьба решится: или они добьются всего, о чём мечтали, или... Но об этом не хотелось даже и думать!

Наконец на реке показался большой оранжевый прямоугольник паруса корабля фараона. На берегу грянула бравурная музыка. По увитым цветами сходням на берег сошли приближённые фараона, затем появился и он сам в своих знаменитых позолоченных парадных доспехах и остроконечном шлеме с небольшим забралом, прикрывающим верхнюю часть лица. Плечи и голова ослепительно сияли на солнце нестерпимым золотым огнём.

Номарх Яхмос, облачённый в светлые, льняные, богато украшенные вышивкой одежды, стоя на помосте рядом с Пенунхебом, смертельно белым под стать своим простым жреческим одеяниям, вместо того чтобы кинуться под ноги властелину и покорно простереться перед ним на животе, поднял руку с алым платком и дважды махнул. Тут же десятки воинов с копьями наперевес кинулись на фараона и его свиту. На коврах, застилающих набережную, началась ожесточённая резня. Но численный перевес явно был на стороне заговорщиков. Они смяли охрану фараона, и вскоре сверкающий золотом гигант рухнул под радостно-победоносные крики копейщиков фиванского номарха.

Яхмос не выдержал и сам, косолапо переставляя короткие, кривые и толстые ноги, ринулся в свалку на причале, расталкивая своих воинов. Он подскочил к поверженному властелину, по нижней части лица и по шее которого обильно текла кровь, нагнулся, нетерпеливо сорвал золотой шлем и с хриплым криком удивления и одновременно ужаса отпрянул. Перед ним лежал, тяжело дыша, горбоносый раненый азиат, побритый и загримированный под фараона.

— Это не он! — закричал оглушительно-утробным голосом Яхмос, изумлённо переводя взгляд с корабля на набережную, где лежали десятки убитых и раненых и толпились, обагрённые своей и чужой кровью, его воины в коричневых набедренных повязках, тяжело переводившие дыхание и судорожно сжимающие в руках секиры и серповидные мечи, которыми минуту назад они отчаянно орудовали. — Где же Рамсес? — проговорил «крокодил», ощерив свою зубастую пасть.

— Ты не меня ищешь, презренный предатель? — вдруг раздался спокойно-уверенный голос.

Люди на набережной обернулись и уставились вверх на откос. Из городских улиц тяжёлой поступью выходили шерданы в рогатых шлемах с длинными прямыми мечами, высокие могучие копейщики и проворные лучники, уже натянувшие тетиву своих луков и ждущие только команды, чтобы обрушить на заговорщиков град смертоносных стрел, с такого близкого расстояния ветераны финикийской кампании не промахивались. Но Рамсес, стоящий на колеснице в полном боевом вооружении победоносно, сияя доспехами на утреннем солнце, приказал:

— Брать заговорщиков живыми!

Буквально через несколько минут все были повязаны и, понуро опустив головы, со спутанными руками за спиной, шли в сопровождении караула в крепость, расположенную в центре города, где находился дворец фараона и одна из самых больших тюрем страны.

Несколько дней испуганные фиванцы сидели по домам. В городе не работали даже базары. А по пустынным пыльным улицам печатали свой тяжёлый шаг военные патрули из корпуса Амона, который был скрытно передислоцирован из Финикии и, окружив плотным кольцом городские стены, чтобы и мышь не могла проскользнуть, теперь наводил порядок в мятежной столице Верхнего Египта. Кроме военных по Фивам бродили, как своры легавых, отряды чернокожих маджаев под предводительством начальника стражи Меху. Пришёл его звёздный час. Свирепые нубийцы врывались в дома заговорщиков и их родственников, переворачивали всё вверх дном от крыши до погребов. Под аккомпанемент женских воплей и детского плача, они вытаскивали прятавшихся государственных преступников и тащили их на допросы и расправу во дворец. Вскоре в мрачных подвалах оказались все участники злополучного пира у Яхмоса, состоявшегося накануне приезда фараона. Не трогали почему-то только Иринефер, жену мятежного номарха и любовницу главного заговорщика, Пенунхеба. Но наступил и её черёд.

Незаконную дочь фараона Хоремхеба доставили на носилках под усиленной охраной ко дворцу в центре Фив ровно в полдень на третий день после неудавшегося покушения на живого бога, властелина Египта, Рамсеса Второго. Когда она ступила с деревянного настила носилок на утрамбованную и высушенную солнцем до крепости камня глинистую поверхность площади, то сразу же увидела длинный ряд кольев. На них были посажены все главные заговорщики. Многие ещё стонали и хрипели, дёргая ногами и руками, крепко связанными за их спинами. Лужи спекающейся крови застывали под жарким солнцем у основания кольев. Мириады мух облепили свои жертвы.

Сопровождавший разодетую в пух и прах красавицу, словно она шла на пир, а не на допрос к палачам фараона, глава стражи Меху явно по указанию своего повелителя, не спеша провёл Иринефер перед жутким строем. Несмотря на густой слой пудры лицо женщины постепенно приобрело землистый оттенок, она начала спотыкаться на ровном месте. Свирепо улыбающийся Меху стал галантно поддерживать её под локоть, потом ему пришлось просто тащить женщину за собой. И тут Иринефер увидела своего мужа Яхмоса, он, как огромный жук, извивался на коле. Из его рта раздавался сиплый стон. Иринефер вздрогнула и рванулась вперёд. Двое дюжих чёрных стражников, блестя белками глаз, скрестили перед ней копья, не подпуская вплотную к главному заговорщику.

— О, боже, что они с тобой сделали! — женщина всхлипнула.

— Попроси фараона, чтобы нас убили! — услышала она вдруг знакомый голос откуда-то сбоку.

Иринефер повернула голову, всмотрелась в уродливое тело, скорчившееся на коле рядом с Яхмосом, и узнала Пенунхеба. Опухшее, фиолетово-жёлтое, облепленное мухами лицо второго жреца Амона было трудно узнать. Он едва шевелил искусанными, чёрными от запёкшейся крови губами.

Иринефер пыталась что-то сказать, но Меху быстро потащил её вверх по лестнице к величественному порталу у входа во дворец фараона. Они поспешно прошли через длинную анфиладу роскошных залов. Шаги гулко отдавались эхом под высокими сводами. Вскоре под ногами оказались мраморные ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, и Иринефер с ужасом увидела, как двое царских рабов тащат за ноги полуголое тело. Она всмотрелась и узнала престарелого Инуи, визиря Верхнего Египта. Бритая голова старика глухо стукалась о каждую ступеньку. Его глаза были выпучены, лицо искажено судорогой, рот полуоткрыт. Инуи явно отравили.

— Куда вы его тащите? — спросил Меху слуг.

— Фараон велел бросить его на съедение собакам, — вытер пот с лица высокий малый. — Вот уже третьего тащим, — тяжело переводя дыхание, добавил он на ходу.

У Иринефер вновь закружилась голова, и Меху буквально внёс её в небольшую залу, поставив перед Рамсесом, сидящим на резном из чёрного дерева кресле с высокой спинкой. Ноги перепуганную женщину не держали, и она буквально рухнула на колени.

Лицо фараона за те страшные три дня, когда он наблюдал за допросами в своих подземных казематах, осунулось и почернело. Взгляд остекленел.

— Так, значит, и тебе захотелось поцарствовать? Что, лавры покойной Хатшепсут[76] не дают покоя?

Иринефер подняла свои полные ужаса глаза и стала смотреть на фараона, как маленький цыплёнок на большую змею, которая собирается им пообедать.

— Что, язык проглотила? — произнёс хриплым голосом Рамсес. — Дайте ей вина, а то я вижу, у бедняжки совсем горло пересохло, — со зловещей улыбкой произнёс сын Амона.

Когда слуга-виночерпий с глумливой усмешкой, заученно глубоко поклонившись, поднёс Иринефер стеклянный бокал с красным вином, женщина вдруг неожиданно даже для себя возмутилась:

— Какое-то отребье будет издеваться надо мной в мой смертный час?!

Она взяла бокал с вином, встала с колен и, гордо глядя на удивлённого внезапной переменой фараона, спросила:

— Там яд? Хочешь и меня, как старика Инуи, отравить и бросить собакам?

— Попробуй, узнаешь, — усмехнулся фараон.

— Не забывай, Рамсес, я из царского рода. Я племянница фараона, так что в моих жилах течёт божественная кровь. Я смогу умереть достойно! — с вызовом ответила Иринефер.

Она не спеша выпила чашу и твёрдо посмотрела в глаза фараону.

Рамсес снова улыбнулся и с некоторой симпатией как на достойного противника взглянул на родственницу покойного властителя Египта.

— Я с женщинами не воюю, тем более с такими красивыми. Не бойся, яда в вине не было. А тебе впредь наука: не связывайся с заговорщиками. Возвращайся к себе и живи с миром, но учти, за каждым твоим шагом, за каждой встречей и за каждым словом я пристально наблюдаю. И если ты опять спутаешься с государственными преступниками, то тогда уж пеняй только на себя. Пощады не будет!

— Я хочу попросить о милости к тем несчастным, что умирают под окнами. Прикажи их убить, они уже и так достаточно помучились в лапах палачей на допросах и на кольях.

— Если ты хочешь оказать им обоим эту милость, то я тебе разрешаю убить их своими собственными ручками. Оружие выбери у стражи внизу. Можешь идти.

Когда женщина уже подходила к двери, Рамсес добавил:

— Кстати, ни тот, ни другой не признались, как их ни пытали, что ты была связана с ними. Муж просто обозвал тебя дурой, с которой опасно связываться. Пенунхеб же утверждал категорически, что не посвящал тебя в свои планы. Так ли это на самом деле?

— Ну, если он так говорит, значит, так и было, — горестно улыбнулась Иринифер и вышла.

Она сначала заколола своего мужа кинжалом, который взяла у начальника стражи Мехи, с уважением взглянувшим на неё. Потом поцеловала Пенунхеба и после слов: «Я всегда тебя любила и буду любить вечно», пронзила его острым длинным лезвием. Затем Иринефер повернулась к дворцу. На широком балконе второго этажа стоял фараон и мрачно наблюдал за тем, что происходило на площади. Она помахала ему рукой и воткнула кинжал себе в сердце. Мгновение женщина ещё стояла и улыбалась, затем покачнулась и рухнула на спину. В алом платье с золотым орнаментом в виде перьев пунтийских попугаев, с кинжалом в груди, она лежала, раскинув руки. Большие, широко открытые голубые глаза, как живые, смотрели в небо, где гордо парил в горячих воздушных потоках, льющихся из пустынь, крупный сокол, беспощадно взирая на подвластную ему землю. Так умерла красивейшая женщина Египта, племянница фараона Хоремхеба.

Ничто не дрогнуло в окаменевшем лице Рамсеса. Он повернулся и, как всегда высоко держа голову, на голубых волосах парика зловеще блестела диадема в виде золотой кобры с диском солнца на лбу, направился через бесконечную анфиладу залов в женскую половину дворца, где ждала своего повелителя, мужа и отца многочисленная семья. Только шаги властителя Египта были тяжелее обычного, словно на его широкие плечи время и судьба взвалили в эти роковые дни непосильный груз.

Вскоре после кровавых расправ над заговорщиками жизнь в Фивах потекла своим чередом. Но Риб-адди не успел насладиться мирной жизнью в кругу любящих родных. Он только побывал на свадьбе своей двоюродной сестры Рахмиры, которая вышла за превратившегося в отважного воина Пасера, старшего сына свирепого Меху. После жесточайших казней заговорщиков авторитет начальника стражи южной столицы страны стал непререкаемым. А когда фараон перед отъездом к себе домой в Пер-Рамсес назначил железного стражника номархом фиванской области, то вся знать столичного города возлюбила его до обожания и завалила молодожёнов подарками, использовав свадьбу как отличную возможность подлизаться к новому хозяину Фив, а в будущем, возможно, и визирю всего Верхнего Египта. Все отлично знали, что родственные семьи, Рахотепа и Меху, в большом фаворе у владыки страны, после того как Рамсес удостоил великой чести провести под видом финикийского купца ночь под крышей усадьбы одного и удостоверился в несгибаемой преданности другого в тревожносудьбоносные для новой династии дни борьбы с опаснейшим заговором.

Правда, на свадьбе не обошлось и без курьёзов. Невеста Рахмира, заманила Риб-адди в соседнюю с залом комнату и попыталась располосовать своими острыми коготками виноватую физиономию бывшего жениха. Но его молодая жена Бинт-Анат вовремя влетела в полутёмную комнатёнку, где её дражайший супруг чуть не лишился зрения, и, как дикая кошка, вцепилась в украшенную цветами причёску невесты. Рахмира, не долго думая, переключила всю свою злобу на счастливую соперницу, да так неистово, что двоюродным братьям, Риб-адди и Пасеру, пришлось применить недюжинную силу одного и врождённую ловкость другого, чтобы растащить своих шипящих жёнушек. В общем, мирная жизнь большого семейства шла своим чередом, конечно же, не без вспышек страстей, столь свойственных знойным южанам. Тем более ценимы были семейные радости, чем меньше времени оставалось до начала следующей весны, на которую был назначен грандиозный военный поход в Сирию.

По всей стране клубы дыма вздымались над мастерскими кузнецов и бронзолитейщиков, круглыми сутками готовящих новое и ремонтирующих старое оружие. Воинские командиры всех степеней охрипли от громких команд. Среди них был и старый вояка Хаемхет, которому фараон поручил сформировать новый корпус под именем египетского бога Птаха и повести в дальний поход в составе армии его величества. Старый пьяница воспрял к новой жизни. Он теперь пил только пиво и то исключительно по вечерам, а целыми днями напролёт, трезвый как стёклышко, инспектировал армейские арсеналы, старые и вновь создаваемые воинские подразделения, заставлял командиров всех рангов без устали гонять новобранцев, учить их строю и владению оружием, добиваясь слаженности в боевых действиях многочисленных отрядов лучников и копейщиков с заносчивыми воинами вновь создаваемых эскадронов боевых колесниц. То, что происходило в Фивах, было характерно для всей долины Нила от первых порогов на юге до Средиземного моря на севере: страна лихорадочно готовилась к войне.

Как ни странно, именно Риб-адди, сугубо гражданский человек, писец канцелярии Рамоса, ставшего уже верховным визирем Египта, был одним из первых солдат великой армии фараона, которые направились на предполагаемый театр военных действий с важной миссией — осуществлением разведывательного обеспечения будущих боевых действий египетских войск. Молодой человек гордился собой. И по праву! Сам фараон поручил ему не просто мелкую разведывательную работёнку, а важное задание, в осуществлении которого его величество был лично заинтересован.

— Ты знаешь в лицо принцессу Арианну, и у тебя есть её перстень, который служит пропуском к ней. Так кому как не тебе, мой дорогой Рибби, под видом финикийского купца проникнуть в страну Хатти и установить прочную связь между мной и принцессой, — проговорил, улыбаясь, Рамсес. — И, конечно же, кроме передачи писем, ты будешь собирать все сведения о хеттах, какие сможешь добыть. Особенно обрати внимание на царственную семью. Любые сведения о родственниках царя хеттов Муваталли для нас очень ценны! Через принцессу Арианну постарайся лично познакомиться с её отцом, братом царя Хаттусили и его женой Пудухепой. Понаблюдай, что это за люди, каковы они. Потом нам всё расскажешь. Обязательно подкупи кого-нибудь из их окружения, кто мог бы нам рассказывать о всём, что творится в их доме, с кем встречаются и что говорят.

— В окружении самой принцессы Арианны тоже завести осведомителя? — осторожно уточнил Риб-адди.

Фараон поёрзал в своём кресле, потряс левой коленкой под белым плиссированным передником и, хмурясь, кивнул головой:

— Да, и среди её приближённых тоже. — Он встал, подошёл к окну, с странно-виноватой усмешкой на смущённом лице посмотрел задумчиво на растущее рядом дерево с розовыми цветами, над которыми парили пчёлы, глубоко вдохнул ароматный воздух и добавил печально: — Не дай бог, когда в твои чувства, Рибби, вмешивается политика. Но на войне, как на войне, не правда ли, Рамос? — обратился Рамсес к худенькому старичку, сидящему неподалёку на резном стульчике.

— Вы совершенно правы, ваше величество, — ответил хрипловатым, старческим голоском верховный визирь и, кашлянув в кулачок, добавил, уже обращаясь к молодому человеку, стоящему посредине небольшой комнаты: — Агентов вербуй не по одному, а по два, даже по три среди всех приближённых царя, к кому ты сможешь пробиться. И, естественно, что они не должны знать друг о друге, а ты сам всегда сравнивай их рассказы. Хорошо, если они будут следить не только за своим господином, а и друг за дружкой, тогда ты сам на месте сможешь решать, кто тебя обманывает, а кто нет.

— А что мне делать с теми, кто станет меня обманывать? — спросил Риб-адди.

— Милый мой, — проговорил, мягко улыбаясь, Рамос, — с теми, кто попытается обмануть тебя, а это значит и твоего господина, — он посмотрел на фараона, стоящего у окна, — нужно поступать решительно, — старичок провёл ребром ладони по горлу, — они недостойны жить после этого. Но делать нужно тайно, чтобы никто ни о чём не догадался: мало ли несчастных случаев может случиться с простым смертным. Я пошлю с тобой парочку своих людей, которые будут всю грязную работу выполнять по твоему приказу. Помни, мой мальчик, что и ты сам должен быть готовым пойти на самые крайние меры, если это понадобится для выполнения воли нашего властителя. Ты ведь не ребёнок, а взрослый мужчина.

— Ничего, Рибби справится, если понадобится, и с этим, — Рамсес, протянув свою длинную руку, похлопал по худенькому плечу молодого человека. — Как он решительно ткнул того пирата копьём и спас меня от неминуемой смерти.

— И за это получил изрядную долю палок, — проворчал себе под нос Риб-адди.

Фараон расхохотался. Он обладал отличным слухом.

— Так, значит, учитель тебя тоже наградил за тот подвиг?

— Ничего, это пошло ему на пользу, — ответил Рамос, улыбаясь. — Ты всё понял, юноша? И запомни ещё: тебе выдаются большие средства. Ты можешь арендовать или покупать суда, партии товаров, нанимать сколько хочешь работников, но будь разумно бережлив, на ветер деньги не бросай.

— На что ты имеешь право не жалеть серебро и золото, так это на подкуп нужных нам людей, — добавил Рамсес. — Я должен знать всё, что делает царь Муваталли и его родственники, особенно брат Хаттусили, его жена Пудухепа и, — фараон кашлянул, — принцесса Арианна.

Риб-адди низко поклонился и, пятясь, чтобы не показывать царю Египта спину, вышел из комнаты. И вот теперь он стоял на палубе и смотрел на прозрачные, тёмно-синие волны, которые разрезал нос финикийского торгового судна, к высокому и мощному носовому штевню[77] которого была прикреплена большая красно-коричневая амфора для хранения питьевой воды. Молодой человек, под видом финикийского купца, направлялся в Сидон, откуда под прикрытием торговой компании своего тестя, Чакербаала, собирался начать своё разведывательное проникновение в самое сердце государства хеттов — многочисленную, но отнюдь не сплочённую царскую семью.

Эта зима в стране Хатти не была суровой, но для Риб-адди, южанина, выросшего в знойной Африке, путешествие в холодную пору года в самое сердце северного горного края стало воистину тяжелейшим испытанием. Когда его довольно внушительный торговый караван с большим грузом меди, так нужным для готовящегося к походу хеттского войска, на многочисленных волах, ослах и мулах подошёл к горному хребту Тавра, то даже местные жители, завёрнутые в овечьи шкуры, тряся своими косматыми головами в остроконечных бараньих шапках и длинными чёрными нечёсаными бородами, отказывались провести через заснеженные горные перевалы сумасшедшего финикийского купца, не желающего ждать весны. Только после того, как Риб-адди пригрозил старейшинам местного горского племени жесточайшими карами хеттского царя Муваталли, который якобы с нетерпением ждёт меди, что составляла главный груз каравана, и после приличной суммы серебром в виде колец, нанизанных на кожаный шнур, переданных из молодых купеческих рук в алчные старческие сухие и морщинистые пальцы родовых властителей, самые отважные и одновременно самые жадные горцы взялись провести настырного финикийца через сумрачные заснеженные хребты Тавра.

И тут только Риб-адди понял, в какую историю он ввязался. Извилистыми заснеженными и обледенелыми тропами караван кое-как добрался до перевала через главный горный кряж. Здесь же пришлось продираться сквозь толстый слой снега, достающий до груди самых высоких мулов, а невысокого роста «финикийский купец» утопал в нём иногда по плечи. В довершение ко всему люди попали под лавину, унёсшую в бездонную пропасть треть каравана с ревущими животными, испуганно кричащими погонщиками и массивными тюками товара. Так что, когда миновали мрачные величественные вершины, затянутые плотными декабрьскими туманами, то Риб-адди поблагодарил всех богов, которых знал. Ведь он впервые столкнулся в такой ещё коротенькой своей жизни со всеми ужасами сразу: со снегом и льдом, с высоченными горами и жестокими морозами, с дикими горцами, от гортанных криков которых у молодого человека мурашки по спине бегали. Но Рибби был непреклонен: он должен ещё зимой оказаться в столице этого загадочного царства Хатти. Ведь весной царь Муваталли уйдёт в поход на юг и тогда ищи-свищи и его самого, и его родственничков!

Поэтому дав людям и животным только одни сутки отдыха в маленькой горной деревушке, состоявшей из кубиков низеньких, коряво сложенных из необработанного камня домишек, сиротливо прилепившихся у подножия хребта и напоминающих больше орлиные гнёзда на голых скалах, чем жильё людей, Риб-адди вновь двинулся в путь под охраной отряда предварительно нанятых горцев. И не зря он не пожалел серебра на безопасность груза. Ведь путь лежал через такие глухие сосновые, можжевеловые и дубовые леса, которыми сплошь заросли холмы обширного плоскогорья, простиравшегося на пути, что не будь рядом суровосвирепых и одновременно смышлёных проводников, и люди, и животные с тюками товаров на спинах просто бы сгинули без следа в этих дебрях. Немало серебряных колец перекочевало из рук молоденького купца в выпачканные смолой ручищи лесовиков, на минуту только выпускающие для этого огромные, унизанные бронзовыми гвоздями дубины.

Леса чередовались со степными пространствами, где воздух был пропитан запахом полусгнившего прошлогоднего ковыля, полыни и шалфея. Под копытами мулов и ослов хрустела верблюжья колючка и серо-чёрные, ломкие прутики астрагала. Здесь караван уже встречали боевые колесницы, которые стремительно везли по влажной, коричнево-бурой дороге впряжённые попарно полудикие кони, заросшие, как и их хозяева, густой тёмной шерстью. Риб-адди впервые видел таких злых, резвых и косматых коней с огромными, бело-красными, горящими глазами. Он платил пошлину за проезд их смуглым, плохо выбритым, с большими крючковатыми носами хозяевам, и про себя подсчитывал среднее количество голов коней в каждом табуне, который ему попадался в степи. Но вскоре прекратил это бесполезное занятие. Коней было столько, что Риб-адди в первый же день сбился в своих подсчётах. Да и главная его цель была другая, хотя для оценки общего военного потенциала противника эти наблюдения были небесполезны.

Но вот наконец-то караван по извилистой дороге, больше напоминающей горную тропу, вышел на северные склоны одного из скалистых, густо заросших дубово-можжевеловым лесом кряжей. Здесь плато начинало свой спуск к далёкому ещё морю. Два потока, с рёвом текущие на север с гор по крутым, извилистым руслам, встречались у подножия обширного каменистого холма с круто-обрывистыми склонами. На его вершине расположилась сурового вида крепость с могучими серо-чёрными стенами, сложенными из огромных камней. Внутри и снаружи толпились многочисленные кубики плоскокрыших домов. В центре этого хаотичного каменистого скопления высилась мрачно-величавая чёрностенная цитадель, выстроенная хеттскими царями несколько столетий назад, правящими из этого горного орлиного гнезда обширной империей, простиравшейся от Балкан до Месопотамии с запада на восток и от гор Кавказа до Финикии на юге. Это была столица страны Хаттуса[78].

Уставший караван медленно вошёл в город через узкие ворота, над которыми были высечены львы, и вскоре остановился у расположенного неподалёку постоялого двора. Удивлённые горожане, одетые в пёстрые шерстяные туники, завёрнутые в чёрные или коричневые покрывала или плащи, все в бараньих или войлочных шапках, — день стоял морозный, — обступили приезжих. Хозяин двора, пузатый, суетливый, крючконосый коротышка в коричневой тунике, красных сафьяновых чувяках с лихо загнутыми носами и ярко вышитой валянной из овечьей шерсти кругловерхой шапочке на широкой, как тыква, коротко стриженной голове, выскочил прямо на улицу. Широко улыбаясь и гортанно покрикивая на мешавшихся под ногами городских ротозеев, он стал помогать погонщикам завести измождённых животных на широкий двор, обнесённый высокой стеной, сложенной из необработанных камней.

— Заходи, заходи, гостем будешь! — кричал он громко на всех языках, которые знал, и белая струя пара вылетала из его широкого, красногубого рта, искрясь в вечерних лучах бордового солнца, опускавшегося медленно за покрытые снегом верхушки гор на западе.

Мулы, ослы и люди, хрустя ледком по замёрзшим лужам и грудкам окаменевшей грязи, побрели на просторный двор. Двухнедельный переход по дикой, горной, северной стране вымотал всех окончательно. Риб-адди, с трудом сдерживая себя, чтобы не кинуться сломя голову в тёплое помещение, внимательно проследил, как развьючили животных, снесли товар в надёжный подвал и выставили охрану, затем проверил, как в стойла поставили мулов и ослов, засыпав им вдоволь зерна, а люди получили кров над головой и обильную трапезу. Только после всего этого он просто упал в большое, старое, кожано-деревянное, скрипучее, очень удобное кресло у ярко пылающего камина. Хозяин в большой глиняной кружке принёс подогретого вина, смешанного с мёдом. Ещё полмесяца назад Риб-адди и не мог представить себе, какое это огромное наслаждение — сидеть, вытянув ноги к огню, сбросив истёртые до дыр кожаные чувяки, и пить горячее, сладкое, благоухающее пряностями вино, наслаждаясь благодатными теплом и покоем. В камине перед ним хрустели и потрескивали в огне берёзовые полешки и можжевеловые ветви, испускающие горьковато-освежающий аромат. Хозяин вскоре принёс и поставил на длинный стол, тянувшийся от камина через весь зал, ароматное жареное мясо на длинных шампурах, свежие лепёшки, белоснежный овечий сыр, хранящийся в висящих тут же больших кожаных бурдюках, и, конечно же, массивные, красностенные, пузатые кувшины с пивом и виноградным вином. О чём ещё можно было мечтать после долгого пути под снегом и обжигающим ледяным ветром?

Рано утром хозяин постоялого двора бесцеремонно растолкал Рибби и на грубом хеттском наречии внутренних горных областей империи, который не очень хорошо понимал египтянин, учивший в Финикии литературный хеттский язык, объяснил, что его дожидаются в общем зале царские слуги. Встревоженный Риб-адди вышел. В круглом очаге в центре просторной комнаты горел никогда не затухающий огонь. Синеватый столб дыма уходил в квадратное окно, прорубленное прямо в крыше. В окно было видно синее холодное небо. Косые утренние солнечные лучи скупо проникали в центр залы. Над очагом на бронзовом треножнике высился вместительный закопчённый котёл, где варилась утренняя бобовая похлёбка. Ароматный запах разносился вокруг, будя приезжих купцов и погонщиков, спавших на звериных шкурах прямо на обмазанном глиной полу. Рядом стояла низенькая грузная женщина в коричневой тунике и чёрном платке, из-под которого выбивались курчавые жёсткие чёрные волосы, в ушах блестели массивные медные кольца. Женщина своими сильными, голыми по локоть и волосатыми, как у мужчины, руками рубила на деревянном чурбаке небольшим топориком только что освежёванную небольшую тушку ягнёнка и бросала в кипящую с серо-белым наваром воду сочащиеся кровью куски мяса с нежными розовыми костями.

Рядом стояли в длиннополых чёрных шерстяных одеяниях два хеттских воина, очень похожие на баранов. На их плохо выбритых смуглых физиономиях играли широкие тупо-скабрёзные улыбки. Оба что-то говорили поварихе густыми, гортанными голосами, похоже не совсем приличное. Женщина в ответ прыскала со смеху и грозила охальникам бронзовым топориком, с которого капали крупные капли крови. Зубы воинов, их крупные влажные глаза и серебряные украшения на бараньих шапках задорно поблескивали в неровном свете пламени.

— А ну хватит скалиться, делом лучше займись! — зло и ревниво толкнул локтем свою жену хозяин гостиницы. — Вот прибывший вчера с караваном финикийский купец, — бесцеремонно показал он пальцем на подошедшего Риб-адди, у которого пронеслось в голове, что как бы ему вскоре не оказаться в положении этого ягнёнка, порубленного для похлёбки.

— Наш повелитель хочет немедленно тебя видеть, — улыбаясь проговорил один из хеттских воинов, обращаясь к купцу. — Пойдём, — бесцеремонно схватил он за плечо молодого человека, одетого по-дорожному скромно в серую шерстяную тунику.

Рибби оттолкнул заросшую чёрной шерстью руку и проговорил с достоинством по-хеттски, язык он выучил ещё в Финикии, а за время длительной поездки значительно усовершенствовал:

— Я сейчас приведу себя в порядок, достойно оденусь для этого случая и возьму подарки для царя. А вы меня подождите здесь.

— Ну, вот ещё чего удумал, купчишка паршивый. Будем мы тебя здесь дожидаться. А ну пошёл, тебе говорят, в чём есть. Тоже мне, господин нашёлся, разодеваться он будет.

Риб-адди махнул рукой, отступая на шаг назад, и перед слугами царя появились двое высоких с широченными плечами воинов с секирами в руках. Вид одного из них особенно впечатлил хеттов. Это был чёрный нубиец с медной серьгой в носу. Хетты схватились за короткие мечи, которые были заткнуты у них за широкий кожаный пояс на спине, но опустили руки, когда почувствовали остриё копий у себя между лопаток. Их обступила многочисленная, отлично вооружённая свита купца.

— Подождите, пожалуйста, ещё немного, — проговорил мягким голосом Риб-адди улыбаясь. — Мои слуги составят вам компанию, чтобы вы не скучали. И запомните на будущее, я не просто купец, а родственник царя Сидона. Пока я жив, никто не смеет разговаривать со мной неуважительно, если он, конечно, не горит большим желанием остаться без головы, — молодой человек выразительно посмотрел на острое, широкое лезвие секиры в руках мрачного чёрного нубийца и быстро вышел из общей залы постоялого двора.

Вскоре наряженный в дорогие пурпурные одеяния с золотой вышивкой по краям, исполненной лучшими сидонскими мастерицами, высоко ценившимися за своё искусство во всех странах Востока, Риб-адди в сопровождении многочисленных слуг, так же разодетых и с дорогим оружием в руках, не спеша и с достоинством шагал по кривым, тесным улочкам Хаттусы. Впереди шли двое хеттских воинов и, громко ругаясь, расталкивали бесцеремонно любопытную толпу. Они вымещали своё зло на подвернувшихся под руку простых горожанах, уже давно привыкших к хамству и грубости царских приспешников.

В то время как Риб-адди направлялся во дворец, царь страны Хатти Муваталли, одетый по-домашнему в чёрную тунику с длинными рукавами и коричневую кожаную безрукавку на меху, с пятнами на груди и животе от острого чесночного соуса, который царь очень любил, восседал во главе длинного стола в просторной зале, украшенной по стенам, обитым дубом рогами оленей, туров, слоновьими бивнями, шкурами львов, тигров и леопардов. На его большой коротко подстриженной круглой голове красовалась простая вышитая зелёным и красным узором шапочка из валяной овечьей шерсти. В таких скромных головных уборах ходили почти все мужчины страны. В лице царя с полными, чуть отвисшими, плохо выбритыми щеками, крючковатым носом и пухлыми, красными губами тоже не было ничего необыкновенного. Только большие, очень живые карие глаза с весёлыми искорками выдавали в нём незаурядного человека. Сейчас царь, обгладывая гусиную ножку, внимательно и с каким-то лукавым вызовом оглядывал сидящих за его столом родственников, которых он собрал во дворец, чтобы возложить на них часть материальных затрат по подготовке предстоящего похода против надменных египтян, стремящихся завоевать его богатейшую провинцию Сирию.

— Пришло время и вам, мои дорогие, порастрясти свои мешки и потратиться малость на общее благо: снаряжение войска для отпора зарвавшемуся молодому фараону Рамсесу, — проговорил Муваталли, после того как запил гусятину своим любимым красным чуть терпким вином, которое производили на местных виноградниках. Он терпеть не мог сладкие финикийские вина.

— Ничего себе, малость! — проворчал в ответ высокий и худой, болезненного вида младший брат царя Хаттусили, возглавлявший обособленные, расположенные в труднопроходимых горах северо-восточные провинции хеттской империи. — Я и так привёл в наше войско почти четыре тысячи воинов, да пятьсот колесниц. А что мне стоило их обмундировать и вооружить? А продовольствие, которое они везут с собой, оно что, заготовлено не в моей провинции? И ты ещё что-то требуешь с меня вдобавок?

— Ты же знаешь, братец, что Рамсес собирает целых четыре корпуса со всего Египта. А это значит, что он выставит на поле боя до двадцати тысяч отборных воинов, если не считать дополнительные отряды из азиатских провинций. Чтобы разгромить такую тьму египетских воинов, а воевать они умеют очень даже хорошо, и тебе это всё известно отлично, мне понадобится не менее трёх тысяч колесниц. По три человека на колесницу — это девять тысяч. И все они должны быть нашими, хеттскими воинами, ведь только хетты умеют по-настоящему сражаться на конях. Да ещё необходимо собрать тысяч десять пехоты. Такое количество мы никогда не набирали. На коней, на колесницы и на оружие нужно много серебра и золота. Для того чтобы нанять пехотинцев с западных островов, тоже золото надо, а казна уже пуста!

— На охоту ехать — собак кормить! — проговорил младший брат, поднимая вверх длинный сухой палец, своим любимым поучающим жестом, так раздражавшим старшего державного родственника. — Ты бы, чем гонять козлов, оленей, да кабанов по окрестным горам, раньше, в мирное время позаботился о своевременном сборе налогов. Тогда сейчас твоя сокровищница не была бы пустой. А то ведь у тебя многие богатейшие провинции вообще годами ничего не платят в казну. Откупщики просто обманывают бессовестнейшим образом, сунут тебе малую толику серебра за то, чтобы собирать налоги, а потом дерут три шкуры со всех. В результате у них оказывается в десять раз больше, чем та сумма, за которую эти прохвосты выкупили у тебя право мародёрствовать по всей славной империи, созданной неусыпными трудами нашего великого деда — Суппилулиума[79]. Да будет жизнь его на небе легка и беззаботна, ведь он заслужил её своими славными делами на земле. Набивают эти проходимцы себе мешки золотом и серебром, да ещё посмеиваются над тобой. А ты, братец, сам считаешь ниже своего достоинства заглянуть в документы и убедиться, на сколько же тебя обманывают, и другим не даёшь это сделать. Сколько раз я тебя призывал дать мне право контроля над налогами, если уж сам считаешь ниже своего достоинства великого полководца копаться в этих низких материях. Ведь управление государством как раз и состоит из таких вот рутинных и скучных дел. А ты только о военных походах и думаешь, тоже мне горный орёл. Вот и сидишь без золота и серебра, когда оно нужно тебе позарез. И вместо того чтобы взять за задницы это ворьё и порастрясти его, ты начинаешь притеснять честных людей, сдирая с них по три шкуры. Ничего ты с меня больше не получишь и можешь не таращить так зверски свои глаза, сказал, не дам и серебряного кольца, значит, не дам.

— Ах ты мерзавец. Ишь как заговорил, козёл ты недоношенный! Да я тебя в бараний рог согну! — закричал вспыльчивый Муваталли, ударив по столу своим увесистым кулаком и опрокинув большой серебряный кубок, стоящий перед ним. — Я знаю, кто тебя, слабака и труса, подбивает мне не подчиняться, перечить своему государю и старшему брату. Это твоя жёнушка, Пудухепка, проклятая. Ну, что, голову опустила, отродье ты горское, змея подколодная! Ты почему своего муженька настраиваешь против меня? А? Да ещё в такой момент? С нашими врагами спелась, сучье отродье?

— Перестань, сынок, орать, — вдруг громко и властно проговорила высокая, худая старуха с длинным, крючковатым носом и большими глазами с таким пронзительным взглядом, что никто при дворе не мог смотреть ей прямо в лицо. Это была Цанитта, мать царя, супруга покойного Мурсили Второго. Она обладала сильным характером и таким свирепым нравом, что в столице поговаривали: ранняя смерть обеих жён Муваталли была вызвана тем жутким страхом, какой вызывала свекровь у своих невесток.

— А ты, Хаттусилли, голову нам не морочь, — обратилась старуха затем к младшему сыну. — Сейчас не то время, чтобы вспоминать старые обиды и поучать друг друга. Если Рамсес отвоюет у нас Сирию, то тем самым вывернет главный камень в стене нашего государства. Это может повлечь за собой цепную реакцию: все вассалы начнут предавать нас и перебегать на сторону наших врагов — египтян на юге, ассирийцев на востоке и народов моря на западе. И здание нашей империи может просто рухнуть, похоронив нас под своими обломками. Поэтому, дети мои, пришёл час, когда надо забыть старые обиды и отдать всё — и силы, и имущество на борьбу с врагом. Потом, после победы, вы наверстаете все ваши потери сторицей и многократно. А сейчас, чтобы я не слышала ни одного слова злобы и несогласия с царём. Муваталли отличный воин. Лучше его никто не сможет командовать нашими войсками и вести их прямиком к победе. Сейчас это самое важное. О всех его недостатках вы должны забыть на время войны и беспрекословно ему подчиняться. Это же в ваших интересах, мои птенчики, — старуха подняла стеклянный бокал и отпила несколько глотков вина. От длинной речи у неё пересохло в горле.

— Как ты правильно сказала, мамочка! — воскликнула, всплеснув короткими толстыми руками, Пудухепа, жена младшего брата царя. Резко вскочив из-за стола, она кинулась к Цанитте, крепко обняла её и поцеловала в щёку. — Мы всё отдадим на вооружение нашего славного воинства, на разгром врага! Я обещаю, что вооружу пятьсот колесниц на свои средства. Через месяц они будут под предводительством нашего великого полководца Муваталли.

Пудухепа была не только женой младшего брата царя, но и самостоятельной властительницей богатой области на юге страны, Киццуватны. Несколько столетий назад это было самостоятельное княжество с богатыми культурными традициями. Поэтому все за столом восприняли её слова не как пустую похвальбу, а как очень серьёзный поступок. Лицо старухи посветлело, хотя она и слегка поморщилась от излишне приторно-восторженного тона своей невестки, но обратилась к старшему сыну:

— Извинись, сынок. Ведь ты только что наговорил столько разных гадостей в её адрес!

— Ладно, Пудухепа, я сказал не подумавши, не обижайся ты на меня, — проворчал Муваталли, встал и чмокнул круглую, румяную щёку.

Толстушка наклонилась и в ответ поцеловала его крупную, поросшую чёрными с проседью волосами руку.

— Я и мой муж сделаем всё, что в наших силах, для отпора египетскому нашествию! Мы положим, если это нужно будет, и наши жизни на алтарь общего дела, — проговорила Пудухепа, скромно опустив свои зоркие и очень хитрые глазки. — Но мы надеемся, что и вы, ваше величество, пойдёте нам навстречу и более благосклонно отнесётесь к нам, вашим верным подданным и ближайшим родственникам.

— Что ты имеешь в виду? — озадаченно поинтересовался царь.

— Я прошу вас, ваше величество, забыть старые обиды на нашу дочь Арианну и вновь принять её в дружную царскую семью, — взглянула ему прямо в глаза Пудухепа. — Она и так немало пострадала по вашей милости, — закончила она негромко, чтобы последнюю фразу услышал только царь.

Муваталли поморщился. Пудухепа явно напоминала ему одно из самых позорных дел его жизни, тот злополучный день, когда он изнасиловал юную принцессу.

— Ты опять за своё, — прошептал он, морщась, словно от зубной боли, — я тогда был совсем пьян. Сейчас об этом я очень сожалею! — Он помолчал. — Хорошо, я прощаю Арианну и разрешаю ей занять при нашем дворе подобающее её происхождению место, — проговорил он уже громко.

— Но, отец, как ты можешь подпускать эту змею к себе? Дать ей опять вползти в наш дом? Она специально задержала меня тогда в Кадеше, чтобы я не успел со своими войсками на подмогу в Финикию! — воскликнул наследник престола, экспансивный, как его папаша, кудрявый Урхи-Тешуб, вскакивая с места и бросая на пол серебряный кубок.

— Теперь уж ты замолчи, внучок, — рявкнула на него бабка. — Все хорошо знают, что эта зловредная девчонка Арианна, — отнюдь не подарочек! Но интересы общего дела требуют, чтобы мы сплотились вокруг трона и показали всему нашему народу, всем нашим вассалам, что царская семья едина в борьбе с врагом. Так что садись, внучок, и продолжай завтракать. И негоже здоровому обалдую сваливать свои ошибки на девок, пусть распутных и хитрых. Я уж сама присмотрю за этими двумя гадюками — мамашей и дочуркой, — последнюю фразу старуха пробурчала себе под нос.

Их услышал сидящий рядом Муваталли и понимающе улыбнулся своей железной мамаше. В это время вошёл слуга и доложил, что прибыл финикийский купец, Риб-адди.

— Что значит прибыл? — спросила ворчливо старуха. — Купец не посол, чтобы прибывать, его просто привели перед очи его величества.

— Так-то оно так, — почесал седой затылок старый слуга. — Но купец заявляет, что является родственником Ахирама, царя Сидона. Притом в подтверждение своих слов он передаёт вам, ваше величество, письмо от финикийского царя, — слуга поклонился и на серебряном подносе протянул своему повелителю пергаментный свиток с красной сидонской печатью.

Проворный царский секретарь, появившийся у стола словно из-под земли, взял свиток и, быстро размотав его, не спеша, явно наслаждаясь своей значительностью и умением велеречиво изъясняться, перевёл короткое послание. В нём Ахирам заверял царя хеттов, что хотя Сидон и подчиняется фараону, но готов поддерживать тесные торговые отношения с государством Хатти и со всеми его вассалами. В знак своих добрых намерений, он посылает со своим родственником, купцом Риб-адди, груз меди, которая сейчас так нужна для воинов великой страны, ожидая в ответ, что его родственнику Риб-адди будет дано право, как и в прежние времена, основать свою торговую контору в столице страны Хатти — Хаттусе и вести постоянную торговлю здесь от имени всего Сидона.

— Хитёр царь Сидона, — фыркнула старуха, выслушав послание Ахирама. — А как одет этот купец, что привёз послание? — практично спросила она слугу, доложившего о приходе финикийца.

— Богато, ваше величество. Купцы так обычно не одеваются. Да и ведёт он себя с большим достоинством, хотя довольно молод. А подарки его, сплошное золото, серебро да каменья драгоценные, — доверительно сообщил старый слуга.

— Прими его, сынок, в малом тронном зале, где послов принимаешь, — проговорила Цанитта, вставая, — сдаётся мне, что это не просто купец. Хитрая бестия Ахирам хочет ещё до начала нашей новой войны с египтянами заручиться твоей симпатией на случай, если мы победим этого выскочку Рамсеса и снова вернём себе всю Финикию. Умный ход, ничего не скажешь! А я пойду прилягу после завтрака, что-то мне нездоровится.

Величественная старуха кивнула всей семье, которая почтительно встала, и удалилась, тяжело и уверенно ступая по дубовым половицам пола.

— Отдыхать она пошла, как бы не так, — прошептал, наклонившись к уху своей жены худой и мрачный Хаттусилли. — Будет сейчас, старая грымза, через дыру в стене за троном подслушивать, о чём речь идёт в малом тронном зале. Мамаша не может, чтобы не сунуть свой кривой нос в чужие дела. Я уверен, она и нас подслушивает, даже когда мы в постели разговариваем здесь во дворце. Где-нибудь за ковром в нашей спальне точно уже дырку провертели.

Вслед за Цаниттой из столовой после завтрака разошлись и все остальные члены царской семьи.

«Кажется, Муваталли проглотил наживку!» — довольно думал Риб-адди, не спеша, с достоинством входя в малый тронный зал. Ещё в Египте, разрабатывая эту разведывательную операцию по проникновению в сердце хеттской империи, визирь Рамос вместе со своим молодым подчинённым много дней ломал голову, как найти верный способ, чтобы расположить царя Муваталли, вызвать его доверие и сделать Рибби своим человеком в Хаттусе. Наконец они решили использовать сидонского властителя Ахирама. Хетты отлично знали хитрый и коварный нрав финикийцев, никогда не хранивших все яйца в одной корзине и всегда лавирующих между сильными державами, чтобы самим иметь свободу рук для наживы, без которой не мыслили своё существование. Поэтому и письмо Ахирама, которое сидонский царь написал под диктовку египтян, и посланник — купец и царский родственник одновременно, были приняты Муваталли с большим пониманием и одобрением. Именно этого он и ждал от финикийцев. Ведь тайный союзник в стане врага увеличивал военный потенциал хеттов. Как хороший полководец царь страны Хатти отлично знал: насколько важно подорвать единство среди союзников и вассалов противника, особенно в год решительного столкновения с ним. Расчёт визиря Рамоса и его молодого подчинённого был верен: можно сказать, что они попали точно в центр мишени.

С такими мыслями удовлетворённый Риб-адди прошёл по мягкому, красно-чёрному ковру, на который падали утренние лучи неяркого зимнего солнца, и встал на одно колено перед царём хеттов, который восседал на небольшом троне, изготовленном из железа. Такой роскоши в то время не мог себе позволить ни один владыка на Востоке, кроме повелителя страны Хатти. Только там имелись искусные мастера, способные выковать всё, что угодно, от маленького ножичка до целого трона из прочнейшего, выплавляемого из добываемых здесь же в горах руд, серо-чёрного металла.

Риб-адди почтительно приветствовал Муваталли, уже переодевшегося в царские одеяния, в которых господствовали любимые цвета хеттов — чёрный и серебряный. Царь с интересом осмотрел дорогие подарки, но больше всего его заинтересовало известие, что финикийский купец привёз изрядный груз меди. Для изготовления бронзового оружия, а железа на всех не хватало, этот металл сейчас был позарез необходим, но его приходилось вывозить с Кипра. Там были ближайшие медные рудники, но при пустой казне, да ещё при почти непроходимых в зимнее время дорогах в горах, доставить медь было очень нелегко. А здесь как будто с небес свалился расторопный финикиец, который привёз и редкий, столь необходимый металл, и поддержку сидонского царя! Поэтому Муваталли был очень ласков с финикийцем, подарил ему дом, расположенный неподалёку от цитадели для основания торговой конторы, и выделил землю в пределах городских стен для строительства складских помещений. Вся беседа с царём прошла непринуждённо и легко, только однажды властелин несколько смутился, когда вдруг раздался старческий глухой кашель, откуда-то из-за трона. Муваталли приложил руку ко рту и несколько раз громко кашлянул, пытаясь заглушить звуки:

— В это время года у нас довольно прохладно. Простуда привязалась и ко мне, несмотря на то, что я здесь вырос, — проговорил хеттский царь.

«Эге, а нас подслушивают, — пронеслось в голове у Риб-адди. — Кто бы это мог быть? Явно кто-то из родственников царя, раз это не было для него неожиданностью... Уж не мамаша ли это Муваталли, старая карга Цанитта? Здесь нужно быть особенно осторожным, если самого царя подслушивают, то за мной будут шпионить постоянно», — сделал он правильный вывод.

Когда финикийский купец выходил из малого тронного зала, его пошёл провожать секретарь царя, бледный молодой человек, которого явно распирало сознание важности возложенной на него миссии. В одном из коридоров, заслонённый шагающими рядом слугами, проворный Риб-адди сунул в руку, идущему бок о бок молодому человеку золотое кольцо с большим драгоценным камнем и прошептал:

— Приходите ко мне, когда я переберусь в свой дом. Мне будет интересно и полезно побеседовать с умным человеком при дворе. Кстати, как вас зовут, уважаемый?

— Чукур-назал — моё имя, любезнейший, — вспыхнул, как маков цвет, секретарь, довольный льстивыми словами гостя, торопливо пряча в складки своего потрёпанного тёмно-зелёного покрывала дорогое кольцо. Его большие горячие глаза при этом алчно блеснули.

«Кажется, свой человек при царе у меня уже имеется. Надо только не спугнуть его, поводить, как рыбу на удочке, чтобы поглубже заглотнул наживку из лести и золота, а затем уже подсечь, и он будет мой с потрохами. Жадный до благ жизни и одновременно нищий приближённый царя — это просто клад! — думал Риб-адди, выходя из царского дворца и наблюдая, как стражники опускают на лебёдках перекидной мост через глубокий ров с водой перед воротами в стене цитадели. Мост даже днём был всегда поднят. — А не очень этот Муваталли доверяет своим подданным даже у себя в столице», — размышлял молодой человек. Громко стуча ногами по деревянному настилу моста, он пошёл вместе со слугами в город, встречающий их суетой прохожих, воплями разносчиков товара, рёвом ослов, ржанием полудиких, косматых хеттских коней и непривычно холодным солнцем, уже начинающим спускаться к вершинам, затянутым синеватой морозной дымкой окружающих столицу гор. Начало делу было положено.

Прошло несколько дней. Риб-адди вселился в подаренный ему хеттским царём дом, стоявший неподалёку от цитадели. За высокой глинобитной стеной, окружающий новое жилище, каким-то чудом уместился и небольшой садик. Каждое утро молодой человек выходил на крыльцо своего дома и смотрел во всё больше голубеющее небо, на ветки груш, инжира, алычи, граната и яблонь, на которых явно набухали дочки. Во многих местах сада уже начинала робко пробиваться травка из-под прошлогодней опавшей листвы. Пахло весной.

Это серьёзно беспокоило юношу. Ведь он отлично знал, что в последних числах апреля фараон начнёт свой поход. Значит, в конце мая он непременно будет в Сирии. К этому времени контакт с принцессой Арианной должен уже быть установлен. Хеттская же царевна никак не спешила ехать в Хаттусу. Но вот наконец царский секретарь Чукур-назал, часто навещающий финикийского купца и сообщающий, естественно за хорошую мзду всё, что делается во дворце, сообщил, что завтра принцесса прибудет в столицу и поселится в доме своего отца Хаттусилли. Риб-адди не показал виду, что рад этой новости, но когда томный и самовлюблённый Чукур удалился, как всегда позванивая серебряными кольцами, полученными за очередную порцию сведений о дворцовых интригах и за копии царских документов, которые он исправно приносил, молодой человек возбуждённо забегал по дорогим коврам, устилавшим контору, преуспевающего финикийского купца. Наступал один из решающих моментов всей разведывательной операции. Как-то его примет принцесса?

Через пару дней после её приезда, Риб-адди, одетый как обычный хетт в коричневую тунику и завёрнутый поверх неё в чёрное покрывало, в красной вышитой зелёным узором шапочке на изрядно обросшей чёрными кудрями голове, в тёмно-коричневых из грубоватой толстой кожи чувяках с загнутыми носами, к которым уже давно привык, уверенно шагал по узким и кривым улочкам с глухими глинобитными стенами. Вторые этажи домов, нависшие сверху, сходились так близко, что из одного окна можно было рукой дотянуться до окна напротив. Пройдя беспрепятственно мимо часовых у чёрного входа во дворец младшего брата царя и показав им перстень с личной печаткой принцессы, Риб-адди подождал немного в небольшой комнатке, сплошь застеленной коврами, куда его провела безмолвная, пожилая служанка в чёрном платке на голове. Вскоре вдруг прямо в стене открылась небольшая дверка и молодая женщина в алой косынке на большой круглой голове, с густыми чёрными бровями, полными красными щеками и заметным пушком над верхней губой, игриво улыбаясь, поманила молоденького хорошенького купца за собой. Риб-адди не колеблясь пошёл следом по узким, потайным переходам. Его проводница часто поворачивала улыбающуюся широкую физиономию и, прикрывая огонь светильника рукой от порывов лёгкого ветерка, тихо предупреждала, что под ногами начинаются новые ступеньки. После долгого путешествия во тьме, во время которого юноша полностью потерял ориентировку, раздался скрип открываемой двери. Риб-адди зажмурился от яркого дневного света. Они вышли в довольно просторный сад. Пройдя по дорожкам ещё голого сада, где на ветках деревьев только начали лопаться почки и показываться маленькие зелёные листочки, юноша оказался на пороге небольшой беседки. Здесь уже сидела на низкой скамеечке принцесса и вопросительно смотрела своими голубыми глазами на юношу. Только после того, как финикийский купец показал кольцо с печаткой, которое она подарила ему у стен Сидона в ту памятную для обоих ночь, принцесса внимательно всмотрелась в лицо молодого человека и воскликнула:

— Ах, это ты, тот маленький египетский красавчик, который помог мне перелезть через ту высоченную сидонскую стену. Как же ты переменился в нашем хеттском наряде! Молодец, у тебя талант изменять свою внешность. Для людей твоей профессии — это просто божий дар. Значит, не забыл воспользоваться моим перстнем?

— И поцелуй тоже не забыл, ваше высочество, — галантно кланяясь, проговорил Рибби.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась довольная принцесса. — Берёшь пример со своего повелителя? Только вот росточком не вышел, но ничего, ты ещё молоденький. Подрастёшь, да и без этого ты такой очаровашка, что просто хочется расцеловать тебя в обе щёчки. Садись рядышком, — показала Арианна рукой, увитой браслетами, на скамейку беседки. — Ну как, привёз послание от своего господина? — нетерпеливо спросила она. На синем платке, прикрывающим чёрные, кудрявые волосы, заплетённые в две длинные косы, змеившиеся по спине, заискрился на весенних лучах солнца вышитый серебром орнамент.

Риб-адди вынул из-за пазухи кожаный мешочек и из него достал свиток папируса. Принцесса нетерпеливо схватила его и стала быстро читать. Потом спрятала за пазуху свиток, взяла золотой брелок, висевший на её пышной груди, хорошо виднеющейся в широкий вырез алой туники, прочитала вслух надпись: «Жду и люблю», поцеловала и удовлетворённо глубоко вздохнула. Риб-адди смотрел на роскошную женщину, вдыхал возбуждающий аромат её духов и благовоний, убеждаясь, что его повелитель, фараон Рамсес Второй, попал окончательно и бесповоротно в сладкое рабство к этой богине любви. Его взгляд выразил эту мысль. Красавица мгновенно поняла своего безмолвного воздыхателя. Уж в чём-чём, а в мужских взглядах женщины начинают разбираться чуть ли не с пелёнок.

— Жалеешь своего господина и одновременно завидуешь ему? — лукаво улыбаясь, проговорила Арианна и изящно и гибко потянулась. Затем она сбила с головы Рибби вышитую красную шапочку и потрепала густые, отросшие кудри.

— Не жалей, красавчик, главное счастье жизни в любви. Боги создали нас друг для друга, это я поняла сразу, как только увидела твоего повелителя. В этом наша великая удача, но, может быть, и великое горе? Встретимся мы ещё когда-нибудь или меня растерзают царские псы, а его убьют в очередной битве. Это знают только боги. — Арианна печально замолчала. — Я напишу ответ, и завтра его принесёт моя Нинатта, которая привела тебя сюда. Ей можешь доверять, как мне. Она умрёт, но не предаст. Кстати, чтобы оправдать ваши частые встречи, вам нужно стать любовниками.

Риб-адди услышал, как служанка засмеялась густым низким голосом. Она, оказывается, сидела за беседкой и всё слышала.

— Я женатый человек, — возмутился Рибби.

— Ишь ты, уже успел, — рассмеялась принцесса. — Ничего, Риб-адди, так кажется зовут тебя? В письме написано, что ты будешь выполнять все мои приказы так же проворно, как это делаешь при дворе своего повелителя.

— Конечно, моя госпожа, — юноша поклонился. — Но ведь для того, чтобы казаться любовниками, не обязательно ими быть на самом деле. Я это не к тому, что мне не нравится Нинатта, она очень красивая девушка, и для меня, конечно, большая честь быть с ней, но ведь здесь есть и другая сторона. А что делать с ребёнком, который может появиться у девушки? Я ведь сегодня здесь, а завтра уже за тридевять земель. Такая уж у меня служба.

— А ты, я смотрю, хитёр, — опять рассмеялась принцесса. — В общем смотрите сами, насильно я вас в постель не укладываю. Помните только: за вами будут присматривать шпионы моей бабки Цанитты. А у неё нюх на обман острый. Если она заметит, что вы просто притворяетесь, то сразу же заподозрит, что здесь дело нечисто, а ниточка ко мне тянется. И хорошо, если уличит меня только в секретной переписке с царём Ахирамом. Вот если она прознает о связи с нашими злейшими врагами — египтянами, то нам всем троим несдобровать. С вас сдерут живьём кожу и отдадут на съеденье медведям, а меня посадят в такой глубокий каземат, что когда меня там сожрут крысы, никто и никогда не узнает.

Риб-адди поёжился.

— Ну, если это надо для дела, то что тут говорить, приказывайте, принцесса, — склонил ещё ниже свою кудрявую голову молодой человек.

Но густого смеха Нинатты, как ожидал Рибби, после этой тирады не последовало. Вместо этого он услышал, как затрещали сухие ветки и прошлогодние листья под ногами бегущих людей.

— Что там такое, Нинатта? — вскрикнула тревожно принцесса.

— Да, вот старуху поймала, подслушивала нас, гадина, — ответила злым голосом служанка. Она волокла упирающуюся, всю в сухих, коричневых листьях, пожилую женщину, которая провожала финикийского купца в прихожую. — За кустом лежала. Как она только к нам сумела подобраться, не хрустнув ни листочком?

Арианна вскочила и вплотную подошла к женщине, завёрнутой в чёрное покрывало и в сбившемся чёрном платке на голове. Она испуганно водила из стороны в сторону проворными чёрными глазами, повторяя:

— Я просто вышла подышать воздухом в сад. Угорела, когда на кухню заходила, там так печи дымят, просто жуть!

— Ага, подышать, а заодно и разнюхать, о чём это там в беседке болтают? — криво усмехнулась принцесса. — Говори, кто тебе платит за то, что ты меня подслушиваешь?

Женщина молчала. Нинатта ловко схватила её сзади за волосы. Голова женщины откинулась назад. Смуглую кожу горла натянул острый кадык. Арианна выхватила из ножен кинжал с серебряной рукояткой и приставила к горлу острое железное лезвие.

— Говори!

Женщина всхлипнула, сглотнула слюну, кадык на её горле дёрнулся.

— Говори, последний раз спрашиваю, — повысила голос принцесса и чуть нажала клинком на горло. Показалась кровь. Её капли начали медленно стекать по коже.

— Пощадите, — прохрипела женщина, — это ваша бабка меня заставила!

Арианна посмотрела на стоявшего рядом Риб-адди.

— Что я говорила? — усмехнулась она и вдруг резко полоснула по горлу, отступив на шаг назад, чтобы не запачкаться в хлынувшей из глубокого надреза крови.

Молодой человек услышал страшный хрип. Женщина в чёрном, как ему показалось, дёргалась в руках Нинатты целую вечность. Но вот жуткие звуки прекратились. Тело перестало биться в судорогах и безвольно застыло, готовое в любую секунду рухнуть на землю, как только служанка его отпустит.

— Забросай пока её листьями. Потом скажи своему брату и его воинам, чтобы убрали эту падаль из дворца, — властно проговорила принцесса. — Но чтобы никто из посторонних не заметил, — добавила она и повернулась к юноше, вытирая окровавленный кинжал о рукав одежды убитой и вбрасывая его снова в ножны. — Ну, как, теперь ты видишь, мой мальчик, что это не игра. Поэтому, если я чего-нибудь тебе говорю или тем более приказываю, надо выполнять беспрекословно и мгновенно. Слишком дорого всем нам придётся платить за малейшую ошибку или минутную слабость. Ладно, не тушуйся, мой красавчик, — вновь улыбнулась принцесса и потрепала красивой, но тяжёлой рукой по его кудрям. — Когда будешь уходить, не забудь свою шапочку. Нинатта тебя проводит, — и принцесса уверенно и быстро пошла по дорожке вглубь сада.

Молодой человек одновременно с ужасом и восхищением смотрел ей вслед. Главное поручение фараона было выполнено: налажен надёжный контакт с принцессой Арианной. Но это стоило Риб-адди нескольких седых волос, которые он обнаружил у себя на следующий день, смотрясь в полированное бронзовое зеркало.

На пятый год своего правления, в четвёртый месяц Всходов, рано утром двадцать пятого дня повелитель Египта, Рамсес Второй выступил из пограничной крепости Чара на крайнем северо-востоке страны, чтобы повергнуть в прах презренного врага, хеттского царя Муваталли и расширить границы державы, как приказал отец великого фараона, всемогущий бог Амон-Ра. Сплошной поток воинов хлынул по узкой дороге, идущей на северо-восток вдоль побережья. Слева морские волны лизали бесконечные песчаные пляжи, на ровной поверхности которых лежали кучки серо-зелёных водорослей, да искорёженные деревянные коряги, принесённые издалека. Справа высились каменистые и песчаные холмы с почти голыми кустиками верблюжьей колючки, астрагала и обычной в этих местах серебристо-зелёной полынью. Изредка попадались хилые рощицы пустынной акации и тамариска, не годившиеся ни на что кроме как на разжигание костров. С моря дул лёгкий прохладный ветерок. Над пустыней он смешивал солоновато-йодистый дух воды и водорослей с густым запахом полыни. Сизое марево стояло над раскалёнными светло-коричневыми скалами, местами покрытыми тёмным марганцовым налётом и жёлтыми песчаными барханами. Войско, изнывая от жары и пыли, медленно двигалось от колодца к колодцу, которые были заботливо выкопаны или очищены от песка по приказу фараона ещё несколько месяцев назад. Сейчас колодцы были полны чистой, прохладной водой.

Рамсес улыбался, глядя, как во время очередного привала его пыльное воинство, переругиваясь, жадно пьёт и наполняет бурдюки водой. Рядом с людьми лошади, ослы, мулы, волы и верблюды жадно глотали воду из широких кожаных ведёрок. Денщику фараона, стройному и проворному Деви пришлось дать по уху одному нахальному копейщику и оттолкнуть лошадиную морду, тянущуюся к желанной влаге, чтобы раньше всех наполнить большой золотой кубок фараона из кожаной бадьи, только что вытащенной на верёвке из сумрачной и прохладной пасти колодца. Деви и сам после этого успел наклониться и сделать несколько глотков холодной, слегка пахнувшей полынью и мокрой буйволиной кожей воды. Но тут его в свою очередь оттолкнула с нетерпеливым ржанием возмущённая лошадь и стала, раздувая бока, пить, отмахиваясь хвостом от слепней и правой задней ногой пытаясь лягнуть настырно лезущих к колодцу пехотинцев.

Сын Амона с удовольствием осушил свой кубок, нисколько не смущаясь тем, что пил воду из общей бадьи почти вместе с гнедой кобылой. На войне, как на войне! Этот закон фараон отлично знал, с детских лет привыкая к походному быту. Вообще-то в египетском войске лошади ценились намного выше людей. Ведь главной силой на поле боя были именно колесницы. От быстроты и мощи удара колесничного войска зависел обычно исход будущего сражения. А что можно ждать от заморённых лошадей? Поэтому-то на привалах поили и кормили прежде всего их, а потом уже людей. Недаром за боевого коня давали не меньше трёх здоровых и сильных рабов. Лошади, как очень умные животные, чувствовали бережное и даже любовное к ним отношение и не очень-то церемонились с пехотой, тем более, что их хозяева, надменные колесничие считали себя цветом египетского воинства. Это отношение к своей значительности передалось и их четвероногим друзьям. Оттого-то Рамсес, как и все колесничие в его войске, самолично проверил, как напоили его мощных и красивых белых скакунов, а потом уже уселся на раскладной стульчик отдохнуть под широкий светлый зонтик, который держал широкоплечий нубиец, а с двух сторон от фараона высшие сановники его двора стали усердно орудовать опахалами из страусиных перьев. Хотя эти вельможи сами только что соскочили с колесниц и все были в поту и пыли, успев только сделать по глотку воды, но они ни за что на свете не передоверили бы почётного права стоять рядом со своим божественным владыкой. Ведь это была высокая и очень прибыльная должность — носитель опахала с правой или с левой стороны от царя. Многие придворные из родовитейших семей Южного и Северного Египта готовы были отдать, что угодно, за честь прислуживать сыну Амона.

Фараон тем временем приказал денщику принести свитки с секретной перепиской и стал перечитывать послания своей возлюбленной принцессы Арианны и своего главного шпиона в столице хеттской империи Хаттусе — Риб-адди. Принцесса писала, а разведчик подтверждал это сведениями из своих источников, что хеттам удалось собрать огромное войско: целых двадцать тысяч человек. И, что было самое главное, Муваталли сумел вооружить своё воинство тремя с половиною тысячью колесниц. А если учесть, что на более массивных по сравнению с египетскими хеттских колесницах выезжало, как правило, в бой три человека: возничий, воин, вооружённый копьём и луком, и оруженосец, прикрывающий его щитом и одновременно орудующий дротиками или боевым топором в ближней схватке, то в хеттском войске было только колесничих десять с половиной тысяч. Больше, чем пехоты! Такого ещё не встречалось за всю древнюю историю могущественнейших государств Востока. Фараон покачал задумчиво бритой головой, овеваемой лёгким ветерком, пахнувшим морем и полынью, усердно нагоняемым двумя усердными и знатными опахалоносцами.

— Слава Амону, что я сумел собрать тоже двадцать тысяч воинов, — вслух подумал Рамсес. — Правда, колесниц у нас поменьше, но зато они более лёгкие и быстрые, да и наши лучники поискуснее хеттских и сирийских. Многие из волосатых и косматых громил-горцев, наводящих ужас на всех от Вавилона до Библа, будут пронзены стрелами ещё до того, как приблизятся к бойцам нашей первой линии. Но надо спешить. Пора вновь отправляться в путь, — приказал он громко, стремительно вставая. — Мы должны выйти к Кадешу раньше, чем хетты.

И колесницы фараона и его свиты вновь покатили по узкой, каменистой и пыльной дороге вдоль песчаного морского берега, о который с мягким шипящим плеском разбивались серо-зелёные волны. За авангардом, во главе которого по своей извечной привычке скакал нетерпеливый и всегда куда-нибудь спешащий Рамсес, опять заструился нескончаемый поток людей, лошадей, мулов, ослов, медлительных волов, тащивших большие четырёхколёсные телеги, с провиантом, оружием и прочим военным имуществом. А над всем этим скопищем людей и животных, растянувшимся на пару десятков километров, уже летали огромные орлы-стервятники и грифы, невозмутимо ожидая отстающих, изнемогающих от жары и усталости длинного пути. Птицы отлично знали, что в пустыне при таком длинном караване всегда выпадет случай поживиться свежей падалью. Но пернатые вестники смерти даже и не догадывались, какой роскошный пир ожидает их в сирийских степях под Кадешом!

В то время, когда фараон вёл своё войско по знойной пустыне Синайского полуострова, по дорогам и горным тропам Малой Азии текли многочисленные человеческие ручейки. Завёрнутые в длинные шерстяные плащи, в остроконечных войлочных и барашковых шапках хетты и их союзники шли по туманным ущельям и, ещё несмотря на конец весны, кое-где заснеженным и обледенелым горным кручам на юго-восток. Там в степях северной Сирии у городка Халпа[80] создавалось самое большое войско, которое когда-либо удавалось собрать хеттским царям. Муваталли серьёзно готовился встретить египтян.

А степи в это время жили своей бурной, хотя и короткой весенней жизнью. Пока в почве сохранилось достаточно влаги, а солнце не так нещадно палило, как это бывало летом, здесь всё цвело. Целые поля алого мака, сиренево-фиолетового шалфея, серебристого ковыля вперемежку с полынью, астрагалом и кустиками верблюжьей колючки с мириадами насекомых, вьющимися над этим ароматно пахнувшим разнотравьем, встречали очередной отряд хеттских воинов, только что спустившийся с гор Малой Азии. Это было войско, направляющееся из горных областей Тавра, где раскинулась богатая и не забывшая ещё былой независимости от хеттских царей область Киццуватна. Ею уже много столетий правил род Пудухепы, жены младшего царского брата — Хаттусили. Он сам возглавлял своё воинство, ведя его к Халпе, где расположился основной лагерь царя хеттов.

В авангарде независимых горцев, выполняя роль передового сторожевого отряда, следовало несколько колесниц и пара десятков пеших воинов в коротких кожаных юбках, бронзовых, чешуйчатых панцирях и железных, круглых, остроконечных шлемах. В отличие от остальных хеттов, они имели коротко подстриженные бородки. Причём пехотинцы так быстро передвигались на своих волосатых мощных ногах, что им могли бы позавидовать архары, горные бараны их родины. Воины порой начинали обгонять колесницы, запряжённые крепкими, вороными, поросшими густой шерстью лошадьми, зло косящими по сторонам красно-белыми глазами. Тогда возницы начинали, смеясь, подхлёстывать своих коньков. Те наддавали ходу, но и пешие горцы не уступали. По степи слышался мощный топот лошадиных копыт и человеческих ног. В разгар этого самопроизвольно возникшего соревнования перед глазами коней и людей вдруг пронеслась стайка оленей, среди которых было несколько беременных самок. Животные промелькнули рыже-коричневой молнией, стремительно обогнув авангард, и исчезли среди красных и фиолетовых холмов. Видно было, что они от кого-то убегают. Через несколько мгновений из степи выскочило пять колесниц и ринулось прямо на воинов, двигающихся по дороге, явно стремясь бесцеремонно прорваться сквозь их строй в погоне за оленями. Но не тут-то было! Отряд вооружённых горцев — не какой-то торговый караван, состоящий из купчишек, который можно походя разметать по степи, как ворох сухих осенних листьев.

— К бою, противник справа! — приказал глава отряда, широкоплечий крепыш с красными щеками.

Колесницы и пешие воины в мгновение ока развернулись вправо, и приблизившихся охотников встретил ровный строй острых длинных копий. Пехотинцы встали в довольно внушительную фалангу, а по её краям замерли колесницы, готовые в любой момент по команде старшего ринуться в атаку. Незадачливые любители охоты притормозили.

— Эй, вы, козлиные морды! А ну живо пропустите наследника престола, принца Урхи-Тешуба, — пьяно покачиваясь в своей колеснице, закричал старший сын хеттского царя невысокого роста, в роскошном позолоченном панцире и в ало-пурпурном плаще.

— Ничего с тобой не сделается, Урхи. Объедешь наш строй стороной, а не то получишь от козлиных морд такую оплеуху, что полетишь кувырком прямо до своего городка — Хаттусы, где ты являешься наследником престола. У нас же есть своя княжна и повелительница Пудухепа и её муж Хаттусили. Мы не ваши подданные и тем более не слуги, а равноправные союзники и сносить оскорбления от хамов из Хаттусы не намерены, — громко и спокойно ответил румяный крепыш, сжимая в руке короткий дротик и готовясь метнуть его в ближайшую колесницу. Обращаясь только к своим воинам, он тихо добавил: — Этого пьяного дурака не трогать, а всю его свиту можете резать как баранов!

— А это ты, Шаду? — узнал говорящего Урхи-Тешуб. — Сколько зверя не корми, а он всё равно в горы смотрит! Ведь твоя семья уже столько лет живёт у нас в Хаттусе. Твой отец Цинхур пасёт скот на наших землях, а ты, значит, не признаешь нашей власти? Как это понимать, Шаду?

— А так. Я служу прежде всего моей княжне Пудухепе, её дочери Арианне и её отцу Хаттусили. И жили мы у вас по приказу нашей госпожи, охраняя её и обеспечивая всем необходимым. Мы и вам бы верно служили, если бы вы не притесняли наших повелителей. Что твой отец сделал с княжной Арианной?

— Да не насиловал он её, это все глупые выдумки наших недругов. Арианна сама кого хочет изнасилует. Уж я-то это знаю. Она меня три дня держала в Кадеше, когда хитрый Рамсес побил наших в Финикии, а потом подло подстерёг меня в горах. Я только чудом выжил. И это всё благодаря предательству ведьмы, которая, я уверен, сговорилась с фараоном, чтобы побольше нам насолить.

— Даже мышка начнёт кусаться, если её загнать в угол, — ответил Шаду, размахивая дротиком. — Ехал бы ты отсюда, Урхи, подобру-поздорову, пока у нас не кончилось терпение. И увози отсюда свою пьяную компанию, а то у моих воинов просто руки чешутся всыпать твоим прихвостням. Нашли время когда охотиться! Сейчас ни один уважающий себя охотник ни в степь, ни лес не выйдет. У зверья потомство должно родиться, на ноги встать, окрепнуть. Вот в конце лета, осенью иди — охоться. А сейчас за брюхатыми оленихами гоняться могут только такие пьяные выродки, как ты!

— Ах ты, наглец! — выкрикнул наследный принц. Он соскочил с колесницы, отбросив в сторону копьё, скинув с плеч алый плащ и отстегнув вместе с перевязью короткий меч и кинжал, богато украшенные серебряной насечкой. — А ну, выходи. Я тебе без всякого оружия, голыми руками всыплю, как в старые времена, когда мы бегали по горам Хаттусы все вместе и с твоей сестрой Нинаттой, и с этой змеёй подколодной — моей сестрёнкой Арианной. Иди сюда, Шаду, попробуй моего кулака! А то, я вижу, ты только языком молоть мастер!

Крепыш из Киццуватны тоже отбросил плащ и оружие и, засучив рукава, кинулся на Урхи-Тешуба. Воины обоих отрядов окружили дерущихся и стали криками подбадривать своих предводителей. Бывшие приятели детства уже не раз побывали на земле, носы их были разбиты, кулаки ободраны, как вдруг откуда-то сверху раздался мощный, командирский рык:

— Прекратить драку, оболтусы безмозглые! Вы что, Урхи, Шаду, сбесились?

Все узнали голос царя хеттов Муваталли. Он, гневно выпучив глаза, взирал с высоты своей колесницы на кружок азартно размахивавших руками воинов.

— И в такое время, когда вот-вот нам предстоит схватиться не на жизнь, а на смерть с самым опасным врагом нашей империи, мой сын, мой наследник напивается как свинья и устраивает потасовки со своими же воинами. Ведь вам же скоро в бой вместе идти, а вы как очумелые бараны бодаетесь!

Урхи попытался что-то ответить, но разъярённый папаша уже соскочил с колесницы и отвесил такую оплеуху своему сыночку, что тот кубарем полетел в рыжую пыль степной дороги.

— Это всё Урхи затеял? — спросил царь у Шаду.

— Да охотился здесь в степи и захотел по нам проехать, — ответил, утирая разбитый до крови нос, командир передового отряда. — Да уж лучше на кулаках, чем на мечах, драться со своими же, — добавил он, улыбнувшись. — У вашего сына хватило ума за оружие не хвататься, а чуть-чуть поразмяться даже полезно после долгой дороги, чтобы кровь в жилах не застывала. Правда, ребята? — спросил Шаду громко своих воинов.

Те в ответ громко захохотали.

— Значит, обиды нет? — спросил Муваталли и в свою очередь рассмеялся. — Тогда вы спокойно, ребятки, езжайте в наш лагерь. Вас там уже ждут хлеб, пиво и жареное мясо. Всего приготовлено вдоволь, чтобы отдохнуть и подзаправиться на славу.

Царь не спеша поехал по степной дороге на колеснице навстречу чернеющему вдали передовому отряду, прибывающего подкрепления из Киццуватны. Когда он отъехал на достаточное расстояние от сторожевого отряда, то повернулся к скачущему на колеснице следом сыну и заговорил, качая головой:

— Дурак! Какой же ты дурак, Урхи! Ну, как можно, собирая войско, растравлять старые обиды и настраивать против себя этих горных медведей? Какой же ты будущий царь, если даже в такой ответственный момент пируешь, пьяный носишься по степи и дерёшься со своими же воинами? Да, Урхи, сердце мне говорит, что не выйдет из тебя царя. Если со мной в ближайшее время что-то случится и я покину этот мир, то тебя, дурака, скинут с престола через какой-нибудь месяц! И за что вы, боги, наказали меня, дав в наследники этого тупого барана? — Муваталли с тоской посмотрел на небо.

Тем временем на земле к нему навстречу уже ехал младший брат Хаттусили. На его сухой, вытянутой физиономии сияла довольная улыбка: старший брат очень в нём нуждается, раз отправился встречать в степь вместе со своим наследником, который правда успел, несмотря на ранний час, уже наклюкаться и разбить нос.

«Но мне на руку, что наследник у братца такой недотёпа и гуляка. Легче будет свернуть его тупую голову, когда Муваталли отправится к нашим праотцам. А это случится уже скоро, очень сильно он постарел», — неспешно думал Хаттусили. Остановив колесницу, он спрыгнул на уже горячую красно-коричневую пыль дороги, поклонился царю, как подданный, затем обнялся с ним и расцеловался по-братски.

— Я привёл тебе пятьсот колесниц из Киццуватны, как обещала моя жена Пудухепа, — проговорил Хаттусили напыщенно.

И братья, вновь вскочив на колесницы, поехали осматривать новое пополнение.

Муваталли был доволен. У него собиралось огромное войско. Никогда раньше ещё хеттским царям не удавалось повести за собой в бой такую силу. Теперь надо было разумно распорядиться ею. Но хеттский царь был уверен в себе. Что-что, а воевать он умеет! И, кажется, он нащупал слабое место в тактике своего молодого противника Рамсеса. Лишь бы союзнички или родственнички сдуру или по подлости не совали палки в колёса его колесницы.

Муваталли повернулся назад и бросил своему сыну:

— Ещё одна твоя глупая выходка, и я лишу тебя наследства. А затем упрячу в темницу, где тебя сожрут через день крысы!

По злым глазам отца Урхи-Тешуб понял, что на этот раз пощады ему не будет.

Отец и сын, в великолепных позолоченных доспехах, с милостивыми улыбками на царственных лицах, понеслись мимо сотен массивных колесниц. Черноволосые, с хищными кривыми носами и карими глазами навыкате дюжие воины приветствовали их громкими, гортанными криками, потрясая длинными копьями, на железных наконечниках которых ослепительно сверкали отражения весенних солнечных лучей. А вокруг пышно, по-весеннему разодетая степь переливалась алым маковым пламенем, словно уже была обагрена кровью тысяч врагов.

А тем временем египетские войска уже вступали в долину реки Литании. По ней они пересекли первый хребет Финикийских гор и спустились с высокого перевала в цветущую долину, тянувшуюся параллельно морскому побережью среди горной страны. Затем они должны были прямёхонько выйти в южную Сирию к городу Кадеш. Только захватив его, можно было помышлять о дальнейшем продвижении по сирийским степям, в подбрюшье хеттского государства, где располагались богатейшие города этого стратегически важного региона. Из него можно было попасть, если двигаться на восток, в Северную Месопотамию — в дряхлеющее царство Митанни и в поднимающую голову Ассирию, а также в сердце империи царя Муваталли, если следовать на север. Естественно, Рамсес очень спешил первым оказаться у города, который был ключом ко всей южной Сирии и дальнейшим путям в главнейшие страны Востока. И казалось, что военное счастье на его стороне. Когда авангард египетского войска, растянувшегося вместе с обозами на пару десятков километров, подошёл к городку Шабтуна, стоявшему у очень удобного брода через реку Оронт, а до самого Кадеша было рукой подать — всего один однодневный переход пешего войска, бойцы сторожевого отряда привели к фараону двух бедуинов-кочевников.

Солнце уже опускалось за высоченные, заснеженные пики западного хребта. В глубине горной долины быстро стало темно. С холма, на котором расположился фараон, было видно, как внизу, в бескрайних сирийских степях, куда на простор вырывался из горных теснин Оронт, клубится фиолетово-серый туман. Рамсес сидел на походном раздвижном стульчике из красного дерева с ножками в виде связанных азиатских пленников и с удовольствием смотрел, как в костре ярко горят ветки кизила, самшита и можжевельника. Огонь освещал вытянутое, худое, дочерна загорелое лицо, короткий простой чёрный парик без всяких украшений на голове и плащ из роскошных леопардовых шкур, в который было завёрнуто тело гиганта. Рамсес поглядел на простёршихся перед ним на земле у костра двух, одетых в серые неокрашенные шерстяные накидки кочевников с длинными волосами, перехваченными по лбу кожаными ленточками. Один из них приподнял своё жёлтое лицо от земли, вернее, густой травы, куда до этого почтительно уткнулся, и, блестя хитрыми, смышлёными глазами, обратился к фараону:

— Наши братья — вожди племени, находящегося при князе страны хеттов, послали нас к вашему величеству, чтобы сказать: «Мы хотим стать подданными фараона, да будет он жив, здрав и невредим, и мы хотим убежать от нашего угнетателя, князя страны хеттов Муваталли».

Пленник говорил на наречии, очень близком финикийскому, поэтому Рамсес его без труда понимал.

— А где сейчас ваши братья, вожди вашего племени, которые послали вас ко мне? — спросил фараон.

— Они пребывают в Алеппо, севернее Тунипа[81], около самого Муваталли, который не спешит на юг, думая, что ваше величество ещё далеко от Кадеша.

Рамсес улыбнулся: войско хеттов было ещё очень далеко. Не зря он так торопился. Завтра он будет уже под стенами Кадеша и за несколько дней осады возьмёт город, если тот, конечно, не сдастся сразу. После чего будет открыт путь на север и египтяне смогут неожиданно обрушиться на беззаботных хеттов. Фараон вскочил и прошёлся по примятой траве у костра.

— Накормите этих людей. Дайте им мою грамоту, где я обещаю своё покровительство этому племени, если его вожди покинут наших врагов и присоединятся к нам. Пусть они быстро возвращаются к своим братьям! — махнул рукой повелитель Египта.

Он распорядился, чтобы, как только начнёт светать, сторожевой отряд на колесницах был послан на разведку к Кадешу. Затем Рамсес удалился в свой шатёр.

«Если разведка подтвердит, что хеттов у Кадеша нет, то я, как год назад в Финикии, смогу начать громить союзников Муваталли по отдельности. А потом придёт черёд и его самого», — думал он, лёжа на ложе, покрытом медвежьими шкурами.

Фараон встал, накинул вновь на себя плащ из леопарда и вышел на воздух. В чёрно-фиолетовом небе горели яркие звёзды. Безжизненносеребристый свет луны освещал огромный спящий воинский лагерь. Изредка из-за холмов слышались тоскливые завывания шакалов, непрерывный скрип цикад, да выкрики часовых, обходивших лагерь:

— Будьте мужественны! — кричали они привычные слова, и далёкое эхо отвечало глухо: «Мужественны... мужественны... мужественны...»

— Будьте бдительны! — вторили в другом конце лагеря, и из-за холмов раздавалось, затихая: «Бдительны... бдительны... бдительны...».

На душе у Рамсеса вдруг стало тревожно. Червь сомнения начал грызть его душу. Что-то было не так, но он не знал что.

К фараону подошёл дежурный по войску, опираясь на длинный командирский посох с золотым набалдашником, и доложил:

— На земле благополучие и в войске южан и северян тоже, ваше величество.

Рамсес посмотрел на уставшее серое лицо, на чёрный парик, в котором сверкали при свете костра водяные бусинки. Уже начала садиться тончайшим слоем на всё вокруг утренняя роса. Звёзды заметно побледнели, небо посерело.

— Распорядись, чтобы сторожевой отряд выступал. Можно уже различить дорогу, — отдал приказ фараон. — И чтобы немедленно выслали мне гонца, как только разведают обстановку у города.

Рамсес повернулся и медленно ушёл в свой шатёр. Засыпая, он вдруг среди серо-белых клочьев тумана, стремительно заволакивающего его сознание, вновь увидел живую, смышлёную, с хитрыми глазами физиономию бедуина-перебежчика и услышал далёкий крик часового:

— Будьте бдительны... бдительны... бдительны...

Фараону показалось, что он сейчас наконец поймает за хвост всё время ускользающую мысль, но в следующее мгновение он уже спал глубоким, здоровым, молодым сном. Верхушки гор на востоке всё яснее выделялись на светлеющем небе, и всё реже и глуше раздавались завывания шакалов и сиплые крики часовых. Они быстро затухали в густом утреннем тумане, который окутал плотной сизо-белой пеленой холмы и неспешно текущую между ними реку.

Фараон ещё спал в своём алом шатре, а огромное войско хеттов уже начало переправляться с левого на правый берег Оронта, медленно текущего по равнине. Половина пехоты, в основном сирийские союзники хеттов, укрылась за стенами Кадеша, а тысячи колесниц и оставшаяся часть пехотинцев, как серые призраки, в предрассветных сумерках пересекали реку выше города по течению. Муваталли стоял на холме и внимательно наблюдал, как во всё более светлеющем воздухе вырисовываются контуры лошадей, колесниц, воинов, проезжающих и проходящих мимо. Слышался плеск воды, ржание лошадей и грубая ругань. Частенько воины поминали недобрым словом своего царя, затеявшего ещё затемно этот скрытый фланговый манёвр. Брод был неудобный, с многочисленными ямами, вязким дном. Местные жители им пользовались редко. Но война есть война. И воины брели по грудь в воде, с трудом выдирая ноги из вязкого ила, внезапно проваливаясь в глубокие ямы, выныривая из них и что есть мочи костеря хитроумного полководца. Муваталли же, зябко поводя плечами и плотно заворачиваясь в видавший виды, шерстяной, чёрный походный плащ, только весело хмыкал себе под нос, когда его ушей достигали особенно отборные ругательства.

— Учись, Урхи, оболтус, как надо использовать слабости противника, — наставительно говорил он сыну, стоявшему рядом в полном боевом облачении: в железном панцире и шлеме. Сам царь доспехи надеть не спешил. Таскать на плечах попусту такую тяжесть опытному воину отнюдь не хотелось, тем более что старые кости ныли от сырой, утренней прохлады.

— Сейчас сторожевой отряд египтян переправляется через реку у Шабтуны, чтобы проверить сведения, которые вчера фараон получил от бедуинов-перебежчиков; якобы мы находимся ещё у Алеппо, — продолжал наставительно отец. — А мы тем временем зайдём за город на правый берег, где разведка врага нас не обнаружит. Тем более что солнце будет бить прямо в глаза, когда они будут смотреть на восток за реку, и сквозь стены им уж точно ничего увидеть не удастся. А переправляться сюда они скорее всего не будут, так как их нетерпеливый, молодой полководец очень торопится. Да и вскоре они встретят очень словоохотливых местных жителей, которые подтвердят, что нас вблизи нет.

— А откуда ты знаешь о бедуинах? — спросил, морща плоский лоб, сын.

— Дурак! — вспылил Муваталли. — Я же их сам направил к фараону с ложными сведениями. Вчера вечером я тебе об этом говорил, тупица. Ох, Урхи-Урхи, — покачал он круглой головой, на которой была надета чёрная шапочка со скромным зелёно-жёлтом орнаментом, — ты отличный рубака. Лучше тебя никто не может возглавить атаку колесниц, но полководца из тебя не выйдет! Тебе же надо не просто нестись на врага, размахивая копьём, а мысленно видеть весь бой в целом, представлять действия своих войск и ответ на них противника. Ты же второе по важности после меня лицо в армии.

— Я понял, отец! — воскликнул Урхи и схватил за руку отца так сильно, что тот поморщился. — Ты хочешь заманить египтян под Кадеш, а потом ударить по ним с тыла, обойдя город и переправившись вновь на тот берег. Правильно я догадался?

— Ну, слава богу, не всё ещё потеряно, ты всё-таки можешь соображать, — вздохнул отец. — Именно ты и переправишься во главе большей части нашего войска и ударишь по Рамсесу, когда он устроит привал под городом. Но только не спеши, действуй по моей команде. Нужно дождаться, когда египтяне разобьют лагерь, выпрягут лошадей из колесниц и сядут отдыхать после дневного перехода, ведь они считают, что мы ещё очень далеко. Тогда и надо атаковать. Действуй стремительно, но не впопыхах. Дождись, чтобы пехота подтянулась за твоими колесницами, ведь ей нужно значительно больше времени для переправы через реку. Ну, в общем, сынок, ты справишься. Там, где не нужно думать, а надо просто действовать, причём очень решительно, тебе нет равного. Да помогут нам боги.

Отец и сын вскочили на колесницы и направились к войскам на просторную равнину на правом берегу.

Тем временем рассвело. Красный диск солнца поднялся на востоке. Вся степь вокруг города ожила. Густая трава засверкала росой, в небе запели жаворонки, над гладкой поверхностью воды заскользили ласточки, широко открывая клювы и отлавливая мошкару. На берегах реки теснились в низких местах олени, антилопы, буйволы, пришедшие на водопой. Звучал львиный рык. Царь зверей тоже зашёл напиться, а заодно и позавтракать, каким-либо неповоротливым оленёнком. В эту дикую идиллию вдруг вторгались люди, скачущие на колесницах вдоль реки. Недовольные дикие буйволы ревели, свирепо всматриваясь покрасневшими глазами в лошадей, несущих за собой деревянные двухколёсные коляски с людьми. Мимо них проносились испуганные антилопы, их можно было проткнуть коротким копьём прямо с колесницы, но воинам было не до охоты. В чёрных париках, со слоем пыли на обнажённых торсах египтяне внимательно вглядывались вдаль, где уже виднелись высокие стены Кадеша.

Когда первые отряды выехали на плоские верхушки холмов у города, вся окружающая равнина открылась перед ними. Противника нигде не было. На западе за узенькой речушкой, которая впадала неподалёку в Оронт, на возвышающихся холмах росли перевитые плющом и диким виноградом густые кусты земляничного дерева, лавра, мирта, фисташки и олеандра. Многие из них были покрыты пёстрыми цветами, от которых исходил густой сладкий аромат. Множество пчёл и шмелей вилось в воздухе, однообразно гудя. В колючих низкорослых дебрях спрятаться войско не могло.

На востоке же простиралась однообразная степь, освещаемая алыми лучами поднимающегося солнца, и высились серо-чёрные стены большого города.

— А ну-ка, подведите ко мне вон тех поселян, что гонят на водопой ослов, — приказал высокий худощавый командир сторожевого отряда своему подчинённому Кемвесу, сыну номарха Фив Меху.

Молодой фиванец быстро и бесцеремонно пригнал, как стадо баранов, не сходя со своей колесницы крестьян вместе с их ослами к командиру.

— Вы откуда сюда пришли? — спросил командир отряда, хорошо говоривший на финикийском, родственным всем западно-семитским языкам этого региона.

— Да, мы из деревеньки Хаджма, что вон там за холмами, — показал на север загорелой грязной рукой невысокий крестьянин в серой плоской шапочке на курчавой голове. — Идём в город продать кое-что из припасов, да несколько хурджинов вина. Но вот решили сначала напоить наших ослов. А вы-то, кто будете? Уж не слуги ли фараона, да живёт он вечно?

— А там, откуда вы идёте, хеттского войска нет? — спросил уставший командир отряда. Целый месяц беспрерывного движения и последняя бессонная ночь вымотали его окончательно. По его виду можно было сразу понять, что египтянину хочется одного — слезть с колесницы и прилечь где-нибудь в тенёчке.

— Да нет там никаких хеттов, — проговорил, услужливо улыбаясь, другой крестьянин с широким жирным лицом. — Вчера через нашу деревню купцы проезжали. Они нам сказывали, что хеттский царь Муваталли собрал огромное войско и ждёт вас у Алеппо. Это много дней пути туда, на север, — указал рукой разговорчивый крестьянин с подозрительно толстыми щеками.

Командир отряда, не всматриваясь особо в лицо говорившего, соскочил на землю и приказал Кемвесу:

— Отправляйся назад и доложи фараону, что у Кадеша войск противника нет. Местные жители сообщают, что царь Муваталли находится в Алеппо со всем своим войском. Да поживей, Кемвес, у тебя самые сильные лошади в нашем отряде, ты быстрее всех назад обернёшься. Мы тут пока немного отдохнём, а заодно понаблюдаем за городом.

— Прошу отведать нашего вина, достоуважаемый, — затараторили крестьяне, снимая полный бурдюк со стоящего рядом осла. — А какой у нас сыр и лепёшки, во рту тают! Отведайте, командир, уважьте бедных крестьян. Ведь мы впервые видим столь высокопоставленных подданных самого фараона, да здравствует он вечно!

Кемвес, уезжая, видел, как его начальник с милостивой улыбкой удобно устраивается на кошме, а перед ним суетятся гостеприимные поселяне.

Задремавший после обильной трапезы с вином командир сторожевого отряда проснулся от того, что кто-то больно пнул его в бок. Старый воин зарычал, как цепной пёс, которому наступили на лапу, и открыл глаза, чтобы жестоко покарать виноватого в бесцеремонном хамстве, но тут же чуть не умер от ужаса. Над ним стоял сам фараон собственной персоной, разъярённое лицо которого не предвещало ничего хорошего.

— Ты почему разлёгся здесь, когда я тебе приказал осмотреть все окрестности вокруг города? — прогремел голос божественного повелителя, и его священная нога вновь пребольно пнула простёршегося.

— Мы всё кругом осмотрели, мой повелитель, здравствуй ты вечно, — замолил о пощаде воин. — Да и местные жители сообщили, что хетты находятся под Алеппо.

— А почему от тебя вином пахнет? — принюхался Рамсес.

— Крестьяне угостили, о ваше величество, я и выпил совсем чуть-чуть, только рот промочил.

— То-то от тебя разит, как из бездонной амфоры, — проговорил недовольно фараон. — А где эти щедрые крестьяне, которые накачали тебя, глупого, вином?

Но гостеприимных поселян как ветром сдуло! Только были видны в отдалении их спины.

— Задержать немедленно и доставить ко мне, — приказал Рамсес, прохаживаясь по холму. Под его сандалиями расползались вязкие, белые куски свежего овечьего сыра и хрустели поджаренными корочками белые лепёшки.

— Хороши крестьяне: уминают белые лепёшки, какие только вельможам есть пристало, да пьют дорогие вина, — проговорил фараон, подняв валявшуюся глиняную кружку и понюхав плескавшуюся на дне красную влагу. — Благодари богов, что тебя, дурака, не отравили.

Вскоре под ноги фараону уже бросили двух крестьян, завёрнутых в серые, пыльные плащи.

— Кто вы такие? — спросил Рамсес на финикийском языке.

— Мы бедные крестьяне из деревушки Хаджма, — проговорил человек с толстыми щеками и бегающим испуганным взглядом. — Идём в город, несём кое-что на продажу на рынок, сегодня в Кадеше базарный день.

— Что-то для бедного крестьянина у тебя морда слишком жирная, — проговорил фараон, суровея и темнея лицом. — А ну, покажи-ка руки.

Его собеседник протянул ладонями вверх трясущиеся от испуга руки. Они были белыми, мягкими и без единой мозоли.

— Так, так, — протянул Рамсес. — Ну-ка, — обратился он к своим телохранителям, высоким стройным нубийцам. — Врежьте ему посильнее палками по пяткам, а если это не развяжет язык, начните вырывать ногти на руках и ногах. В общем делайте, что хотите, но он должен сказать мне правду.

Засвистели палки, в ответ раздались нечленораздельные жалобные вопли. Но когда появились бронзовые клещи и чернокожий детина, раздувая ноздри и жмурясь от удовольствия, начал с мясом выдирать ногти на руках толстяка, фараон услышал уже вполне разумные слова:

— Не надо больше, пощадите, я всё скажу! Нас послал навстречу вам Муваталли, царь хеттов. Он приказал сказать, что хеттские войска далеко, у Алеппо...

У Рамсеса внутри всё похолодело.

— А где на самом деле Муваталли и его войска?

— Они здесь, рядом за городом, — показал рукой, с указательного пальца которой капала кровь, толстяк.

— О, Амон, Муваталли заманил меня в ловушку! — воскликнул фараон, потрясая своими огромными кулаками. — Будь проклят день, когда я поверил словам этих грязных азиатов, коварных бедуинов. Ведь меня сразу насторожил лживо-хитрый взгляд одного из них, но я так хотел верить в его слова, что принял наглую ложь за правду. И донесение этого доверчивого дурака, — он глянул на командира сторожевого отряда, стоявшего неподалёку. — Что будем делать? — обратился Рамсес к командиру корпуса Амона, высокому, худому, невозмутимому, профессионалу-военному Неферхотепу, стоявшему рядом с ним.

— Вашему величеству необходимо немедленно возвращаться назад к Шабтуне. Надо поторопить отставшие корпуса Птаха и Сетха и, соединив их с корпусом Ра, идти сюда к городу, — проговорил тот негромко, но решительно.

— А что будет с твоим корпусом? — спросил мрачно фараон.

— Мы займём круговую оборону в лагере, который уже почти разбили здесь на холмах, и будем биться, отвлекая на себя войско хеттов.

— Но ведь вас же всех вырежут.

— Значит, такова наша судьба, — спокойно кивнул Неферхотеп. — Поспешите, ваше величество, хеттские колесницы уже появились из-за города. Они начали форсировать реку и скоро переправятся ниже города. Тогда дорога назад вам будет отрезана, — он показал рукой в южную сторону.

— Ты думаешь, что я побегу, как трусливый пёс, бросив мой любимый корпус Амона на верную смерть? Ни за что! Если боги так распорядились, то мы умрём вместе! — отрезал Рамсес.

Глаза старого воина увлажнились. Он поклонился:

— Я знал, что ваше величество — настоящий воин. Для меня большая честь сражаться и умереть вместе с сыном Амона.

— Немедленно организуй круговую оборону, — приказал Рамсес Неферхотепу. — А ты, Семди, возьми несколько расторопных воинов и на самых свежих лошадях скачи к корпусам Ра и Птаха, скажи, чтобы торопились. Ра уже скоро сам должен подойти. А Птах любой ценой обязан сегодня до вечера быть здесь и с марша вступить в бой. Действуй, Семди.

— Я не могу бросить ваше величество. Мой долг охранять жизнь сына Амона. Я лучше умру рядом с вами, — опустил упрямо крупную голову Семди. Короткий парик не закрывал его широкой, как у быка, шеи.

— Ты должен спасти меня, Семди. И ты сделаешь это, если придёшь сюда сегодня днём с корпусом Птаха, иначе нам конец! Ты меня понял? — Фараон положил руку на широкое плечо начальника своей охраны. — Вперёд и помни: жизнь самого фараона в твоих руках.

Как только Семди с пятью воинами ускакал на колесницах, Рамсес быстро надел боевые доспехи из прочнейшего железа и вскочил на свою колесницу. Ею управлял возница Менна, невысокий широкоплечий крепыш, виртуозно выполняющий свои обязанности. Это он уже доказал во многих битвах. Фараон объехал строй своих воинов. Ещё не во все колесницы успели впрячь лошадей: часть отогнали к реке на водопой и теперь торопливо возвращали назад в лагерь. Рамсес приказал поставить вперёд повозки. Внезапно где-то далеко глухо содрогнулась земля. Все, кто хоть раз участвовал в битве, поняли, что это хеттские колесницы пошли в атаку. Судя по гулу, их было очень много.

— Это атакуют корпус Ра! — печально проговорил Неферхотеп, остановившись на своей колеснице рядом с фараоном. — Значит, нам придётся биться одним. Ра не успели. И если хеттам удалось напасть на них внезапно на марше, не дав построиться в боевые порядки, тогда Ра конец! Мы рассчитывать можем только на себя.

Так неудачно для Рамсеса началась великая битва под Кадешом. Наступил самый ответственный момент в жизни фараона. Судьба всей египетской империи висела на волоске!

А в это время Урхи-Тешуб нёсся во главе двух с половиной тысячи колесниц. Египтяне даже не успели перестроиться в боевые порядки. Степь стонала под копытами пяти тысяч коней. Замолкли насекомые, разлетелись птицы, в ужасе разбежались антилопы, олени и буйволы. Всего полчаса назад египтяне, быстро идущие по дороге между холмов, уже облегчённо вздыхали: показались стены Кадеша, стоящего на возвышении у реки. И тут на них обрушился конный смерч. Две с половиной тысячи колесниц словно ураган буквально разнесли за щепки в считанные минуты пятитысячный корпус египтян. Более мощной и успешной атаки колесниц не было за всю историю Востока. Половина египетских воинов полегла на месте, раздавленная копытами и колёсами, проткнутая копьями и разрубленная мечами. Другая половина просто разбежалась по окрестным холмам, заросшим густым вечнозелёным кустарником, диким виноградом и плющом.

Хеттский царевич торжествовал. Недаром он оставил своих неповоротливых пехотинцев за рекой. Сейчас бы они просто мешались под ногами. Урхи-Тешуб, размахивая окровавленным копьём, приказал своим воинам прекратить преследование разбегавшихся в разные стороны египтян.

— Да пропади она пропадом, эта трусливая мелюзга. Настал черёд самого фараона! — кричал он громовым голосом. — Мы сдерём с него кожу, набьём соломой и поставим на главной площади в Хаттусе. Сейчас он расплатится со мной за тот бой в горах!

Хеттские колесницы перестроились и ринулись сомкнутым строем на корпус Амона. Не уставшие лошади и воины, только раззадоренные предшествовавшей схваткой и видом крови противника, обрушились на ряды гвардейского, любимого отряда фараона как огромный молот на наковальню. Этот удар был ещё более мощный, чем по корпусу Ра, но гвардейцы выдержали его стойко. Строй нигде не был прорван. Сплошные ряды копейщиков только отступили в нескольких местах под диким напором коней. И сразу тут начало сказываться преимущество египетских лучников. Они буквально выбивали хеттских воинов и их оруженосцев из колесниц. Множество обезумевших от боли, раненых коней с пустыми колесницами заметались по полю, топча своих и чужих. Однако напор семи тысяч воинов и пяти тысяч коней на не успевший ещё полностью собраться корпус Амона был всё же очень силён. Египтяне стали отходить, отчаянно сопротивляясь, всё дальше и дальше.

Рамсес, весь забрызганный человеческой и лошадиной кровью, приказал выйти из лагеря и ударить на запад в сторону холмов и оврагов, где не могли так стремительно и опасно действовать хеттские колесницы. Но вскоре контратака захлебнулась. Тогда фараон развернул катастрофически быстро редеющие ряды своих воинов и ринулся прямо в противоположную сторону — на восток.

— Это очень опасно! — закричал Неферхотеп, зажимая левой рукой рану в боку, а правой размахивая кривым азиатским мечом. — Они прижмут нас к реке, и тогда нам конец, ведь на той стороне тоже хетты.

— Действуй, как я говорю, — возразил Рамсес. Опытный полководец понял: хетты не ожидают, что египтяне сами пойдут к реке, поэтому там будет меньше всего войск.

Пробившись к берегу реки, потные и грязные, в своей и чужой крови воины корпуса Амона, вернее то, что от него осталось, сумели перестроиться и перевести дух. К их удивлению, хетты совсем перестали атаковать.

— Они что, забыли про нас? — удивлённо воскликнул Пасер, стоявший на колеснице неподалёку от фараона. Молодой воин был ранен. Его плечо наскоро перевязывал возничий льняным бинтом, но молодой буйволёнок энергично и бесстрашно потрясал копьём.

— Они просто грабят наш лагерь, — ответил, вытирая пот со лба, Рамсес.

Фараон оглядел своих воинов.

— Можете немного передохнуть, — сказал он, сходя с колесницы. — Попейте воды, перевяжите раны. Но будьте начеку, скоро всё продолжится. — Рамсес скинул доспехи и шлем, зашёл по грудь в реку и окунулся с головой. Это было неописуемое блаженство. Прохладная вода ласково обволакивала разгорячённое тело, силы стремительно возвращались. На вкус вода была сладкая и пахла степными травами. Но фараон ничего не замечал.

«Как же я мог так глупо влезть в расставленную мне ловушку, — эта мысль, как раскалённое шило, сверлила его мозг. — Я пренебрёг одним из главных правил ведения войны, которым учил меня мудрый Рамос. Я слишком мало знал о своём противнике. Войсковая разведка была организована плохо, просто отвратительно! А я, как молоденький, неопытный носорог, устремился вперёд, позабыв, что я не просто воин, а командующий огромной армией. У меня не было даже надёжной связи с остальными корпусами. Собрать такое войско и даже не знать, где сейчас большая часть моей армии и что она сейчас делает. Теперь они страдают из-за моих ошибок, — посмотрел Рамсес на своих израненных, уставших воинов. — Я потерял за полдня половину войска, — заскрипел зубами повелитель Египта, — и остался с горсткой людей в окружении могучего и беспощадного врага».

Вскоре молодой фараон уверенным шагом вышел из реки. Сначала он вознёс молитву Амону, а потом обратился к своим воинам:

— Мы оказались в сложном положении. Враг перехитрил нас и напал неожиданно, но мы должны выстоять. Надежда есть! Скоро подойдёт корпус Птаха, за ним Сета и мы покараем коварных хеттов. Держитесь, молодцы, и мы победим.

Фараон выглядел таким спокойным, от его огромной фигуры веяло такой несокрушимой мощью, что приунывшие воины вновь воспряли духом. В этот момент прибежал лучник из цепочки сторожевого охранения, выставленного на холмах, и доложил, что среди хеттского войска, грабящего лагерь египтян, творится непонятное.

— Кажется, на них кто-то напал с противоположной стороны, из-за леса! — возбуждённо кричал курчавый невысокий лучник.

Рамсес в сопровождении нескольких оставшихся в живых телохранителей поднялся на холм, где росло несколько кустов акации, фисташки и олеандра. Он стал пристально смотреть в сторону бывшего своего лагеря, где сейчас хозяйничали хетты.

В то время, когда хетты беспощадно громили войско фараона на равнине у Оронта, большой отряд египетских воинов двигался по узкой горной дороге, спускающейся с восточных отрогов Финикийских гор в долину. Они направлялись к Кадешу, где должны были соединиться с основной армией Рамсеса. В авангарде этого резервного финикийского корпуса шёл небольшой отряд лучников, насчитывающий пятьдесят человек. Его возглавлял Бухафу, бывший каменотёс и грабитель могил. Он степенно шествовал впереди своих подчинённых с командирским посохом в руках. За последний год армейской жизни Бухафу заметно пополнел, на его руках появились массивные серебряные браслеты, в правое ухо он вдел золотую серьгу с большим алым рубином.

— Оторвут тебе голову из-за этого камня, — ворчал художник Хеви, бредущий рядом и как всегда недовольный утомительным походом. — Надо же умудриться, целое состояние в ухо вдеть.

— Я сам кому хочешь оторву и голову, и всё остальное, что под руку подвернётся, — самодовольно отвечал Бухафу, корча страшные гримасы своим смуглым, гориллообразным лицом. Он очень стал себя уважать после того, как был назначен большим начальником.

За их спинами споро шагал медник Пахар. Он тащил луки своих приятелей и фляжки с водой и, вытирая пот со лба, с любопытством оглядывался по сторонам. Вокруг густой стеной росли цветущие кусты земляничного дерева, лавра, олеандра, миндаля. Тяжёлый аромат туманил голову. Раздавался мерный гул пчёл и шмелей, кружащихся над кустами. По-весеннему задорно и беспрерывно пели птицы.

Вдруг впереди раздался свист. Бухафу насторожился.

— Стой. Готовься к стрельбе! — приказал он своим лучникам, а сам быстро направился вперёд.

Каменотёс вышел на вершину холма. Там стоял воин из передового охранения, показывая рукой на расстилающуюся перед ним долину. Бухафу взглянул вниз и открыл рот от удивления. Перед ним простирался большой четырёхугольный египетский военный лагерь, ограждённый большими щитами и повозками. Сейчас там хозяйничали хетты. Шатёр фараона валялся на земле, по священной алой материи бесцеремонно топали ногами в грязных чувяках вконец ошалевшие от роскошной, дорогой добычи волосатые горцы с крючковатыми носами и вылезающими из орбит от дикой алчности чёрными, горящими глазами. Бедные жители горных селений и не подозревали, что можно золотыми пластинами обивать колесницы, не будучи фараоном, а просто командиром отдельных частей. Для египтян же это было вполне привычно. Начальник, а уж армейский и подавно, на то и начальник, чтобы как сыр в масле кататься! Хеттские воины носились, одурев от огромной удачи, свалившейся им на голову, прижимая к груди золотые и серебряные чаши, оружие, обильно украшенное драгоценными камнями, переступая через трупы людей или лошадей, скользя и падая в лужи крови или вина, вытекающего из разрезанных бурдюков или разбитых амфор, сталкиваясь, ссорясь, сцепляясь между собой, как дикие камышовые коты из-за пернатой добычи. А между своими воинами, превратившимися из грозных богатырей в жалкую кучку мародёров, метался Урхи-Тешуб, вконец охрипшим голосом призывая к порядку и продолжению битвы.

— Идиоты, кретины! — пинал он ногами воинов, которые боевыми топорами сдирали золото с колесницы. — А ну прекратите сейчас же, безмозглые скоты! Ведь сам фараон у нас под носом. Нужно только протянуть руку и схватить Рамсеса, как жалкого сурка. В строй, я вам говорю!

Принц выхватил меч и начал угрожающе им размахивать. Но не тут-то было. Обросшие чёрной, курчавой шерстью горцы заворчали, как потревоженные пещерные медведи, и направили свои топоры на своего командира. Теперь уже сыну царя пришлось отступать, проклиная всё на свете. В этот момент на хеттов обрушились египтяне, причём с запада, с холмов предгорий, где полчаса назад летали только дикие птицы да шныряли лисы и шакалы в поисках зайцев и перепёлок. Резервный финикийский корпус с ходу ударил в тыл мародёрам. Все, кто вовремя не побросал награбленное и не побежал из лагеря, были безжалостно вырезаны. Под бой барабанов и победные звуки труб египетские воины не только очистили свой лагерь от противника, но и кинулись в контратаку в просторное поле под стенами Кадеша, где сгрудились тысячи хеттских колесниц. Хетты никак не могли перестроиться и оторваться от так внезапно наступающего, появившегося словно из-под земли противника. Боевые повозки цеплялись колёсами и переворачивались, лошади запутывались в сбруе соседей и не могли ни развернуться, ни расцепиться.

На поле творилось что-то невообразимое. Хетты и египтяне в конце концов так перемешались, что о правильном боевом построении не могло быть и речи. Копейщики сражались впереди лучников и даже колесничих. В сумятице Бухафу остался только со своими друзьями, которые, несмотря ни на что, держались вместе. Весь же его отряд растворился в жутком человеческом месиве. Бывший грабитель могил вскоре был ранен. Громадный хетт разрубил ему шлем на голове, но был вовремя проткнут копьём Хеви. По голой бритой голове командира отряда лучников заструилась красной змейкой кровь. Но самое страшное случилось позже. Друзья всё-таки кое-как выбрались из общей свалки на свободное пространство и, озираясь, переводили дух. И тут какой-то коварный сириец на колеснице молнией пронёсся мимо египетских лучников, на ходу выдрал из уха Бухафу золотую серьгу с огромным рубином и умчался прочь. Каменотёс взвыл, как тысяча львов и гиен вместе взятых. Он попытался догнать грабителя, но того и след простыл. Тогда Бухафу в сердцах сломал в своих могучих руках лук и разразился такой руганью, что воплоти боги в жизнь только одну сотую его проклятий, ни одного сирийца, а заодно и финикийца не осталось бы живого на свете.

Рядом на вытоптанной траве сидел Хеви и хохотал во всю глотку. Пахар тоже хихикал, но более осторожно, отворачиваясь в сторону.

— Я тебе говорил, дурак ты самодовольный, — наконец проговорил художник, — что тебе голову оторвут вместе с этим камнем. Благодари Амона, что хоть твою пустую башку оставили на месте.

Бухафу только удручённо махнул рукой в ответ, и трое усталых друзей поплелись краем поля обратно в лагерь, где уже собирались оставшиеся в живых египетские воины из разгромленных корпусов Ра, Амона и поредевшего финикийского отряда.

Они готовились к новым ожесточённым схваткам. Под руководством самого фараона воины строили из повозок обоза и разбитых колесниц защитную баррикаду для обороны против хеттов. Рамсес, организуя работу, спокойно объяснял обстановку:

— Мы должны продержаться до вечера, когда к нам на помощь подойдёт корпус Птаха. Но мы можем не просто отбивать атаки врага, но и наносить ему чувствительный урон. Лучникам необходимо стрелами встречать хеттов ещё задолго до того, как они приблизятся к нашим позициям. Бить надо и по людям и по лошадям, внося сумятицу в их ряды. Затем в дело вступают копейщики, когда колесницы врага натолкнутся на нашу заградительную линию. Когда же атака хеттов захлебнётся, необходимо не отпускать врага, а контратаковать. Здесь вступят в дело наши колесницы, хотя их у нас осталось и немного. В итоге с помощью Амона мы вымотаем хеттов так, что, когда появятся свежие силы корпуса Птаха, мы сметём уставшего врага в реку! Запомните, мои воины, мы не просто защищаемся. Мы дерёмся за победу, и она будет за нами! — взмахнул фараон своим огромным серповидным мечом.

Дружный хор голосов, гром барабанов и вой труб свидетельствовали о несломленном духе египтян, верящих, что пока с ними сын Амона, они непобедимы.

А на другой стороне реки неистовствовал царь хеттов, обращаясь к своему сыну:

— Как ты мог с такими силами дать Рамсесу выстоять? Ведь он же был в твоих руках. Я сам видел, что его с горсточкой воинов прижали к реке. Протяни ты руку — и он бы сейчас сидел в цепях!

— Да эти жадные дикари не хотели и сдвинуться, пока не набьют свои мешки добычей. Ты бы видел наших воинов, когда они наткнулись на золотые колесницы и всё остальное. Они меня чуть не зарезали как барана, когда я попытался оторвать их от грабежа. Вот мы и потеряли время! А потом вдруг, откуда ни возьмись, свежий египетский корпус, просто свалился нам на голову. Он спустился с гор, видно, шёл из Финикии. Тут заварилась такая каша, что уж было не до фараона, — отвечал Урхи-Тешуб, серый от усталости.

— А почему ты не взял с собой пехоту?

— Отец, там колесницам негде развернуться, так их много. Цепляются колесо за колесо. Что, я на шею себе и своим колесничим пехоту посажу? Тогда уж мы точно с места не сдвинемся. Лучше дай мне свежих колесниц, и я обещаю, что смету остатки египтян в реку, а фараона приведу со связанными за спиной руками!

— Ну, хорошо, Урхи. Бери последнюю тысячу колесниц, но смотри, если Рамсес выстоит, а он дерётся так, как будто на самом деле бог, то мы упустим победу. Вечером здесь будет свежий корпус Птаха, а за ним подойдёт на следующий день ещё один отряд египтян. Тогда уж нам придётся не сладко. Мы дураки, раз не смогли разбить их по частям. Ладно, иди поешь чего-нибудь, а то ты вон на ногах еле стоишь. Только вина много не пей — развезёт на жаре. — Муваталли отошёл к краю обрыва над рекой и стал пристально всматриваться, что делается у египтян.

Он был недоволен: выходит, недооценил молодого Рамсеса. Не потерять в такой ситуации голову было непостижимо! Как опытнейший воин, хеттский царь отлично знал, что любая армия была бы уже давно разгромлена, попади она в такую ловушку. А египтяне выстояли и даже — переходят в контратаки. И это во многом благодаря их полководцу, в которого они беззаветно верят.

— Да, кажется, наша схватка с Рамсесом только начинается, — пробормотал себе под нос Муваталли. — И как она закончится, вот вопрос?!

Вскоре на широком поле на левом берегу Оронта под стенами Кадеша продолжилась одна из самых грандиозных битв в истории Востока. Шесть раз ходил Урхи-Тешуб в атаку, получив подкрепление от отца. Но каждый раз у него всё меньше оставалось колесниц и воинов. Египтяне дрались отчаянно. Наследному принцу всё труднее было заставлять своих воинов вновь и вновь бросаться на укреплённый лагерь. Солнце стало клониться к верхушкам восточных гор. Огромное поле было усеяно трупами людей и лошадей. Тяжелораненые ползли к берегу реки, надеясь, что оттуда их заберут свои. Бой затихал, когда с юга вдруг начали доноситься звуки труб, флейт и барабанов. Хетты с ужасом увидели, как у них за спиной развернулась широкой линией фаланга египетских копейщиков. Впереди и по бокам, всё ускоряя ход, неслись колесницы с великолепными египетскими конями, ценившимися на всём Востоке. Это корпус Птаха во главе со своим могучим командующим Хаемхетом наконец-то добрался до Кадеша и с марша вступил в бой. Участь остатков хеттского колесничего войска была решена. Те, кто не успел переправиться на другой берег, были беспощадно уничтожены египтянами. Урхи-Тешуб бросился в воду на своей колеснице, но раненный стрелой в плечо не смог самостоятельно выплыть на противоположный берег и только благодаря верности возничего и помощи Шаду остался жив. Они смогли вытащить своего командующего на противоположный берег. Но чтобы наследный принц хеттского царства пришёл в себя, его пришлось долго держать вниз головой, чтобы вода, которой он наглотался сверх всякой меры, вылилась. А в это время египтяне покатывались со смеху на левом берегу, наблюдая, как хеттского полководца трясут за ноги.

Битва под Кадешом закончилась. Обе стороны были без сил. За день битвы каждая потеряла по половине армии. И египтянам и хеттам нужно было оправиться от постигнутого страшного разгрома и решить, как действовать дальше. Поэтому на следующий же день было заключено перемирие и обе потрёпанные армии разошлись в разные стороны. Рамсес со своими войсками ушёл в Финикию, а Муваталли на север Сирии. В прямой схватке ни одной стороне не удалось одержать верх. Пришло время ожесточённых сражений на тайном фронте заговоров и политических убийств.

Благодатной была в этом году осень в Сидоне. С соседних с городом виноградников снимали богатейший урожай. Сидонцы с полными фиолетовых или жёлтых гроздьев корзинами, устроив их удобно на курчавых головах, шли, покачиваясь от тяжести, по дорожкам к жилищам в пределах городских стен, где уже вовсю работали прессы, отжимая из сладких ягод густой сок. Его сливали в огромные амфоры, врытые в землю. Через год молодое вино будет готово. Именно сейчас в городе радостно пили вино прошлого урожая, заедая его свежим виноградом. Даже ослики, везущие корзины более состоятельных горожан, и большие серо-чёрные волы, тянувшие скрипучие телеги, ходили как-то лениво, неуверенно переставляя свои ноги, как будто боясь запутаться в них. Словно и они, как и каждый сидонянин в это благословенную пору, были полны молодого терпкого вина, свежих фруктов и ласкового, уже не жгущего беспощадно, как летом, солнца. Так с вином и солнцем в крови в Сидоне славили жизнь и радовались ей этой осенью, даже несмотря на то, что в городе опять было множество египтян, приковылявших сюда по горным дорогам из-под Кадеша. Там хеттский царь Муваталли и его беспощадно свирепые горцы на тяжёлых колесницах научили надменных сынов Африки с уважением относиться к азиатским воинам и больше не мнить себя властелинами земли.

Риб-адди, подплывая к Сидону на торговом корабле, тоже ощутил на себе благотворное влияние роскошной финикийской осени. Погода была тихая. Небольшие, полупрозрачные волны удивительно чистого синего цвета лизали нос и борта судна. Казалось, опусти руку в воду, и она окрасится в синий цвет. Но постепенно при приближении к берегу вода вокруг зеленела, превращаясь в расплавленный, сверкающий на солнце жидкий малахит изумрудно-салатного цвета. Юноша пристально всматривался в очертание берега, узнавая приземистые, белые, розовые и жёлтые очертания финикийских домов под плоскими крышами, на которых сушились гроздья винограда, груши, яблоки и другие фрукты. Хотя Риб-адди уже нельзя было назвать юношей. Он отпустил усы и короткую, пока ещё редкую бородку. И теперь ничем не отличался от обычного финикийского купца. Но даже после более чем годового пребывания в «шкуре» азиата, ему порой очень хотелось сбросить с плеч шерстяные тяжёлые одежды, а с ног остроносые хеттские чувяки, обрить наголо голову и лицо, умастить всё своё молодое и гибкое тело маслами и благовониями, надеть мягкие, лёгкие, тончайшие льняные белоснежные одеяния, которые могли ткать только египетские ткачи, выпить домашнего пива, имевшего такой славный, родной, знакомый до слёз вкус, не сравнимый ни с какими тончайшими винами Азии, и наконец-то почувствовать себя человеком. Вот и сейчас ему страшно захотелось вернуться домой, подставить лицо жаркому африканскому солнцу, пройтись босыми ногами по прохладным мраморным плитам родного дома, обнять молодую жену Бинт-Анат, которая, как писали ему из Сидона в тайных посланиях молоком буйволицы между строк торговых писем, уже родила первенца, мальчика, названного звучным именем — Имхотеп. Но Риб-адди отлично понимал, что его секретная миссия не кончается. Ведь после кровавого противостояния под Кадешом схватка двух могущественнейших империй Востока вступила в самую ожесточённую стадию. Всё хорошо понимали, что мир между Рамсесом и Муваталли невозможен. Один из них должен умереть! И судя по глухим намёкам принцессы Арианны, египетский разведчик догадывался, кого постигнет эта участь в ближайшее время.

В сидонском порту Риб-адди встретил его тесть Чакербаал. Он был всё такой же тощий, так же нервно теребил свою длинную козлиную бородёнку с уже пробивающейся сединой и так же, как раньше, прищуривал левый глаз, а правым впивался в собеседника. Когда он узнал, что зять привёз на своём корабле большой груз железа из страны Хатти, то начал с неистовством потирать узкие длинные ладони. Можно было подумать, глядя на него, что в Сидоне вдруг ударили суровые морозы.

— Отлично! Просто замечательно! — повторял купец, поднимаясь вместе со своим молодым родственником по узким улочкам города. — Сейчас в Египте спрос на железо — огромный. Какую ни заломишь цену, сметают весь товар в одночасье без остатку. Вовремя, очень вовремя ты подкинул мне этот знатный товарец! Прибыль нас ждёт огромадная! — приговаривал Чакербаал, от радости притоптывая на ходу. Со стороны прохожим могло показаться, что длинный и худой финикиец, завёрнутый в зелёное покрывало и в жёлтом колпаке на голове, исполняет какой-то таинственный танец.

— Да провались оно под землю, это железо, — воскликнул Риб-адди, — ты лучше, отец, расскажи, нет ли новостей от моей жены? Как там она и мой сын — Имхотеп?

— Как ты можешь проклинать такой товар, о неразумный юноша? Плюнь немедленно через левое плечо, а не то с ним чего-нибудь случится! — воскликнул тесть и замахал перед собой своими тощими руками. — Да всё в порядке с Бинт-Анат. Твоя мамаша в ней просто души не чает, а уж твой уважаемый папаша, достославный Рахотеп, — при упоминании чиновного и богатого египетского родственника узкое лицо Чакербаала расплылось в сладчайшей улыбке, — целыми днями напролёт не может налюбоваться на нашего внучка, Имхотепика. Обо всём этом уже в пятом письме пишет нам славная дочурка, принёсшая всей нашей семье удачу и процветание. Она, кстати, стала очень знатной и богатой египетской дамой, ведь жена Рахотепа умерла, оставив тебе и моей дочке немалое состояние. Теперь мы можем, мой глубокоуважаемый зять, удвоить наш торговый оборот, а полученную прибыль вкладывать в недвижимость. Ведь землица всегда останется землицей, а торговлишка, к сожалению, ненадёжна: сегодня идёт, а завтра начнётся война, установят блокаду города, прервутся сообщения, и конец всем прибылям, — разглагольствовал Чакербаал на свою любимую тему.

— А вдруг сюда в Сидон заявится Муваталли со своими горцами? Что тогда? — засмеялся Риб-адди. — Отнимут они у тебя, отец, твою землицу, как у пособника египтян. Её же в мешок не положишь, как серебро или золото, и с собой не увезёшь.

— А я не в Сидоне землю покупаю, — хитро посмотрел прищуренным левым глазом на своего зятя Чакербаал.

— А где же? — удивился молодой человек.

— В Пер-Рамсесе.

— Где, где?

— Да в вашей же столице, сын мой. Ты что, не знаешь, что фараон начал строительство новой столицы в Нижнем Египте? Это будет не город, а райский сад. И кто сегодня в него что-то вложит, в будущем получит сторицей. Весь наш род обеспечим на многие поколения вперёд. Ведь у вас в стране власть фараона вечна, никакие беды вам не грозят, надо только служить верой и правдой сыну Амона на земле, — купец был доволен впечатлением, произведённым на зятя своей мудростью.

— Да, я, видно, сильно отстал от того, что творится у меня на родине, — покачал головой, на которую был надет финикийский зелёный колпак, Риб-адди.

Вскоре они уже входили в новый, только что отстроенный дом Чакербаала. Глава самой богатой негоциантской компании, которая практически единолично контролировала торговлю Сидона с Египтом, обязан был жить на широкую ногу. Риб-адди, с удивлением рассматривая роскошные чертоги, появившиеся на месте старого дома, как по мановению волшебной палочки, шагал по мраморным полам роскошных зал. Воистину золото в Сидоне могло творить любые чудеса! Правда, молодому человеку было жалко того старого, уютного домика, увитого виноградными лозами, где он встретил свою любимую Бинт-Анат и где началась его семейная жизнь. Поэтому он был обрадован, когда ему навстречу вышла тёща, Зимрида, всё такая же милая и простая, с чудесными лучистыми глазами. Риб-адди обнял её, и слёзы радости появились на его лице. Только сейчас он почувствовал, что вернулся, хоть и не надолго в родной дом. Здесь он мог расслабиться и вздохнуть свободно, ведь постоянный смертельный риск, сопровождающий его разведывательную деятельность, давил последние полтора года с возрастающей силой на ещё непривычные к этому молодые плечи. Как приятно просто улыбнуться и расцеловать родного человека, сесть за стол, спокойно есть и пить, не думая, что в любую минуту ты можешь быть отравлен, а когда ляжешь спать, не класть кинжал под подушку, а меч под правую руку, ожидая нападения ночных убийц. И как приятно разговаривать запросто, не контролируя каждое своё слово, не вслушиваясь с напряжением в звуки чужой речи, разгадывая скрытый смысл или угрозу в на первый взгляд простых словах.

Обо всём этом думал Риб-адди, когда сидел за столом в семейном кругу сидонских родственников. Но даже сейчас, к своему глубокому сожалению, он не мог вновь превратиться в простого, наивного юношу, каким был совсем недавно. Он уже автоматически контролировал каждый жест и выражение лица у всех присутствующих в столовой, запоминал, кто, что сказал и как посмотрел на него или на других. Когда Риб-адди лёг в свою благоухающую лепестками роз постель, то привычно, как и в годы, проведённые в Хаттусе, пробежал мысленно прошедший день в Сидоне, проанализировал слова своих собеседников и их поведение и только после того, как убедился, что не пропустил никаких скрытых угроз и вообще ничего важного, уснул, мгновенно расслабив мышцы молодого, послушного разуму тела. Под подушкой привычно лежал железный, подаренный принцессой Арианной кинжал, а около постели под правой рукой холодно поблескивал в лунном свете короткий с широким лезвием меч.

На следующий день Риб-адди был вызван во дворец Ахирама, где в это время находился фараон. Он вошёл с чёрного входа, прикрывая лицо полой своего потёртого коричневого плаща. Один из многих телохранителей фараона, позвякивая о кирпичные углы коридоров висевшим у пояса мечом, провёл разведчика закоулками, где пахло чадом кухни и помоями и поминутно встречались бегущие куда-то с поручениями слуги, не обращавшие, впрочем, никакого внимания на скромно одетого финикийца. Вскоре Риб-адди оказался в довольно просторной комнате, где на невысоком стульчике желтолицый визирь Рамос просматривал, быстро разматывая, скрипучий, серый свиток папируса. Молодой человек поклонился, сняв свой зелёный финикийский колпак.

— Садись, мой милый Рибби, — вельможа рукой показал на скамеечку у своих ног, — и расскажи подробно о своей деятельности в Хаттусе, всего ведь в донесениях не сообщишь. Я, кстати, их только что просматривал. Мне всё переписали в один свиток, и я скажу, это выглядит внушительно. Ты поработал на славу. Наш повелитель знает об этом и уже повелел наградить тебя хорошими земельными угодьями в новой нашей столице, а также долей военной добычи, её ты будешь получать отныне, как военачальник среднего звена. После нашего разговора властитель, да здравствует он вечно, удостоит тебя своим приёмом. Когда будешь ему докладывать о своей деятельности, будь краток и точен, сообщай только самое главное. А вот про принцессу Арианну расскажи поподробнее. И вот ещё что. Я знаю, что принцесса отличается независимым характером и её поведение не укладывается, ну скажем помягче, в рамки обычной целомудренной жизни незамужней представительницы царского рода азиатской державы. — Рамос хитро посмотрел на своего подчинённого, снял куцый паричок и погладил шишкообразный купол лысого черепа. — Но ведь она большой и искренний наш друг, очень нам полезный. В будущем от её действий зависит во многом исход нашего противостояния с хеттами. Поэтому не стоит сердить фараона подробностями из личной жизни Арианны, они могут ему не понравиться. Я отнюдь не призываю обманывать нашего властелина, — взмахнул своими маленькими морщинистыми ручками царедворец, — отнюдь нет! Но когда к политике примешиваются личные чувства, то возможна ситуация, в которой даже сын Амона может оказаться перед очень сложной, болезненной задачей: пойти на поводу своих чувств или последовать голосу государственной мудрости. Поэтому наш долг умно и тактично вести себя и не допускать, чтобы повелитель попадал в щекотливое, двусмысленное, в общем неприятное для него положение. Ты меня понял, мой мальчик?

— Конечно, уважаемый, — склонил обросшую кудрявыми волосами голову Риб-адди. — Но хочу заметить, не кривя душой, что поведение принцессы заметно изменилось за последнее время. Даже Цинатте, её бабке, которая пытается следить за каждым её шагом, не к чему придраться: ни пьяных оргий, заканчивающихся кровавыми схватками соперничающих между собой многочисленных любовников, ни выездов на охоту, больше похожих на сражения с местными крестьянами, недовольными, что волков и кабанов травят на их засеянных полях и виноградниках, ни диких выходок на местном базаре, когда слуги режут как баранов купцов, отказывающихся дарить понравившиеся принцессе товары. Одним словом, Арианна превратилась в скромную девушку, занимающуюся вышиванием и музыкой. Вся Хаттуса не надивится на это чудесное превращение.

— Что ж, принцесса оказалась намного умнее, чем я о ней думал, — проговорил довольный Рамос, потирая сухие и гладкие ладошки. — Но, может, она ловко дурит головы всем, в том числе и тебе?

— Ну, как говорится в хеттской пословице: «Чёрного козла не отмоешь добела», — Риб-адди рассмеялся, лукаво улыбаясь. — Мне известно, что изредка к принцессе наведываются мужественные красавцы очень высокого роста, она предпочитает таких. Но это делается так скрытно, что даже прислуга её дворца не догадывается ни о чём.

— А как же ты это всё выведал? Уж не являешься ли и ты одним из тех красавцев? — вдруг, как шилом, уколол молодого человека Рамос подозрительным взглядом.

— Я ростом не вышел, — Риб-адди невозмутимо выдержал пристальный взгляд царедворца. — Да к тому же я отлично понимаю, что моя жизнь не стоила бы и крупинки серебра, пустись я на такую бессмысленную затею. Я знаю своё место, уважаемый. У меня в любовницах самая близкая служанка, можно сказать, подруга принцессы, Нинатта. Поэтому-то я в курсе всех тайн Арианны.

— Молодец, Рибби! — кивнул визирь, задумчиво причмокивая своими розовыми, несмотря на старость, губами. — Я, кажется, тебя недооценил. Из тебя, мой дружок, уже вышел ловкий царедворец. В будущем ты взлетишь очень высоко. У тебя есть чутьё, как себя вести в сложных ситуациях, а это дано отнюдь не каждому, тем более в молодые-то годы. Что ж, я тебя слушаю, рассказывай подробно, не упуская ничего, — старичок, уютно усевшись на своём стуле, чуть прикрыл глаза и приготовился внимательно слушать.

Только через несколько часов, когда солнце уже стало клониться к тёмно-синему морскому горизонту, Рамос повёл молодого человека в небольшой зал, где находился фараон. Он играл с маленькой, проворной белой собачкой, своей любимицей, кидая в разные углы алый, сшитый из пурпурной материи мячик. Собачонка увлечённо кидалась за мячиком, принося к ногам весело хохочущего хозяина. Когда в зале появился визирь и какой-то бородатый финикиец, собачка яростно залаяла и кинулась на чужестранца. Она вцепилась в коричневый плащ и начала остервенело рвать его край.

— А ты молодец, Рибби, — проговорил Рамсес, вставая с большого деревянного кресла, украшенного золотом и серебром. — Так вжился в свою роль, что тебя просто не отличить от сидонянина, купца средней руки.

Фараон взял на руки собачонку и передал её чернокожему слуге, который мгновенно и бесшумно исчез из залы.

— Давай, Рибби, рассказывай. Хватит валяться на животе, изображая из себя самого преданного моего слугу, — весело сказал Рамсес, усаживаясь вновь в огромное кресло. — Доложи мне всё подробно. Тебя, конечно, Рамос инструктировал: говори покороче и только самое важное, — повелитель Египта с улыбкой посмотрел на своего старого учителя, — но я хочу о главном противнике всё знать из первых рук и в мельчайших подробностях. Начинай, но сначала выпей бокал вина. По твоему утомлённому лицу я вижу, что Рамос провёл с тобой не один час.

Визирь проворно налил из стеклянного сосуда, стоявшего вместе с вазой фруктов на круглом столике у кресла фараона, полный серебряный кубок финикийского сладкого с тончайшим виноградным ароматом вина, и протянул его молодому человеку. Тот не смог скрыть блаженной улыбки: такой чести не удостаивались и самые знатные вельможи. Когда Риб-адди осушил залпом кубок, фараон взял из вазы грушу и протянул её юноше.

— Заешь вино, а то оно ударит тебе в голову и ты не сможешь ничего мне толком рассказать, — проговорил Рамсес и добавил сердито, повышая голос: — Если ты ещё раз плюхнешься на живот, то я велю облить тебя ведром холодной воды и выпороть, чтобы охладить твои верноподданнические чувства. Ты же, Рибби, не на официальном приёме, поэтому веди себя просто. Садись и рассказывай.

Риб-адди уселся на скамеечку у ног фараона и вновь начал подробно рассказывать всё, что узнал о хеттском дворе, о самом царе Муваталли, о жизни хеттской столицы. Прошло несколько часов, когда после многочисленных вопросов фараона он закончил свой доклад. Слуги внесли горящие светильники, ведь за окном уже наступила ночь. Огромная тень фараона чётко вырисовывалась на покрытой белым мрамором стене залы. Рядом с ней абрис фигурки Риб-адди казался совсем крошечным.

— Что же, отлично, мой мальчик, — проговорил Рамсес, вставая из кресла. Он лёгкой, упругой походкой пересёк залу, остановился у окна и посмотрел в залитый лунным светом сад. Оттуда доносился нежный, вкрадчивый запах осенних цветов, засыхающей листвы и свежий аромат моря.

— Ты сумел выполнить возложенное на тебя поручение лучше, чем я ожидал, — начал Рамсес. — Но тебе рановато почивать на лаврах. Сейчас наступает самая ответственная часть твоего задания. Собственно, всё и затевалось ради этого. Ты должен передать яд принцессе Арианне. Когда она убьёт нашего главного врага Муваталли, ты, Рибби, вместе со своими людьми должен сделать всё, чтобы принцесса целой и невредимой скрылась из Хаттусы. Ты же останешься при дворе. В стране Хатти после смерти царя, конечно же, начнётся война наследника престола Урхи-Тешуба с его дядей Хаттусили. Ты будешь внимательно отслеживать весь ход военных действий и постоянно извещать меня об этом. И запомни, если Арианна погибнет, то умрёшь и ты.

— Я всё сделаю, чтобы принцесса осталась жива. Если для этого будет нужно отдать жизнь, я сделаю это без колебаний, ваше величество, — проговорил Риб-адди и вновь попытался плюхнуться на пол.

Рамсес поймал юношу за шиворот туники и как пушинку поднял в воздух.

— Я же сказал тебе, Рибби, чтобы ты не кувыркался у меня в ногах, как акробат. Хочешь, чтобы тебя выпороли?

— Не хочу, — искренне признался молодой человек.

— Ну, тогда стой на ногах, — Рамсес поставил подданного на мраморный пол и медленно зашагал по зале.

Язычки пламени в серебряных светильниках от тяжёлых шагов задрожали. Риб-адди заметил, как изменился его повелитель. Фараон за прошедшие два года словно прожил лет десять. Его красивое молодое лицо осунулось, глубокая складка перерезала лоб. Большие карие глаза, раньше блестевшие молодым задором, смотрели теперь устало и холодно.

— Я знаю, что ты, Рибби, можешь многое. Ты это уже доказал. К сожалению, не всё будет от тебя зависеть. Однако помни: я верю в тебя и доверяю тебе самое ценное, что есть у меня в моей личной жизни — Арианну. Действуй по своему усмотрению, там на месте тебе будет видней. Я даю тебе право не подчиняться любому приказу, который последует от кого-либо, даже от меня, если они поставят под угрозу жизнь принцессы. Но главной опасности мы отвести от неё не сможем. Она сама приняла решение. Арианна войдёт в логово тигра и убьёт его. Это её выбор, я её к этому не принуждал. Ты должен знать об этом.

Рамсес подошёл к столику и неожиданно опустил на него свой огромный кулак. Дерево и стекло со звоном разлетелись вдребезги.

— Будь проклята эта война!

Рамос потянул рукой за полу плаща молодого человека, и они, кланяясь, быстро выскользнули из залы, оставив повелителя Верхнего и Нижнего Египта одного. Когда Риб-адди уже удалялся по песчаной дорожке дворцового сада, он поднял голову и вздрогнул. В большом окне только что покинутой залы виднелась могучая фигура фараона, залитая безжизненным лунным светом. Рамсес стоял, задумавшись, словно превратившись в статую. Его надменно-величественный облик поражал своей мощью, но одновременно от него веяло страшной тоской одиночества. Молодому человеку стало очень жаль своего властелина.

«Нелегко быть богом, когда в твоих жилах кипит человеческая кровь», — подумал Риб-адди.

Через несколько дней он вновь отплыл из Сидона. Впереди был длинный путь в столицу враждебных хеттов, где должно было состояться важнейшее событие затянувшейся войны: схватка за власть в самом сердце могущественнейшей империи — в царской семье. Риб-адди стоял у борта корабля, подставляя посуровевшее, с первыми морщинками лицо свежему морскому ветру. В чём же он будет участвовать — в героическом деянии или в постыдном преступлении? Однозначно он не мог ответить даже себе. Но молодой человек спокойно смотрел в покрытую сизой дымкой даль. Чему быть, того не избежать. Он верил в свою счастливую звезду! К тому же он был воином, хоть и одетым в финикийский колпак и шерстяные азиатские одежды, а значит, ему не пристало колебаться, идя в бой. Риб-адди пощупал под плащом в зашитом кармане своей туники две скляночки с ядом. Их он должен был передать в руки принцессы Арианны, одной из самых прекрасных женщин Востока и в то же время самой хитрой и коварной интриганке своего времени. Молодой человек печально покачал головой. Ни старинные манускрипты, которые он с увлечением изучал в школе, ни даже мудрый учитель Сетимес не поведали ему, что в жизни всё порой очень перепутано: добро со злом, любовь с ненавистью, правда с ложью и подвиг с преступление ем. Часто даже нет времени, чтобы разобраться в этих коварных хитросплетениях судьбы. Надо действовать, идти к своей цели и отвечать за свои поступки перед людьми при жизни и богами после смерти. А ответов накапливается всё больше и больше... Вскоре несколько белоснежных чаек оторвали Риб-адди от тяжёлых размышлений. С гортанными криками они кружились в вышине. Молодой человек поднял голову. Ветер уже надул большой в красно-белую полосу прямоугольный, закреплённый на двух изогнутых реях парус финикийского торгового корабля, и гнал его безостановочно вперёд. Риб-адди тоже нёсся стремительно и неотвратимо на парусах своей судьбы. Юноша улыбнулся, отбрасывая невесёлые мысли, и подставил лицо свежему морскому бризу.

В Хаттусе, куда через месяц прибыл Риб-адди, стояла глубокая осень. Ячмень и полбу с соседних полей уже убрали. Гроздья тёмно-фиолетовых ягод тоже покинули виноградники, расположенные на южных склонах каменистых холмов. В полях и густых лесах, окружающих столицу царства Хатти, трубили многочисленные охотничьи рога. Местная знать от мала до велика занялась одной из любимейших забав. Царь Муваталли, несмотря на возраст и грузную фигуру, тоже по целым дням не вылезал из седла, гоняясь за оленями и горными козлами. С особым удовольствием он ходил на медведя: ему нравился поединок с рычащим огромным зверем. Здесь царь был воистину неподражаем. Никто кроме него не мог так ловко поймать момент, когда нужно было сделать решительный, последний шаг прямо под брюхо вставшего на дыбы животного и с силой вонзить острый железный наконечник рогатины прямо в сердце. В этот страшный момент, когда, казалось, царь хеттов был окончательно погребён под тушей огромного зверя, Муваталли, непринуждённо пригнувшись, словно ему всего двадцать лет, выскальзывал из-под огромных лап с чёрными когтями. Затем ревущий гигант хрипел и падал в конвульсиях к ногам бесстрашного охотника. После этого царь обычно гордо взглядывал на своих приближённых, сгрудившихся у него за спиной. Придворные неистово аплодировали или били мечами и копьями о щиты и доспехи.

В этот день, когда Муваталли уверенно завалил косматого серо-коричневого великана неподалёку от стен своей столицы, он повернулся к придворным, но буквально натолкнулся на острый, ироничный взгляд своей племянницы Арианны. Однако это не удивило царя. Правда, в огромных голубых очах красавицы мерцало что-то загадочное, одновременно притягивающие и настораживающее. Царь, несмотря на свой преклонный возраст, был красивым мужчиной и хорошо знал об этом. К тому же положение властителя огромной империи и слава непобедимого полководца делали его просто неотразимым для всех женщин, которых он когда-либо встречал. Красотки буквально вешались на его могучую шею. Муваталли к этому привык. К тому же он был уверен, что Арианна на самом деле не таит на него зла за то, что он овладел ею ещё совсем юной в тот злополучный вечер после бурного пира, в котором девушка, несмотря на свой возраст, участвовала очень охотно.

«Отдать свою девственность царю, что может быть почётнее для женщины?!» — думал про себя владыка страны Хатти.

То, что девица была его близкой родственницей, тоже особо не смущало Муваталли. Он, конечно, не фараон египетский, которым не в новинку жениться на собственных сёстрах, хотя бы и официально, но ведь племянница не такая уж близкая родственница. Такие мысли пронеслись в голове у развратного владыки за доли секунды, и он улыбнулся в ответ. Арианна внутренне торжествовала, Муваталли заглотнул наживку.

Вскоре они оказались в уютном охотничьем домике, стоявшем на краю густого леса, уже почти потерявшего свою листву. Через небольшие оконца, в которые были вставлены свинцовые переплёты с множеством квадратных стёкол, лился хмурый осенний свет. В большом камине горел огонь. Рядом на ложе, устроенном из свеженарубленных можжевеловых и сосновых веток с наброшенными на них медвежьими шкурами, лежал царь страны Хатти. Он и сам был похож на медведя, густо заросшего чёрными с сединой кудрявыми волосами. Муваталли, блаженно улыбаясь, смотрел, как обнажённая синеглазая красавица, привстав с ложа, наливает в два серебряных кубка вино из небольшого походного бурдюка, лежащего рядом на полу. Принцесса, заслонив своей упругой, большой грудью с острыми красными сосками, бокалы, в один из них ловко влила яд, полученный от Риб-адди. Яд этот действовал не сразу, но выпившая его жертва через сутки умирала.

— Выпей, мой медвежонок, — проворковала Арианна ласково. — Ты ведь наверняка очень утомился от любви и охоты. И в лесу и здесь ты трудился так неистово, что можно было подумать, что это твои последние медведь и женщина.

В синих глазах красавицы опять засветился странный огонёк, он притягивал и отталкивал одновременно. Муваталли почувствовал опасность. Откуда она исходит — он не знал, но что она есть, почувствовал всем своим мощным, грузным телом. Царь вздрогнул.

— Что это ты задрожал, как осенний лист на ветру? Ты что — боишься меня? — насмешливо спросила принцесса, усаживаясь рядом с царём и протягивая ему бокал с вином.

— Вот ещё придумала, маленькая ты моя пантера, — Муваталли погладил гибкую спину девушки, привстал, облокотившись на локоть и взяв бокал, начал не спеша, маленькими глотками пить ароматный, чуть терпкий, ярко-красный напиток. Это было вино из урожая местных виноградников, которое он так любил. Вскоре царь отбросил пустой бокал в сторону и откинулся на спину. Его мясистые, вишнёвого цвета губы опять раздвинулись в блаженной улыбке.

— Что правда, то правда, — проговорил он густым басом, — в жизни ничто не сравнится с охотой и любовью. Завалить медведя или девку, вот это наслаждение. Даже воевать мне меньше нравится, а о правлении я и не говорю, — презрительно скривился Муваталли.

— Значит, охоту ты ставишь выше наслаждения любви? — принцесса поставила свой кубок и положила обе руки на волосатую грудь лежащего перед ней царя.

— Почему это ты так думаешь? — продолжал он улыбаться.

— Да ведь охоту ты поставил на первое место. Значит, медведь тебе милее, чем я? — засмеялась Арианна, закинув руки за голову. Острые, красные соски запрыгали перед глазами Муваталли. — А мне вот больше нравится завалить такого медведя, как ты! — воскликнула девица и легла на волосатую тушу.

Тут царь хеттов вновь убедился, что в любви с его распутной родственницей, пожалуй, не сравнится ни одна женщина огромной империи.

— Ты просто сумасшедшая, — стонал от мучительного наслаждения царь. В его помутневшем от огня страсти мозгу смешалось всё — голубые глаза, белозубая улыбка, алые соски, чёрные пряди волос, гибкие руки... — О, боги! — уже рычал владыка империи.

— Я залюблю тебя до смерти! — шептала принцесса.

Свидание продолжалось ещё довольно долго. Муваталли не обратил внимания, что принцесса больше ни разу не поцеловала его в губы, после того как они выпили вина. Начало темнеть. В ранних осенних сумерках царь и принцесса вышли из охотничьего домика в холодный и сырой лес, где их ждали слуги с лошадьми. Вскоре раздался топот копыт, с хрустом ломающих валявшиеся на земле ветки и разбивающих первый ледок на лужах. Топот гулким эхом отзывался в горах, заросших лесом. Две небольшие кавалькады, царя и принцессы, въехали в город. А когда опустилась ночная тьма и город затих во сне, чёрные тени по верёвочным лестницам перемахнули через высокие каменные стены. Это были Арианна и Риб-адди. Они сели на лошадей, поджидающих их внизу, и бесшумно, как призраки, исчезли в густом, ледяном, осеннем, ночном тумане. Копыта животных были обуты в толстые войлочные сапожки. Молодой египетский разведчик предусмотрел всё.

На следующий день царь хеттов проснулся от резкой пульсирующей боли в животе. Приближённые ужаснулись, когда вбежали в спальню на крики. Лицо их повелителя было чёрным. Несколько часов метался Муваталли на постели, проклиная Арианну. Он и его мать поняли всё, когда им доложили, что принцесса исчезла из города.

— Клянусь тебе, что я найду эту негодяйку и сожгу её живьём, — проговорила Цинатта, склонив седую голову к умирающему сыну, который уже передал корону и государственную печать своему наследнику.

Последнее, что увидел в своей жизни Муваталли, это синеглазое лицо Арианны, вдруг превратившееся в чёрную клыкастую морду пантеры.

— А я обожаю завалить такого медведя, как ты! — рычала она страстно. — Я залюблю тебя до смерти!

Царь забился в агонии.

— Снимите её с меня, — кричал он ничего не понимающим придворным, — снимите!

Урхи-Тешуб стоял рядом и с ужасом смотрел, как в страшных муках жизнь покидает его отца. Вскоре он вышел в тронный зал и, надев массивную железную корону, в которую было вделано множество драгоценных камней, уселся на железный трон. Только царь страны Хатти мог позволить себе такую роскошь. Новый царь не стал проводить длительных церемоний. Он выслушал первых вернувшихся гонцов от отрядов воинов на колесницах, которые отправились по разным дорогам в погоню за принцессой-цареубийцей, и приказал собирать войско.

— Она, конечно, сейчас у своего папаши в его восточной провинции. Я выжгу дотла владения Хаттусили, а его самого и всю его семью предам страшной смерти. Эту ветвь нашей семьи нужно как можно скорее отрубить и сжечь, — проговорил Урхи-Тешуб и встал с холодного железного трона.

В империи хеттов, как и предвидел египетский фараон, началась кровавая схватка за власть между ближайшими родственниками умершего Муваталли.

Семь долгих лет раздирали страну Хатти междоусобные войны. Целые богатые провинции превратились в пустынные местности, где по заросшим травой дорогам можно было ехать днями, не встретив человеческого жилья. Только вой волков раздавался на развалинах прежде цветущих селений и городов. Но всё же железная воля и звериная хитрость Хаттусили победили яростное безумие Урхи-Тешуба, который принял царское имя своего деда и стал зваться Мурсили Третий. В конце концов войско нетерпеливого молодого царя попало в засаду в тесных ущельях непроходимых горных отрогов восточной части страны. Здесь, среди заснеженных скал, и полегли лучшие воины страны Хатти. Молодой царь был захвачен живым, и как ни требовала, а затем просила и умоляла Арианна своего отца, чтобы Урхи отрубили голову, Хаттусили не пошёл на такое, как он сам выразился «беспримерное злодейство».

— Послушай, моя бешеная дочурка, — говорил Хаттусили, подпирая длинной и тощей рукой гладко выбритый узкий подбородок, — я и так запятнан кровью своего брата. Чтобы отмыться от неё, мне не хватит и целой великой реки, на которой стоит Вавилон. Надо же думать о том, что скажут потомки, — он сокрушённо вздохнул.

— Ой, папочка, — рассмеялась принцесса. — Я же тебя отлично знаю. Если бы этот царственный дурак продолжал представлять для тебя опасность, его уже давно придушили бы там, в подземелье, где ты его сейчас держишь. Так прояви же милосердие. Для моего двоюродного братца легче сложить голову на плахе, чем всю оставшуюся жизнь просидеть в железной клетке под землёй.

— Тебе хорошо говорить убей да убей! — воскликнул Хаттусили, и на его постной худой физиономии выразилось недовольство. — Тебе-то что? Удерёшь в Египет к своему бритоголовому, а мне здесь царствовать. Нет, голубушка, хватит крови, навоевались. До того страну довели, что сбор налогов сократился в десять раз.

— Ну, ладно, папочка, — тряхнула Арианна головой, украшенной многочисленными серебряными украшениями, — подавись ты своим племянничком. Меня больше интересует, почему ты не хочешь сейчас же начинать переговоры о мире с Рамсесом? Чего ты ждёшь? Ты же отлично знаешь, что мы воевать с египтянами не способны. Сам же говорил, что доходы в казну не поступают, а лучших воинов вы сами перебили в схватках с сумасшедшим Урхи.

— Куда ты так спешишь, моя девочка? — удивился Хаттусили. Встав с кресла, стоявшего на возвышении, как трон, он, мягко ступая по коврам ногами, обутыми в красные, сафьяновые чувяки, подошёл к камину и поворошил чёрной металлической кочергой ярко горящие поленья и малиновые угли. Раздался громкий треск. Новоиспечённый царь хеттов протянул свои длинные пальцы к огню и, жмурясь от удовольствия, стал их греть. За стенами дома гудела вьюга, небольшие застеклённые оконца зала почти сплошь заросли льдом. В восточной, высокогорной части страны царила лютая зима.

— Куда спешу? — принцесса вскочила с невысокого стульчика, на котором сидела. На голове зазвенели серебряные накладки, голубые глаза засверкали. В облегающем чёрном платье она и впрямь очень напоминала пантеру.

— Целых семь лет ты не мог одолеть дурака Урхи. Целых семь лет длилась эта проклятая война! А мне стукнуло уже двадцать семь! У меня вон морщины на лбу стали появляться. Что, Рамсес старуху в жёны брать будет? — Арианна схватила бокал с горячим вином, приправленным специями, и швырнула в огонь. Стекло лопнуло, вино зашипело на углях. В зале повеяло острым, неприятным запахом.

— Успокойся, Арианночка, — отец подошёл к дочке и обнял её за плечи. — Во-первых, ты по-прежнему молода и красива. Твой Рамсес, как только ты окажешься в его объятиях, с удовольствием слопает тебя вместе с косточками, такая ты аппетитная. И будет без ума от этого. А во-вторых, не забудь, что я ещё не вступил в столицу страны. Только после всех торжественных жреческих церемоний я стану настоящим царём всех хеттов.

— Так чего же ты сидишь в этой горной дыре?

— Да, конечно, я завтра ринусь по ледяным тропам, через заснеженные горные перевалы. Вот наступит весна, я и приду в свою столицу как раз к весенним праздникам. Надо потерпеть, моя девочка, ещё немножко. Прими во внимание и то, что такие крупные дела, как мир с могущественнейшей державой мира Египтом, так просто, с бухты-барахты не заключаются. Надо помнить о наших государственных интересах, о нашем царском достоинстве, в конце-то концов!

— Да провались это достоинство под землю, — топнула ногой, одетой в чёрный сапожок с серебряной вышивкой Арианна. — Как только я представляю, что меня обнимает Рамсес, то просто с ума схожу!

— Ну, эти бабьи штучки ты брось, — проворчал Хаттусили, подходя к столику и наливая себе в бокал из кувшина тёплого вина. — Держи, дочурка, себя в руках. Ты не какая-нибудь там наложница, ты царская дочь. Ты займёшь высочайшее положение при дворе фараона, и зиждиться оно будет на мирном договоре, который я должен подписать с Рамсесом, как равный властитель! А это так просто не произойдёт. С этими надменными египтянами надо ещё побороться, поторговаться, поспорить, прежде чем подписать договор. Чем тяжелее он им достанется, тем больше Рамсес будет его ценить, да и тебя тоже.

— Так начинай же, не тяни ради бога, — принцесса опять топнула ногой, затем пнула ногой стоявшую рядом скамеечку и быстро вышла из залы, тяжело хлопнув за собой массивной дубовой дверью.

А Хаттусили уселся в своё кресло, предварительно придвинув его поближе к огню, и задумался над предстоящими, такими сладкими царскими хлопотами.

— С договором с Рамсесом мы спешить не будем, — ворчал он себе под нос. — Моя дочурка неугомонная особа. Она не успокоится после того, как станет женой Рамсеса. Нарожает ему детишек, а старшего сыночка уж точно сделает фараоном, воспитав его так, что он в лепёшку расшибётся, чтобы завладеть двумя коронами, и египетской, и хеттской. А это нам совсем ни к чему. Я хочу, чтобы мой сынок царствовал спокойно, и никакой самоуверенный и честолюбивый племянничек не мешал. Так что потянем переговоры с египтянами, а там, смотришь, моя бешеная дочурка уже и рожать не сможет, возраст будет не тот.

Прошло ещё долгих семь лет. Война между самыми мощными странами Востока наконец прекратилась. Хитрого и коварного Хаттусили пришлось принуждать к миру. Рамсес Второй тоже извлёк уроки из своих побед и поражений. О катастрофическом Кадешском сражении, когда жизнь фараона и судьба всей египетской империи висели на волоске, он помнил всю жизнь. И хотя мудрый учитель уже много лет, как покоился в роскошной усыпальнице на западном берегу в Фивах, Рамсес умело и мудро вёл корабль внутренней и внешней политики своей великой державы. От прежней импульсивности в действиях властителя Египта не осталось и следа. Правда, темперамент у него остался прежний — страстный и взрывной, но теперь он умел держать его в руках. Рамсес вёл упорные бои по всей Северной Финикии и Южной Сирии, не давая хеттам сосредоточить свои подорванные междоусобными стычками военные силы в единый кулак. Сам же фараон умело маневрировал войсками и уже ни разу не выпустил инициативы из свои могучих рук. Он в конце концов взял злополучный Кадеш и прочно утвердился в долине Оронта в Сирии.

Но одновременно с военными действиями Рамсес также уверенно и инициативно вёл тайную войну в тылу своего противника. Недаром его лучший разведчик Риб-адди почти двадцать лет прожил в царстве хеттов под маской финикийского купца. По приказу своего повелителя Рибби совершил опаснейшее путешествие на север страны Хатти, где установил тесные контакты с вождями воинственных горных племён Кеш-Кеш. Египетский разведчик сумел подкупить их, и с тех пор алчные и непоседливые горцы ежегодно осуществляли опустошительные набеги на внутренние территории царства хеттов, доходя даже до столицы страны Хаттусы. Съездил предприимчивый финикийский купец и в соседнюю Ассирию. После его путешествия и ассирийские царьки начали совершать наглые вылазки в страну Митанни, издавна контролируемую хеттами. А вскоре и в самом хеттском войске начались беспорядки: воины были измучены долгой войной, их семьи были разорены. И здесь не обошлось без вездесущего финикийского купца. Во всех действиях ему активно помогала принцесса Арианна, давно уже возненавидевшая своего коварного папашу, царя Хаттусили Второго, отнюдь не спешившего способствовать семейному счастью свирепой дочурки. Но под мощным давлением со всех сторон хеттский царь в конце концов вынужден был запросить мира. И после долгих переговоров и препирательств мир между двумя могущественнейшими странами Востока был подписан. Хаттусили, чтобы придать мирному договору большую силу, официально предложил фараону свою старшую дочь в жёны. Вскоре принцесса Арианна в сопровождении самого царя и царицы хеттов направилась в Египет.

В её свите ехал и ничем не примечательный с виду, невысокого роста, худощавый, финикийский купец с обильной сединой в кудрявых волосах и бородке. Риб-адди думал, что его сердце разорвётся, так оно стало стучать, когда он верхом на муле в роскошной кавалькаде невесты фараона подъезжал к пограничной египетской крепости Чара. Хотя на лице и сохранялось невозмутимое выражение умудрённого опытом, многое повидавшего человека. Наконец-то Риб-адди был близок к осуществлении своё мечты: сбросить шкуру азиата, которую носил почти двадцать лет подряд, и вновь превратиться в египтянина. Однако осуществить мечту он смог только после встречи с фараоном, который принял его во дворце в своей новой столице Пер-Рамсесе, стоявшей среди садов в восточной дельте Нила.

— Ну, наконец-то я могу приветствовать моего Рибби на родной земле, — проговорил, улыбаясь, густым низким голосом Рамсес. Он сидел в большом резном кресле, похожем на трон. Эта была не аудиенция владыки Египта со своим подданным, а тайная встреча под покровом темноты.

— Встань с живота и садись вот сюда, — показал рукой на скамеечку у своих ног фараон. — Сегодня последний раз я встречаюсь с тобой как с разведчиком. Расскажи-ка мне подробно о моём госте, который уже стал моим родственником, царе хеттов Хаттусили, о его супруге Падухепе и, конечно, о моей новой жене Арианне. Все твои донесения я накануне просмотрел, — указал Рамсес обнажённой мощной рукой, на которой сверкнули в огне светильников драгоценные камни многочисленных браслетов, на толстый свиток папируса, лежащий на круглом деревянном столике. — А вот теперь хочу просто послушать. Ты блестяще выполнил возложенную на тебя задачу. Почётный для нашей империи мир с хеттами заключён. Дочь хеттского царя станет моей женой. Правда, на это ушли годы. Но ведь только в юности человек думает, что в жизни можно всего достичь сразу, победить всех врагов одним ударом и взять всё, чего захочешь, силой.

Риб-адди долго беседовал со своим повелителем. Говорил он вкрадчиво, умело подчёркивая интонацией важнейшие слова и мысли. Рамсес вскоре заметил, что по манере говорить, да и мыслить, Риб-адди стал удивительно похож на своего старого учителя Рамоса. А бывший купец приглядывался к своему повелителю. Фараон очень сильно изменился за прошедшие двадцать лет. Он не постарел, нет. Рамсес выглядел довольно молодо. Его вытянутое, худощавое лицо с орлиным носом было гладко и почти без морщин. Но если раньше в облике Рамсеса царила львиная мощь, молодая жгучая порывистость и брызжущая через край жизненная сила, то сейчас это был великий правитель, закованный в броню могучей воли и величавой надменности. От фараона веяло такой властной силой, что у Риб-адди порой подгибались колени. Ему хотелось пасть ниц перед этим воплощением величия и царской гордыни. Тем более разведчику было приятно, что фараон говорил с ним просто, как с близким человеком.

— Я решил, Рибби, что настало время тебе занять то место, которое занимал мудрый Рамос при моём дворе, — произнёс торжественно Рамсес, когда они закончили обсуждать дела. — Мне нужен мудрый человек, который осуществлял бы мою политику по отношению к иностранным державам, а также руководил всей нашей тайной деятельностью за границей. Ты справишься с этим. У тебя огромный опыт в этой сложнейшей области государственной политики. Ты даже внешне стал немного похож на Рамоса.

Обрадованный Риб-адди сделал движение, словно он вновь хочет упасть к ногам своего властелина.

— Незачем сейчас кувыркаться, — проворчал фараон, махая рукой. — Этим ты займёшься завтра, когда я буду представлять тебя в новой должности визиря двору и нашим гостям. А сейчас давай по старой памяти выпьем вина. Помнишь, как в Сидоне, ты первый раз в костюме финикийца приехал из страны Хатти. Ты был худенький и измождённый, глаза огромные и печальные. Мне так тебя стало жалко.

— И вы меня угостили вином и собственной божественной рукой протянули мне грушу, — проговорил, кланяясь, Риб-адди. — Для меня это по сей день лучшее воспоминание.

— Да, ты тогда слопал эту грушу с хрустом, — рассмеялся Рамсес. — Давай продолжим старую традицию, — добавил он, собственноручно налил бокал вина и протянул его своему новому визирю. — Садись, Рибби, к столу и пей в своё удовольствие. Я ведь не забыл, как ты меня спас тогда на корабле, проткнув копьём пирата. Сейчас я мало с кем могу вот так запросто вспомнить старые, добрые времена, когда мы были молоды и беззаботны, — вздохнул фараон, устало улыбаясь. — Да, Рибби, мне сейчас позарез нужен свой человек рядом. Ведь все вокруг только ползают на животах, — фараон отпил вина и задумчиво посмотрел в окно, где серебряный диск луны освещал верхушки пальм и сикимор. — Это будет твоё второе дело, о котором никто не должен знать. Ты будешь моими глазами и ушами при дворе и в столице. Конечно, не лично, а через сеть своих людей, которую создашь. У тебя в этих делах богатый опыт, да к тому же ты в Египте новое лицо, не принадлежишь ни к какой партии. У тебя будет право в любое время входить ко мне с докладом хоть каждый день, даже в спальню, если будет что-то важное. И сразу тебя предупреждаю: обрати особое внимание на отношения Арианны с моими жёнами. Я вовсе не хочу, чтобы прежние жёны стали помирать одна за другой. Ведь у этой хеттской пантеры характер — не пальмовый сироп. А ты умеешь на неё влиять.

— Значит, они пьют вино, а царица Египта должна смиренно ждать в спальне своего муженька, как простая наложница, — громко проговорила Арианна, входя в залу. Она была одета в полупрозрачный хитон, только на плечи накинула шаль, вышитую золотой нитью.

Фараон и его визирь невольно залюбовались. Арианна была хороша, несмотря на то, что ей уже шёл четвёртый десяток.

— А ты, Рибби, опять тут как тут! — проговорила весело новоиспечённая жена фараона и, взяв из рук своего царственного супруга золотой кубок, отпила глоток вина. — Видно, на роду мне написано, чтобы ты всегда вертелся рядом. Почему ты ещё в азиатских лохмотьях и не сбрил своей бородёнки?

— Завтра ты увидишь моего нового визиря во всей египетской красе, — рассмеялся Рамсес, обнимая за талию жену.

— Визиря тайных дел? — спросила лукаво царица. — Он будет продолжать докладывать тебе, Сеси, о каждом моём шаге?

— Ну, что ты, дорогая, как ты могла такое подумать! — возмущённо воскликнул фараон. — Рибби будет заниматься иностранными делами.

— Знаю я ваши иностранные дела, — проворковала Арианна. Она довольно бегло говорила на разговорном египетском языке. Недаром Риб-адди столько лет был её учителем. — Но мне скрывать, Сеси, от тебя нечего, так что пусть шпионит. Я к Рибби так привыкла за все эти годы, что мне будет чего-то не хватать, если рядом не будет его смышлёной физиономии. Пойдём-ка лучше в спальню, ведь наш медовый месяц только начинается. Кстати, Рибби, Нинатта сегодня плакала и спрашивала о тебе. Ты, надеюсь, не бросишь бедную девушку? Тем более через неё тебе многое можно будет продолжать узнавать и обо мне, — подмигнула ехидно Арианна, уводя своего мужа из залы. По тому, как на неё смотрел Рамсес, Риб-адди понял, что его повелитель влюблён в хеттскую пантеру так же, как двадцать лет назад.

— Вот змея, — бормотал себе под нос новый визирь, покидая дворец. — Не может не укусить. С ней ухо надо держать востро, даром что мы уже на египетской земле. От неё и здесь жди сюрпризов. Нинатту мне бросать нельзя, да и привязался я к ней за долгие годы. Но как всё-таки хороша эта Арианна. В ней есть что-то такое привлекательное, что и столетнего с— Да, фараону теперь трудненько придётся.

Риб-адди в сопровождении слуг медленно шёл по просторным тёмным улицам новой столицы к своему дому, где его ждала жена и её азиатская родня, прочно укрепившаяся на египетской земле. Первая, кто увидел Риб-адди побритым и умащённым благовониями, была его верная Бинт-Анат. Ей было уже за тридцать, но для мужа она продолжала быть той испуганной молоденькой красавицей, которую он встретил на сидонской улице шестнадцать лет назад.

На следующий день двору был представлен новый визирь Риб-адди. И с первых же дней все поняли, что на политическом небосклоне империи взошла яркая звезда. Новый визирь хоть вёл себя скромно, даже вкрадчиво, но обладал такой тяжёлой рукой и таким безграничным доверием фараона, что многие самые знатные сановники начали его бояться и заискивать перед ним. Однако Риб-адди не задирал носа. Он хорошо знал, что здесь у себя на родине, в столице родной страны, его поджидает не меньше опасностей, чем в тылу противника, где он провёл столько долгих лет. Старые навыки разведчика очень помогали ему в беспощадной, не прекращающейся ни на миг борьбе за благосклонность верховного владыки Египта, которая шла вокруг трона. Работы у нового визиря было много, но первое, что он сделал, как только вошёл в курс дела и взял бразды правления в своей сфере деятельности в цепкие руки, это отпросился у фараона съездить к себе домой. Риб-адди ещё не видел сына. Старый Рахотеп не отпускал обожаемого внука от себя, оправдываясь в письмах состоянием своего здоровья.

— Вот похоронит меня Имхотепик, зажжёт свечу в моём поминальном храме, ну, тогда уж пусть едет в столицу, — писал он своему высокопоставленному сыну. — А то приезжай-ка, Рибби, сам к нам, мать порадуешь. Она так и рвётся к тебе, да вот меня больного и беспомощного оставить не может.

— Старый лентяй не хочет покидать своего уютного, нагретого местечка, вот и выманивает меня к себе, — смеялся Риб-адди, перечитывая последнее письмо отца, сидя под зонтиком на барке, которая под парусом и с помощью вёсел не спеша поднималась вверх по течению могучей реки.

Много лет назад скромным юношей он плыл на судне к берегам неведомой Финикии. Теперь уже почти сорокалетним мужчиной, пережив столько, сколько обычный египетский чиновник не переживёт никогда, возвращался домой. Он плыл по любимой стране, всё пристальней всматриваясь в берега, чем ближе судно подплывало к его родному городу. Стояло время сбора урожая. Африканское солнце палило неистово. Риб-адди, наблюдая за крохотными фигурками крестьян и писцов по берегам, неторопливо попивал прохладное пиво. Ему вспоминались заснеженные перевалы и обледенелые горные тропы страны Хатти, и то как он тогда мечтал вот об этом жгучем солнце и египетском напитке.

«Нет, жизнь прожита хорошо, достойно, — подумалось вдруг, — даже если бы я сейчас умер, подвести итог есть чему!»

Но ещё больше Риб-адди почувствовал неостановимый бег времени, когда рано утром вбежал по ступенькам в свой родной дом. В центральной комнате он увидел знакомую картину. Отец, благообразный Рахотеп, сидел в кресле, подставляя голову цирюльнику Нахту, и слушал сплетни о соседях.

— Ну, и как она в конце-то концов узнала, что муженёк изменяет ей со служанкой? — весело спрашивал отец.

— Да притворилась, что ушла на базар, а сама с чёрного хода пробралась в дом и видит: её муженёк там с этой девицей... Да не вертите вы головой, уважаемый, а то так и без ушей можно остаться, — ворчал постаревший, но всё такой же мрачный Нахт.

Во время отцовского хохота Риб-адди и вошёл в комнату. Все притихли и удивлённо уставились на солидного незнакомого господина с серьёзным лицом, так бесцеремонно ввалившегося в чужую гостиную. В его руках был посох, усыпанный драгоценными камнями, символ большой власти владельца. Рахотеп пристально всмотрелся в чужака, и вдруг его широкое добродушное лицо исказилось судорогой.

— Рибби, сыночек! — вскочил он и, рыдая, кинулся ему на шею. — Зови мать! — крикнул Рахотеп слуге.

Но Риб-адди сам, опережая слугу, кинулся по знакомым коридорам на задний двор, где также, как много лет назад, каждое утро слуги пекли хлеб и готовили завтрак своему господину. Выбежав на горячие каменные плиты двора, Риб-адди замер. Теперь уже у него покатились из глаз крупные слёзы. Под сикиморой на том месте, где он всегда завтракал перед тем как уйти в школу, сидел худенький, изящный мальчик, почти юноша. Локон юности висел у него над ухом. Он с аппетитом уминал горячие с пылу, с жару пирожки. Рядом стояла приземистая женщина в пёстром платье. Бретельки глубоко впились в её дородные плечи. Она взмахнула головой, встряхивая уже изрядно поседевшую чёлку, и вдруг почувствовала присутствие чужих. Женщина обернулась и замерла, протянув руки вперёд. Мальчик тоже перестал есть и с любопытством уставился на незнакомца.

— Рибби, — прошептала побелевшими губами Зимрида. Она не могла сдвинуться с места.

Сын порывисто обнял мать и посмотрел на мальчика.

— Приехал, Имхотепик, твой папа, — проговорила бабушка.

Вскоре все слуги столпились вокруг Риб-адди. На какое-то время они забыли, что перед ними важный господин, и запросто хлопали по спине своего товарища детства и юности. А первое, что сделал могущественный визирь фараона, это сел за свой старый маленький столик и вместе с сыном стал жевать горячие пирожки, запивая пивом из фиников. Располневшая светлокожая женщина подошла к нему, ведя за руки двух подростков. Риб-адди всмотрелся.

— Боже мой, да ведь это Мая! — воскликнул он, затем вскочил и обнял её. — А это твои дети?

— Да, дорогой Рибби, — ответила ливийка, всё также кокетливо улыбаясь.

Она выразительно показала глазами на черноволосую девочку.

— Твоя дочка, — прошептала Мая, склонившись к уху своего бывшего любовника. — А я теперь не рабыня и дети мои тоже, — уже громко проговорила она.

— Я позабочусь и о тебе и о них, вы будете жить достойно, — проговорил Риб-адди.

Он снял с левой руки роскошный золотой браслет с драгоценными камнями и протянул его девочке.

— Вот держи от меня первый подарок. Как тебя зовут?

— Нефри, — застенчиво ответила девочка, блеснув голубыми, как у матери, глазками. — Мама моя много рассказывала про вас. Вы стали таким большим человеком!

— А всё потому, что слушал свою маму и ел на завтрак много пирожков, — ответил Рибби, приглашая детей за стол.

Зимрида принесла большое блюдо с новыми пирожками, налила детям финикового пива и закричала на слуг:

— А ну, нечего прохлаждаться, дармоеды. Пора приниматься за работу, а то наш голодный господин Рахотеп прибежит сюда и слопает кого-нибудь из вас на завтрак! Да что, у вас носов нет, не чувствуете, хлеб подгорает, — подскочила она к пекарям, размахивая руками.

— Пойдём-ка, Имхотеп, к дедушке, нам надо поговорить, — сказал Риб-адди, приобняв сына за худые загорелые плечи. Они пошли по прохладным коридорам большого дома. А с рабочего двора им вслед полетели слова песни, которую по привычке затянули слуги:

Однажды Имхотеп упросил своего очень занятого отца выйти из дворцовой канцелярии и посетить строительство нового храма Амону в Пер-Рамсесе, за которым юноша наблюдал.

— Папа, ведь ты же начинал как архитектор. Мне дедушка рассказывал, как ты написал ещё в школе пространный трактат об усыпальницах древних фараонов и об их поминальных храмах на западном берегу, — говорил молодой строитель, возбуждённо жестикулируя, когда отец и сын входили на обширный двор строящегося храма.

— За что чуть не поплатился своей молодой и глупой головой, — пробормотал себе под нос визирь и стал рассматривать ещё недостроенные во многих местах стены и колонны храма.

Вскоре его внимание привлекла группа каменщиков-резчиков, которые под руководством худого невысокого мужчины с длинными полуседыми волосами, забранными сзади в пучок, наподобие конского хвоста, вытёсывали на высокой внутренней стене какое-то гигантское изображение.

— Художник Хеви руководит высечением из камня барельефа, изображающего битву под Кадешом, — проговорил Имхотеп.

Художник повернулся, с достоинством поклонился высокому гостю, опирающемуся на золотой посох визиря, и спокойно пояснил:

— Это уже третий мой барельеф с битвой. Первые два мы выполнили в Фивах и Мемфисе.

Риб-адди оглядывал выступающие из камня фигуры многочисленных египетских и хеттских воинов, коней, колесниц. Хеви не спеша давал пояснения.

— Я сам, кстати, с моими товарищами, был участником этой битвы, — он показал на мощную фигуру руководителя бригады каменщиков, проворно взбирающегося по лесам к самой крыше, и толстяка, сидящего в тени и затачивающего бронзовые резцы.

— Так всё и происходило, как вы изображаете? — спросил, иронично улыбаясь, визирь.

— Ну, может быть, не совсем так гармонично фигуры располагались по полю. Главное мы передали: ожесточение схватки, отчаянное положение, в которое наши воины попали в начале битвы, и, наконец, тот подвиг, который мы все совершили во главе с сыном Амона, сбросив врага в реку. Поверьте, это было нелегко. Кстати, великий визирь, вас зовут Риб-адди?

— Да. Вам моё имя что-то напоминает?

— Очень далёкое прошлое, — улыбаясь ответил Хеви. — Я помню, что этим необычным для египетского уха именем был подписан один трактат с подробными чертежами старинных царских захоронений на западном берегу в Фивах. Это случайно не ваш родственник или предок?

— Я написал этот труд сам, ещё в школе, — ответил старый разведчик, насторожившись. — Уж не покойный государственный преступник Пенунхеб, тогда ещё будучи вторым жрецом Амона, дал вам ознакомиться с моим трактатом?

— Он самый, — усмехнулся художник. — Я тогда работал при храме Амона в Фивах.

— А как зовут тех приятелей, с которыми вы воевали?

— Бухафу и Пахар.

— Бу-бу-бухафу, — растянул слово визирь, задумавшись.

Он пристально посмотрел на верзилу-бригадира каменщиков, очень похожего на огромную обезьяну. Тот отчитывал молоденького резчика по камню:

— Как ты, щенок, резец держишь? Разве я так тебе показывал? Этак ты просто дырок в камне понаделаешь и все! Смотри, олух, как надо. Наклони резец и не лупи по нему со всей силы, а нежненько постукивай. Камень, он, как баба, любит ласку. Ты с ней нежно, и она к тебе соответственно. Видишь, какая плавная и гибкая линия получается? Изображение словно само из камня выступает. Вот так-то! — закончил свою маленькую лекцию с показом камнерезного мастерства бригадир.

— А ваш Бухафу — поэт камня, как я посмотрю, — улыбнулся Риб-адди и всмотрелся в лицо художника.

Визирь вспомнил, как в первый день службы у Пенунхеба он участвовал в допросе незадачливого грабителя могил, схваченного стражниками дяди Мехи. Тогда этот бедолага под палками уже готов был назвать главаря шайки грабителей могил. Он даже произнёс:

— Бу... бу... — но ему не дал закончить Хашпур, проломив голову.

Ещё тогда Рибби подумал, что здесь не всё чисто. Сейчас через двадцать лет его осенило:

— Уж не Бухафу ли было это имя? И судя по словам художника они имели дело с моими чертежами. Но зачем Пенунхеб им их показал?

Его лицо расплылось в задорной улыбке.

— Вы, случайно, на месте не проверяли правильность моих чертежей? — спросил он вкрадчиво художника.

Хеви побледнел. За грабёж царских могил беспощадно сажали на кол всех, кто был замешан в этом страшном преступлении без всякого срока давности.

— Я вас не понимаю, — пробормотал художник и сделал попытку улизнуть.

— Постойте-ка, Хеви, — проговорил визирь таким тоном, что ноги художника приросли к каменному полу храма. — Не спешите меня покинуть. Это нелегко сделать, когда я не хочу, — и он кивнул головой на мощных слуг, стоящих поодаль. В их руках были копья, а у поясов висели внушительные мечи. — Да вам и нет надобности уходить. Ведь вы уже не увлекаетесь, как это было в молодости, старинной архитектурой царских усыпальниц?

— М-м-мы уже давно бросили увлечения юности, — пробормотал чуть слышно Хеви. — И уже почти двадцать лет занимаемся только барельефами в храмах, — показал трясущимся пальцем художник на стену.

— Вот и отлично, мой дорогой, — продолжил Риб-адди. — Я думаю, вам и не следует возвращаться к прегрешениям, хм, я хотел сказать, к увлечениям юности. Продолжайте прославлять великий подвиг нашего повелителя, да живёт он вечно, и, я уверен, вы спокойно доживёте до сытой и счастливой старости. А изредка в свободное от работы время захаживайте ко мне. Мы бы смогли с вами побеседовать об архитектуре, строительстве храмов, о том, кто и как этим занимается. Я по сей день интересуюсь всем этим. И не надо, чтобы ваши боевые товарищи знали о наших встречах. Договорились?

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил художник, низко кланяясь.

— Ну вот и хорошо, до встречи, — Риб-адди простился кивком головы и властной походкой пошёл с сыном на ожидающую их барку у берега канала. Пора было возвращаться во дворец.

«Да, какие крутые и неожиданные виражи порой выкидывает судьба, — размышлял визирь, сидя в кресле и глядя на широко раскинувшийся, испещрённый сетью каналов город. Чёрный невольник держал над его головой большой белый зонтик. Два других усердно махали опахалами. — Надо же, натолкнуться на банду грабителей царских могил через двадцать лет после того злополучного допроса».