Илюсик был в семье одиннадцатым ребенком.

В пятницу, к вечеру, перед самым заходом солнца, когда еще не успели зажечь в начищенных до блеска подсвечниках молитвенные свечи, предвещавшие приход святой субботы, закончив работу в помещичьей усадьбе, Авраам поспешил домой.

У порога встретила его подвязанная чистой простыней бабка Брайна в черном чепце и, смиренно, благочестиво улыбаясь, торжественно сообщила:

— Поздравляю, реб Авраам, поздравляю, ваша Зельда родила мальчика.

Подведя его к постели, где лежала резко осунувшаяся после тяжелых родов жена, она добавила:

— Посмотрите, какого она принесла молодца… крепыш, богатырь, жить ему до ста двадцати лет!

Авраам долго рылся в карманах, старался найти монету-другую, чтобы отблагодарить повитуху за принятие родов, за добрые слова и пожелания, но там и ломаного гроша не оказалось. А признаваться в этом ему не пристало, и он продолжал шарить в пустых карманах, делая вид, что намерен вознаградить ее за труд и старания.

Между тем бабка Брайна не переставала восхищаться новорожденным:

— Нам бы с вами, реб Авраам, столько счастливых лет, скольким я младенцам помогла за свою жизнь появиться на свет божий, но такого мальчугана, как ваш новорожденный, право, не упомню. Увидите, реб Авраам, сколько радостей он доставит вам и вашей Зельде, дай бог расти ему здоровеньким!

— Спасибо, спасибо, вознагради вас господь за вашу добрую душу, за ваши благочестивые дела.

— Должна вам сказать, что господь бог пока что не очень торопится вознаградить меня… Мы же живые люди, душу надо чем-то поддержать… Может случиться, что, когда появятся божьи милости, уже не будет сил принять их…

Авраам понял, на что намекает бабка Брайна, и ему ясно стало, что красивыми словами тут не отделаться, и начал оправдываться:

— Я, милая моя Брайна, в долгу у вас, сохрани бог, не останусь. Чуть только поправится Зельда, мы с вами расквитаемся. Но сами понимаете, что ее прежде всего надо поставить на ноги. А нынче, как положено по обычаю, вероятно, нагрянут мальчики, чтобы поздравить роженицу, надо раздобыть для них хотя бы медовых пряников. Да и мы с нашими ребятишками тоже живые люди… Одним воздухом не обойдемся…

— А я-то, а я-то надеялась, что господь снизошел к нашим молитвам, благословив вас таким удачным сыном, и что нам с дочерью — горемычной вдовой — благодаря этому удастся чем-нибудь разжиться к субботе.

Авраам широко развел руками, сильно хлопнул себя по бедрам и отчаянным голосом сказал:

— В честь новорожденного бог не ниспослал мне ничего такого, из чего я смог бы воздать вам должное за то, что вы помогли дитяти увидеть свет божий. Так что же мне делать?.. Думаю, что господь простит нам, если не встретим святую субботу так, как он нам повелел… Побежал бы куда-нибудь занять немного денег, но видите, солнце садится, пора зажигать свечи.

Зельда лежала с закрытыми глазами и тихо стонала. Услышав, с какой болью в душе муж объясняется с Брайной, она подозвала его к себе и, напрягаясь изо всех сил, прошептала:

— К субботе я успела приготовить все как надо… Чолнт[1] дети поставили в печь. Пусть Брайна отпразднует с нами…

У Авраама точно тяжелый камень с сердца свалился. Он был рад, что сможет справить субботу не хуже людей.

— Слышите, слышите? — обратился он к повитухе. — Зельда приглашает вас с дочкой к нам… Отпразднуем вместе…

— Халу я тоже успела испечь, — тихо продолжала Зельда. — Пусть Брайна зажжет свечи и помолится за меня тоже, а ты, Авраам, ступай в синагогу, а как вернешься, справишь «кидиш»[2]. Вино в шкафчике…

Теперь только, придя немного в себя, Авраам заметил, что во всех уголках сверкает чистота, в доме уютно и, как всегда в канун субботы, дети умыты, опрятно одеты, а у девочек аккуратно заплетены косички.

Авраам никак не мог постичь, каким это образом умудряется Зельда сводить концы с концами на скудный его заработок, который приносит ей раз в неделю, — умеет накормить десять ртов да еще отложить кое-что на субботу и праздники, чтобы справить их не хуже людей. Он был уверен, что на всем свете не найти такой умной, умелой, экономной и изворотливой хозяйки, как его Зельда. Никто неспособен, как она, бесконечно стирать, чинить, латать, ушивать, уширять, лицевать, перешивать, превращать рубахи в наволочки, простыни в фартучки, юбчонки в штанишки, и что только она не придумывает, чтобы дети были обуты, одеты, и не кое-как, а даже нарядно.

…Когда Авраам узнал, что родился мальчик, он сразу задумался, как наречь сына. Обычно, когда рождался ребенок, он спрашивал Зельду, чье имя из своих покойных родственников она хотела бы ему дать.

— Ты уж назови его именем какого-нибудь из своих покойников.

— Я хотел бы назвать его в честь моего деда, того самого, который был в мире праведных уже тогда, когда мы поженились. Был он здоровяк, каких мало, работник что надо. К тому еще голова у него была светлая — настоящий мудрец. Слава о нем шла по всей округе, и отовсюду обращались к нему люди за добрым советом. Звали его Илья, а величали Илья-пророк, как в писании.

— Ну, так давай назовем его Ильей. Пусть пойдет он в деда здоровьем, трудолюбием, головой и пусть доживет до ста двадцати лет.

Младенец, однако, никак не походил на богатыря, каким его представила отцу повивальная бабка. Это был худенький, бледненький ребенок, но жизнь била в нем ключом. На редкость подвижный, неугомонный, он улыбался, делал такие уморительные гримасы, что мать таяла от удовольствия, жалея, что нет рядом Авраама, который вместе с нею смог бы порадоваться, глядя на сына.

Очень долго тянулись для Зельды будни, и слишком короткой казалась ей суббота, когда можно было усладить отцово сердце рассказами о детях, особенно о меньшеньком.

Время текло в непрерывных трудах и заботах. В один счастливый день Илюсик стал на ножки, а немного спустя неожиданно затопал по комнате. Он падал, поднимался, снова падал и снова поднимался, побуждаемый бурлившей в нем жизненной силой; когда подрос, стал бегать, взбираться на крыши, чердаки, деревья, не раз срывался оттуда, но продолжал резвиться, не обращая внимания на синяки, шишки, кровоподтеки, ссадины и царапины.

Шалости и озорные его проделки сильно огорчали Зельду. Выходя из себя, она причитала:

— Не иначе, дьявол какой-то в тебе сидит. До каких пор ты будешь носиться как угорелый? Не напастись на тебя ни ботинок, ни штанов. Утром постирала рубашку, а к вечеру она стала как тряпка. Кем же ты вырастешь? Что из тебя получится?..

Она все собиралась пожаловаться Аврааму на Илюсика, но всякий раз откладывала, опасаясь сурового наказания. Лишь изредка, когда особенно донимал, ее прорывало:

— Ох, Авраам, знал бы ты, что я терплю от твоего драгоценного сына…

— А что случилось? Набедокурил?..

— Лучше не спрашивай, озорство его прямо-таки невыносимо…

— А что ты хочешь? Ребенку пристало проказничать, к тому же он младшенький и мы его избаловали, — успокаивал Авраам жену. — Бог даст, родишь благополучно, перестанем потакать ему, и он небось присмиреет.

…Но и после того как Зельда родила двенадцатого ребенка — девочку Генечку и грошовую ржавую селедку приходилось теперь резать не на тринадцать, а на четырнадцать кусков, она все же то и дело подсовывала Илюсику кусочек побольше и пожирнее, оправдываясь:

— Он же у нас такой худенький — косточки сквозь кожу просвечивают, ему еще расти да сил набираться, а где он их возьмет — из тарелки пустых щей, что выхлебывает за день?..

Устав от непрерывной беготни и озорства, Илюсик, заходя в дом, взбирался на окошко и пристально глядел на улицу, по которой все еще шли и шли шеренги людей, одетые кто как — в свитках и лаптях, в серых заячьих шапках, а кто в рваных, изношенных пальто, в истоптанных сапогах и бутсах, с полными мешками за спиной.

Рядом с шеренгой шагал военный и отсчитывал шаги:

— Раз, два, раз, два…

Звучный мягкий баритон затянул:

Илюсик уже знал эту песню. Он тоже выстраивал ребят на улице, так же, как командир, отсчитывал: «Раз, два, раз, два…» — и они тоже пели эту песню.

Он только не понимал, почему заглушают эту песню плач и за сердце хватающие жалобные возгласы женщин и детей, бежавших за колонной.

— Мама, почему так плачут на улице?

— Потому, дитя мое, что гонят их на войну…

— Почему же надо плакать?

— Их могут убить, и детишки их останутся сиротами.

— А кто войну делает?

— Царь…

— Почему же он такой злой, этот царь, что хочет убивать людей?

— Когда вырастешь, дитя мое, сам поймешь…

— А когда же я вырасту? Когда я стану взрослым? — приставал Илюсик.

В пятницу вечером, когда Авраам, как обычно, в канун субботы приехал домой, он спросил, что нового, и как бы между прочим сказал:

— У пана уже некому работать…

— Ну так что? У тебя голова болит за него?

— Уже детей берут на работу.

— Может быть, ты хочешь, чтобы и твои дети стали холопами? Не доживет твой пан до этого…

— Мы там хотим работать, мы пойдем работать, — в один голос объявили ребята.

— Туда я вас не пущу, хватит с нас и того, что отца впрягли в ярмо, — взволнованно возразила Зельда.

— Хотим работать, хотим папе помочь, — не унимались ребята.

— Ты видишь, Авраам, какие у тебя помощники… Даже Илюсик хочет скорее вырасти, чтобы помочь тебе зарабатывать деньги…

— Пока что ихними заработками сыт не будешь, — вздохнул Авраам.

— Сейчас нам трудно, но что делать? Надо начать учить детей ремеслу. Я пыталась пристроить их, но ремесленники не хотят брать учеников. У многих я уже была, можно сказать, пороги обила, а что толку: у кого есть ученик, а кто выжидает, что вдруг его на войну возьмут, а кто вернулся с войны калекой и сам ничего делать не может. А дороговизна растет, заказов нет, мастера сами ходят без дела. Надо хоть девушек пристроить, завтра же схожу к модистке, может, она возьмет учениц.

— А я хочу только в имение! — заявил Илюсик. — Что там делают?

— Пашут, сынок, сеют, картошку сажают, — ответил отец.

— И хлеб сеют? — допытывался Илюсик.

— И хлеб.

— Значит, все там растет и люди не голодают? Почему же мама не хочет, чтобы мы там работали?

— Вот выучишься ремеслу, заработаешь деньги и всегда сытым будешь… — объяснила мать.

— Но я хочу быть крестьянином, — настаивал Илюсик. — У них всегда есть картошка, хлеб, молоко, мясо… Они всегда сыты… Они еще продают на базаре…

Глазки его загорелись, у него захватывало дыхание при одной только мысли о хлебе и картошке.

Умные рассуждения сынишки привели Зельду в такой восторг, что она обняла его, прижала к груди, целовала и нежно приговаривала:

— Радость моя, счастье мое, светлая головушка моя, чтобы здоровеньким рос на долгие годы…

Когда Илюсик вырвался из объятий матери, Зельда подошла к Аврааму и с материнской гордостью сказала:

— Ну, ты слышал, как рассуждает твой младшенький…

Счастливая, радостная улыбка озарила всегда омраченное нуждой, озабоченное лицо Авраама, и он ответил:

— А что ты думаешь, сынок прав, и даже очень прав… Он как взрослый рассуждает. Совсем неплохо было бы, если бы дети наши работали в имении. Они научились бы обрабатывать землю… И может, бог даст, скоро все перекрутится, перемелется, и нам улыбнется счастье, заимеем кусочек землицы… И тогда станем на ноги, тогда добьемся того, о чем мечтали наши деды и прадеды, — найдем, как в песне поется, «в сохе — счастье»… Я давно присматриваюсь к жизни крестьян и вижу, что у них тоже немало нужды и горя. Но все же у кого клочок земли имеется, живет кое-как, собирает картошечку, немного пшенички, ржи… У кого коровка есть, имеет молочко, маслице… Илюсик — ребенок, и то это понимает, а ты хочешь детей только ремеслу учить… Подумаешь, какое счастье у сапожников или портных: когда подвернется какая-то работа, то кое-как перебиваются, а когда работы нет, то бегают с высунутыми языками и, как говорят, три раза в день умирают с голоду.

С минуту Зельда молчала, словно вдумываясь в его слова, потом, махнув рукой, сказала:

— Ой, Авраам, Авраам, не утешай себя несбыточной мечтой… Собственного клочка земли тебе не видать, как не видать своих ушей. Мой отец покойный, царство ему небесное, тоже мечтал об этом. Он даже собрал немного денег, дал задаток пану и думал уже, что вот-вот заведет хозяйство, купит лошадь, корову, но появился пристав и сказал, как в книге Шолом-Алейхема описывается про Тевье-молочника: «Изойди», это значит — вон из деревни, тут не место для тебя. Вам запрещено заниматься земледелием.

— Может быть, все же избавимся от этого зла и заживем как все люди, — вздохнув, сказал Авраам. — Вот я слышал, что существуют где-то на юге Украины земледельческие колонии и евреи — потомственные хлеборобы — работают на земле не хуже других…

— Дай бог, твоими устами да мед пить.

Везде и всюду уже знали, что в Петрограде скинули царя, но в имении, где работал Авраам, все шло по издавна заведенным порядкам.

В первые дни, как только до пана дошла эта ошеломительная весть, он в панике удрал куда-то, но тут же вернулся и по-прежнему властвовал в своем имении.

Сбежавшие с фронтов солдаты будоражили холопов, собирали митинги, призывали крестьян забрать землю и конфисковать имение помещика. В тревоге пан как в лихорадке метался, исчезал, снова появлялся, снова исчезал.

Однажды, поздно вечером, возвращаясь из дому в имение, Авраам еще издали увидел высоко вздымающиеся огненные языки, разлившие по горизонту багрово-красное зарево. Чем ближе он подходил к имению, тем отчетливее видел разбушевавшийся страшный пожар.

«Что случилось? — подумал он. — Что горит? Неужели никто не тушит пожар?»

Когда Авраам подошел к усадьбе, он увидел несколько человек с пылающими факелами в руках.

— Пойдем, Авраамка, пойдем, браток, лупить проклятого пана! — кричали они, хватая его за рукав.

Взбудораженный Авраам смотрел на них обезумевшими глазами и никак не мог понять, чего от него хотят.

— Ну что ты стоишь как истукан? — потянул его один из них, с белобрысой бородкой и закисшими трахомными глазами.

— Но что стряслось? — допытывался Авраам.

— Как — что? Ведь революция! — воскликнул мужичок с белобрысой бородкой.

У пораженного этим известием Авраама перехватило дыхание, он не смог вымолвить ни единого слова.

— Революция, браток, революция! — кричал третий парень, худощавый, с узким обросшим лицом. — Не веришь? Где ты был? С неба свалился, что ли? Революцию проспал!

— Вчера я весь день был дома… слышал, что на улице что-то творится: шумят, кричат, я и подумал, что солдат на войну гонят, — как бы оправдывался Авраам.

— Долой войну! Земля — крестьянам! — до хрипоты кричали батраки. — Пойдем-ка расквитаемся с паном, пойдем! Чего стоишь?

До сознания Авраама все еще не доходило, что здесь происходит. Еще в пятом году, когда был совсем молодым, он впервые услышал это магическое слово — «революция». Уже тогда холопы жгли помещичьи усадьбы. Огнем и дымом были охвачены многие губернии. Но солнце, которое ненадолго засияло для рабочего люда, вскоре закатилось в бездонной пропасти крови и слез.

Когда повстанцы и с ними Авраам с пылающими факелами подошли к усадьбе помещика, там уже было много народу. В зареве пожара горел помещичий дом. Авраам отчетливо видел, как разъяренный народ метался по двору, как врывался в распахнувшиеся двери дома и хозяйственных строений — искал помещика.

— Он уже удрал, скрылся… Испугался, дьявол проклятый, чтобы горячая пуля не угодила в его волчье сердце! — раздавались голоса.

Несколько человек с красными повязками на рукавах свиток и изношенных чумарок пробовали удержать разъяренную толпу, кричали:

— Успокойтесь! Спокойно, спокойно! Не жгите добро! Теперь оно наше… Мы хозяева! Нашей кровью, нашим потом нажито!..

Высокий, широкоплечий мужчина с темно-русым чубом взобрался на каменную ограду и, открывая митинг, энергично размахивая руками, громко и горячо заговорил:

— Товарищи и братья! Мы, бывшие холопы, панские рабы, вместе с нашими братьями, рабочими и крестьянами, становимся, значит… ну… мы становимся, как говорится… хозяевами… Наши мозолистые руки все это создали. Значит, пусть живет и здравствует революция!

Сотни голосов слились в единый громовой крик:

— Ура! Ура!.. Да здравствует революция!..

Несколько человек, стоявших у ограды, подхватили оратора, подбрасывая его вверх, начали качать:

— Ура! Ура!

Когда народ немного успокоился, на ограду взобрался другой оратор — бородатый, в грязной старой шинели; он снял единственной уцелевшей на войне рукой шапку с головы и, размахивая ею, что есть силы закричал:

— Мы, солдаты, более трех лет валялись в окопах и заявляем, что не хотим больше проливать кровь в интересах помещиков и буржуазии!.. Долой кровопролитную войну! Да здравствует революция! Ура!

— Ура! Ура! Ура! — подхватили все в один голос.

Не успел умолкнуть этот оратор, как на каменную ограду взобрался третий, четвертый…

Авраам стоял среди разбушевавшейся толпы и с затаенным дыханием прислушивался к каждому слову ораторов. Его голос сливался с возгласами других:

— Ура! Да здравствует революция!

Митинг затянулся допоздна. На следующий день опять митинговали, казалось, что этому конца не будет. Аврааму хотелось быть вместе со всеми, кричать, радоваться, шуметь, но его с неистовой силой потянуло домой, скорее сообщить Зельде и детям, что свершилась революция. Они ведь, бедные, сидят босые дома, не могут выйти на улицу и не знают, что в мире произошло. Не чувствуя под собой ног, он помчался домой. К счастью, по дороге ему подвернулась подвода, и он быстро добрался до дома. В дом он ворвался словно вихрь. По его возбужденному лицу Зельда сразу заметила, что стряслось что-то невероятное. Но пока она успела о чем-то спросить, он выпалил:

— Зельда, дети, революция!..

— Что случилось, Авраам? Говори толком, я ничего не понимаю, что ты говоришь. Скажи скорей, что стряслось?

— Я же говорю тебе, что революция!

— Почему же ты вдруг среди недели домой пришел?

— Я же говорю тебе, что революция!

— Так не работают?

— Конечно, не работают… Пан удрал.

— А имение? Что там будет теперь? Кто там будет хозяином?

— Говорят, что мы, рабочие, станем там хозяевами.

— А кто же работать будет?

— Мы будем работать.

— А кто же будет хозяином?

— Говорят же тебе, что мы.

Услышав рассказ отца, Илюсик понял, что немедленно нужно всем сообщить эту радостную весть, и стремглав побежал на улицу, крича изо всех сил:

— Революция! Революция! Революция!

Вместе со своими братишками и сестренками, вместе со всей детворой закоулка они вихрем носились по улицам и кричали:

— Да здравствует революция!..

…Авраам по-прежнему работал в бывшем помещичьем имении. По решению ревкома рабочие выбрали комитет, который взял на учет имущество, переданное в его распоряжение. Комитет следил, чтобы все было цело, ничего не растащили, и всюду навел строгий порядок. На Авраама была возложена обязанность следить за скотом. Днем он и несколько рабочих кормили скот, поили, доили коров и следили, чтобы в коровниках был порядок и чистота, а ночью Авраам стоял на посту и охранял имение от налетов банд, которые повсюду грабили и зверствовали.

Вырваться домой и отвезти семье паек, который комитет выдал рабочим, ему не удавалось.

«Что делать? Как быть?» — беспокоился он.

Набравшись смелости, он пошел к председателю комитета и выпалил ему все, что накипело на душе:

— Двенадцать детишек у меня… Они ведь, упаси бог, могут с голоду умереть… Даже паек, который получаю, я не могу им передать… Войдите в мое положение, пожалейте моих детишек и отпустите меня на пару часов.

— Ну посуди сам, как я могу тебя отпустить, когда кругом орудуют банды, каждую минуту они могут ворваться к нам, разграбить и разорить наше хозяйство… А кем мне тебя заменить?

— Это-то так, но все же нужно войти и в мое положение, — умолял его Авраам. — Детишки ведь голодают… Что делать?

Председатель беспомощно развел руками:

— Не знаю, прямо не знаю, как мне быть с тобой. Отказать тебе грех, а отпустить не могу. — Подумав немного, он добавил: — Знаешь что, зайди-ка завтра, может быть, что-нибудь соображу.

Хотя председатель ничего ему не пообещал, все же Авраам не терял надежды, что тот исполнит его просьбу. Ночью, стоя на посту, он с нетерпением считал часы и минуты, оставшиеся до утра. Как назло, время тянулось очень медленно. На рассвете вдруг раздались выстрелы и сразу же последовала команда: «В ружье!» Перестрелка усилилась. Бой был длительный и тяжелый. К утру все затихло, банда отступила.

«Все пропало, — с досадой подумал Авраам. — Теперь уж мне не вырваться домой».

Усталый и подавленный, он прилег отдохнуть, но заснуть никак не мог, вертелся с боку на бок. Когда наконец задремал, услышал голос:

— Мегудин, ты хотел отвезти семье продукты, давай побыстрей, сейчас пойдет подвода в город.

— Продукты для семьи… — бормотал он спросонья.

Ему казалось, что это сон, но, раскрыв глаза, он увидел председателя комитета, который тормошил его:

— Скорей, Мегудин, скорей! Комитет выделил немного продуктов и для твоей семьи.

— Выделил? — изумленно переспросил Авраам. — В самом деле? Ой, спасибо, большое спасибо вам!

— Скорей, подвода уже стоит около амбара. Смотрите только не задерживайтесь, сразу же обратно! — строго наказал председатель.

Пока Авраам добежал до амбара, подвода была уже нагружена картошкой, капустой, кулями с пшеном, мукой и даже дровами.

— Гайда, гайда, быстрей садись на подводу, — торопил председатель.

Увидев подводу с продуктами и дровами, Авраам оторопел, сразу не нашел слов благодарности за заботу о его семье.

— Спасибочко, спасибочко, — без конца повторял он. — Не беспокойтесь, я сразу же вернусь, — заверял он.

Давно уже у Авраама не было такого приподнятого настроения. Ему казалось, что он едет домой на большой праздник. Шутка ли, сколько продуктов привезет. А Зельда его такая хозяйка, что надолго растянет их. Муку она придержит на «приварок», а иногда, возможно, и побалует детишек, приготовит им запеканку или блинчики… Но сегодня они наверняка его не ждут. Хорошо, что он заявится неожиданно, да еще с таким добром. Если в доме совершенно пусто, Зельда быстро состряпает что-то вкусненькое, ведь она такая мастерица, все горит в ее руках.

Подвода незаметно подъехала к дому. Илюсик и Мишка услышали грохот колес, подбежали к окошку и радостно закричали:

— Папа! Папа приехал!

Разутые, они выбежали встретить отца.

— Куда вас несет в такой холод?.. А ну-ка марш в дом! Сию же минуту! — рассердился Авраам.

Весело подпрыгивая, дети вернулись в дом и с радостью сообщили:

— Папа что-то привез нам! Он сгружает узлы.

Дети натянули на себя что попало и кинулись опять на улицу к отцу, но Авраам начал уже вносить привезенное добро в дом.

— На, принимай вот, — поздоровавшись, подал Зельде узлы и тут же вернулся к подводе.

— Ой, картошка, капуста, смотри, даже мука! — радовались дети. Они, обгоняя друг друга, побежали навстречу отцу, который еле втащил в дом тяжелый мешок.

— Что ты еще привез? И это все нам? — спрашивали дети.

Зельда сложила узлы в сторонке, посмотрела, что в них, и, ошеломленная, спросила:

— Где же ты нашел такой клад? Неужели это все нам?

Авраам улыбался. Ему приятно было смотреть, как она все еще не может поверить, что все продукты он привез для них.

— Все это комитет мне отпустил…

— Какой комитет? Дай бог ему здоровья. Видно, хороший человек, пожалел наших детишек.

— Комитет — это не один человек, а несколько рабочих, которых мы выбрали, как бы тебе сказать, главными…

— Так пусть они все будут здоровы! Раз они из наших людей, они понимают наше положение и могут нам посочувствовать, — отозвалась Зельда. — А я уж, грешным делом, подумала, что раз ты стал вроде хозяина вместо помещика, то про нас забыл…

— Что ты говоришь, Зельда? Как такое тебе на ум могло прийти?.. — Авраам нежно погладил жену по голове. — Я еле вырвался на полчасика отвезти продукты и повидать вас. Ты представить себе не можешь, что у нас творится…

— А что творится, что без тебя обойтись нельзя? — спросила Зельда. — Даже пан, бывало, отпускал тебя каждую пятницу домой.

— Мы должны навести порядок в своем хозяйстве, — ответил Авраам. — Наш председатель говорит, что мы и рабочие и солдаты, должны и работать и охранять свое добро. Меня же поставили главным над скотом, и я должен следить, чтобы он был вовремя накормлю, напоен, чтобы всюду было чисто и ничего не растаскивали. Как видишь, забот немало.

Прощаясь с Зельдой и детьми, Авраам сказал:

— Если я не так скоро приеду, не волнуйтесь, я не всегда могу вырваться. Председатель комитета обещал, чем только можно будет, помочь нам.

Обратно Авраам вернулся вовремя, как обещал председателю. На следующий день, когда тот пришел в хлев проверить, как идут деда, он добродушно спросил:

— Ну, ты был дома?.. Как жена, детишки? Они довольны привезенным?

— Еще бы! Очень довольны. Спасибо вам! Большое спасибо!

Председатель уже собрался было уходить и вдруг, вспомнив что-то, спросил:

— Ты что делал прежде у пана?

— Везде работал: и в поле, и в лесу. Куда пошлют, там и работал.

— Понимаешь, сейчас уже надо подумать о севе. Зима пролетит, настанет время сева, а это может нас застать врасплох. Прежде всего, я думаю, надо посоветоваться с людьми, которые работали в поле, у них большой опыт, они знают, где, что и как сеять.

Аврааму было приятно, что председатель разговаривает с ним как с равным, советуется по хозяйственным делам. Прощаясь, председатель будто бы невзначай сказал:

— Постараемся весной выделить небольшие участки земли нашим рабочим, чтобы каждый мог посадить немного картофеля, капусты и другие овощи.

— Ох, как было бы здорово! Вот это дело! Просто спасете нас! — одобрительно воскликнул Авраам.

— Мы поможем распахать, постараемся снабдить семенами, — продолжал председатель.

От этой вести сердце Авраама радостно забилось, лицо засияло.

— Наконец-то мы заживем… Всю жизнь мечтал о клочке земли, на котором можно было бы что-то посеять и посадить… Скорее бы сбылось это!

Весть об участке земли, который комитет выделит своим рабочим, обрадовала семью Мегудиных — от мала до велика. Илюсик был на седьмом небе.

— Когда? Когда это будет? — не давал он покоя отцу, как только тот появлялся дома.

— Весной, весной… — отвечал он. — Как только снег сойдет.

— А сколько нам дадут земли? — интересовался Илюсик. — А что посеем? А ты меня возьмешь с собой?

— Возьму. Все поедут работать. Нам дадут семена, и мы все посеем, — радостно отвечал отец.

— Я буду погонять лошадей, — заявил Илюсик.

— А я буду сеять, — отозвался Мишка.

— Всем работы хватит, — сказала Зельда. — Слава богу, что дожили до этого. Если будем живы-здоровы, будет у нас своя картошечка, морковочка, лучок, свеколка… У меня, кажется, завалялось немного фасоли, мы посеем и ее. Посадим и тыкву… Увидите, какие блюда можно из нее приготовить. А какой цимес из морковки можно сделать, — размечталась она.

— Ну, а ты не верила, что у нас когда-нибудь будет свой клочок земли… — с достоинством сказал Авраам. — А когда есть землица и не поленишься обработать ее как надо, то все, все вырастет на ней.

Зима была суровая, не переставая бушевали метели. Начался отел коров, и Аврааму пришлось дежурить в коровнике. Зарывшись в сено, он не переставал думать о Зельде, о детях. Вырваться домой было невозможно, а морозы не ослабевали, метели не прекращались.

«Наверное, продукты кончились у них, дров нет, — тревожился он. — А детишки сквозь заледеневшие окна выглядывают, не еду ли я». Он представлял себе, как они сидят возле чуть теплой печки, греются и мечтают, чтобы скорее наступила весна и скорее приступить к работе на земле. Им, наверное, уже во сне снится, как растут картошка, морковка, фасоль и тыква.

Потом наступил день, когда рабочим начали выдавать пайки. Авраам взял подводу, погрузил продукты, дрова и поехал домой.

Дети сидели закутанные в одеяла и дрожали от холода. Увидев отца, они обрадовались, выбежали навстречу и начали помогать разгружать подводу. Зельда быстро затопила печку, сварила картошку, вскипятила чайник, накормила мужа и детей. В доме стало тепло, уютно и весело. Дети обступили отца и забросали вопросами:

— Когда же дадут землю? Когда будем сеять? Когда опять приедешь?

Как ни не хотелось Аврааму уезжать, но он не стал задерживаться, быстро собрался и, попрощавшись, отправился обратно.

Через несколько дней морозы ослабли, с юга подул теплый ветер, насыщенный запахами пробуждающейся земли, на деревьях набухли почки. Их приятный пьянящий аромат едва доносился сюда издалека, но Авраам уже ощущал его. Ослепительно яркое солнце на ясном небе, серебристые струйки талой воды, стекающие с крыш, темные пятна осевших снежных сугробов — все это предвещало, что весна приближается, что она уже близко. Из далеких теплых краев вот-вот прилетят с веселым гомоном птицы. Они будут петь и радоваться возвращению в свои села, в свои гнезда. Радоваться будут и его детишки: придет весна и осуществится наконец-то их мечта — копать, сеять на своей земле.

В бывшем имении в эти предвесенние дни шла усиленная подготовка к весне: ремонтировали инвентарь, подкармливали лошадей, готовили семена к посеву.

Неожиданно откуда-то поползли страшные вести. Из уст в уста передавали, что немецкое войско кайзера Вильгельма движется сюда и захватывает город за городом.

«Может, бог даст, их остановят и они к нам не доберутся», — утешал себя Авраам.

Но кайзеровские войска, словно саранча, приближались и приближались, нагоняя ужас и страх на жителей городов и деревень.

В эти тревожные дни жизнь в имении шла по строго установленному порядку. Хотя и доносились слухи, что вместе с оккупантами возвращаются обратно хозяева фабрик, заводов и помещики, работа здесь шла по-прежнему интенсивно.

В ясный солнечный день, когда по-весеннему весело шумели ручейки, заливая долины и овраги, наступил грозный час. Как черная туча перед бурей, ворвались сюда оккупанты.

Члены комитета и часть рабочих ушли в лес. Остальные едва успели скрыться кто куда. Еле волоча ноги, подавленный, Авраам ушел домой. Тихо, словно тень, он открыл дверь и увидел детей. Они, как обычно, начали прыгать и кричать:

— Папа, папа пришел! Уже весна, папа, когда же нам землю дадут? Когда же мы будем копать и сеять?!

Авраам с горечью и жалостью молча смотрел на детей, застыв на месте.

— Что с тобой, Авраам? Что случилось? Почему ты так расстроен? — забеспокоилась Зельда.

Авраам сокрушенно махнул рукой, тихо сказал:

— Конец, Зельда, конец…

— Что значит конец?

Авраам подошел к ней и едва слышно шепнул:

— Мы уже больше не хозяева имения, пан вернулся обратно…

Долгожданная весна пришла, но ни Илюсик, ни остальные дети уже и словом не обмолвились о земле, которую им обещали дать. Они молча сидели у окна и, прижавшись друг к другу, смотрели, как по улице маршируют чужие солдаты и поют песни на непонятном языке.

— Зачем они пришли сюда? Это пан их привел? Правда, что они хотят забрать нашу землю? — приставал Илюсик к отцу…

— Они, окаянные, затем и пришли сюда…

— А когда их прогонят отсюда?

— Скоро, скоро, сынок.

— Надо поскорее прогнать их, ведь уже весна, нам надо пахать и сеять…

Удрученный, печально смотрел Авраам на голодных детей и бормотал с болью в душе:

— Что делать? Что делать? Как будем жить?

— Не отчаивайся, Авраам, что-нибудь придумаем. Свет клином не сошелся… — утешала его Зельда. — Не нас одних постигло такое несчастье. Что люди будут делать, то и мы…

— Когда и другим тяжело, разве мне легче?

— Пойди пройдись немного, поговори с людьми, — посоветовала Зельда. — Послушай, что они собираются делать.

— Куда идти? О чем говорить? Они тоже не знают, что делать…

Немного погодя он все же вышел на улицу и подался сам не зная куда. На улицах было пусто, безлюдно. Кое-где прошмыгнет человек и сразу исчезает. Только возле рынка он заметил толпу людей. Подойдя к ним, он услышал, как один высокий, широкоплечий мужик в свитке рассказывал:

— Пан вернулся и начал буйствовать, жестоко расправляться со всеми, кто хозяйничал в имении, когда тут были красные. Панские прислужники ловят наших людей, убивают их, вешают, пытают и мучают до полусмерти… редко кому удается вырваться живым из рук палачей.

Это известие вконец пришибло Авраама. Осторожно оглядываясь, стараясь никому не попадаться на глаза, он побрел обратно. Неожиданно недалеко от своего дома он встретил соседа Моисея Кимблака. Сгорбившись, тот изо всех сил тащил нагруженную тачку с дровами. Авраам не сразу узнал бывшего кантора, которого привык видеть в синагоге всегда в атласном кафтане, опоясанном широким шелковым кушаком, в ермолке. Надрывая горло, кантор молил всевышнего, чтобы он пожалел людей и ниспослал им благодать. Теперь Моисей стал жалким, надломленным, согнувшимся под тяжестью нужды и горя.

«Вот что нужда делает с человеком, — сочувственно подумал Авраам. — Кантор, как лошадь, тянет груз. Может, и мне взяться за такое дело?»

Напрягая последние силы, Моисей Кимблак карабкался в гору со своей тачкой, нагруженной тяжелыми поленьями дров. Авраам чувствовал, что он вот-вот выбьется из сил и упадет вместе с тачкой, скатится вниз и, упаси боже, покалечится или разобьется. Авраам подтолкнул тачку, и она вкатилась на гору. Обернувшись, Моисей, весь мокрый от пота, увидел Авраама.

— А я думаю, почему это мне легко стало, — сказал Моисей, — оказывается, это вы руку приложили. Большое спасибо. Сам бог вас послал. Если бы не вы, я уже, может быть, лежал под горой.

— Что вам сказать? Конечно, было бы лучше, если бы этот груз лошадь тащила. Но что поделаешь? Когда нет лошади, сам превращаешься в лошадь, душу не выплюнешь… Для меня ничего нет трудного, лишь бы заработать на кусок хлеба.

Моисей сел на оглобли своей тачки, вытер пот со лба и, тяжело дыша, спросил:

— Откуда идете, реб Авраам?

— Ищу кусок хлеба для своих детей и не знаю, где его найти.

— Может быть, и вам хочется впрячься в оглобли?

— А почему бы нет? Наверное, придется… А что делать? Скажите правду, на хлеб можно заработать этим?

— Если бог посылает заработок, можно кое-как прожить.

Авраам только собрался поподробнее расспросить об этом, но тут подошел хозяин дров.

— Ради бога, прошу вас, скорее везите дрова. Я очень тороплюсь, — попросил он. — Отсюда уже недалеко.

Моисей покатил тачку дальше. Авраам постоял немного, глядя вслед, и быстро зашагал. Идти домой с пустыми руками и видеть своих детей голодными ему было тяжело, и он долго еще бродил по улицам. Зельда уже не знала, что и думать.

— Где ты пропадал целый день? — наконец увидев Авраама, обрадованно спросила она.

— Искал работу.

— Умойся, перекуси хоть немного.

— Ты что-нибудь сварила?

— А как же… Сварила. Я все углы обшарила и кое-что нашла.

Зельда подала мужу тарелку кулеша, которую он сразу же опустошил, добавила еще немного. Когда Авраам поел, она сказала:

— Моисей Кимблак ждал тебя и не дождался.

— Моисей Кимблак?

— Он сказал, что видел тебя сегодня.

— А что он хотел?

— Я поняла, что он хочет продать тебе тачку.

— Тачку? Видно, ему тяжело таскать се… Я видел сегодня, как он из последних сил карабкался в гору. Если бы я не помог ему, не знаю, что б с ним было.

— Ну, так что он хочет? Если ему трудно, тебе разве будет легче? Не по твоим силам это…

— Станет теплее, мне помогут дети, мы сможет подрабатывать… Но где взять деньги, чтобы купить тачку? Разве только кто-то даст в рассрочку?

— Она и даром нам не нужна… То, что не годится кому-то, и нам не годится… Я понимаю, что Моисей хочет купить лошадь и стать извозчиком.

— Извозчиком? Ох, дожить бы мне до того времени, чтобы мы могли купить лошадь! Кто бы тогда со мной сравнялся… Я думаю, что он подработал на тачке и может купить лошадь, — высказал Авраам предположение.

— Все равно не хочу, чтобы ты покупал тачку. Ни ты, ни дети твои не впрягутся, как лошади, в оглобли!..

Последние слова Зельда выкрикнула, словно бы рассердившись.

— Что же мне делать? Скажи сама… на что будем жить?

— Что-нибудь придумаем.

— Что ты придумаешь?

Авраам знал: Зельда может придумать такое, что ему никогда и в голову не придет. По ее глазам он заметил, что она уже что-то надумала.

— Ну, скажи, скажи — что? — приставал он.

— Вот увидишь… Все будет, с божьей помощью, хорошо, — не желая раньше времени говорить о том, что думает предпринять, старалась она ободрить его.

Как бы нужда ни давила на них, Авраам никогда не вспоминал про Зельдино приданое, хранившееся в сундуке с тех пор, как они поженились. Зельда же ни на минуту не забывала об этом. Шутка ли сказать, ведь ее мать начала собирать деньги, когда она была еще маленькой девочкой.

— Бог даст, подрастешь, станешь невестой, это будет твое приданое, — бывало, говорила мать, когда подходила к заветному узелку, добавляя еще несколько копеек.

После помолвки Зельды с Авраамом мать поехала в город и купила на собранные деньги подвенечное платье, шелковый шарф, пуховый платок, пару сережек, колечко и другие вещи. К этому она еще добавила все, что у нее осталось от наследства своей матери — Зельдиной бабушки: брошку, турецкий платок, одеяло, пару шелковых платьев, — и все это подарила ей в день свадьбы.

За всю свою жизнь Зельда почти не надевала ни эту одежду из приданого, ни серьги, ни другие украшения. Беспросветно протекала их семейная жизнь, без радостей и веселья. Угнетала постоянная забота о куске хлеба, о том, чтобы накормить детей, одеть их, обуть. Но они не унывали, верили: подрастут дети, наступят лучшие времена. Вот почему Зельда до сих пор, что бы ни случилось, не притрагивалась к заветному приданому. Она решила: когда дочери выйдут замуж — это будет их приданым. Но теперь наступила лихая година, и она задумала продать приданое, чтобы купить лошадь. Авраам станет извозчиком и сможет прокормить семью. Но всякий раз, когда она подходила к сундуку, где лежали вещи, у нее сжималось сердце. Наконец, овладев собой, она свернула все в узелок и понесла торговцу Арону Менакеру. Тот вертел эти вещи, ощупывал, осматривал с разных сторон, искал недостатки. Наконец, пренебрежительно спросил:

— Сколько вы хотите за это?

— А сколько даете?

Торговец назвал такую мизерную цену, что Зельду будто крапивой обожгли. Она плюнула, схватила узелок и возмущенная пошла к выходу.

Торговец побежал за ней:

— Вернитесь! Давайте поторгуемся, мы сойдемся в цене.

Зельда с презрением повернулась к нему:

— Чтоб вы сгорели! Вам бы только людей обманывать и наживаться на чужом горе и несчастье!

Но возвратиться домой с пустыми руками она не могла. Расстроенная, стояла и думала, что делать. Вдруг ее осенила мысль: ведь можно обратиться к людям и попросить у них денег взаймы. Она зашла к извозчику Пине Егесу, с которым Авраам много лет дружил. Не успела Зельда рассказать о том, как они бедствуют, Пиня сказал:

— Мы, как вы знаете, люди не богатые, но всегда готовы поделиться с вами последним… Я советую вам: займите деньги, найдутся люди, которые пойдут вам навстречу, и купите лошадь. Помогу и я вам чем смогу. Когда сможете, тогда и отдадите. Могу еще дать вам свои старые дрожки со сбруей, и пользуйтесь, пока не купите новые.

Вернувшись домой, Зельда рассказала Аврааму о том, что люди готовы поделиться последней копейкой, лишь бы помочь им встать на ноги. Авраам был очень тронут:

— Слава богу, что есть еще такие люди. Значит, не пришел еще конец света.

— Загляни к знакомым извозчикам, я уверена, что они помогут тебе купить лошадь. Дрожки и сбрую Пиня обещал дать. Вот и начнешь, в добрый час, зарабатывать, — сказала Зельда.

На следующий день Авраам раздобыл немного денег и, хотя, по его подсчетам, этого еще мало было для покупки лошади, все же пошел на ярмарку узнать цены. Долго бродил там, подходил к одному крестьянину, к другому, пробовал торговаться с ними и, якобы не соглашаясь с ценой, шел дальше.

— А мою лошадку не хочешь купить? — подозвал его цыган — борода с проседью, в широких шароварах, подпоясанный красным кушаком.

Авраам взглянул на его тощую кобылу и молча прошел мимо. Но цыган вцепился в него и не отпускал:

— Ты еще такого коня не видел. Не смотри, что он тощий, зато мчится как вихрь. Он просто загнан и изморен. Отдохнет — это будет не конь, а лев.

— Сколько просишь за него?

— Сколько даешь? Говори…

От цены, названной цыганом, Авраам предложил половину.

— Не торгуйся. Такой дешевки нигде не найдешь, — уговаривал его цыган. — Я отдаю тебе лошадь почти даром, а ты еще ломаешься… Просто так получилось, что я не могу держать коня, потому и продаю. Если бы я подкормил его немного, ты бы втрое дороже за него заплатил.

Цена действительно была небольшая. Аврааму не терпелось купить лошадь, но у нее был такой ужасный вид, что всякий раз, когда цыган бил по рукам, предлагая заключить сделку, у Авраама подкашивались ноги. К цыгану подошел второй покупатель, стал предлагать бо́льшую цену. Авраам хотел воспользоваться этим и ускользнуть от цыгана. Но тот, отталкивая второго покупателя, не переставал уверять Авраама, что еще уступит в цене, так как придерживается обычая не отпускать первого покупателя. Авраам пытался объяснить, что у него нет таких денег, цыган сбавил еще несколько рублей. Дрожащими руками Авраам вытащил из-за голенища деньги и забрал лошадь. Цыган насыпал в мешочек немного овса, немного ячменя и сказал:

— На, будет чем на первых порах кобылу накормить.

Как бы желая убедить Авраама в том, что он сделал удачную покупку, второй покупатель шел следом, предлагая ему возможность заработать, но Авраам и слушать не хотел, поспешил домой. Лошадь сначала шла нормально, но потом начала отставать. С трудом дотащившись с нею до дому, Авраам ввел лошадь в конюшню и вошел в дом.

— Ну, сторговал что-нибудь? — спросила Зельда.

— Купил лошадку.

По его тону Зельда догадалась, что муж не в восторге от своей покупки. Увидев доходягу, которую привел Авраам, Зельда чуть не потеряла сознание.

— Ой, горе мне, что ты наделал? — запричитала она, заломив руки. — Где были твои глаза? Я бы даром такую дохлятину не взяла, ее и собаки не станут есть.

Шум, поднятый женой, окончательно убил Авраама. Набравшись храбрости, он принялся ее утешать:

— Не кричи, Зельда. Лошадь не такая уж плохая, как тебе кажется… Она только изморена. Вот увидишь, когда она, с божьей помощью, отдохнет, это будет лошадь как все лошади, нужно только получше ее подкормить.

Как ни старался Авраам убедить Зельду, успокоить ее не мог. Она не переставала причитать:

— Не уговаривай меня. Это все равно что ты выбросил деньги собакам под хвост или у тебя их украли.

Узнав, что отец вернулся с ярмарки, дети побежали в конюшню. Увидев лошадь, они стали радоваться и плясать:

— У нас уже есть лошадь! Своя лошадь! Мы будем на ней кататься! Ездить верхом!

Отца забросали вопросами:

— Она наша? А во что мы ее запряжем? А где возьмем дрожки? А вожжи мы где возьмем? И кнут? А как зовут лошадь?

Мотелэ вскочил на кобылу, но Илюсик схватил его за ногу, начал стаскивать:

— Не мучь лошадку… Надо дать ей отдохнуть.

Авраам насыпал в корыто немного овса, и лошадь охотно начала хрупать.

— Так, так, — Авраам, довольный, погладил Илюсика по головке, — если она будет есть, она скоро поправится.

— А чем мы будем ее кормить?

— Надо достать, сынок, немного овса, половы и сена.

Отыскав старый мешок, Авраам пошел на базар купить корма для лошади. Илюсик вошел в дом потихоньку, чтобы никто не видел, отломил кусок макухи, которую мать купила вместо хлеба, и отнес лошади. Лошадь съела и макуху. Илюсик с любопытством смотрел, как она ест. Если бы он не боялся матери, то забежал бы в дом и крикнул: «Идите посмотрите, как лошадь уплетает макуху!»

Вернулся отец с мешком половы, а Илюсик все еще вертелся на конюшне возле лошади. Поставив мешок в угол, Авраам зашел в конюшню и увидел Илюсика.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Я кормлю лошадь, хочу, чтобы она скорее поправилась и набралась сил.

Отдохнув немного и подкрепившись, лошадка стала веселее, резвее и даже нередко озорно ржала.

— Ну, кормилица, давай испытаем счастье извозчика, — сказал Авраам, погладив лошадь.

На другой день Авраам привез от Пини Егеса дрожки, которые тот одолжил ему, обмыл их, смазал оси, упряжь, почистил и починил свою одежду, чтобы не выглядеть таким убогим, и начал готовиться к первому выезду.

Подкормив лошадь, он запряг ее в дрожки и выехал со двора.

Извозчики у вокзала встретили новичка с насмешкой.

— Посмотрите-ка на этого льва, которого впряг наш новичок в дрожки, — с усмешкой сказал один из них, широкоплечий крепыш с красным лицом. — Останемся мы теперь без куска хлеба. Пассажиры увидят такого льва, впряженного в карету, в нашу сторону и смотреть не захотят.

— Ты ошибаешься, — бросил в ответ другой, невысокий, с редкой черной бородкой. — Наоборот, они удерут от него, испугаются, что лошадь разнесет дрожки.

Авраама их насмешки раздражали, но он молчал. В конце концов он не стерпел:

— Чего ржете? Над бедностью смеетесь? Кляча может стать хорошей лошадью, а хорошая — клячей.

— Да, так, так! — раздались голоса. — Он прав… Чужую курицу, да еще плохонькую, всегда клюют. Если будут пассажиры, всем хватит… Ваш кусок хлеба никто не заберет.

Авраам целый день простоял у вокзала, но поезд не пришел. Изредка появлялись пассажиры, но к извозчикам не подходили. Извозчики разъехались в разные стороны без седоков, а Авраам все стоял, голодный и усталый, и терпеливо ждал: может, кому-нибудь понадобится.

Совсем стемнело, когда Авраам, разбитый, расстроенный, поехал домой.

Недалеко от дома его догнал Моисей Кимблак. Он сидел на облучке своего фаэтона в чумарке с кушаком. Черная борода его распушилась, пышущее здоровьем лицо сияло, глаза искрились от удовольствия, что его хорошо ухоженная лошадь мчится так быстро. Моисей вначале горделиво пронесся мимо Авраама, но тут же придержал лошадь, остановился:

— Реб Авраам, я вас не сразу узнал. Вы, в добрый час, купили лошадку?

— Да, купил… Но по сравнению с вашей лошадью моя — дохлая кошка.

— Ничего, реб Авраам, не огорчайтесь, это лучше, чем ничего. Со временем купите лучшего коня. Я тоже немало помучился, пока стал извозчиком, как говорится, не хуже других.

Моисей стегнул лошадь и хотел ехать дальше, но снова придержал ее, сказал:

— Я вижу, что вы едете порожняком. Пассажиры сегодня были?

— Пока почина не имел.

— Может, завтра, бог даст, придет поезд… Вы знаете, как идут теперь поезда. Останавливаются в пути, угля нет, машинисту приходится искать дрова, чтобы отправиться дальше… Вы должны ездить по улицам… Случается, пассажиры ищут нас, а мы — их… Завтра, если попадется хороший пассажир, я пошлю его к вам.

— Спасибо, ведь завтра пятница, авось бог пошлет кого-нибудь к субботе, — отозвался Авраам.

Домой он вернулся поздно вечером. Зельда с детьми уже поджидала его.

Увидев усталое, мрачное лицо Авраама, Зельда вздохнула, поставила на стол немного картошки, кусочки макухи и стакан чаю с сахарином Аврааму на ужин.

— Сегодня поезд не пришел, поэтому совсем не было пассажиров, — сказал Авраам. — Говорят, завтра пассажиры будут.

Едва волоча ноги, он добрался до постели и сразу заснул. Проснулся на рассвете, на улице еще было темно, но он захватил немного овса для лошади и сразу выехал, боясь, упаси боже, опоздать к поезду.

Город только начинал просыпаться. Куда-то торопились отдельные прохожие; оборванные и чумазые беспризорные дети с черными лицами выглядывали из котлов для варки асфальта, в которых они грелись, а сейчас решали, куда бы им направиться, чтоб стащить или выклянчить что-нибудь и заморить червячка. Нищий, которого Авраам еще вчера заметил на углу, уже стоял на своем месте. Обнажив искалеченные на войне руки, он пел душераздирающую песню и просил Христа ради милостыню.

Когда Авраам подъехал к вокзальной площади, там уже стояло несколько извозчиков. Он стал в стороне и принялся ждать.

Неожиданно появился Илюсик.

— Ты зачем прибежал? — рассердился Авраам.

— Почему без меня уехал?

— Что тебе тут делать? Зачем тащился в такую даль?

— Я на подводе доехал… Хочу тебе помочь.

— Сию минуту уходи домой.

— Не пойду, буду помогать… Увидишь, как помогу…

Вскоре резкий гудок локомотива всколыхнул предрассветную тишину.

Илюсик побежал навстречу выходящим из вагонов пассажирам с криком:

— Кому нужен извозчик? Пожалуйте сюда, а то мы скоро уезжаем!

Не успели извозчики оглянуться, как Илюсик уже привел двух пассажиров с чемоданами.

— Куда вам? — обратился Авраам к одному из них.

— На Раскопную, — ответил тот.

— А вам? — повернулся он ко второму пассажиру.

— На Садовую.

— Это в противоположных направлениях. Если хотите, подождите немножко, я приеду за вами, — предложил Авраам.

— Хорошо, — согласился пассажир.

Авраам хлестнул лошадь; он уже давно не был так счастлив, как в эту минуту, когда убедился, что его лошадь действительно тянет, что колеса дрожек катятся легко и что сегодня он принесет первый заработок — заработок извозчика.

Когда Авраам возвратился к вокзалу, второго пассажира уже не было. К счастью, вскоре прибыл второй поезд. Илюсик снова побежал на платформу и привел пассажира. Везти его нужно было далеко, и дорога предстояла нелегкая, но Аврааму не хотелось упускать такой случай. Он молил бога, чтобы лошадь не обессилела в пути и чтобы успел вернуться домой до зажжения свечей к субботней трапезе.

Надвигались сумерки, начинало темнеть, когда он с большим трудом довез пассажира до места и вернулся домой. Дома Зельда уже зажгла вечернюю лампаду и, прикрыв глаза ладонями, начала молитву над зажженными свечами.

Пока Авраам распрягал лошадь, кормил ее, Илюсик сообщил маме, братишкам и сестренкам радостную весть:

— Сегодня были пассажиры. Мы неплохо заработали!

Авраам умылся, поздравил всех с наступающей субботой и, подходя к Зельде, сказал:

— Сегодня я должен бы пойти в синагогу и поблагодарить бога за то, что он благословил нас к субботе неплохим заработком.

— Бог простит тебе, — отозвалась Зельда. — После такого тяжелого дня ты разве в силах идти в синагогу?

Она приготовила субботний стол. Вместо двух хал, как следовало по обычаю, она положила два куска макухи, накрыв их белой скатертью.

Авраам помолился, Зельда и дети уселись вокруг стола. Авраам произнес, согласно ритуальному обычаю, молитву «кидиш» и снял скатерть, но вместо двух кусков макухи там лежал лишь маленький кусочек.

— Где же макуха? — удивленно спросила Зельда. — Ведь я приготовила на столе два больших куска, куда они делись?

Илюсик покраснел и смущенно признался:

— Я отдал макуху лошади. Она сегодня заработала на хлеб и еще будет зарабатывать. Нужно, чтобы она набралась сил.

За субботний день лошадь отдохнула, подкормилась, повеселела. С воскресенья до четверга Авраам выезжал на вокзал, но не всегда находил пассажиров. В пятницу прибыли два поезда, и он неплохо заработал. Ему хотелось обрадовать семью, но, как назло, лошадь понуро плелась, и они только к вечеру приехали домой. Он надеялся, что за субботу опять подкормит лошадь, она отдохнет, наберется сил и в воскресенье они успеют на вокзал к первому поезду. И если улыбнется счастье и будет пассажир, а то и два сразу, как это было сегодня, и если даже с ним расплатятся не так щедро, как в этот раз, все равно будет неплохо, лишь бы вернуться домой не с пустыми руками.

Наскоро поужинав, Авраам вышел в конюшню. Он собирался на ночь замесить в корыте отруби с мякиной, но, услышав, что кто-то возится в стойле, испуганно спросил:

— Кто там?

— Это я, папа, — отозвался Илюсик.

— Что ты там делаешь?

— Я хочу покормить лошадь, но она ничего не ест.

— Дай ей отдохнуть. Она очень устала. Уходи оттуда, слышишь?

— Но почему она не ест? Я принес ей макуху и немного овса, а она и не притронулась к нему.

— Я тебе уже сказал, что лошадь выбилась из сил и ей надо отдохнуть, — еще больше рассердился Авраам. — Иди домой.

Илюсик пошел из конюшни, беспокойно спрашивая:

— Почему лошадь такая скучная? Почему она ничего не ест? Неужели только оттого, что устала?

Эти мысли тревожили Илюсика, он не находил себе места. И, хотя продрог и устал за день так, что еле держался на ногах, он решил все же еще раз заглянуть в конюшню. Войдя туда, он увидел отца, который нежно гладил лошадь по крупу, по гриве. Притаившись в уголке, Илюсик услышал:

— Ешь, милая, ешь, родная, набирайся сил, ты же наша кормилица… Мы ведь сегодня с тобой неплохо заработали, и я хочу тебя овсом побаловать.

Илюсику хотелось подойти к лошади и дать ей кусок макухи, который остался у него в кармане, но он не решался выдать себя.

— Господи, неужели она заболела? — прошептал отец, и от этих слов Илюсика бросило в дрожь.

Он осторожно выбрался из конюшни и побрел домой.

— Где ты был? Мало намаялся за день? Сию минуту спать! — приказала ему мать.

Илюсик лег, но сразу заснуть не мог. Он слышал, как вернулся отец, как молча беспокойно вздыхал. Но вскоре усталость взяла свое, и Илюсик заснул.

Сквозь сон он слышал, как отец несколько раз ночью вставал с постели и выходил из дома.

Проснувшись утром, он первым делом спросил:

— Ну, как лошадь, папа? Она уже отдохнула, начала есть?

Едва скрывая волнение, Авраам промолвил:

— Кажется, лучше…

Илюсик хотел встать и побежать в конюшню, но его не пустила мать:

— Рано еще, спи. Куда тебя несет?

Уловив момент, когда она вышла из дома, Илюсик побежал в конюшню. Как и вчера, лошадь стояла в стойле и была понурой. Когда мальчик к ней подошел, она обнюхала его и отвернула голову. Корм, который на ночь приготовил ей Авраам, лежал в корыте нетронутым.

«Неужели она так и не прикоснулась к нему? — подумал Илюсик. — Но ведь отец сказал, что ей легче. Он, наверное, видел, что лошадь ночью все-таки ела».

— А где папа? — спросил он у матери, вернувшись в дом.

— Ушел в синагогу, — ответила Зельда. — А зачем он тебе нужен?

— Наша лошадка, кажется, заболела, — сказал Илюсик.

— О господи, этого нам еще не хватало! Мы уже и так достаточно наказаны. Если бог есть на свете, он должен смилостивиться над нами, не допустить, чтобы на нас обрушилось еще одно несчастье.

— А услышит ли бог молитвы отца? Он же очень далеко…

— Кто знает, может быть, услышит.

Измученный бессонной ночью, с тяжелым сердцем пришел Авраам домой. По обычаю, он пожелал Зельде и детям доброй субботы. Но прежде чем сесть к столу, на котором стоял кое-как состряпанный чолнт, Авраам решил сходить в конюшню. Хотя Зельда и дети были голодны, они терпеливо ждали отца, чтобы вместе с ним приступить к субботней трапезе. Авраам вернулся из конюшни подавленный, пытаясь скрыть волнение. Зельда поняла, однако, что с лошадью неладно.

— Ну, как там наша кормилица? — спросила она.

— Ничего, только, видно, очень ослабла после вчерашнего… — уклончиво ответил Авраам.

— Почему ты скрываешь от меня беду? Думаешь, я не вижу, как ты маешься. На тебе ведь лица нет…

Авраам хотел как-то оправдаться, но не находил нужных слов.

Зельда начала упрекать мужа:

— Я же тебе говорила, что не надо было покупать эту клячу. Вот, наградил нас цыган добром. Всю жизнь будем его помнить…

Она хотела сказать, что еще, чего доброго, лошадь скоро сдохнет, но, посмотрев на бледное, полное печали лицо Авраама, вовремя сдержалась.

— Да, Зельда, лучше бы я сам вместо лошади впрягся в бричку…

— Перестань, Авраам, успокойся. Я погорячилась. Не думай ничего плохого, — начала утешать его Зельда. — Бог даст, лошадь поправится.

Авраам часто бегал в конюшню и то возвращался мрачный как ночь, то с улыбкой, надеясь, что лошадь скоро поправится. Прошло два дня, и Авраам совсем пал духом.

«Что делать? Как спасти кормилицу?» — думал он.

В доме давно уже нет крошки хлеба, да и макухи не на что купить. Чем кормить детей? Как поддержать больную лошадь?

На третий день лошадь повеселела. Она съела немного половы с отрубями, горсть овса и выпила воды. Авраам вывел ее из конюшни, провел по двору несколько раз туда и обратно и увел в сарай.

Приободрившись, он вернулся в дом, радостно сообщил:

— Слава богу, лошадь поправляется!

— И завтра мы поедем на вокзал за пассажирами? — спросил Илюсик.

— Надо ехать, сынок… Надо заработать на хлеб… Если все будет благополучно — поедем, — ответил Авраам.

Поднявшись чуть свет, Авраам накормил лошадь и никак не мог решиться поехать к вокзалу. Но желание заработать взяло верх. Не успел он запрячь лошадь, как подбежал Илюсик и спросил:

— Папа, ты поедешь к вокзалу за пассажирами? Подожди меня, я поеду с тобой.

— Не надо! Слышишь, не надо. Зачем тебе мерзнуть, ведь на улице холодно. Сиди дома.

— Поеду, поеду… Хочу тебе помочь, — упорствовал Илюсик.

Сколько его ни уговаривали остаться дома, ничего не помогало. Наконец отец с сыном сели на дрожки и отправились на вокзал.

До прибытия поезда оставалось мало времени, однако Авраам не гнал лошадь… На вокзал они поспели вовремя. На этот раз пассажиров было немного, они выбирали экипажи получше. Авраам остался без седока.

— Ну, что ты скажешь! Хоть бы один пассажир обратил на нас внимание! — с досадой воскликнул Авраам. — Все почему-то обходят нас стороной.

— Будем ждать следующего поезда, — отозвался Илюсик.

Вскоре вокзал опустел. Было слышно, как завывает пронизывающий холодный ветер. Продрогший Илюсик свернулся калачиком и задремал. Авраам прохаживался по вокзальной площади и упорно ждал, не подвернется ли случайно человек, которому надо подвезти какой-нибудь груз. Но каждый раз он возвращался к дрожкам ни с чем. Вскоре на вокзал стали съезжаться извозчики. Подошел второй поезд. Авраам и Илюсик что есть силы кричали: «Извозчик! Кому нужен извозчик! Кого подвезти! Недорого!» Но к ним так никто и не подошел.

— Ну, что поделаешь? — с досадой говорил Авраам. — Нас будто кто проклял. Поездов больше не будет, все уже разъехались…

— Как же мы вот так домой вернемся? Мама ведь нас ждет.

У Авраама слезы наворачивались на глаза, но он сдерживался. При виде расстроенного отца у Илюсика защемило сердце, ему тоже захотелось плакать.

— Может быть, кто-нибудь подойдет к нам, — утешал он отца.

Они постояли на вокзале еще немного. Когда шел мимо одинокий прохожий, Илюсик кричал: «Кому извозчик!» — но к ним никто не подходил. Начало темнеть.

— Уже поздно… Поедем домой, сынок. Может быть, завтра нам повезет больше… — сказал Авраам.

— Подождем еще немного, — попросил Илюсик.

Постояв некоторое время, они направились домой. Ехали медленно. Лошадь, опустив голову, еле плелась. Авраама стало клонить ко сну. Илюсик уже дремал на дрожках. Они проснулись от резкого толчка, лязга и грохота колес. Дрожки стремительно понеслись вперед.

— Смотри, папа, как лошадь побежала! — восторженно воскликнул Илюсик.

— Вот если бы она всегда такой резвой была, мы бы горя не знали, — ответил ему отец.

Но тут он увидел, что дрожки катятся с бугра. Авраам натянул вожжи, сдерживая лошадь, но та вдруг через несколько шагов начала валиться на землю.

— Ой, папа, лошадь падает! — испуганно закричал Илюсик.

Авраам торопливо соскочил с дрожек и подбежал к лошади. Освободив от упряжи, он попытался поднять ее, но она только смогла привстать на передние ноги и снова свалилась. Холодный пот прошиб Авраама. Дрожа от волнения, он попробовал поднять лошадь за хвост, но безуспешно.

— Помоги мне, сынок, — обратился он к сыну.

— А как? Чем?

— Я протяну вожжи под бок лошади, и мы поможем ей встать.

— А ей не будет больно?

— Не будет. У нее сил не хватает, вот мы и поможем ей. Возьми этот конец и крепко держи его, а я потяну.

Авраам напряг все силы, пытаясь приподнять лошадь. Она сделала попытку подняться, но тут же упала, вытянув ноги.

Наступила осенняя ночь. Густая тьма окутала все вокруг. Когда из-за густых облаков выглянула луна, лошадь открыла глаза и, словно прощаясь со своими заботливыми хозяевами, посмотрела на Авраама и Илюсика; они увидели, как лошадь содрогнулась всем туловищем и затихла. Авраам вытер градом лившийся с лица пот, глубоко вздохнул:

— Конец пришел нашей кормилице. Больше она уже не встанет.

— А что мы скажем маме? — спросил Илюсик, и слезы брызнули из его глаз.

Сколько Авраам ни уговаривал Илюсика уйти домой, тот остался с отцом. Было уже далеко за полночь, когда они, сняв упряжь с павшей лошади и впрягшись в дрожки, подошли к дому. Услышав их шаги, Зельда бросилась к двери:

— Авраам, Илюсик? Это вы? Что случилось? Я всю ночь глаз не сомкнула. Не знала, что и подумать.

Один за другим с постелей вскочили дети и обступили Авраама и Илюсика.

— Где вы были? Почему так долго не приходили? Мы уже думали, что на вас разбойники напали… — не могла успокоиться Зельда.

Немного погодя, заметив, что Авраам и Илюсик молчат, она вновь засыпала их вопросами:

— Ну что же все-таки с вами случилось? Что скрываете от меня? Ой, горе мое горькое!

Обняв Илюсика, она расплакалась, но тот, глядя на отца, ждал, пока он начнет рассказывать. Авраам хотел заговорить, но в горле будто ком застрял, на глаза наворачивались слезы, и он не смог произнести ни слова.

— Где лошадь? Где дрожки? — не унималась Зельда.

— Дрожки стоят во дворе, а лошадь…

— Лошадь околела? — наконец догадалась Зельда. — Я так и думала, что это случится.

— Что теперь говорить? Горю не поможешь! Разве я хуже хотел сделать, купив эту лошадь? А теперь ума не приложу, что делать? Хоть в петлю лезь…

Авраам хотел еще что-то сказать, но у него перехватило дыхание. Слезы душили его, он изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать.

— Почему бог нас так жестоко наказал? — произнес он. — За какие грехи? Ведь мы никому не делаем зла. И как мы теперь с долгами рассчитаемся? А дети? Чем кормить их будем? — Слезы ручьем лились из его потускневших глаз.

На следующий день утром, когда в ожидании поезда извозчики выстроились в ряд на привокзальной площади, Пиня Егес рассказал рядом сидящему на дрожках Шлеме Попелюхе о несчастье, постигшем Авраама Мегудина.

— Ой, ой, — сочувственно покачал головой Попелюха. — Жаль человека. Как он, бедняжка, жить будет? Какая бы ни была кляча, он все же мог что-нибудь заработать…

— Что и говорить, большое несчастье, — вздохнул Егес. — Надо было бы помочь ему.

— Надо, конечно, надо, — согласился Попелюха. — Думаю, что каждый из нас, чем сможет, не откажется выручить человека из беды.

— До прибытия поезда осталось минут двадцать. Можно еще успеть собрать немного денег, — предложил Егес. — Наверное, дома у него и куска хлеба нет.

— Пошли. Я первый даю двадцать рублей.

— И я столько же дам, а нужно будет — добавлю.

— И я добавлю.

Не успели Егес и Попелюха приступить к сбору денег, как извозчики, узнав, что у Авраама Мегудина околела лошадь, один за другим начали предлагать свою помощь.

Первым откликнулся Сендер Клафтер — щупленький человек в великоватой для него чумарке. Шепелявя, он сказал:

— Я готов помоц. У меня в кармане цервонец, даю его…

Червонец предложил и Тимофей Ковальчук — высокий, краснощекий, с жиденькой бородкой.

Пока поезд подошел, извозчики собрали больше двухсот рублей.

Пассажиров было мало. Егес и Попелюха решили до следующего поезда куда-нибудь податься, чтобы немного подработать.

— Давай по пути завезем Аврааму деньги, — предложил Егес. — Надо с ним поговорить, пусть чувствует, что его не оставили в беде.

— Ну давай, — согласился Попелюха.

Они сели на дрожки и поехали.

В доме Мегудиных было тихо, все были грустны, озабочены.

«Что делать? Как жить?» — сверлили голову Авраама тревожные мысли.

Как Зельда его ни утешала, он никак не мог прийти в себя от постигшего их несчастья.

Вдруг Авраам подумал: «Надо снять шкуру и подковы с околевшей лошади. Шкуру можно будет продать, а подковы могут еще пригодиться, если когда-нибудь заимею другую лошадь. Но как ее вывезти в поле? Придется попросить кого-нибудь из извозчиков помочь».

В это время в дом вошли Егес и Попелюха.

— Зельда, посмотри только, какие к нам гости пожаловали! — воскликнул Авраам, увидев их.

Зельда, возившаяся в соседней комнате, прибежала, предложила гостям стулья.

— Спасибо, мы спешим… Мы, проездом, решили ненадолго зайти к вам, — сказал Попелюха.

— Моему Аврааму уже некуда спешить, — вздохнула Зельда. — Вы уж, наверное, слышали о нашей беде…

— Слышали, слышали. Да, большое несчастье для извозчика, когда он лишается лошади… Но унывать не надо. Найдутся люди, которые помогут вам, — вмешался Егес.

— Кто нам может помочь? — отозвался Авраам. — И чем могут помочь?

— Вам нужно помочь купить новую лошадь, чтобы вы опять начали зарабатывать, — добавил Попелюха. — А пока что мы вам принесли немного денег…

— Денег? — удивился Авраам. — Если займешь деньги, надо их вернуть, а когда я смогу? Или вы собрали подаяние?

— Реб Авраам, извозчики решили поделиться с вами своей трудовой копейкой. Такое может с каждым из нас случиться. Как же пережить это тяжелое время, если мы друг другу не поможем? — сказал Егес, вынул из кармана деньги, завернутые в бумагу, и положил на стол.

— Заберите их! Я не возьму!

— Не упрямьтесь, реб Авраам, возьмите деньги. Не вечно же будет у вас такое тяжелое положение, — возразил Егес. — Вернется наша власть, начнете зарабатывать, станете на ноги и вернете их. Завтра или послезавтра еще принесем, купите другую лошадь.

Авраам колебался, но Зельда уговорила его, и он согласился взять деньги с условием, что вернет их.

Когда Егес и Попелюха собрались уходить, Авраам как бы невзначай сказал:

— Я еще шкуру с лошади не снял.

— Надо снять. За нее можно выручить немного денег. И подковы пригодятся, — отозвался Попелюха.

— А где она лежит? — спросил Егес.

— Под бугром, — ответил Авраам.

— Поедем, поможем вам вывезти ее в поле, — предложил Попелюха.

Взяв с собой старших сыновей Мотю и Мишу, Авраам поехал с извозчиками, которые отвезли лошадь далеко в поле и сразу же уехали. Авраам с детьми сняли с лошади шкуру и подковы и закопали тушу. Домой они вернулись под вечер и застали тут Моисея Кимблака с женой Этей — черноглазой шустрой женщиной, которая принесла полную корзину с продуктами, чтобы накормить голодную семью.

— Вам, наверно, не до еды было… — сказала она, выкладывая угощение на стол. — Ешьте, ешьте на здоровье.

Изголодавшиеся дети набросились на принесенное и жадно начали уплетать кому что попало. Разорвав на кусочки краюху хлеба, они хватали прямо из горшка картошку, а кто с ложкой набросился на кашу, кто из крынки пил простоквашу, кому достался кусочек мяса, кому селедка, а кому холодец.

— А вы почему не едите? — обратилась Этя к Зельде. — Божьим духом, что ли, сыты? Ешьте, надо набраться сил, чтобы пережить все невзгоды…

— Да, да, надо иметь много-много сил, чтобы перенести свалившиеся на нас несчастья, — тихо промолвила Зельда.

На ходу она немного поела и стала изливать Эте душу.

Вскоре вошел Авраам со старшими сыновьями, поздоровался с гостями, подсел к Моисею.

— Еще успеете поговорить. Сперва садитесь к столу, перекусите немного, — предложила Этя. — Вы, наверно, ничего не ели.

— Не до еды было, — ответила Зельда. — Спасибо вам за заботу…

Авраам сказал Моисею:

— Видите, как мне не везет… Только что снял шкуру и четыре подковы — вот все, что осталось от моей лошади.

— Знаю, все знаю, реб Авраам, — сочувственно глядя на соседа, ответил Моисей. — Но что поделаешь?.. Как вам помочь?

— Чем вы можете мне помочь? Разве только вздохом… Спасибо вам, что вы пришли… посидим хоть немного, поговорим… Горечь души своей отведу. Ведь я так надеялся, что наконец-то нам станет легче жить, так на́ тебе… — вздохнул Авраам.

Но Моисей, видимо желая отвлечь его от тяжелых дум, вдруг заговорил о другом:

— Знаете… задумал продать свою лошадь.

— Продать? А что случилось? Ведь лошадь у вас как будто хорошая.

— Лошадь отменная. Выносливая, крепкая. Но…

— Так в чем же дело?

— Видите ли, я собрал немного денег, мне подвернулась более видная лошадь к моему фаэтону, и я решил купить ее… Когда пассажир подходит к извозчику, он прежде всего смотрит на лошадь, затем на фаэтон, а уж потом на хозяина.

— У вас, слава богу, и так отбоя нет от пассажиров… Если бы мне бог помог заиметь такую лошадь, как ваша, я просто был бы счастлив.

— Я и хочу вам удружить ее.

— Вы что, смеетесь надо мной? — с горькой обидой отозвался Авраам. — Ведь вы знаете, что у меня и ломаного гроша за душой нет, а предлагаете купить свою лошадь.

— Реб Авраам, как вам могло такое прийти на ум, что я могу смеяться над вами?! Я знаю, что у вас нет денег. И все же я предлагаю вам купить мою лошадь. Мне известно, что извозчики собрали для вас немного денег и соберут еще. Сколько сможете, дайте мне, остальные я подожду…

Аврааму неудобно стало, что он великодушие Моисея принял за насмешку. Поблагодарив его, он сказал:

— Я еще старые долги не выплатил, и опять залезать в долги…

— Никто у вас пока ничего не требует. Когда у вас будут деньги, тогда и отдадите.

— Долг — это петля на шее, — ответил Авраам. — Я готов все что угодно делать, лишь бы не задолжать.

— Ничего, ничего, начнете зарабатывать, станете на ноги, дети подрастут, наступят лучшие времена, тогда расплатитесь, — уговаривал его Моисей.

— О, если в самом деле дадите вашу лошадь на выплату, вы просто спасете меня и мою семью. Но все же я боюсь воспользоваться вашей добротой. Ведь лошадь — живое существо; не дай бог, случится опять беда, что я делать буду? Я не только себя, но и вас подведу. Подумайте хорошенько об этом… Я ведь и так наказан, зачем же и вас подводить?..

— Верю вам, реб Авраам, верю, как себе. Я, и не только я, все, кто знают вас, вашу порядочность, переживают вместе с вами постигшее вас несчастье. Все извозчики, как только узнали об этом, предложили свою посильную помощь. Каждый готов был поделиться с вами последним куском хлеба. Помните, реб Авраам, как я со своей нагруженной тачкой карабкался в гору? Если бы не вы, я, может быть, лежал бы под горой… А теперь хочу вам помочь выкарабкаться из беды.

Слова Моисея Кимблака так тронули Авраама Мегудина, что он не удержался и громко сказал жене:

— Слышишь, Зельда, наш добрый сосед отдает нам свою лошадь на выплату!

Прослезившись, Зельда обняла Этю, душевно поблагодарила ее, затем подошла к Моисею, подняла руки вверх, как бы желая благословить его, и промолвила:

— Ангел небесный послал вас спасти нас и наших детей…

— Никакой ангел нас не посылал к вам, — ответил Моисей. — Долг каждого помочь человеку в горе…

Наутро Моисей Кимблак подъехал к Аврааму и, передавая ему свою лошадь, сказал:

— Возьмите, в добрый час, ее, и дай бог, чтобы она служила вам не хуже, чем мне. Кормила она меня неплохо. Хотя на вид она неприглядная, зато крепкая, поднимешь кнут — помчит.

Впервые после беды Авраам улыбнулся, запряг лошадь в дрожки и поспешил к поезду.

Извозчики встретили Авраама радостно, поздравили его, пожелали иметь много пассажиров и хороших заработков. А как только прибыл поезд, уступили ему первых двух пассажиров, и он вернулся домой с хорошим заработком.

Илюсик простудился ночью, которую он провел с отцом возле околевшей лошади, и проспал радостное событие, когда Моисей Кимблак привел к ним свою кобылу: не видел, как отец запряг ее в дрожки и поехал на вокзал. Он метался в бреду, ему мерещилась больная лошадь и то, как она околела. Утром он почувствовал себя лучше, а когда узнал, что отец уехал на новой лошади на станцию, хотел побежать туда, но мать его удержала. Ослабев от болезни, он тотчас уснул, проснулся поздно вечером, когда отец уже вернулся домой.

Авраам вынул из кармана первые заработанные деньги, Зельда одолжила у соседа немного керосина, и в доме сразу же стало светло. Раздобыла она и хлеб, и картошку, поставила варить ужин.

Как ни удерживали Илюсика, он соскакивал с кровати и бежал в конюшню посмотреть на новую лошадь. Возвращался оттуда радостный и счастливый:

— Она хорошо ест… Я ей подсыпал в корм отрубей, она тут же все проглотила… Значит, сильная и будет хорошо тянуть! — ликовал он.

Зельда подала на ужин только что сваренную картошку, нарезала хлеба, поставила чай с сахарином, и все наконец-то сытно поели.

С трудом удалось удержать Илюсика в постели еще один день, а поутру, прежде чем отец успел оглянуться, он уже сидел на дрожках и поджидал, когда начнут запрягать лошадь; как только прикрепили вожжи, они оказались в руках Илюсика.

— Я буду погонять. Я умею… — заявил он отцу.

— Куда ты поедешь? Ведь ты еще болен, сейчас же иди в дом! — сердился отец.

Крепко уцепившись руками за вожжи, невзирая на попытку отца уговорить его по-доброму остаться дома, Илюсик, как заправский извозчик, погнал лошадь.

Увидев в окно, что Авраам выехал, Моисей также поспешил на станцию.

Сегодня ему хотелось пощеголять. Гордый, самодовольный, он сел на облучок своего поблескивающего, недавно покрытого лаком фаэтона и, погоняя купленную вчера гнедую кобылу в нарядной упряжке, увешанной бубенчиками, будто хотел сказать: смотрите, едет на своем лихом коне Моисей Кимблак, уступайте ему дорогу.

Сынишка Моисея — Иосик мечтал о том, чтобы сесть с отцом на облучок, как Илюсик, взять в руки вожжи и помчаться на этой красивой резвой лошади, которая несется как вихрь.

Вчера, как только отец привел ее домой, он побежал к своему другу Илюсику.

— Пойдем, посмотришь, какую лошадь купил отец… Ни у кого такой нет… Ты и не видел такой красотки, — хвастался Иосик.

А Илюсику хоть бы что. Он только спросил:

— А ты умеешь вожжи держать? Удержишь лошадь?

— Конечно, умею. И удержу ее, еще как…

Иосика удивляло, что его друг не хочет поглядеть на их красивую лошадь и не завидует ему. Он был сейчас у родителей единственным ребенком. Шестеро детей у них умерло от разных детских болезней. Поэтому родители дрожали над ним, хорошо одевали и баловали, а он тянулся к хибарке Мегудина, к детворе этой семьи, особенно привязался к Илюсику. Нередко получал от друга колотушки, но не убегал от него, во всем старался подражать ему. Если в студеные дни Илюсик выбегал босиком на улицу, Иосик тоже разувался, но всегда простуживался и долго болел, а Илюсику же все сходило…

— Ты болеешь, потому что ты слабый, — дразнил его Илюсик. — А я не простуживаюсь, потому что сильный…

— Почему Илюсик говорит, что он сильный, а я слабый? — задетый за живое, спрашивал Иосик свою мать.

— Потому что он хорошо ест, а ты ешь плохо, поэтому и болеешь.

— Я дома ем плохо потому, что наедаюсь у Илюсика… — оправдывался Иосик.

— Чем ты там наедаешься? Похлебкой? У них ведь у самих нечего есть.

— Если бы ты знала, какая вкусная у них похлебка… Илюсик просит добавку, и я тоже прошу…

— Разве от этой похлебки будешь сильным?

— А Илюсик вот сильный! Посмотрела бы ты, какие сильные у него братишки.

— Ел бы ты хорошо дома, был бы сильнее их, — убеждала его мать.

— Я буду, буду есть, только уговори папу дать мне подержать вожжи, когда он поедет на станцию.

— Что ты, что ты, сынок! Разве можно? Лошадь же тебя, не дай бог, вместе с фаэтоном разнесет.

— А почему Илюсику дают?

— У них лошадь смирная, а у нас…

— Ничего, я ее удержу.

Не сразу мать согласилась на просьбу сына, но потом подсказала мужу, чтобы он разрешил Иосику держаться за вожжи, а сам управлял лошадью.

Иосик был на седьмом небе. Фаэтон Моисея Кимблака вихрем примчался на привокзальную площадь, со всех сторон обступили его извозчики:

— Вот это да!.. Вот так лошадь, орел, да и только!.. — раздались восхищенные голоса. — Теперь, Моисей, ты всех заткнешь за пояс.

Пронзительно засвистел паровоз, оповещавший о прибытии поезда. Извозчики побежали ловить пассажиров.

Вышедшие из поезда пассажиры шли к фаэтону Моисея Кимблака.

«Подвезите, пожалуйста, мне срочно нужно…», «И меня, я заплачу сколько захотите…», «И меня захватите…» — перебивая друг друга, слышались голоса.

В стороне, где стояли дрожки Мегудина, Иосик увидел Илюсика и его отца, которые поджидали пассажиров. Но никто не подходил к ним, и мальчик принялся звать их:

— Кому извозчик, кому извозчик?! Недорого возьмем…

Иосик соскочил с фаэтона, подбежал к Илюсику и вместе с ним во весь голос закричал:

— Кому извозчика, кому извозчика?! Недорого возьмем…

Днем после обеда у Мегудиных распахнулась дверь, и, по-субботнему разодетый, вошел Моисей Кимблак.

— Вот это гость! — пошел навстречу вошедшему Авраам и радостно воскликнул: — Зельда, Зельда, посмотри, кто к нам пришел.

— О, дорогой сосед, благодетель наш! — почтительно отозвалась Зельда. — Садитесь, пожалуйста, садитесь. Мы не находим слов, чтобы выразить нашу благодарность за все, что вы для нас сделали! Вы просто спасли нас и наших детей… Надеюсь, мы в долгу не останемся. С благодарностью вернем все, до копеечки… А всевышний с лихвой воздаст за ваше великодушие.

— Вы дали нам настоящую кормилицу, — добавил Авраам. — Каждый день бог присылает мне пассажира, иногда даже двух или трех. С пустыми руками я больше не возвращаюсь домой.

— Слава богу, что хоть немного зарабатываете на жизнь, — сказал Моисей. — Я очень рад, что сделал богоугодное дело… Конечно, я мог бы вывести свою лошадь на ярмарку и взять за нее больше денег, но мне хотелось определить ее в хорошие руки, а главное, помочь вам.

— Что-что, а кормилица наша ухожена: Авраам смотрит за ней и дети тоже, особенно Илюсик.

— А как вы ее назвали? — спросил Моисей.

— Так же, как вы ее называли, — Лован.

— В какой-то книжке я читал рассказ о лошади, которую тоже звали Лован, — сообщил Моисей, — она была очень сильной и смирной, и благодаря ей хозяин разбогател… Может быть, и этот Лован окажется таким, как та лошадь…

— Вашими устами да мед пить, — отозвалась Зельда. — Скорее бы выбиться из нужды и начать по-человечески жить.

— Я слыхал, что у извозчиков скоро будет много работы, — сказал Моисей.

— А что? Прибавится поездов? Пассажиров будет больше.

— Да нет.

— А что же? — интересовался Авраам.

— Говорят, вот-вот вернется наша власть и бедняков опять переселят из подвалов в квартиры богатеев.

— Этих бедняков из подвалов я готов перевозить даром, — сказал Авраам, — только была бы здорова моя кормилица.

— Надо, чтобы мы все были здоровы, — добавил Моисей.

Он приложил ладони ко лбу и тихо запел:

Моисей затянул известную песню извозчиков «Выезжаю я в ночку темную…».

Авраам, Зельда и дети подпевали ему. Вдруг из угла, где сидели дети, кто-то затянул новую песню:

По-своему переделав новую песню, Моисей Кимблак громко запел:

Все в доме подхватили:

В городе прошел слух о том, что кайзеровское войско собирается покинуть город.

— Перед уходом они могут прихватить с собой наших лошадей, — высказал предположение Моисей Кимблак.

— А что вы думаете? Постесняются?.. — подхватил Пиня Егес. — Разве вы не видите, что день и ночь к вокзалу тянутся подводы и арбы, груженные хлебом, фуражом, вагоны загружаются лошадьми, коровами, свиньями, птицей, грабят наше добро…

Извозчики, у которых были хорошие лошади и дорогой красивый выезд, избегали показываться в городе.

«Моя лошадь не такая уж видная, — думал Авраам, — немцы на нее не позарятся». Он продолжал свободно разъезжать на своих дрожках в поисках заработка. Извозчиков стало меньше, и ему чаще, чем раньше, попадались пассажиры.

Внезапным ударом красные почти без боя захватили город. Отступая в панике, немцы бросали вооружение, обозы, эшелоны с награбленным добром.

В это предрассветное утро Авраам, по обыкновению, приехал на вокзал — авось придет какой-нибудь поезд. Но неожиданно увидел красные войска. Не веря своим глазам, он начал кричать:

— Наши, наши пришли!

И погнал лошадь обратно, чтобы скорее сообщить эту радостную весть дома.

Прошел день, второй, жизнь в городе начала налаживаться, но пока поезда не прибывали, и никто не знал, когда они появятся.

На третий день Авраам встретил на привокзальной площади Моисея Кимблака.

— Ну, я же говорил, что скоро появятся наши… — улыбаясь сказал Моисей. — Пока поезда пойдут, надо кое-как перебиться. Поезжайте в город, может, кого-нибудь подвезете…

Чтобы сократить путь, Авраам с большой привокзальной улицы свернул в закоулок, который вел к базару.

Вдоль базара тянулись ряды лавок, палаток с потемневшими от времени вывесками, на которых были намалеваны сапоги, шапки, замки, яблоки, груши, кочаны капусты, свекла… На дверях лавок и мастерских висели заржавевшие замки. Чем ближе к базару, тем отчетливее доносился шум и гам.

Слепые нищие играли на гармошках, пели грустные песни и просили милостыню. Шарманщики с попугаями и гадалки дурачили народ, обещая всякие блага. Продавцы любыми способами расхваливали свои товары. В шуме отчетливо доносилось чье-то пение:

Авраам остановился в сторонке и стал следить за толпой — может, кто-нибудь подойдет и попросит что-нибудь отвезти. Вдруг раздались крики, визг, прогремели один за другим выстрелы. На базаре поднялась паника.

— Что случилось? Куда это все бегут? — пытался Авраам разузнать у бегущих мимо него людей.

— Не видите? — указал один из них в сторону базара.

Суматоха усилилась. Авраам стоял ошеломленный, не знал, что делать.

— Удирайте! Что вы стоите? Чего ждете? — подбежал к нему высокий человек в фетровой шляпе. — Убегайте! Налетела банда. Они убрали охрану и убивают каждого, кто попадается на их пути. Пока подойдут наши, они могут черт знает что натворить…

Авраам хлестнул лошадь. Но, когда он добрался до дома, уже и на их улице гремели выстрелы. Тут и там слышен был звон разбиваемых стекол, пух и перья из разорванных подушек носились в воздухе, словно пушистый снег.

Зельда металась по двору в поисках надежного убежища для детей.

— Быстрее распрягай лошадь и поставь на место! Ты слышишь, что творится? — сказала Зельда. — Боже мой, что же это за напасть на нашу голову! Эти головорезы могут в любую минуту ворваться в наш дом.

— Они могут, упаси боже, нашу лошадь забрать… Куда бы ее спрятать? — заволновался Авраам.

— Зачем им твоя лошадь? О чем ты думаешь, ведь наша жизнь на волоске…

С той стороны, где жил Моисей Кимблак, послышалась стрельба, донесся душераздирающий крик.

— Боже мой, убийцы совсем близко. Что ты мечешься, Авраам?! Прячься скорее! — закричала Зельда и толкнула его к погребу.

С жалобным плачем прибежал сын Моисея Кимблака — Иоська.

— Ой, ой, папу убили… Они хотели забрать лошадь, а он не отдавал, и они…

— Папу убили? Когда?.. — дрожащим голосом переспросила Зельда. — Какой ужас… Скорее идите в погреб! — Она схватила Иоську за руку и потащила за собой.

Крик и плач, доносившийся от дома Моисея Кимблака, все усиливался. Зельда хотела побежать туда, но вспомнила, что затолкала детей в яму и так накрыла их, что они могут задохнуться.

— Боже мой, что я наделала… Могла своими руками довести до беды!

Смертельно бледная, она откинула с ямы солому. Дети лежали там еле живые.

Иоська не переставая кричал:

— Хочу домой! Хочу домой! Хочу к маме!

— Вот немного поутихнет, пойдем к вам, — пыталась успокоить его Зельда.

Иоська вырвался из ее рук и побежал домой. Зельда бросилась за ним вслед, хотела вернуть. Навстречу ей бежала Этя. Она рвала на себе волосы, горько рыдала:

— Ой, горе мне! Что эти разбойники сделали?! Осталась я несчастной вдовой с несчастным сиротой. Моисей хотел спасти лошадь и потерял жизнь.

Увидев Иоську, Этя прижала его к груди:

— Что мы будем делать без отца? Куда мы денемся?

Вдруг она рухнула на землю.

— Воды! Скорей воды! — кричала Зельда. — Ей стало дурно!

На другой день после налета банды Строкопытова люди боялись показаться на улицах. Зельда всеми силами удерживала Авраама, а он рвался выехать с лошадью и дрожками на заработок.

— В таком несчастье люди, наверное, ищут извозчика, — размышлял он, — ведь уже все стихло, выстрелов не слышно. Чего же мне сидеть?

Улицы были пустынны, безлюдны. Стекла окон во многих домах были разбиты. Из дворов доносились крики и плач.

— Может, отвезете покойника? — спросил женский голос.

— Ой, какое несчастье! Покойника? — переспросил Авраам.

Страшное слово «покойник» прозвучало в ушах Авраама и отдалось болью в сердце.

— Ой, горе, какое горе! — ломала женщина руки.

— Кто мог подумать, что среди бела дня как саранча налетят бандиты, — отозвался Авраам с глубоким сочувствием. — Когда будут похороны?

— После полудня.

— Подъеду.

— Не забудьте, очень прошу вас, приезжайте.

— Как можно при таком горе забыть? Большая семья у вас?

— Семеро детей.

— Семеро детей?! — схватился он за голову. — Семь сироток, бедненьких, осталось…

Извозчик в чумарке с красным кушаком, промчавшись на фаэтоне, крикнул Аврааму:

— Чего ты медлишь? Сейчас должен прибыть первый поезд. Наверно, будут пассажиры.

Авраам дернул за вожжи и поехал. Но тут же со двора выскочила другая женщина и убитым голосом попросила:

— Пожалейте и доставьте жертву на ее вечный покой.

— Где взять силы перенести столько горя? Три несчастья сразу свалились на меня, — послышался третий голос.

«Что же делать? Ведь я уже обещал отвезти двух покойников», — подумал Авраам. Дрожь прошла по его телу от мысли о том, что есть столько жертв.

Плач, доносившийся из каждого дома, мимо которого он проезжал, не переставая преследовал его. Рыдания слышались на второй и на третьей улице, а лошадь, как назло, еле тащила ноги.

Недалеко от привокзальной улицы Авраам увидел Нисона Прира, низенького, сильно сгорбленного старичка с большим ящиком стекла на плечах.

— Куда вы едете, реб Авраам? — остановил Нисон извозчика.

— Куда же мне ехать? Ищу пассажиров и кому что подвезти.

— А мне бандиты подбросили заработок. Они разбили у людей стекла, и теперь у меня есть работа. Будь у меня много стекла, я мог бы разбогатеть.

— Для одного беда, а для другого еда, — печально сострил Авраам.

— Разве я виноват, что бандиты разбили у людей стекла, — оправдывался Нисон. — А если бы ураган их разбил, была бы обида на бога? Я стекольщик и свой кусок хлеба зарабатываю честно.

— А у кого я потребую деньги за свой труд? — огорченно отозвался Авраам. — У ангела смерти? Или у убитых? Или у несчастных вдов и бедных сирот? Это ведь несчастье, реб Нисон. Как же можно горе превращать в заработок?

— Но живой человек должен каждый день кормиться, — возразил Нисон. — А когда хочется есть, ищут заработок…

…Пока Авраам добрался до вокзала, пассажиров уже не было, а извозчики разъехались кто куда. Постояв с полчаса, Авраам потерял всякую надежду найти пассажира и поехал за покойниками.

Когда он вернулся после похорон домой, Илюсик спросил:

— Были сегодня пассажиры?

— Много пассажиров было сегодня. Убитых…

Зельда тяжело вздохнула:

— Ой, горе наше… Столько безвинных людей ушло на тот свет.

Зельда хорошо знала, что дома куска хлеба нет и ей нечего дать поесть Аврааму, но все же подошла к шкафчику, долго шарила там руками и наконец спросила:

— Может, хочешь выпить стакан кипятка?

— Не беспокойся, Зельда, ничего не хочу.

— У тебя, наверное, сегодня во рту и крошки не было?

— Ну и что же? Люди ведь постились, молили бога, чтобы он сжалился и больше не посылал горя на наши головы, и я тоже постился.

— Но нечем закусить после поста.

— Завтра похороны Моисея Кимблака, снова будем поститься. Но дети… Их жалко…

— Нужно что-то раздобыть… — отозвалась Зельда.

Долго стояли извозчики с опущенными головами вокруг мертвого тела Моисея Кимблака. Их лица были грустными и выражали горе, боль. Всю свою жизнь они привыкли произносить только «вье» и «но», и сказать несколько слов им было нелегко. Высокий широкоплечий извозчик тихо произнес:

— Ай-ай-ай, какой хороший человек был!

— Честная душа, — добавил другой.

— Он никогда никого не обижал, ни у кого не отбивал пассажиров, — отозвался третий.

— Наоборот, он старался подослать другому пассажира, — сказал Авраам, — старался, чтобы другой тоже заработал кусок хлеба. Царство ему небесное.

— И там, на том свете, пусть будет он нашим защитником, — со вздохом добавила Зельда.

Шлема Попелюха подошел к покойнику, вскинул голову, как набожный еврей перед молитвой, и сказал:

— Нужно быть большим разбойником, чтобы поднять руку против такого тихого человека и убить его… На его Ласточке помчится убийца и будет убивать людей. Так пусть же его, злодея, настигнет пуля, а на том свете рассчитаются с ним как со злодеем! Аминь!

Шлема Попелюха слегка наклонил голову, как Моисей Кимблак, когда он пел свою любимую песню «Выезжаю я в ночку темную». И траурным голосом начал заупокойную молитву:

Голос его постепенно повышался. Он вставлял и собственные слова в молитву, просил у покойника прощения, если когда-нибудь обидел его или причинил неприятности.

Четыре извозчика, высокие и здоровые как дубы, отнесли Моисея Кимблака на кладбище — на вечный покой.

Опечаленные и убитые горем возвратились с похорон Авраам и Зельда. Голод и переживания совсем свалили их с ног. Дети сидели изморенные в ожидании родителей. Увидев их в окно, Илюсик первый выбежал им навстречу.

— Ты голоден, дитя мое? — погладила Зельда его по головке.

— Я не голоден, мама, я лошадь кормил, чтобы завтра, когда папа поедет на вокзал, она лучше тащила.

— Ты все заботишься о лошади, — Зельда прижала мальчика к себе. — Сейчас что-нибудь приготовлю поесть.

Зельда развела огонь в печке и поставила варить картошку. Авраам вышел в конюшню посмотреть на лошадь. Возвращаясь обратно, он на пороге столкнулся с высоким худым мужчиной, в потрепанной шинели, в очках, с папкой под мышкой.

— Мегудин здесь живет? — спросил он.

— Здесь…

— Я записываю детей в школу.

— Вот как! — удивился Авраам. — Еще не успели похоронить жертвы погрома, и кто его знает, что случится завтра, а вы уже собираете детей в школу.

— Теперь, я думаю, уже будет спокойно, и дети смогут нормально учиться, — ответил пришедший. — Они и так уже много времени потеряли.

Авраам вошел с пришедшим в дом, подал ему стул и сказал Зельде:

— Товарищ пришел записать наших детей в школу.

— В школу? — переспросила она: — Очень хорошо, очень хорошо, что заботятся о наших детях.

— Учиться, учиться! — закричали дети. — Меня запишите! Меня запишите! Я хочу учиться! И я! И я тоже!

Пришедший вынул из папки большой лист бумаги и стал расспрашивать:

— Фамилия, имя? Сколько лет? Родной язык? Где учился? В каком классе?

Дети стали отвечать, перебивая друг друга.

— Подходите сюда по одному.

Представитель школы подозвал Илюсика:

— Как тебя зовут? Читать, писать умеешь? Ты уже учился в школе?

Побеседовав с Илюсиком и другими детьми, он все записал и сказал:

— Завтра приходите в школу, вам скажут, когда начнутся занятия.

— Уже завтра? — удивилась Зельда. — Это очень хорошо, но в чем же они пойдут в школу? Ведь они голые и босые. На всех одна пара сапог.

Представитель школы не знал, что ответить.

— Надо что-то придумать, — пробормотал он. — Я запишу, что детям не в чем ходить. Может быть, найдем средства для помощи остронуждающимся. В школе ежедневно будут давать горячие завтраки.

— Завтраки? Даже будут кормить детей, слышишь, Авраам? — обрадовалась Зельда.

— Я хоть босиком пойду в школу, лишь бы учиться! — воскликнул Илюсик.

— И я тоже! И я тоже! — галдели остальные дети.

— Конечно, детки, будете учиться, — успокоил их представитель школы.

— С одеждой мы что-нибудь да придумаем. Я перелицую, перекрою, — сказала Зельда. — Но как быть с обувью? Просто не знаю, что делать. Остается только на дрожках отвозить их в школу. Но ведь там тоже нельзя ходить босиком.

— Хорошо, Зельда, я их отвезу в школу, но когда я выезжаю за пассажирами, дети еще спят, — отозвался Авраам.

— Ну хорошо, я же сказал, что мы подумаем, — пообещал представитель школы. — С сегодняшнего дня вы — ученики трудовой школы номер одиннадцать, — на прощанье сказал он детям. — Школа находится недалеко от вас. Подвальная, двенадцать. Завтра, когда вы придете, вам скажут, в какую группу зачислены.

— Хорошо, хорошо, мы придем, обязательно придем! — кричали дети, провожая его.

Хорошие вести, которые принес представитель школы, немного отвлекли Авраама и Зельду от горя, дети даже забыли о голоде, томившем их. В котелке на печурке варилась картошка.

Вдруг Зельду осенило: просеять ячменную муку, купленную Авраамом для лошади, и засыпать в котелок, тогда вся семья досыта поест, да еще останется для детей на завтра.

Похлебка была горьковатой, и драло горло от колючек, но все же Авраам и дети облизывали пальцы и ели с большим аппетитом.

— Где ты взяла муки для такого блюда? — спросил Авраам Зельду.

— Украла у лошади, — призналась Зельда.

Когда Авраам проснулся, он никак не мог понять: день сейчас или ночь.

— Ты все еще не ложилась спать? — спросил он у Зельды, которая сидела при свете коптилки и шила.

— Светает уже, — ответила Зельда. — Я нашла твои старые валенки и решила сшить из них башмачки.

— Ты всю ночь шьешь? Что же ты сшила?

— Вот, посмотри, они у меня уже почти готовы.

Авраам подошел, посмотрел на башмачки и улыбнулся:

— Ай да молодчина ты, Зельда. Из ничего ты делаешь что-то… Какие башмачки… Будто их делал мастер. Очень хорошо, что ты до этого додумалась. Я уже не знал, что делать. Мне и к поезду нужно поехать, и детей отвезти в школу. Кто знает, успею ли я к тому времени.

Авраам умылся, съел тарелку вчерашней похлебки и поехал к вокзалу. Через полчаса проснулся Илюсик, протер заспанные глаза.

— Где папа?.. Мы не опоздаем в школу?

— Спи, спи, еще рано. Папа уехал на вокзал.

— Он же может там задержаться, как же мы в школу пойдем?

— Вы сами пойдете в школу. Я вам сшила башмачки.

— Башмачки? Какие башмачки?

Илюсик соскочил с кровати, схватил пару башмачков и надел их на ноги.

— Ой, хорошо, мама, хорошо! А Мотелэ ты тоже сшила?

— Всем сшила. Девочкам я уже давно сшила такие башмачки. Я тебе еще курточку сошью. Я ее уже начала и скоро закончу.

— Сшей мне поскорее, мама…

Зельда примерила Илюсику курточку, которую перешила из своего старого костюма.

Услышав разговор про курточку для Илюсика, Мотелэ соскочил с постели:

— Ты только Илюсику шьешь? А мне?.. Мне тоже не в чем в школу ходить.

— У тебя есть что надеть, Илюсик же совсем раздет, — сказала Зельда. — Но я сошью курточку так, чтобы ее смог и другой надеть… Ну-ка, попробуй, сынок, примерь.

Мотя примерил курточку. Зельда, где нужно было, немного поправила ее.

— Точно на тебя сшито. Мне не хватает лишь кусков для карманов… Даст бог, когда папа начнет зарабатывать как следует, мы вам купим новую одежду.

Зельда еще не успела дошить курточку, как Илюсик уже надел ее и вместе с братьями и сестрами пошел в школу.

Каждый из них потом рассказал, что он видел и слышал в школе.

— Через несколько дней нас уже начнут учить читать и писать, — радовался Илюсик. — Учитель сказал, что мы много времени потеряли и должны будем за год пройти несколько классов сразу. Меня вызвали к доске и велели писать и считать. Я все выполнил, и учитель сказал, что я молодец.

Те дни, когда Илюсик ходил в школу, были для него самыми счастливыми. Он мог и учиться, и побегать с ребятами, и к тому еще съесть вкусный завтрак.

Придя домой, он сразу принимался за уроки. Вечером, когда Авраам возвращался, усталый и разбитый, домой, он слушал, как Илюсик читает:

— Ма-ма, па-па, ко-са, ро-са.

— Слышишь? — радовался, подмигивая Зельде, Авраам.

— Слышу, слышу, — отвечала Зельда, счастливо улыбаясь. — Он читает, не сглазить бы, как Миша.

— В былые времена паренек с такой головой мог стать бухгалтером у пана, а то и управляющим, — радовался Авраам, — а при Советской власти он сможет стать кем захочет.

На улице становилось все холоднее и холоднее. Выпал снег, наступили морозы, и начались большие метели. Башмачки, которые сшила Зельда, давно уже порвались, теплой одежды тоже у них не было, и мальчикам приходилось поочередно надевать единственную пару сапог и рваный ватник и по очереди ходить в школу. Девочкам Зельда на зимнее время отдавала свои валенки с заплатами, плюшевый жакет и старый турецкий платок, и они также по очереди ходили в школу.

В те дни, когда Илюсик не ходил в школу, он смотрел через маленькое, затянутое льдом окно на улицу. Его как магнитом тянуло туда, но мать не пускала. Однажды, когда отец, как всегда, уехал на вокзал к поезду, а мать ушла за чем-то на базар, Илюсик намотал на себя тряпье и выскочил на улицу, взобрался на нанесенный ветром снежный сугроб и, размахивая руками, начал кричать:

— Долой буржуазию… Да здравствует революция!

Пылкий оратор провалился по уши в глубокий снег и еле выбрался из него. Все же он пытался влезть на более высокий сугроб и опять провалился. Красный от мороза, он снова еле выкарабкался и начал лепить снежных солдатиков, «вооружая» их палками, которые обозначали у него винтовки, и командовать:

— По белым пли!.. Пли!..

В самый разгар «стрельбы» появился Иоська, начал кидать в солдатиков Илюсика снежки и кричать:

— По белогвардейцам огонь!.. Пли!

— Почему мои солдатики белогвардейцы?

— Потому что я большевик, — отвечал Иоська.

— Почему ты большевик?

— Потому что я сильнее тебя.

— Сейчас я тебе покажу, кто сильнее.

Илюсик повалил Иоську в снег и начал лупить его кулаками по лицу. У Иосика из носа пошла кровь.

— Ну, кто сильнее? Кто?.. — кричал Илюсик.

— Ты в самом деле думаешь, что ты сильнее? Думаешь, я терпеть буду?.. — И Иоська налетел на Илюсика, впился ногтями ему в лицо.

Снег стал красным от крови обоих ребят. Кто знает, сколько длилась бы эта «схватка», если бы не пришла Зельда. Увидев, как Илюсик и Иоська лежат на снегу, колотят друг друга, она ужаснулась.

— Что вы делаете? — крикнула она. — Почему деретесь как петухи? Смотрите, снег покраснел от вашей крови…

— А почему он говорит, что сильнее меня и не хочет быть буржуем? — орал Илюсик. — Вот я ему и доказал, кто сильнее.

— Вовсе не доказал… Мы еще посмотрим, кто сильнее, — защищался Иоська.

— Сию минуту прекратите драку! — приказала Зельда. — Идите в дом, я вас умою…

Одной рукой она обхватила Илюсика, другой Иоську и потащила в дом. Они вырывались, пытались снова напасть друг на друга, но в конце концов Зельда уняла их.

— Вы же можете остаться без глаз, — сердилась она.

— Он первый полез, — оправдывался Иоська. — Хотел, чтобы я был буржуем. А почему он не хочет быть буржуем?

— Тоже мне буржуй, — рассмеялась Зельда.

— Мы ведь играли, — пояснил Илюсик.

— Ничего себе игра… Дерутся до крови, и это называется игрой? Смотрите, чтобы больше этого не было, — предупредила Зельда. — Ведь Иоська сирота, его нельзя обижать… — Она погладила его по голове, сказала: — Идем в дом, я тебя накормлю. Мама твоя ушла и не скоро вернется.

— Не пойду к вам, — обиженно заявил Иоська. — Я вашему Илюсику еще покажу!.. Я ему задам…

— Ах так, да я тебе сейчас… — Илюсик кинулся на Иоську.

— Опять полез драться? — Зельда схватила Илюсика за руку. — Хватит! Слышишь? Лучше помиритесь.

— Ни за что! — воскликнул Илюсик.

Угрожая друг другу, они разошлись по домам.

Прошло несколько недель, а Иоська все не появлялся в хибарке Мегудиных. Илюсику же так хотелось помириться со своим другом. Он с нетерпением ждал того дня, когда подойдет его очередь надеть единственные в семье сапоги, чтобы пойти в школу. Но Иоську он там не встретил.

«Что случилось? — подумал Илюсик. — Может быть, он заболел после того, как я его поколотил?»

Не терпелось зайти к Иоське домой, но он побаивался. После долгих раздумий Илюсик решил подождать, может, все-таки встретится с ним в школе. Но Иоська опять не явился на занятия.

В этот раз учитель вызвал Илюсика к доске, он отвечал уверенно, четко, без запинки.

— Кто тебе передает домашние задания, когда ты не ходишь в школу? — спросил его учитель.

— Раньше ко мне каждый день приходил Иоська Кимблак, теперь никто не приходит…

— А как же ты готовишь уроки? Кто тебе помогает?

— Никто. Сам понемногу готовлю по учебнику.

— А почему Иоська Кимблак не приходит в школу? Он заболел?

— Не знаю.

— Как это ты не знаешь, ведь он твой друг?

— Мы с ним поссорились.

— Из-за чего же?

— Просто так…

— Скажи, пожалуйста, что значит просто так? Может, он тебя обидел?

— Нет.

— Так в чем же дело?

— Я хочу с ним помириться.

— Так и надо. Очень плохо, что не интересуешься, почему он в школу не ходит. Прошу тебя зайти к нему домой и узнать, что с ним случилось.

Илюсик слушал учителя опустив голову.

— Хорошо, я зайду, — пообещал он.

На пороге Иоськиного дома Илюсика встретила Этя:

— Вот гость какой! Почему так долго не заходил?

— Некогда было…

— Тоже нашелся занятой человек! Ты лучше скажи, за что Иоську так избил?

— Он меня тоже избил.

— Значит, вы квиты… Ну, проходи, проходи, чего стоишь?

— А Иоська что, болен?

— Нет, подожди немного, он скоро придет.

От горя и свалившихся на нее забот лицо Эти осунулось. Она спросила:

— Ну как у вас дома? Что-то давно маму не видно.

— Она немного приболела…

Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошел Иоська.

Илюсик бросился к нему.

— Почему ты не приходишь в школу? Почему не заходишь ко мне? — он спрашивал Иоську так, будто они совсем не ссорились. — Учитель просил узнать, что с тобой…

— В школу я больше ходить не буду.

— Почему?

— Я должен помогать маме, мы ведь скоро уезжаем в Америку.

— В Америку? — переспросил ошарашенный Илюсик. — Это, наверное, очень далеко?

— Да, далеко, так далеко, что когда у нас день — у них ночь, а когда у них ночь — у нас день. Мы будем ехать туда три недели: сначала поездом, а потом пароходом.

— А почему вы уезжаете так далеко?

— Там живет мой дядя. Он прислал письмо и приглашает нас переехать к нему. В письмо дядя вложил шифкарту[4]. Там нарисовано море и кораблик. Я бы показал тебе, только мама ее спрятала.

— А что вы там будете делать, в Америке?

— Дядя пишет, что он нас устроит.

— Ты не знаешь, в Америке тоже была революция?

— Не знаю… Если не была, то, наверное, будет.

…Возбужденный этой вестью, Илюсик побежал домой.

— Вы знаете, Иоська уезжает в Америку!.. Он уже не ходит в школу и помогает матери собираться в дорогу, — едва отдышавшись, сказал он родителям.

— Что ты говоришь! — воскликнула Зельда. — Это ведь так далеко, на краю света… Я слышала, что у Эти там живет брат. Он, наверное, узнал об их горе и решил помочь. Надо было давно проведать ее. Я все время собиралась, но никак не могла выбраться. Столько дел, что даже не знаю, на каком я свете.

— Пойди, обязательно пойди, — вмешался Авраам, — узнай, не нужно ли им чем-нибудь помочь. Мы ведь им деньги должны. Покойный Моисей, царство ему небесное, нас тогда так выручил… Надо немедленно им отдать долг, ведь деньги могут в пути пригодиться.

— Я пойду с мамой, — заявил Илюсик, — мне хочется посмотреть на шифкарту. Иоська говорит, что там нарисован корабль… Папа, ты когда-нибудь видел настоящий корабль?

— Нет, не видел. У нас тут нет кораблей. Они плавают по морям и большим рекам.

Мотя взял учебник географии и стал рассматривать карту.

— Вот тут Америка, — указал он, — она со всех сторон окружена водой.

— Так мир устроен, — сказал Авраам, — воды больше, чем земли. Лучше было бы все наоборот. Тогда бы и нам, может быть, достался клочочек земли.

Илюсик с нетерпением ждал наступления весны. Отец говорил, что весной будут делить помещичью землю и они тоже смогут получить хотя бы небольшой участок. Он ждал, что вот-вот отец разбудит их рано утром и скажет: «Ну, дети, пора вставать, сейчас запряжем лошадь и поедем пахать». Но проходит день за днем, а он будто забыл об этом. Так прошла весна.

По целым дням Авраам мотался на своих дрожках, то спешил на вокзал к поезду за пассажирами, то к рынку или к какому-нибудь складу, — может, надо кому-то перевезти груз.

Вдруг он услышал, что на панской земле выделяют участки под огороды.

— Надо было и нам похлопотать, — говорили ему извозчики. — Сходи туда.

— Да, да, надо сходить, — соглашался Авраам, но никак выбраться не мог.

— Ты уже был в имении? — приставал к нему Илюсик. — Когда ты наконец соберешься?

— Пойду, пойду, сынок, — отвечал он.

Как-то, когда Илюсик особенно приставал к отцу, вмешалась Зельда:

— Ну, сходи наконец, почему так долго собираешься? Ведь все тебя просят, может, и в самом деле можно выхлопотать клочок земли…

— Ладно, пойду, обязательно пойду, — твердо пообещал Авраам.

— Знаешь, папа, ты иди в имение, а мы с Мишкой вместо тебя поедем на вокзал. Если подвернется заработок, мы его не упустим.

— Хорошо, хорошо, — согласился Авраам.

С того времени, как он последний раз был в имении, здесь все изменилось до неузнаваемости: скот и инвентарь разграбили, помещения стали разрушаться, земля заросла бурьяном, все кругом одичало. Лишь кое-где попадались обработанные под огороды участки.

«Мы ведь тоже могли бы иметь огород и не мучиться, — досадовал Авраам. — Напрасно я долго собирался… Нашлись более расторопные люди…»

По пути домой Авраам узнал от хозяина одного огорода, что на землях бывшего имения создали совхоз, который уже начал работать, и рабочей силы им больше не требуется.

«Значит, землю здесь уже не получишь», — с досадой подумал Авраам.

Эта весть огорчила извозчиков. Они часто собирались в доме Авраама и обсуждали, как им дальше жить.

— Надо подать прошение, чтобы нам выделили землю в другом месте, — предложил Попелюха.

— Кому же? — спросил Пиня Егес.

— Ясно кому, — ответил Авраам. — Надо обратиться к тем, кто ведает землей… Наверное, в исполком, там сидят люди умные, они разберутся и помогут нам.

— Правильно говорит реб Авраам, но мне кажется, что следует обратиться повыше, — посоветовал Попелюха.

— Цто знацит — повыше? — спросил Клафтер.

— К самому Калинину надо обратиться, — ответил Попелюха. — Надо написать и объяснить, что уже появляются автобусы и скоро извозчики не нужны будут. Поэтому просим войти в наше положение и выделить немного земли, чтобы мы могли с нашими лошадьми обработать ее и кормить жен и детей.

— Неужели у Калинина нет других забот, как думать о нас, — возразил Егес.

— А я думаю, цто луцце обрацица к мештной влашти. Они на меште шкорее разберуцца, — отозвался Сендер Клафтер.

— Что тут спорить, — сказал Авраам, — можно написать и Калинину и местной власти. Думаю, так скорее решится наш вопрос.

С тех пор как Илюсик узнал, что извозчики написали письмо Калинину, он покоя не давал отцу:

— Нет еще ответа от Калинина?

— Нет, сынок, пока нет. Извозчиков в России много, а забот у Калинина хватает и без нас, — пояснил ему отец. — Во всех городах появились автобусы, трамваи, и отовсюду извозчики пишут ему и спрашивают, что делать. Кроме извозчиков пишут, наверное, и портные, и сапожники, и кузнецы, все, кому что нужно, обращаются к нему. Вот надо землю пахать, но у крестьян не хватает ни лошадей, ни плугов. Хлопот у Калинина много… Надеюсь, что он и о нас, извозчиках, не забудет, поможет нам. А пока нам трудно приходится. Даже извозчики, которые имеют шикарные фаэтоны с лихими конями, упряжь с бубенцами, тоже ходят без дела. На каждом шагу только и слышно, что люди продают лошадей, подводы, чумарки, кушаки и устраиваются кто куда.

Среди обездоленных извозчиков, у которых другого выхода нет, как прозябать тут и часами простаивать в надежде, что какой-нибудь пассажир опоздает на автобус или кому-то надо подвезти груз, был и Авраам Мегудин.

Прошло уже немало времени, а ответа из Москвы все нет и нет. Все же Авраам не падал духом, подбадривал извозчиков:

— Надо набраться терпения… Быстро, как нам хочется, ничего не делается… Товарищ Калинин и даже работники нашего райисполкома, к кому мы обращались, люди занятые… У них забот по горло… Пройдет немного времени, и мы получим ответ, увидите, получим!

Порой случалось, и сам Авраам терял надежду, что придет ответ.

— Что будет, Зельда, если нам не ответят, сколько можно мучиться, у меня уже больше нет сил… — в отчаянии говорил он.

А Зельда, как всегда, подбадривала, старалась успокоить его. И он опять уезжал в надежде найти какой-нибудь заработок.

Рано утром, когда Илюсик проснулся, дома не было ни отца, ни матери.

Выучив стихотворение, заданное в школе, Илюсик подошел к окну и увидел сверстников: они весело резвятся, а ему нечего надеть на ноги, и он вынужден сидеть дома. Мимо окна прошмыгнул паренек в великоватом для него ватнике и повернул к ним во двор. Вскоре постучали в дверь.

— Кто там? — спросил Илюсик, подбежав к двери.

— Здесь живет Мегудин? — послышался голос.

— Да, а что вам нужно?

— Откройте, вам письмо.

— Письмо? — переспросил Илюсик.

Он стремительно открыл дверь и схватил письмо.

— От Калинина, — прошептал он дрожащим голосом и, вскрыв его, прочитал:

Илюсику хотелось скорее сообщить отцу эту радостную весть, но не во что было обуться, а на улице уже холодно. Была бы мать, он надел бы ее ботинки. Но усидеть в доме не мог. Выбегал босиком на улицу и тут же возвращался, снова выбегал и снова возвращался. Через минуту опять выбежал и с письмом в руках хотел ринуться на вокзал, и тут пришла мать. Увидев его босым на улице, ужаснулась:

— Ты что? С ума сошел? Куда тебя несет в такую холодину?.. Немедленно беги домой, слышишь?.. Иди, иди…

— Письмо, письмо! — крикнул Илюсик, помахивая конвертом.

— Какое письмо?

— От Калинина… Дай мне свои ботинки, я отнесу его отцу…

Дома Зельда сняла ботинки, протянула их Илюсику.

— Надо срочно найти отца, — сказала она, — сбегай на вокзал, может быть, он еще там.

— Я найду его, мама, непременно найду.

Зажав в руке конверт, Илюсик убежал. Он был полон гордости, что к ним в дом пришло письмо от самого Калинина, хотелось остановить каждого встречного и поделиться этой новостью. Быстро добравшись до вокзала, он стал искать глазами отца и не находил его.

— Где отец? — отдышавшись, спросил он Пиню Егеса, который замыкал очередь извозчиков.

— Повез пассажира. А что случилось?

— Письмо пришло от Калинина! Письмо! — еле сдерживая волнение, сообщил Илюсик.

— Вы слышите! Письмо от Калинина! — крикнул Пиня.

Извозчики столпились вокруг Илюсика.

— Читай! Скорее читай! — слышалось со всех сторон.

— «Товарищу Мегудину, — начал читать Илюсик. — Ваше письмо товарищ Калинин…»

В это время на привокзальной площади появились дрожки Авраама.

— Реб Авраам! Скорее сюда! Письмо от Калинина! — закричали извозчики.

Авраам пробрался к Илюсику, взял письмо. Пробежав листок глазами, он сказал:

— Надо поехать в исполком. Калинин просил, чтобы там срочно разобрались с нашим делом.

— В исполком! Скорее в исполком! — послышалось со всех сторон.

Забыв о пассажирах, извозчики отправились к зданию исполкома.

В исполкоме извозчиков принял уполномоченный по переселению — высокий худой человек с длинной шеей, продолговатым лицом и большими черными глазами.

— Вы, значит, хотите переселиться на землю? — уточнил он, усадив посетителей.

— Да, мы написали об этом товарищу Калинину и вот получили ответ, — отозвался Авраам, протягивая конверт.

— Я об этом знаю, — сказал уполномоченный, — товарищ Калинин просил нас помочь вам.

Он встал из-за стола, вынул из сейфа папку.

— Вы ведь обратились с такой же просьбой и к нам, — продолжал он, найдя нужную бумагу. — Этот вопрос скоро будет рассмотрен в исполкоме. Мы получаем много заявлений и от кустарей, которые хотят переустроить свою жизнь. Они тоже просят помочь им. Но свободной земли в нашем районе мало. Вот и придется, наверное, расселить вас в других местах.

— Скорее бы все решалось, — сказал Попелюха, — а то сил больше нет. Порой день и ночь стоишь на вокзале, а пассажиров нет. Так не только семью, но и лошадь не прокормишь. Того и гляди, что она протянет ноги.

Извозчики поддержали товарища. Уполномоченный внимательно выслушал их.

— Товарищи, я хорошо понимаю ваше положение, — сказал он, — но тут одного сочувствия мало. Вам нужна практическая помощь. Я думаю, что, пока вопрос о переселении на землю будет разрешен, вам надо найти какую-нибудь работу.

— Вот-вот, это дело, — отозвался Пиня Егес.

— С транспортом у нас плохо, — продолжал уполномоченный, — а строительство разворачивается большое, вот мы вас и используем. Пока не прибудут машины, нам очень нужны ломовики… Я сейчас позвоню товарищу из транспортного отдела и расскажу о вас. Что касается сельскохозяйственного коллектива, то попрошу представить список желающих и указать состав семьи, тягловую силу и имеющийся у вас инвентарь. Когда все будет готово, зайдите ко мне.

Немного выждав, он спросил:

— Может быть, у кого-нибудь есть вопросы?

— Я хочу уточнить, — поднялся Попелюха. — Список людей мы составим, а насчет имущества могу вам сказать, что, кроме нужды, у нас ничего нет…

— Есть еще и жены и дети, которые просят есть, — добавил Пиня Егес.

— Я знаю, что вы не богачи и что у вас есть жены и дети, — улыбнувшись, ответил уполномоченный. — Но речь идет о создании сельскохозяйственного поселения, и нам необходимо знать количество трудоспособных людей, тягловой силы, инвентаря, чтобы определить, какие наделы земли вам предоставить и какую помощь оказать.

— Вы хотите учесть тягловую силу, — сказал Пиня Егес, — однако лошадь лошади — рознь. У многих из нас не лошади — клячи.

— Ну что ж, вы правы, — согласился уполномоченный. — Укажите, пожалуйста, еще количество рабочих лошадей.

— Хороший хозяин может из плохой лошади сделать хорошую, — сказал Авраам, — все зависит от ухода. Был бы только корм.

— Правильно! Правильно! — раздались голоса со всех сторон.

— Это все верно, — заметил уполномоченный, — только с вашей тягловой силой нельзя построить крепкое хозяйство. Вам потребуются еще лошади. Государство выделит для этого кредиты, и вы закупите все, что вам необходимо на первых порах.

— Вот было бы здорово! — оживился Попелюха. — Тогда мы спасены.

— Будет! Все будет! Подождите немного, — успокоил извозчиков уполномоченный.

Шло время. Дети Авраама незаметно подрастали, но, как и прежде, в стужу они ходили в школу по очереди — кому достанутся сапоги. Прошел уже почти месяц с того времени, как при содействии исполкома Авраам начал работать на складе строительных материалов. В его обязанности входило нагружать и выгружать различные грузы. Тяжелая работа сильно утомляла Авраама. Почти не чувствуя ног, он возвращался домой. Корма для лошади по-прежнему было мало. Впряженная в телегу с большим грузом, она едва волочила ноги.

— Ничего, потерпи немного. Скоро все образуется, — утешала Авраама Зельда.

Сэкономив немного денег от скудного заработка Авраама, она купила на базаре поношенные ботинки для Моти и Миши, и вскоре старшие сыновья уже помогали отцу в работе. Время от времени Авраам заходил в исполком узнать, как обстоит дело с переселением на землю, но нигде в окрестностях города не находилось свободных земельных участков.

В один из хмурых осенних дней в хибарку Мегудиных зашел щуплый пожилой извозчик в бурке, спросил:

— Где реб Авраам?

По его возбужденному виду Зельда поняла, что он принес какие-то важные вести.

— Он на работе. А что случилось?

Извозчик извлек из кармана газету, протянул ее Зельде:

— Почитайте, тут написано о земле. Мне эту газету дал пассажир…

Извозчик, видимо, был не силен в грамоте и ждал, что кто-нибудь выполнит его просьбу. Илюсик оторвался от уроков, которые готовил в эту минуту, взял в руки газету и развернул ее. На первой странице крупными буквами было написано: «Постановление ВЦИК СССР о выделении земли для нужд трудящихся евреев в северной части Крыма».

Эта весть быстро распространилась по городу. В дом Мегудиных стали приходить извозчики. В тяжелых сапогах, чумарках, подпоясанных цветными кушаками, с кнутом в руках, они не раздеваясь шли в комнату и становились в кружок около Илюсика, которому сегодня уже много раз пришлось читать вслух постановление. Среди них были Пиня Егес, Попелюха и даже те извозчики, которые были редкими гостями у Мегудиных.

— Дайте мне своими глазами взглянуть на эту газету! — потребовал Иона Штепер, здоровенный, широкоплечий человек с большим шрамом на правой щеке, бывший буденновец. Он взял из рук Илюсика газету и, беззвучно шевеля губами, принялся читать.

Когда вконец уставшие после тяжелого трудового дня Авраам, Миша и Мотя вернулись домой, тут было полным-полно народу.

— Вы слышали, реб Авраам? — спросил Иона.

— О чем?

— О постановлении.

Газета вернулась к Илюсику, и он снова медленно, с расстановкой начал ее читать. Извозчики молча вслушивались в каждое слово постановления.

— Вы помните, я первый предложил написать Калинину! — после недолгой паузы заявил Попелюха, когда Илюсик кончил читать.

— Помним, помним, — отозвался Пиня Егес. — Но ведь мы не одни писали. По этому декрету придет помощь не только нам, извозчикам, но и другим беднякам.

— Шкажите мне, што это за Крым? Там што, много швободной земли? — спросил Сендер Клафтер.

— Крым?! — оживился Иона Штепер. — Я хорошо знаю Крым, мы оттуда Врангеля выгнали. Ох и трудно же было выкуривать оттуда белых! По горло в холодной воде переходили Сиваш… Вы слышали, что такое Сиваш?.. А Перекоп?.. Ну и тяжелые же там были бои! Сколько крови пролилось!

— А я слышал, что там всегда тепло, — заявил Пиня Егес, — что бурки, чумарки, кожухи и валенки можно будет продать.

— Ну, это сказки про белого бычка, который летал по крышам, — возразил ему Иона Штепер. — Когда я воевал с белыми, на Перекопе случались холодные ветры и сильные морозы. Так что не торопитесь продавать шубы и валенки, они вам еще сгодятся.

— А где нам будут давать землю, возле Перекопа или там, где тепло? — спросил лысый извозчик.

— В постановлении сказано, что в районе Джанкоя и Курман-Келемчи, — заметил Авраам. — Может, кто-нибудь знает, где это?

— Как раз в Джанкое стоял наш штаб, — ответил Иона. — Я там несколько раз видел Буденного. В бою под Джанкоем убили мою кобылу… Вот это была лошадь! Неслась как вихрь. Я буду счастлив, если когда-нибудь заимею такую же…

— А как там в районе Джанкоя? — спросил лысый.

— Кругом степь, конца и края не видно.

— Почему степь? — недоумевал Попелюха. — Ведь я слышал, что в Крыму море и люди ездят туда лечиться. И если там так много хорошей земли, почему ее никто не использует? Неужели там нет крестьян?

— Я тозе хотел задать этот вопрош, — вмешался Сендер Клафтер.

Их слова сильно озадачили извозчиков. Они вопросительно поглядывали на Штепера и ждали, что он скажет.

— Я видел только голую степь… И еще отары овец. Мы тогда ели одну баранину. Нам говорили, что эта земля принадлежала помещику, который разводил там овец… — отвечал он.

— Ну что ж, — заметил Авраам, — я долгое время был батраком у помещика и хорошо знаю, что такое земля. Она требует рук, а мы все привыкли к тяжелому труду, и нам ли его бояться? Мой отец и дед мечтали о том, чтобы купить хотя бы малый клочок земли, а тут нам дают ее бесплатно да еще обещают оказывать всякую помощь…

Извозчики с вниманием слушали Авраама. Некоторые из них в знак согласия кивали головами.

— Мои родители тоже хотели иметь немного землицы, — заявил Попелюха.

— Да, многие из нас желали этого, — сказал Авраам, — но закон запрещал нашему брату владеть землей, даже тем, у кого были деньги. Я помню, что, когда был еще маленьким, в нашем доме собирались гости и пели песню «В сохе — счастье».

— И у нас тоже, — поддержали его другие.

— С каким упоением ее пели! — продолжал Авраам. — Ведь земля — это наша мечта.

— А теперь она сбылась, — добавил Попелюха, — бери землю и как хочешь хозяйничай на ней!

На минуту в комнате стало тихо. И тут кто-то крепким голосом затянул: «В сохе — счастье…»

Несколько голосов его дружно поддержали:

Возчики пели с большим чувством. Кто-то уже переделал песню на свой лад и хриплым голосом пропел:

Илюсик тихо сидел в сторонке и внимательно прислушивался к разговорам старших. Но когда извозчики начали петь, он запел вместе со всеми, и перед его глазами предстала картина, подобная той, которую видел в школе: он идет по полю вслед за плугом с кнутом, закинутым за плечо, а отец с торбой в руках идет за ним следом и рассеивает по вспаханной земле зерна. Илюсику стало досадно, что рядом с ним сейчас нет Иоськи. Вот бы, наверное, он обрадовался. Если бы немного раньше дали землю, они, может, не уехали бы… А если написать ему письмо: «Дорогой Иоська! Приезжай скорей. Нам дают землю в Крыму. Мы с тобой будем пахать и сеять…» Но куда ему писать? В Америку, Иоське? Совсем как в рассказе, который недавно читали в школе: «На деревню, дедушке».

Уполномоченный по делам переселенцев хорошо знал положение извозчиков и, когда Иона Штепер зашел к нему, сразу же посоветовал:

— Не тяните с переездом. Срочно посылайте в Крым ходоков. Пусть они ознакомятся с обстановкой и выберут место, где поселиться. Тогда сразу же будет решен вопрос о кредитах для хозяйственных нужд и средствах для переезда.

Тепло попрощавшись с уполномоченным, Иона пошел домой. Там его уже ждали извозчики, записавшиеся в переселенческий коллектив.

— Он сказал, что надо послать в Крым ходоков, чтобы они выбрали для нас землю… — сказал Иона.

— Это дело серьезное, — отозвался Шлема Попелюха, — ведь землю, как жену, выбираем на всю жизнь.

— И поэтому не надо медлить, — добавил Пиня Егес, — ведь кроме нас, наверное, есть и другие переселенцы, как бы они не захватили лучшие земли.

— Давайте шкорее выбирать ходоков, — предложил Сендер Клафтер.

— Ну что ж, тогда проведем собрание, — заключил Иона Штепер, — ведь здесь почти все записавшиеся в переселенческий коллектив. Какие будут кандидатуры?

— Я думаю, что самый подходящий человек — это Иона Штепер, — предложил Пиня Егес. — Кто из нас лучше его знает те места?

— А я предлагаю Авраама Мегудина, — сказал Попелюха, — реб Авраам человек степенный и мудрый и к тому же знает толк в земле.

— Правильно! — послышались со всех сторон голоса.

Когда Авраам вернулся домой и сообщил, что его выбрали в ходоки, Илюсик даже подскочил от восторга.

— Поезжай! Скорее поезжай, папа! — закричал он. — Мне так хочется в Крым!

Зельда сразу же начала собирать Авраама в дорогу. Положила в сумку смену белья, полотенце и немного еды.

— Смотрите, дети, слушайтесь маму, помогайте ей, — наказывал Авраам. — А вы, Миша и Мотя, каждое утро выезжайте на вокзал, а если там не будет пассажиров, то узнайте, не требуется ли перевезти какие-нибудь грузы на складах…

— Не беспокойся, папа, — заверил его Мотя, — все сделаем.

— А я буду ухаживать за лошадью, — заявил Илюсик, — точно так же, как это делаешь ты, папа.

Весь этот вечер в дом Мегудиных наведывались извозчики, и каждый из них напутствовал Авраама. Одни просили выяснить, что растет на крымской земле, какая там земля и много ли выпадает дождей; другие интересовались, есть ли там поблизости базар и какие там цены. На следующий день все желающие переселиться провожали ходоков. Когда поезд тронулся, извозчики, стараясь не отставать, шли за вагоном. И даже стук колес и свисток паровоза не заглушали их голосов.

— Не забудьте захватить с собой немного земли… Узнайте, как там насчет воды! — кричали они.

Прошло всего несколько дней, а извозчики уже начали ждать своих ходоков.

— Когда же наконец они вернутся? — интересовались они. Илюсик каждый день бегал на вокзал встречать поезд и вглядывался в окна вагонов, не увидит ли там отца.

Ходоки приехали на восьмой день поздно ночью, когда город уже давно спал. Тем не менее уже рано утром об их приезде знали все извозчики и тотчас собрались у дома Мегудиных.

— Ну, рассказывайте скорее, как там и что, — попросил Попелюха, когда Авраам показался в дверях.

— Давайте подождем Иону, — предложил Авраам, — мы с ним договорились, что рассказывать будем вместе.

Однако извозчики продолжали настаивать, и Авраам начал свой рассказ:

— Ну, что вам сказать? Это степь, голая степь, конца и края не видно. Куда ни глянь — везде земля с небом сливается. Хоть бы одно деревце или кустик где-нибудь встретились…

— Совсем как в то время, когда мы воевали с Врангелем, — добавил подошедший Иона Штепер, — поэтому и белых оттуда было нелегко выкурить. От пуль и снарядов укрыться негде было.

— А море там далеко? — поинтересовался Пиня Егес.

— Далековато, — ответил Иона, — только ветерок оттуда часто дует.

— Ну, а земля? Какая там земля? — спросил Попелюха.

Авраам достал из кармана небольшой мешочек и высыпал его содержимое себе на ладонь.

— Вот она, эта земля, — сказал он и стал растирать ее на ладони, — в вагоне совсем высохла. А на вкус немного солоновата.

И, чтобы еще раз удостовериться в этом, Авраам лизнул ее языком.

— Не земля, а клад, если только попадет в хорошие руки, — продолжал он. — Мы заходили в колонию, где живут немцы. Какие там богатые хозяйства! Вот нам бы такие…

— Ну, а дожди там часто бывают? — спросил Пиня Егес.

— Когда мы приехали, как раз прошел дождик, — ответил Авраам, — слякоть была такая — ног из земли не вытащишь. Что ни говори — чернозем. Местные жители говорят, что места там засушливые — дождей очень мало. Глубокие колодцы роют.

— Што там раштет? — послышался голос Сендера Клафтера.

— Да все: пшеница, ячмень, овес, просо, подсолнух, только картошка, говорят, плохо растет. Но на том участке, который нам выделили, сейчас, кроме трав, ничего нет. Раньше эта земля принадлежала помещику Люстиху. Он в этих степях большие отары овец разводил.

— Я слышал, что овцы любят жесткую траву, — сказал Попелюха.

— Да, трава там жесткая, — подтвердил Иона Штепер. — Это — курай, буркун, осот, свинорой. Мы привезли с собой эти травы. Кто захочет, может на них посмотреть.

— И черный перец там растет? — в шутку спросил Попелюха.

— Черный перец растет там, куда мы прогнали белых, а в Крыму растет только красный, — пояснил ему Иона. — А еще там растут арбузы, дыни, огурцы, помидоры, яблоки и груши…

— Ого! Так это же в самом деле настоящий клад! — заявил Попелюха.

Илюсик еще никогда не видел степь, но она влекла его к себе с могучей силой. Подражая отцу, он растирал между ладонями землю, которую привезли ходоки, и даже языком пробовал ее на вкус. С большим любопытством он всматривался в степные травы. Их названия он сразу же запомнил.

По рассказам отца он ясно представлял себе степь, ее залитые солнцем бескрайние просторы и мысленно видел себя окунающимся в высоко поднявшиеся травы, которые щекочут его и укрывают, как птиц, зайцев и других степных обитателей. Хотелось поскорее попасть в степь, и он не давал покоя отцу.

— Когда же, папа, мы, наконец, поедем в Крым? — спрашивал он.

— Сколько раз я тебе говорил, что там, кроме земли и неба, ничего нет. Даже от дождя и ветра негде укрыться, — отвечал ему Авраам.

— Ничего, папа, я на голой земле спать буду. Дождя и ветра я не боюсь, — настаивал Илюсик.

— Тебя там, не дай бог, может змея укусить, — пугала его Зельда.

— А я и змеи не боюсь, — отвечал Илюсик. — Я разрублю ее лопатой, и она сразу же умрет. Если, папа, ты не возьмешь меня с собой, я все равно туда убегу.

— Ну что это за чертенок, — ворчал Авраам, — другие дети как дети, а этот как задумает что-нибудь, никак его не остановишь. Вот смотри — Миша и Мотя остаются здесь, чтобы работать и помогать матери. И ты тоже должен ей помогать в хозяйстве и учиться. Там ведь школы нет. А когда я построю дом, тогда мы все переедем в Крым.

— А я тебе буду там помогать, — не унимался Илюсик.

Никакие доводы и даже угрозы не помогали — Илюсик стоял на своем. Скрепя сердце Авраам решил взять его с собой.

Несколько дней, отведенных для сборов в дорогу, прошли довольно быстро. И вот уже все извозчики, пожелавшие переселиться в Крым, погрузив вещички, ожидали отхода поезда. Провожающие их родственники и друзья шумели, кричали, шутили, некоторые из них вытирали выступавшие на глазах слезы. Наконец, медленно набирая скорость, поезд тронулся в дальний путь. Вагоны будто проплывали мимо полей и лесов. Монотонный стук колес убаюкивал пассажиров. Свободные от повседневной суеты и непрерывных поисков заработка, извозчики ушли в свои думы.

— Нас, словно деревья, вырывают с корнем из земли, где мы родились и жили, и пересаживают в другое место, — сказал со вздохом кто-то в глубине вагона.

— Не беспокойтесь. Эти деревья попадут на более плодородную почву. Они укоренятся и еще как будут расти! — заверил всех Иона Штепер.

Поезд шел медленно, останавливаясь на всех полустанках. Когда же случались крупные станции, где он стоял подолгу, пассажиры выходили из вагонов и на кострах варили кто что: одни — картошку, другие — кашу из овсянки, третьи — затирку, четвертые — кулеш. Коротая время в долгом и утомительном пути, рассказывали друг другу разные веселые истории, смеялись, играли в разные игры, пели. Как-то, когда окна вагонов начала затягивать вечерняя мгла и многие пассажиры стали дремать, Попелюха, словно под впечатлением невеселых дум, затянул песню:

Извозчики подхватили:

Они пели о своей тяжелой жизни, а колеса вагона упрямо выстукивали другую песню — о новой доле, которая ждет их в крымских степях.

Время от времени извозчики спрашивали ходоков:

— Ну как, далеко еще?

— Еще далеко, — отвечал Иона Штепер, — вот когда подъедем к Перекопу, считайте, что мы почти на месте. Перекоп — это ворота Крыма. Когда приедем туда, я вам покажу место, где с нами разговаривал Фрунзе. Простой он был человек. Ел с нами из одного котелка. И даже ложку, кажется, как наш брат красноармеец, хранил за голенищем. А что за конь у него был! Одной масти с моим, только у его коня грива была погуще и хвост подрублен. Фрунзе меня называл по имени — Иона, а не красноармеец Штепер, как было положено. Значит, он за близкого друга меня считал. Кабы я знал, что нам придется переехать в эти степи, то выбрал бы для нас самый лучший участок земли. Но разве тогда я мог думать об этом?

Илюсик где-то видел картинку «Взятие Перекопа» и не мог себе представить, что в этом сражении участвовал Иона Штепер, тот самый извозчик, которого он встречал почти каждый день. Ему хотелось задать Ионе очень много вопросов, но трудно было оторвать взгляд от бескрайних полей, тянувшихся вдоль дороги. Они были покрыты темно-бурыми прошлогодними травами. Местами темнели полоски свежевспаханной земли, над которыми кружились стаи ворон. Время от времени в окнах вагона видны были села, которые совершенно не походили на те, что встречались в начале пути. Хаты здесь были белые с черной окантовкой у земли и небольшими окошками, а крыши соломенные или камышовые.

Смеркалось, когда показалась Таврия. С каждой минутой становилось все темнее, и степь, о которой так много рассказывали ходоки, исчезла во мраке.

— Перекоп проедем на рассвете, — заявил Иона Штепер, — если хотите его увидеть, ложитесь пораньше спать.

Но Илюсик не мог уснуть. Он не отходил от окна, силясь что-нибудь разглядеть в темноте. Скоро, однако, усталость взяла свое, он присел, чтобы немного вздремнуть, и крепко заснул.

— Перекоп! Перекоп! — услышал он сквозь сон, вскочил со скамейки и подбежал к окну.

— Где? Где Перекоп?

— Смотри, вон там, — показал ему Иона.

Поезд стремительно мчался по крымской земле, которую так мечтал увидеть Илюсик.

От станции Курман-Келемчи, куда переселенцы прибыли, до выделенного им участка было еще довольно далеко. Все стремились как можно скорее добраться до места, но идти на ночь глядя с большими узлами в руках никто не решился. Ночевать пришлось в тесном и грязном здании полустанка. Илюсик проснулся, когда еще не рассвело, в окошко видно было, как в слегка посветлевшем небе проплывают едва заметные тучки. Быстро наступил рассвет, и переселенцы один за другим начали подниматься. Вскоре они уже тронулись в путь. Сразу же за небольшим станционным поселком начиналась степь. Утренний холодный ветерок шевелил мокрую траву. Влажный воздух был насыщен запахом залежной земли, перепревших трав и горькой полыни. На востоке в ярко-красном зареве показалось солнце. Залитая его сиянием, во всей своей красе предстала перед путниками степь.

— Смотрите, сколько земли! — захлебываясь от волнения, воскликнул Илюсик. — И что, вся эта земля будет нашей? Сколько же хлеба и картошки тут можно посадить!

От широкого простора захватывало дух.

— Вы думаете, что степь кончается там, где небо сливается с землей? — спросил Иона Штепер и показал пальцем вдаль. — Нет, братцы, там тоже степь. Бывало, еду я на лошади, уже сотни верст отмахал, а конца степи все не видно.

— Вот это да! — воскликнул Попелюха. — А я всегда думал, где бы найти клочок земли, чтобы посадить тыкву для цимеса к субботнему столу.

Ослепительно яркое солнце уже высоко поднялось над степью и сияло в голубом небе, по которому проплывали белые облачка. Утренние росинки на травах сверкали точно жемчужины, искрились оранжево-золотистыми огоньками. Вдруг где-то впереди зашевелилась трава, и показался перепуганный заяц. Он на мгновение застыл на месте, подняв уши, и пустился наутек от непрошеных гостей.

— Тю-ю-ю! — закричал ему вслед Попелюха.

Илюсик побежал было вслед за зверьком. Но неожиданно почти из-под его ног выскочил другой заяц и вскоре исчез в траве.

— Еще один…

Внимание Сендера Клафтера привлек маленький серый зверек, который шмыгнул в свою норку.

— Это суслик, — пояснил Авраам.

— Шушлик? — обрадовался Клафтер. — Мне рашкажывали, што шнимают шкуру ш шушлика и шьют шубы.

— Вот начнут они пожирать наш урожай, тогда еще посмотрим, кто с кого будет шкуру снимать… — заметил Авраам.

— А как же от них избавляются? — спросил Пиня Егес.

— Я слышал, — ответил ему Авраам, — что в их норки льют воду и тогда они выскакивают оттуда…

— Но для этого надо, чтоб было много воды, а здесь, говорят, с водой очень плохо, — возразил ему Пиня Егес.

— Воду можно добыть из-под земли, только для этого колодец надо вырыть, — пояснил Иона. — А ведь посмотрите, трава растет здесь сама по себе, значит, и другое что-нибудь может вырасти.

Солнце поднималось все выше и выше, и вскоре стало нестерпимо жарко. Нагруженные тяжелыми узлами и тюками, переселенцы едва передвигались по степи. Даже ветерок, который обдувал их и раньше приносил прохладу, теперь не освежал. Никто уже не замечал ни зайцев, ни сусликов, ни других обитателей степи.

— Далеко еще идти? — то и дело спрашивали извозчики.

Впереди показались долгожданные два небольших кургана, которые служили ориентиром для ходоков.

— Если справа есть лощинка, то это — наша земля, — заявил Авраам.

— Вы, наверно, даже сами не знаете, куда нас завели, — с отчаянием сказал Пиня Егес.

Все остановились. Иона бросил на землю свои пожитки, распрямился и быстро зашагал куда-то в сторону.

— Эге-е-е, — вскоре издалека послышался его голос.

Возчики оглянулись и увидели, что Иона бежит к ним, размахивая руками.

— Это здесь! Здесь! — кричал он.

Переселенцы в изнеможении уселись на свои вещи, отдыхая после трудной дороги. Солнце неумолимо пекло, но спрятаться от него было негде.

— Давайте поставим палатку, — предложил Авраам.

— Прежде всего надо помолиться, — заметил Попелюха и нараспев начал: — Да будет благословенна земля, которая нас кормит и станет нашим родным домом.

— И руки, которые ее обрабатывают, пусть тоже будут благословенны, — добавил Авраам. — Земля без рук только траву питает…

Переселенцы развернули извозчичий брезент и начали ставить палатку. Узлы и тюки вскоре были разложены по местам, но никто, несмотря на усталость, не располагался тут отдыхать: людям не терпелось осмотреть свои будущие владения. Им было еще трудно представить себе, что эта пустынная, поросшая травой земля скоро станет для них родным домом.

Авраам ходил по степи, внимательно вглядываясь в знакомые ему приметы. Все было вроде бы так, но, с другой стороны, и не так по сравнению с первым их приездом. Он вспомнил, что неподалеку находится полуразрушенный домик, который, по рассказам старожилов, был построен еще в те времена, когда в крымских степях хозяйничал помещик Люстих. Екатерина II подарила эту землю его предкам, и они использовали ее как пастбище для огромных отар овец. А этот домик долгое время в ненастную погоду служил убежищем для пастухов, но теперь уже пришел в негодность.

— Ну что, прогуляемся немного? — предложил Авраам Ионе.

— Куда мы пойдем?

— Ну, хотя бы к тому домику, что стоит на пути к немецкой колонии Ной-Берлин.

— Что ж, хорошо. Заодно зайдем в колонию и наберем там воды.

— Я тоже пойду за водой! — заявил Илюсик и выхватил из рук Ионы ведро и чайник.

Некоторое время все шли молча.

— Я думаю, что этот домик можно отремонтировать, — сказал Авраам.

— Сейчас посмотрим, — откликнулся Иона.

Домик стоял на пригорке. Отсюда, видимо, пастухам было удобно наблюдать за отарами овец. С пригорка открывался вид на немецкую колонию Ной-Берлин.

— Так, значит, воду можно набрать там? — спросил Илюсик. — Я быстро сбегаю.

— Подожди, тебе будет тяжело, — сказал Авраам.

— Ничего, папа, я наберу только полведра, — успокоил его Илюсик и побежал.

Вдоль дороги тянулись еще не убранные кукурузные и подсолнечные поля. Очарованный открывшейся перед ним красотой, Илюсик с любопытством рассматривал ярко-желтые шляпки подсолнухов. Ему хотелось подойти к ним поближе и дотронуться до них рукой, но он так и не решился сделать это. С противоположной стороны дороги на столь же длинных стеблях раскачивались под ветром закутанные в листья увесистые початки кукурузы с белыми кисточками на концах. Немного поодаль тянулись темно-желтые полоски конопли и льна, а чуть в стороне от них, среди перепутанных засохших плетей, лежали на земле темно-зеленые и полосатые арбузы и светло-желтые дыни.

Солнце уже клонилось к закату, а Илюсик все стоял и смотрел на диковинные растения, которых раньше никогда не видел. Мысль о том, что скоро стемнеет и он не найдет обратную дорогу, испугала Илюсика. Он побежал по дороге и вскоре был уже в колонии Ной-Берлин. В нерешительности остановился посреди ровной широкой улицы, не зная, куда ему дальше идти. Он оглядывался по сторонам и видел повсюду просторные дворы, огороженные со всех сторон белокаменными оградами. Ограды были все на один лад и как две капли воды походили одна на другую. В палисаднике в строгом порядке росли фруктовые деревья, а за ними виднелись дома, покрытые черепицей или дранкой. Несколько в стороне стояли хозяйственные строения, стога сена, соломы и аккуратно сложенные стебли кукурузы.

Увидев во дворе одного из этих домов колодец, Илюсик решил зайти туда. Калитка легко отворилась, и тут же, почуяв чужого человека, залаял огромный пес. Из дома выскочил полный мужчина с темной, тронутой сединой бородкой, посмотрел на стоящего неподалеку от калитки паренька и раздраженно-зло спросил:

— Чего тебе надо?

— Я хотел бы набрать у вас немного воды…

— Кто ты такой?

— Мы переселенцы… Только приехали…

— Какого черта ты шляешься здесь! Скорее убирайся отсюда, чтобы духа твоего больше не было!

Пораженный потоком ругани, Илюсик выскочил со двора словно ошпаренный кипятком. Мужчина подошел к собаке и спустил ее с цепи. Пес подбежал к ограде и заметался возле нее с бешеным лаем. На пороге дома показался Пауль, сын хозяина, — светловолосый подросток с упитанным, круглым лицом.

— Что случилось? Почему ты кричишь? — спросил он.

— Какой-то бродяга забрел сюда, вот я его и выгнал. Да так, что он, наверное, забудет сюда дорогу.

— Вот я сейчас ему покажу! — Пауль, приоткрыв калитку, остановился, вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул.

Илюсик обернулся и увидел, что со двора на него мчится огромный пес. От неожиданности он выронил на землю ведро и чайник и что было силы бросился бежать. Пес в несколько прыжков догнал Илюсика и, вмиг разодрав своими острыми зубами в клочья одежду, принялся кусать его, впиваясь зубами в голые икры.

Услышав крики мальчика, откуда-то выскочил мужчина с палкой в руках и отогнал разъяренную собаку.

— Пошел вон! Пошел вон, проклятый! — кричал он.

Пес отступил, но Пауль снова стал натравливать его на Илюсика.

— Сейчас же прекрати! — приказал ему мужчина. — Ну и зверюга же ты! Зачем спустил собаку на парня?

— А чего он лезет к нам во двор? — забубнил Пауль.

— Что значит лезет? Я был во дворе и все видел. Вы с отцом еще ответите за это! — пригрозил мужчина и, взяв за руку дрожащего от обиды и боли Илюсика, повел к себе в дом.

Прошло много времени, как Авраам расстался с сыном, но Илюсик все не возвращался.

— Наверное, осматривает степь. Он же у вас такой любознательный, — успокаивал его Иона Штепер.

Стало темнеть, и Авраам не на шутку испугался.

— Зачем его отпустил одного, — корил он себя, — ведь парень мог заблудиться. Но, кажется, я хорошо объяснил ему, как идти. Дорога здесь прямая… Что же могло с ним случиться?

Когда темнота полностью окутала степь, вконец отчаявшийся Авраам пошел в колонию Ной-Берлин, чтобы узнать, не видел ли там кто-нибудь сына. Не пройдя полдороги до полуразрушенного домика, он при свете луны узнал впереди силуэт невысокого человека, который шел навстречу.

— Илюсик? — с тревогой в голосе спросил Авраам.

— Па-а-а-па! — отозвался сын и, не обращая внимания на боль в ногах от укусов, бросился к отцу.

— Где ты пропадал? Ты весь продрог, — сказал Авраам, прижимая к себе дрожащего Илюсика. Пальцы его нащупали голое тело, проступающее через разодранную одежду сына. — Что случилось? — тревожно спросил он.

— Они… они… — начал было Илюсик, но слезы душили его, и он заплакал.

Наутро все переселенцы знали о приключившейся с Илюсиком беде.

— Это дело нельзя так оставлять. Идем в сельсовет! — решительно заявил Иона Штепер.

В немецкую колонию Ной-Берлин они пошли вчетвером: Иона, Авраам, Сендер Клафтер и еще слабый после вчерашнего дня Илюсик. Он узнал двор, где хотел набрать воды. Авраам приоткрыл калитку, и тотчас, почуяв чужих, залаяла собака. Пес рвался с цепи, захлебываясь от лая, но на сей раз из дома никто не выходил. Выждав немного, переселенцы пошли по улице. Над домом из кирпича с железной крышей, выкрашенной в зеленый цвет, развевался красный флаг. Это был сельсовет. Авраам, Илюсик и Сендер Клафтер остались во дворе, а Иона вошел в полутемный коридор, который вел в большую комнату, где стояли канцелярский стол, небольшой шкаф и множество стульев. Справа была дверь, на которой висела табличка с надписью по-немецки. Иона догадался, что это кабинет председателя сельсовета. Приоткрыв дверь, он увидел немолодого кряжистого человека в выцветшей гимнастерке с черным, тронутым сединой чубом. Тот сидел за столом и что-то писал. По шинели и шапке, висевших на вешалке, Иона сразу же признал в нем буденновца. Спустя минуту они уже беседовали как старые добрые друзья. Узнав, что привело Иону в сельсовет, председатель нахмурился и опустил голову.

— Да, я знаю об этом возмутительном случае, — сказал он. — Это позорное пятно на всей нашей колонии. Гражданина, совершившего такое злодеяние, мы будем судить и строго накажем.

Председатель немного помолчал и добавил:

— А я уж собрался идти разыскивать вас. Кстати, где сейчас хлопец?

— Он во дворе.

— Надо, чтобы его осмотрел фельдшер. Пойдемте, я провожу вас.

Во дворе Иона представил землякам председателя сельсовета:

— Знакомьтесь — товарищ Фридрих Зигфрид, буденновец.

Председатель крепко пожал всем руки, сказал:

— Ну что ж, поздравляю вас с приездом. Теперь мы будем соседями, и надеюсь, что станем добрыми друзьями. Хочу вас заверить, что такой позорный случай, как вчера, больше никогда не повторится.

Потрепав по голове Илюсика, он спросил:

— Ну, как себя чувствуешь, хлопец?

— Уже лучше.

— Спасибо тому доброму человеку, что промыл его раны и перевязал их, — поблагодарил Авраам.

По пути к фельдшеру Фридрих расспрашивал переселенцев об их жизни, о нуждах, которые они сейчас испытывают.

— Сюда приехала пока только небольшая группа, — сказал Авраам. — Мы должны подготовиться к приезду весной остальных членов нашего коллектива. А пока нам нужно срочно приступить к строительству домов и хозяйственных помещений, вырыть колодцы и где-нибудь приобрести инвентарь и семена.

— Об этом надо поговорить в районе, — посоветовал председатель. — Как раз завтра мне нужно быть в райцентре, вот и заеду за вами. А если понадобится наш совет или помощь — приходите.

— А где нам на первых порах брать воду? — озабоченно спросил Авраам.

— Ну, это совсем просто, — ответил председатель. — Во дворе сельсовета есть общественный колодец. Приходите и пользуйтесь им, сколько вам нужно. — Улыбнувшись Илюсику, он добавил: — Спускать собак на вас больше никто не посмеет.

Пока фельдшер делал Илюсику укол и обрабатывал раны, Фридрих стоял во дворе с переселенцами и что-то оживленно с ними обсуждал.

Возвращающихся из колонии Ной-Берлин Сендера Клафтера и Илюсика первым заметил Шлема Попелюха.

— Швежую воду нешем! Швежую воду! — радуясь как ребенок, еще издалека закричал Сендер.

— Воду! Воду принесли! — передавали друг другу переселенцы.

Все прибежали со своими стаканами и кружками и, обступив со всех сторон ведра, по очереди черпали воду.

— Какая вкусная водица! Холодная! — почти после каждого глотка приговаривал Попелюха.

Когда все вдоволь напились, Пиня Егес вылил остаток воды в котел, поставил его на треножник и принялся варить кулеш. Попелюха принес большую охапку курая и со словами: «На тебе, жги и ужин скорее вари» — бросил его в костер. Курай пылал, и ветер подхватывал и гнал по степи клубы дыма. Попелюха и Егес, приплясывая, кружились вокруг костра и пели песенку, которую сложили совсем недавно:

К костру подошли Авраам и Иона, отставшие от Илюсика и Сендера Клафтера.

— Стоило нам принести немного свежей воды, как вы все уже развеселились, — улыбнувшись, заметил Авраам.

— Когда цыган поет? Когда он голоден, — отозвался Попелюха. — Проголодавшись, поют, чтобы скоротать время, пока готовится ужин.

Кулеш получился на славу. Все ели с большим аппетитом, черпая еду ложками прямо из котелка. Насытившись, переселенцы перебрались в палатку и, зарывшись в солому, засыпали один за другим.

Наутро к переселенцам подкатила двуколка. Председатель сельсовета, приветствуя всех, поднял кулак вверх, как это делали немецкие коммунисты:

— Рот фронт!

— Рот фронт! Рот фронт! — послышались голоса Илюсика и Сендера Клафтера, которые радостно встретили товарища Фридриха.

Авраам и Иона в это время в отдалении промеряли участки, планируя, где строить дома. Они были настолько увлечены работой, что не заметили приезда председателя. И, лишь вернувшись к палатке, увидели двуколку и Фридриха, который стоял с переселенцами и беседовал.

— Рот фронт, геноссен! — приветствовал он Авраама и Иону. — А я за вами. Ну как, поедем в районный центр?

— Конечно, — отозвался Авраам, — мы с товарищем Штепером как раз обдумываем, как нам строить поселок.

— Может быть, я смогу вам чем-то помочь, — предложил Фридрих. — Давайте посмотрим вместе.

Иона, Авраам и председатель пошли по степи, оживленно беседуя. Илюсик неотступно следовал за ними.

— Сначала надо выяснить, где ближе всего вода, и на этом месте вырыть колодец, — посоветовал Фридрих.

— А рядом с колодцем можно построить коровник, — вмешался в их разговор Илюсик.

Председатель с любопытством взглянул на него:

— Почему ты так думаешь?

— Я это видел у вас в колонии.

— Вы посмотрите-ка на него, за ним гналась собака, а он все успел углядеть, — сказал Фридрих, и все рассмеялись. Он потрепал Илюсика за вихор и добавил: — Я думаю, что со временем из него получится хороший хозяин.

Когда они вернулись к двуколке, все переселенцы были уже в сборе. Фридрих сел на двуколку и спросил:

— Ну, кто же из вас со мной поедет?

— Реб Авраам! Пусть едет реб Авраам! — послышались со всех сторон голоса.

— Ну что ж, если так, то поедем, — сказал Авраам и прыгнул в двуколку.

Фридрих натянул вожжи, и они тронулись с места.

— Не забудьте о кредитах. Не забудьте о стройматериалах! Привозите хорошие вести! — кричали им вдогонку.

Когда двуколка скрылась из виду, Сендер Клафтер задумчиво произнес:

— Какой хороший целовек этот предшедатель. Мы ему цузие, а он так бешпокоитшя о нас.

— Мировой парень! Недаром он — буденновец, — согласился с ним Иона Штепер.

— А что значит «Рот фронт, геноссен!»? — поинтересовался Попелюха.

— «Рот фронт» — это их приветствие, что-то вроде нашего «шолом алейхем»[5], — пояснил Иона, — а «геноссен» — это товарищи. В колонии я слышал, как председателя сельсовета все называют «геноссе Фридрих».

— Наверное, слово «геноссе» употребляют, когда говорят о почтенном человеке. Что, наверное, то же самое, что наше «реб», — сказал Пиня Егес.

— Замечательно! — заявил Попелюха. — Пускай они у себя в колонии называют его «геноссе Фридрих», а для нас он будет — «реб Фридрих».

Понемногу переселенцы разбрелись кто куда, а Илюсик вернулся на место, где предполагалось строить поселок. Подражая Ионе, он измерял шагами участки земли.

«Вот на этом месте, — думал он, — может, будет стоять наш дом. Но не такая хибарка, как раньше, а красивый большой дом. А кругом, там, где сейчас голая степь, будут поля, через которые протянутся дороги. По дорогам будут ходить и ездить много-много людей. И куда бы они ни уезжали отсюда, их будет тянуть домой, так же как птиц, которые всегда возвращаются в свое гнездо. А вот здесь, на этом месте, может быть, выроют колодец, без которого, как говорил председатель сельсовета Фридрих, невозможна жизнь в степи. Без воды не могут существовать ни человек, ни животные, ни растения. Сюда, к колодцу, придут люди после тяжелого трудового дня, чтобы утолить жажду. А неподалеку от него будут стоять длинные корыта с водой». Такую картинку Илюсик видел в школьном учебнике. Из одного корыта будут пить тучные коровы и маленькие телки. А возле другого, вытянув длинные шеи, будут толпиться стаи белоснежных гусей и уток. А потом, утолив жажду, они, переваливаясь с ноги на ногу, цепочкой потянутся домой.

Замечтавшись, Илюсик на мгновение забыл, что он стоит в голой степи, где, кроме неба и земли, ничего нет. Ветерок задорно посвистывал, и Илюсику казалось, что степь — это колдун, который покажет еще много чудес, а сейчас напевает ему знакомую песенку и зовет к себе:

За время пребывания в степи Илюсик заметно окреп, подрос, стал серьезнее. Повседневные заботы, как лучше устроить жизнь на новом месте, заставили его вникать во все дела переселенческого коллектива и взвалить на себя непосильную по его молодым годам ношу. Быстрая хватка, меткие замечания, рассудительные высказывания по самым насущным интересам коллектива, будь это вопрос о севе, уборке, закупке стройматериалов и скота или планировании будущего поселка, создали ему доброе имя трудолюбивого, смекалистого парня, которому можно все доверить. И переселенцы все чаще и чаще стали его называть вместо привычного Илюсик — Илья.

Когда в коллективе возникла необходимость закупки нескольких лошадей и быков, решили посоветоваться об этом с председателем сельсовета Фридрихом Зигфридом. Переговорить с ним поручили Аврааму. Илья напросился пойти туда вместе с отцом.

На следующий день они отправились в сельсовет Ной-Берлин, но председателя на месте не застали. Авраам и Илюсик вышли из сельсовета на улицу и увидели, что у соседних ворот стоит, опираясь на палку, высокий сутулый старик с густой окладистой бородой, широким лицом и большой шишкой на лбу.

— Гутен таг, — поздоровался с ним Авраам. — Может быть, вы знаете, где геноссе Фридрих Зигфрид?

— Он недавно уехал на своей двуколке, должно быть в райцентр. А зачем он вам нужен?

— Надо поговорить с ним об одном деле… А вы случайно не знаете, не продает ли кто-нибудь здесь лошадей?

— Лошадей? Нет. Нам самим не хватает. Когда здесь были белые, они забрали у нас лучших коней, остались одни клячи. А когда пришли красные, они отдали нам своих раненых и измученных лошадей, которые были им больше непригодны. Вот все, что у нас осталось.

— Да мы особенно хороших коней не ищем, — заметил Илья. — Нам нужны лошади или быки для работы в хозяйстве.

— Так, так, — кивнул головой немец. — Сходите вон в тот двор, третий отсюда, справа, его хозяин, кажется, хотел продать кобылу, она тощая, но резвая. Такую лошадь можно купить за небольшую плату. Наших таврических коней тут осталось мало, а лошади из других краев тяжело переносят наш климат, и бывают случаи, что даже гибнут…

— Выходит, что из других краев нельзя приводить сюда лошадей? — спросил Авраам. — Вот мы привезли издалека своих, и слава богу…

— Трудно сказать, как когда… Иногда они хорошо приживаются, а то и тяжело болеют, — ответил немец. — Когда на Перекоп наступали красные, они оставили тут много раненых и ослабших коней из Сибири, Киргизии, Украины. Они переболели и теперь стали такими же выносливыми, как и наши, местные.

— Я вижу, что вы большой знаток лошадей, — сказал Авраам.

— У вас столько волос не будет на голове вместе с бородой, сколько лошадей мне на своем веку пришлось видеть и лечить. Мой отец был здесь ветеринаром, и я с ним разъезжал по деревням и хуторам Таврии, а когда он умер, я заменил его и сам начал выхаживать лошадей…

— Ну, так где же нам купить лошадей или быков? Может быть, стоит сходить в ближайшие селения и попробовать прицениться?

— Я думаю, тут не стоит покупать. Тут могут вам всучить таких лошадей, от которых хозяева хотят избавиться… Больших деревень у нас нет, кругом одни хутора, где живет беднота — переселенцы из разных областей, батрачившие у помещика Люстиха… Много лет они вообще были безлошадными… А вы-то сами откуда будете?

— Мы переселенцы. Поселились в степи неподалеку от вас.

— Ах, зо[6], я так и думал… Один подлый человек тут недавно натравил собаку на вашего парня… Собака чуть не разорвала его… Это не ваш ли сын пострадал?

— Да, он.

— Ум готтес виллен![7] — воскликнул немец. — Я слышал, что будет суд и этого подлеца как следует накажут.

— Куда же нам податься? — недоумевал Авраам. — Что вы посоветуете?

— Сходите на ярмарку. Туда приводят лошадей со всего нашего Тавричанского края. Но будьте осторожны, там бывает всякий люд… Глядите, чтобы вас не обманули.

— Спасибо за добрые советы, — поблагодарил Авраам.

Тепло попрощавшись, Авраам с Ильей пошли своей дорогой.

Авраам убеждал сына, что нет смысла идти дальше, надо вернуться домой.

— Все равно ничего тут не найдем, лучше, следуя совету, пойдем на ярмарку, — может быть, там будет что-нибудь подходящее…

— Нет, нет, папа, давай пойдем в ближайшие хутора, посмотрим, как люди живут, может, узнаем у них что-то новое, — упорствовал Илья.

— Еще успеем побывать у них. Без особой надобности некогда расхаживать. Ты ведь и сам знаешь, сколько у нас дел: колодец надо выкопать, с минуты на минуту могут привезти стройматериалы.

— Тогда я пойду один!

— Что значит один? Я тебя не отпущу! Ты забыл, как тебя травили собакой?

Сколько Авраам ни уговаривал сына вернуться домой, Илья твердо стоял на своем, и отец уступил. Они расстались на развилке дорог. Вскоре, однако, Авраама охватила тревога.

«Что я наделал, где была моя голова? — корил он себя. — Зачем отпустил его одного… Раз он так заупрямился, надо было пойти вместе с ним… Ведь кругом степь, глушь…»

Он готов был побежать вслед, догнать сына, но в какую сторону податься? Разве можно найти песчинку в необъятных просторах степи?

Не чувствуя ног, Авраам с трудом добрался до палатки и упал на свою постель.

— Что случилось, реб Авраам? — с тревогой спросил Попелюха.

— Ничего, — слабым голосом ответил Авраам. — Я просто устал.

Узнав о его возвращении, в палатку стали заходить переселенцы.

— Ну что хорошего вы узнали? — поинтересовался Иона Штепер.

— В немецкой колонии лошадей никто не продает. Нужно ехать на ярмарку.

— А где Илья?

— Пошел дальше. Мне не удалось уговорить его вернуться домой. Я так беспокоюсь о нем… Кто знает, что может случиться с ним в пути.

— Не беспокойтесь, реб Авраам, — такой парень, как ваш Илюша, нигде не пропадет. Это даже хорошо, что он пошел посмотреть на окрестные села. Вот увидите, он принесет нам интересные новости.

— Здесь так разбросаны хутора… Как бы не заблудился…

— Кто-кто, а Илья не заблудится, — вмешался в разговор Попелюха. — Вы плохо знаете своего сына… Он скорее нас всех найдет дорогу…

У Авраама стало легче на душе, и, когда все вышли из палатки, он крепко заснул. Сумерки уже сгустились над степью, когда он проснулся, а Ильи все еще не было. Надвигалась ночь, все кругом затихло. Лишь Авраам не находил себе места, сидел у входа в палатку, вслушиваясь в каждый шорох, доносившийся из степи. Ему представлялось, что Илья сбился с дороги и бродит по ночной степи или ходит по незнакомому хутору от дома к дому и не может найти себе ночлег. Чудилось, что на него напала свора свирепых собак. Наутро, вконец измученный, Авраам решил пойти искать сына. Он приготовил небольшой узелок и собирался уже отправиться в путь, как увидел, что к палатке подкатила двуколка. Сидевший в ней человек остановил лошадь, спросил:

— Здесь живут переселенцы?

— Да. А кто вам нужен?

— Я хочу видеть главного…

— А что?.. Если у вас какое-то дело, говорите…

Человек спрыгнул с двуколки, хотел что-то сказать, но словно ком застрял в горле, он не смог вымолвить ни слова.

— Откуда вы? — заинтересовался Авраам.

— Из колонии Ной-Берлин.

— Кто вас послал сюда?

— Председатель сельсовета Фридрих Зигфрид. Я должен вырыть вам колодец.

— Ах, это вы?! Дорого мы заплатили за полведра воды! — вырвалось у Авраама.

— Покажите, где мне работать?

— Подождите, я посоветуюсь.

Авраам хотел найти Иону, но вспомнил, что тот недавно уехал в райцентр.

Вдруг послышался чей-то голос:

— Илья! Где ты пропадал? Отец уже собрался идти тебя искать.

Авраам бросился навстречу сыну, обхватил его, прижал к груди и взволнованным голосом спросил:

— Ну, где ты был? Я уже не знал, что подумать… Но слава богу, что благополучно вернулся… Ты, наверное, голоден? Сейчас я тебя накормлю.

Авраам взял в палатке миску, наполнил ее кулешом из котла на треножнике.

— Иди, сынок, поешь, — ласково позвал он Илью.

Закончив разговор с Попелюхой и Егесом, Илья повернул в палатку. Проходя мимо немца — Ганса Бютнера, остановился в изумлении. Бютнер резко отвернул голову, избегая встретиться с ним взглядом.

Пока Илья ел, Авраам вышел к немцу.

— Вы мне покажете наконец, где копать? — с затаенной злобой спросил Бютнер.

— Человек, с которым я должен посоветоваться, уехал.

Раздраженный, Бютнер прыгнул в двуколку и взялся за вожжи.

— Вы даже не взглянули на парня, которого чуть не растерзала ваша собака! — упрекнул его Авраам.

Избегая неприятного для него разговора, Бютнер натянул вожжи, и двуколка тронулась с места. На ходу он бросил:

— Когда мне приехать?

— Приезжайте завтра утром!

Илья подробно рассказывал о том, что видел и слышал в окрестных селах, хуторах и поселках, где он побывал. Глаза его загорались, когда он говорил о коммуне в Кара-Чокраке, о ее людях, полях, садах, о лошадях и коровах, о несметных богатствах, нажитых коммунарами.

— Научиться бы нам так работать! — с воодушевлением восклицал он. — На полях, где растут пшеница и рожь, ни травинки не найдете, а лошади и коровы упитанные, красивые, как на картинках, а сколько кур, гусей, уток и другой живности — просто не счесть. Новенькие, выкрашенные в красный, зеленый и другие цвета плуги, сеялки, веялки, жатки, все названия машин даже не упомнишь.

Когда переселенцы собирались у костра за обедом или ужином, они засыпали Илью вопросами:

— Когда организовалась коммуна? Какие там снимают урожаи? Как живут коммунары?..

На все вопросы Илья отвечал четко и ясно:

— Как только прогнали белогвардейцев с крымской земли, сразу и организовали коммуну, а организатор — красный командир-буденновец.

Услыхав это, Иона Штепер вскочил с места:

— Буденновец? А как его фамилия?

— Кузич.

— Кузич?.. Подожди… Я слышал о таком командире. Он, кажется, командовал эскадроном… Как же он додумался организовать коммуну?

— А что тут удивительного? — отозвался Попелюха. — Шутка ли, человек командовал эскадроном, так разве он не сумеет собрать людей, чтобы обрабатывать землю, да еще когда государство помогает ему и во всем идет навстречу…

— Э-э, не говори, — возразил ему Иона Штепер, — можно быть геройским командиром, командовать эскадроном, саблей крошить врагов, но землю обрабатывать, братцы, это дело тоже не шутейное… Тут надо знать, как пахать, как держать в руках косу, тяпку, когда и что сеять, да еще руководить людьми, обучать их, показывать, как надо работать, а это совсем не легкое дело… К тому же надо знать толк в земледелии…

— Наверно, этому он научился, — сказал Илья. — Мудрость, как вести хозяйство, он перенял у одного бывалого старожила степей — деда Никитича. Нашел его не Кузич, а командарм Фрунзе перед самым штурмом Перекопа. Тогда нужно было найти такое место в Сивашском заливе, где можно было бы провести вброд войска и вооружение. Начали искать человека, который хорошо знает эту местность. Таким оказался дед Никитич. Он знал, где какая возвышенность, где какая лощинка, в которой можно укрыться от противника и где враг мог закрепиться. Дед исходил Сиваш вдоль и поперек и без особого труда указал подходящее место, через которое красные войска, искусно маскируясь, незаметно перебрались на другой берег и нанесли смертельный, удар белогвардейской армии Врангеля. Фрунзе вызвал Никитича к себе, выразил ему благодарность за помощь, оказанную красным полкам, штурмовавшим Перекоп, и приказал выдать ему шинель, буденновку и зачислить почетным буденновцем. Когда отгремели бои в Крыму, Кузич отыскал деда Никитича и попросил найти подходящий участок земли, чтоб создать коммуну. Никитич подобрал хорошее поле для зерновых культур, низину для овощей, склон для сада и виноградника. Кузичу понравилось это место, которое находилось вблизи поселка Кара-Чокрак. Тут поселились бывшие буденновцы. Государство отпустило кредиты для устройства хозяйства, и коммунары приступили к работе. Первый урожай сразу же дал им возможность стать на ноги. Но больших успехов коммуна добилась после того, как Кузич с дедом Никитичем побывали в Москве у Ленина и с его помощью получили первый трактор «фордзон».

— Трактор получили? — переспросил ошарашенный Попелюха. — Как, ты сказал, его называют? «Фердзон»? Это, наверно, на чужом языке. «Ферд» — по-нашему «лошадь», а «зон» что значит? Это на чужом языке…

— Не «фердзон», а «фордзон», — поправил его Илья. — Это американское название.

— Все равно лучше его называть «фердзон», — отозвался Попелюха, — ведь он тащит, как лошадь… — Обращаясь к Илье, он спросил: — Ты сам видел этот трактор?

— Конечно, я видел его, — ответил Илья. — Его и называют «стальной конь».

— Его надо назвать не стальной, а золотой конь, — начал острить Попелюха, — кормить его не надо, подгонять кнутом тоже не нужно, а тащит он, говорят, за тридцать, а то за все пятьдесят лошадей… Был бы у нас хоть один такой трактор, мы бы горы перевернули…

— Увидите, будет у нас не один, а много тракторов, — сказал Илья, — надо только научиться работать, как в коммуне. Дед Никитич мне кое-что пояснил… Я уже знаю, как надо пахать, когда и как надо сеять, какие семена нужны и сколько. Еще о многом-многом он мне рассказал и обещал нам помочь…

— Надо будет подойти туда, — отозвался Иона. — Если там действительно так, то я, можно сказать, там свояк… Почему председатель сельсовета ничего не говорил о коммунарах-буденновцах?.. Мы же, можно сказать, соседи… Я хочу поговорить с бывшим командиром; может быть, он меня даже знает и мы с ним друзья-приятели… и он нам чем-нибудь поможет… Если в коммуне свой трактор, то что им стоит вспахать нам пару десятинок…

— Дед Никитич обещал приехать к нам, — продолжал Илья. — Как только я объяснил, где мы поселились, он сразу сказал, что это бывшая земля помещика Люстиха. Он даже знает, что в домике, в котором мы живем, останавливались на отдых пастухи помещичьих отар. Когда он услышал, что я расспрашиваю людей, как обрабатывать эту землю, что лучше всего сеять на ней, он мне сказал: «Приходи ко мне домой, я помогу тебе разобраться». Хозяйка его меня очень хорошо приняла, накормила, приготовила ночлег. Дед всю ночь со мной беседовал, отвечал на все мои вопросы, рассказал о разных происшествиях, совершившихся тут, в крымских степях. Рассказывал он со всеми подробностями, как в свое время поведал ему его отец, который слышал об этом из уст своего деда.

Одно из таких сказаний особенно запомнилось Илье.

С незапамятных времен в таврических степях жили люди. В поте лица обрабатывали землю и кормились тем, что дарила им матушка-земля. Летом тут нещадно палило солнце и, когда не было дождей, сжигало все дотла, и часто людям угрожала голодная смерть. Они молились всевышнему, чтобы сжалился над ними, напоил их поля, чтобы хлеб уродил и был корм для скота. Но бог был неумолим, не внимал их мольбам, и посевы часто выгорали. Однажды летом, когда хлеба начали наливаться, пошел дождь, он очень обрадовал людей. Дождь не переставая лил день и ночь, затопил поля, и люди начали просить бога сжалиться над ними и остановить дождь. Но ливень лил и лил, пока не погибли хлеба и скот, и люди в отчаянии начали разбегаться кто куда. Степь превратилась в пустыню. Ветры оплакивали матушку-землю, оставшуюся на вечные времена безлюдной и одичалой. Только один мудрый человек, понимавший тайны земли, не ушел отсюда. Пока лили дожди, он собирал воду, сберег ее, и, когда снова наступила засуха, эта вода спасла ему жизнь, и он, как и раньше, самозабвенно и преданно трудился на земле, которая его кормила.

Закончив этот сказ, дед Никитич просил передать людям, которые поселяются на древних землях крымских степей, чтобы они берегли и ценили каждую каплю воды, ибо вода здесь основа основ и без нее нет жизни.

Строительство поселка для коллектива «Красный извозчик» не прекращалось до поздней осени. Наступившие раньше обычного холода застали переселенцев врасплох. Не закончены были постройки домов, амбара и хлева, да и колодец пока не был вырыт. Жить в неотапливаемой времянке стало невыносимо трудно, поэтому Иона Штепер предложил вернуться домой, к семьям, с тем, чтобы ранней весной приехать сюда опять и продолжить начатое.

— Разве можно бросить все на произвол судьбы? — возразил Авраам. — К весне тут всё растащат, и нам заново придется строить. Я думаю, что нужно поднатужиться и закончить несколько домов и хлев. Авось и погода скоро изменится, и мы сможем продолжить работу.

Однако извозчиков тянуло домой, к семьям. После долгих споров решили все же закончить один дом и хлев, оставить здесь на зиму Шлему Попелюху и Сендера Клафтера, которые нанялись на зиму батраками в близлежащую немецкую колонию к гроссбауэру[8] с тем, чтобы они присматривали за добром коллектива.

…Чем ближе подходил поезд к родным местам, тем больше ощущалась зима. В окне вагона теперь уже чередовались окутанные глубокими сугробами леса и поля, сливаясь в ослепительно белые дали. Тут и там виднелись крестьяне на санях, которые прокладывали колею между двумя затерявшимися в снегах деревушками. В родные края поезд прибыл на третий день пути, когда уже стемнело. Весть о возвращении извозчиков быстро облетела город. Всем хотелось знать новости от переселенцев, и люди отовсюду стекались в их дома. Особенно многолюдно было у Мегудиных. Сюда пришли извозчики, которые еще не решились записаться в переселенческий коллектив, назвавший себя «Красный извозчик», кустари-одиночки — сапожники и портные, мелкие торговцы и деклассированные элементы, стремившиеся приобщиться к продуктивному труду. Хоть и трудно было им тронуться с насиженных мест, но далекая степь, «земелька» манила их, манила надежда на лучшую жизнь, но и пугала. И как только Авраам Мегудин появился, его обступили, засыпали вопросами:

— Расскажите, реб Авраам, чем пахнет эта земелька? Стоящее ли это дело? Может ли нас кормить?

— Кто будет работать — будет сыт… — ответил Авраам. — Земля любит трудовые руки… Манна небесная нигде не сыплется на голову. Пока что там голая степь. Небо и земля — больше ничего там нет.

— Кто ищет легкую жизнь, — вмешался Илья, — там он ее не найдет…

— Зачем пугаешь людей? — упрекнул отец Илью. — Кто желает переселиться на землю, понимает, что едет туда не в бирюльки играть…

— Верно, верно, реб Авраам, — угодливым тоном отозвался Арон Каминер — бывший зажиточный торговец, который стал прикидываться бедняком и изо всех сил старался пролезть в коллектив и поселиться на земле. — Волков в степи нет, а с людьми всегда можно поладить.

Арон Каминер из кожи лез вон, старался задобрить Авраама, чтобы тот простил ему попытку за бесценок купить у Зельды вещи, которые она хотела продать. Готов был объясниться, попросить прощения, но передумал: может, это забылось, зачем напоминать…

«Лучше внести деньги в коллектив для приобретения хозяйства», — решил Арон Каминер и даже закинул пару словечек об этом, как ввалились две женщины — одна высокая, худая, с турецкой шалью на голове, а другая низенькая, черноглазая, с огрубевшим смуглым лицом.

Едва переступив порог, высокая пискливым голосом воскликнула:

— Где мой?! Почему не приехал? Не случилось ли с ним что-нибудь, а вы от меня скрываете?

Низенькая женщина вторила ей:

— Почему мой не приехал? Что случилось?

— Успокойтесь, ничего не случилось, оба живы и здоровы, — ответил Авраам.

Но высокая не переставала кричать:

— Почему же он не приехал со всеми, если ничего не случилось? Или он забыл, что оставил здесь жену и детишек?

— Они остались работать в соседнем селе у хозяина, — объяснил Авраам.

— Убейте меня, но я не поверю, чтобы мой Сендер не захотел со всеми приехать домой! — кричала низенькая женщина.

— Не заговаривайте нам зубы, — не унималась жена Попелюхи. — Может быть, вы их уговорили, чтобы они остались в степи?

— А они, дураки, послушались, — добавила жена Сендера.

Женщины кричали, шумели. Авраам еле успокоил их, и, как только они ушли, разговор о степи возобновился.

Усталый с дороги, Авраам лег спать поздно, но, едва начало светать, был уже на ногах. Поспешил в конюшню, а там уже возился Мишка.

— Слава богу, уже есть помощь от детей, — сказала Зельда вчера, сообщая домашние новости. — Мишка ни дать ни взять — настоящий извозчик. Он, не сглазить бы, ловко научился подхватывать пассажиров, находить клиентов, которым нужно перевезти груз. Если бы ты видел, с какой гордостью он передает мне заработанные деньги…

Пока Мишка собирался выехать за пассажирами, Авраам осмотрел лошадь, заглянул в корыто.

«Слава богу, лошадка в теле», — подумал он.

Выйдя из конюшни, увидел Мишку со сбруей в руках, собиравшегося запрячь лошадь в дрожки.

— Куда поедешь?

— Сейчас поезд должен прибыть, а если пассажиров не будет, надо успеть на рынок, на склад.

— Хорошо, что справляешься без меня. Мне нужно будет заняться нашим переездом. Возможно, и теперь не все поедут… В степи еще жить негде. Пока снимем первый урожай, вам придется тут задержаться.

Мише было приятно, что отец считает его взрослым и разговаривает как с равным.

— Занимайся своими делами, а я останусь и сделаю все, что нужно будет… Извозчиков стало меньше, так что пока можно тут подработать.

Встала Зельда, затопила печь, замесила поставленное на ночь тесто, чтобы оно взошло. Ей хотелось к завтраку испечь Аврааму и Илюсику пару коржей. Она была рада, что сберегла немного муки, которую Миша принес с рынка, когда случился хороший заработок. Сегодня в доме будет праздник — вся семья поест пшеничного хлеба.

Зельда отгребла в сторону жар, очистив под, посадила хлеб и закрыла печь.

Проснулся Илья и остальные дети. Они быстро умылись и сели завтракать. На столе исходил паром только что сваренный картофель в мундирах и стояло кислое молоко в крынке. Свежеиспеченные коржи были так вкусны, что Авраам и Илья, давно не евшие домашней снеди, никак не могли насытиться. Зельда радовалась, глядя, с каким аппетитом все едят приготовленный ею завтрак. Несколько раз она подходила то к одному, то к другому, добавляла в тарелки картошку, подливала из крынки кислого молока, подавала коржи:

— Ешьте, ешьте! На здоровье!..

Когда все позавтракали и стали подниматься из-за стола, пришел Иона Штепер.

— Ну как? Отдохнули немного? — спросил он Авраама. — Может, пройдемся с вами на рынок, посмотрим, что можно купить для хозяйства нашего коллектива…

— А что за спешка? Вы же только вчера приехали, — вмешалась Зельда.

— Нам каждый день дорог, — пояснил Авраам. — Если даже ничего не купим, то хоть приценимся и подсчитаем наши возможности. В хозяйстве все важно и нужно, даже мелочи. Лавок там пока нет, и за всякой всячиной придется ехать к черту на кулички. Поэтому надо постараться все, что возможно, закупить здесь. Надо нам привезти с собой упряжь, подковы, гвозди, войлок, чтобы подложить под холки лошадям, разные винты, болты, замки…

— Вы правы, реб Авраам, надо действительно не терять времени, сразу же приступить к закупке необходимого и начать с мелочей, ибо без них нельзя обойтись, — сказал Иона, присев к столу.

— Может, перекусите немного? — пригласила Зельда Иону.

— Спасибо, я уже завтракал.

Зельда убрала со стола, дети разошлись кто куда. Только Илья остался сидеть на месте, слушая разговор отца с Ионой.

— Возьмите кусок бумаги или записную книжечку и запишите все, что надо купить, — предложил Иона.

— Мне кажется, — сказал Илья, — что надо захватить с собой сколько-нибудь бревен и досок для постройки землянки или домика. Там, в степи, ведь леса нет.

— Вот-вот! Молодец! Нам это не пришло в голову, — подхватил Иона. — Это очень важно. Запишите, реб Авраам.

— Нужно захватить еще лопаты, грабли, мотыги, — продолжал Илья. — Запиши это, папа.

— Лопаты? Зачем лопаты? — удивился Иона. — Каждый человек, который поедет, сам захватит с собой лопату.

— Весною, говорит дед Никитич, как можно скорее надо вспахать землю… Плугов у нас мало, так мы лопатами будем копать… — пояснил Илья.

— Резонно, — согласился Иона, — надо закупить побольше лопат, и, как только прибудем в степь, сразу же начнем копать.

— А посевной материал где мы возьмем? — спросил Авраам.

— Я думаю, что зерно мы на месте достанем, а семена овощей надо тут заготовить, особенно картофель.

Илья подбежал к сундуку, вытащил оттуда коробочки и мешочки, положил на стол.

— Я давно собираю семена тыквы, арбузов, дынь, гороха.

— Вот какой хозяин, — похвалил Иона. — Реб Авраам, у вашего сына жилка настоящего земледельца.

Была глубокая зима, стояли большие морозы, но во всех переселенческих семьях усиленно готовились к переезду на новое местожительство, распродавали годами валявшиеся ненужные вещи. День за днем носили и возили на тачках на толкучку разный домашний скарб: старую мебель, побитую шашелем, которая по наследству переходила из поколения в поколение, изношенную одежду, обувь.

Хоть Авраам знал, что весной семья полностью не сумеет выехать в степь, все же он велел упаковать и отправить все, что можно, чтобы легче было потом тем, кто останется здесь, двинуться в путь. Даже дырявое сито и треснутую макитру, которые Зельда хотела выбросить на свалку, он требовал захватить с собой, ибо в хозяйстве все может пригодиться.

— Да, да, папа, — поддержал Авраама Илья, — когда играл с Андрейкой, я видел, что его мать сажала наседку в такое сито, а в такой же макитре пищали цыпляточки и утята.

— Вот видишь, Зельда, все надо знать…

Когда женщины, готовившиеся в дорогу, пришли к Зельде советоваться, что взять с собой в степь, она рассказала им о дырявом сите и треснутой макитре:

— Иди знай, что даже такие вещи, которые наверняка надо выбросить, могут там пригодиться. Выходит, что все надо брать с собой…

В напряженные дни перед выездом Авраам и Иона были так заняты покупками для нового хозяйства, что о своих домашних делах им некогда было подумать, и поэтому их женам пришлось самим готовиться в дорогу.

Наконец все было готово к переезду, начали перевозить домашний скарб в специальные вагоны.

Одна за другой подъезжали нагруженные подводы, дрожки, тачки. Несколько человек, которые стояли около вагонов, не успевали укладывать привезенное, как подъезжали новые и новые подводы с ящиками, бочками, столами, кроватями, корзинами, ведрами…

Разгоряченный, вспотевший Илья помогал нагружать вагоны. Издали он увидел, что Пиня Егес с женой из сил выбиваются, помогая изнуренной лошади дотащить до места подводу с барахлом. Илья быстро перекинул в вагон наваленные узлы и освободил дорогу, чтобы можно было подъехать ближе. Вдруг с подводы с грохотом посыпались заржавевшие ведра, котелки, сковородки, горшки, самовар, медная кружка, бочки и перина, в которой была упакована посуда. Из рваной перины полетели пух и перья.

— Собирайте перья, а то Пиня с женой в степи будут спать на голой земле, — пошутил кто-то.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь, хватит перьев в перине, — отозвалась Хана, жена Пини, — лишь бы крынки и посуда уцелели.

— Вот это хозяйка, — похвалил ее Илья, — молока еще нет, а крынки уже подготовила.

— Я даже маслобойку везу, — похвалилась Хана. — Мы ведь, можно сказать, крестьяне, так неужели у нас не будет коров, а раз будут, то и молоко и сметана будет…

— Если будем хорошими хозяевами, то все будет, — отозвался Илья.

Илья сунул в вагон несколько узлов, освободил дорогу новой подводе, но вагон уже был переполнен. Он собрался залезть в вагон, навести там порядок и вдруг увидел нагруженную тачку, которая медленно приближалась сюда.

«Может быть, это Минна Хасина», — подумал он.

С самого утра он выглядывал, не везет ли она вещи. Вчера ее мать была у них дома и сказала, что Минна с двоюродным братом подвезут часть вещей, а остальные они заберут с собой.

«Нет, это, кажется, не она, — решил он, всматриваясь в приближающуюся тележку. — Может быть, они решили вовсе не ехать? — подумал он. — Тогда мы с Минной расстанемся навсегда. Хотя бы попрощаться с ней…»

В школе он часто заглядывался на синеглазую, стройную, шуструю девчушку, она и теперь ему покоя не дает. Вчера ее мать сказала, что они твердо решили ехать, а их почему-то нет и нет.

Пиня Егес с женой перепаковали вещи и начали подавать их в вагон. Из какого-то ящика вдруг выскочила курица.

— Вы и кур везете? — спросил Илья. — Значит, мы будем иметь в дороге свежие яйца. А сковородка для яичницы у вас тоже есть?

— И петуха тоже везете? — отозвался какой-то шутник. — Очень хорошо, он нас завтра разбудит, а то мы можем проспать, ведь мы едем без проводника.

Илья засмеялся. Он помог уложить в вагон только что привезенные вещи и тут увидел Минну, катившую переполненную узлами тележку, девушке помогал двоюродный брат.

— Дайте-ка я вам помогу, — подбежал к ним Илья и схватился за тележку. — Как ты дотащила такой груз? Наверно, тебе трудно было?

По покрасневшему, мокрому от пота лицу видно было, что она очень устала, но не хотела в этом признаться.

— Ничего, ничего, кое-как дотащили, — ответила Минна улыбаясь.

Илья подвез тележку к вагону. Минна взялась за узел, но Илья остановил ее:

— Отдохни, я сам справлюсь.

Когда все вещи были уже в вагоне, Илья аккуратно сложил их и велел Минне проследить, чтобы остальное, что подвезет на подводе мать, положили туда же. Выскочил из вагона и, увидев издали подводу, пошел навстречу. Там были тюки сена, несколько мешков половы, овса и картошка.

— Зачем везете в степь корм для лошадей? — удивленно спросил Илья.

— Это остатки, там пригодятся, — пояснил Иона. — На первых порах, пока что-то вырастет, будет трудно. Трава там выгорает рано… А картошка будет для еды и на семена.

Иона Штепер озабоченно носился с одного места на другое, указывал, где и что надо сделать, к какому вагону проложить настил, чтобы завести туда лошадей, затем влез в вагон и по-хозяйски огляделся, определяя, как оборудовать стойла, где поставить корыта и построить нары для сопровождающих. Вернувшись на платформу, он хотел что-то сказать Илье, но с другого конца эшелона, где переселенцы все еще грузились, прибежал Авраам и, схватив сына за руку, запыхавшись, сказал:

— Идем, надо помочь разгрузить подводы, которые сейчас прибудут.

Минут через пять подъехали подводы, нагруженные плугами, боронами и еще каким-то инвентарем, необходимым на первых порах для хозяйства коллектива.

Авраам, Илья, Иона и еще несколько человек погрузили инвентарь, распрягли лошадей, вкатили подводы в вагон, ввели лошадей в теплушку, и, когда все было налажено, люди разошлись по своим местам. Паровоз звонко и протяжно загудел и потянул состав.

Илья крикнул:

— До свиданья, родной город! До свиданья, старый дом!

Ему казалось, что вокзал, с которого переселенцы уезжают, площадь, где он с отцом, как и другие извозчики, зимой и летом, в дожди, снегопады и метели стояли в ожидании пассажиров, все дороги кругом, все улицы и рынки, которые они исколесили на своих дрожках и фаэтонах, все друзья и товарищи — все провожают их и желают им счастливого пути.

И в самом деле, он услышал многоголосые возгласы провожающих:

— Счастливого вам пути! Счастливого пути…

По дороге они видели, что из-под снежного покрова тут и там проглядывают черные лоскуты земли. Напоенные ароматом пробужденной земли, теплые ветры оповещали, что идет весна, что она уже близка. И чем ближе подъезжали к новому месту, тем сильнее чувствовалось ее дыхание. Лучи весеннего солнца, проникавшие сквозь щели теплушек, согревали продрогших от ночного холода переселенцев, наполняли их сердца живительной силой.

— Ой, как хорошо, как приятно! Наконец-то свои косточки согреем! — слышались голоса.

По названиям станций, которые Илья запомнил в предыдущей поездке, он знал, что эшелон скоро проедет мимо озера Сиваш. Иона тоже напомнил об этом:

— Ночью, сынок, мы проедем Сиваш; если не проспишь, я тебе покажу место, где мы разбили Врангеля.

Это предложение Илье было по душе. Они с Минной посмотрят Сивашский залив, о котором слышали много преданий и легенд, видели в школе на картинках.

— Хорошо, я обязательно приду, — согласился Илья.

— Сейчас будет большая станция, напои лошадей, задай им на ночь корм и приходи к нам, а кто-нибудь пусть вместо тебя побудет возле них, — посоветовал Иона.

— Хорошо, хорошо, — обрадовался Илья. — Так и сделаю.

На этой станции эшелон стоял меньше положенного времени. Илья едва успел напоить лошадей, как локомотив загудел и поезд тронулся. Ему не удалось перейти к Ионе в вагон, и, как назло, поезд до следующей станции шел медленно, часто останавливаясь. Когда эшелон прибыл на ближайший полустанок, вечерние сумерки так сгустились, что кругом ничего не было видно. Илья подбежал к вагону, в котором ехала Минна, вскочил на подножку и открыл дверь. При слабом лунном свете и единственном фонаре, мерцающем на полустанке, он ничего не мог разглядеть.

— Кто там? — услышал он голос Минны.

— Это я, — тихо ответил Илья, приближаясь к ней. — Ты не спишь?

— Нет. Жду тебя, — прошептала она.

— Как медленно идет поезд… У Сиваша будем только поздно ночью, Иона хочет нам показать место, где разгромили Врангеля.

— Я знаю. Он говорил…

В вагоне было тихо, все спали. Они разговаривали шепотом, чтобы никого не разбудить. Им было так хорошо друг с другом, что они совершенно забыли об окружающих. Илья накрыл ладонью руку Минны и осторожно погладил ее. Он почувствовал, как девушка встрепенулась. Илья придвинулся к ней, крепко обнял и поцеловал.

— Перестань… Не надо… перестань, — шепотом попросила Минна, слегка отстраняясь.

Вдруг они услышали шаги, кто-то приоткрыл дверь.

— Сиваш! Подъезжаем к Сивашу! — крикнул Иона.

Илья и Минна стояли у приоткрытой двери вагона и при свете луны вглядывались в зеркальную гладь Сивашского залива.

— Смотрите, вот там мы ударили по Врангелю, — громко рассказывал Иона, чтобы Илья и Минна слышали его при усилившемся стуке колес. — Ох и громили мы его!.. Вода красной стала от крови… Такие там были бои.

— Где, где это место? — полюбопытствовал Илья. — Ничего не видно.

— Вот там, смотри туда! — кричал Иона, указывая пальцем.

— Где, где? — вглядываясь в даль, спросила Минна.

Все кругом было окутано густым туманом. На темном синеватом небосводе еле пробивались сизые пятна рассвета. Где-то далеко-далеко зажглись утренние звезды и погасли в густом предрассветном тумане.

— Скоро прибудем в наш новый дом? — послышался голос.

— Да, уже скоро, — отозвался Иона.

Как нарочно, поезд задерживался на всех станциях и полустанках. Наконец он замедлил ход и остановился на станции Курман-Келемчи…

— Приехали… Стоп! Приехали… — из вагона в вагон передавалась радостная весть.

Из раскрытых дверей теплушек выскакивали люди на пустую, неуютную платформу заброшенного, захолустного полустанка. Единственный фонарь, висевший около большого медного колокола, потух, сквозь поредевший туман показалась степь. Она пролегала сразу за глухой станцией.

— Боже мой! Посмотрите только, в какую глушь мы заехали! — воскликнула Хана. — Кругом только земля и небо…

— Хоть бы какое-то деревцо росло… Чем тут топят и как люди живут?.. — удивлялась вторая женщина.

— Будут деревья, и будет чем топить, — успокаивал их Авраам. — Хватит болтать, лучше помогите разгружать вагоны.

Переселенцы побежали к своим вагонам. Навстречу им шли мужчины, женщины, дети с мешками и узлами в руках.

— Складывайте все по порядку в одном месте, — распорядился Авраам. — Постель, котелки, продукты, посуду и другие вещи первой необходимости кладите в сторону… Это надо будет переправить в первую очередь, чтобы люди, прибыв на место, могли поесть и отдохнуть.

Пока выносили вещи из вагонов, Авраам, Иона, Илья и еще несколько человек выкатили брички, телеги, вывели лошадей, накормили и напоили их.

Позавтракав, начали загружать подводы домашним скарбом.

— Сразу захватить всех не удастся, придется несколько раз ехать туда и обратно, — предупредил Иона. — От каждой семьи останется тут человек смотреть за своими вещами.

Авраам велел привести в порядок построенные дома и землянки и перенести туда вещи; попросил Егеса, Илью и Клафтера сразу же вернуться с подводами на полустанок за остальными людьми.

— Смотрите не перегружайте подводы, лошади и так ослабли, дорога плохая, — предупредил Авраам. — Лучше лишний раз съездить, чем застрять в пути.

Добравшись до места, Авраам разместил людей по домам и землянкам и после ужина, который успели приготовить на треножнике, прилег в уголке и задремал.

Проснулся поздно ночью и услышал, что рядом кто-то возится.

— Подводы уже вернулись? — спросил он сонно.

— Мы еле дотащились, — услыхал он голос Ильи. — Лошади пристали… Одна подвода застряла в пути.

— Послали людей на помощь?

— Иона Штепер верхом поехал туда.

— А ты ел?

— Еще не успел.

— Сам поешь и накорми приехавших с тобой. В котле оставлена для вас еда.

— Люди очень устали и заснули на своих узлах.

— Иди, иди поешь и ложись спать, — приказал отец. — Ты ведь намаялся за день… Иди, иди…

— Хорошо, папа, сейчас пойду…

Авраам снова задремал. Поднявшись через час, подошел к постели сына, но его там не оказалось, и Ионы с подводой тоже не было.

«Где же Илья? — подумал он. — То ли с людьми возится где-то, то ли гуляет. Вот что значит молодость — придет на рассвете, вздремнет часок и утром опять на ногах…»

С последней подводой Иона вернулся под утро и чуть свет прибежал к Аврааму. Посоветовавшись, они решили сегодня же поехать в район узнать, как обстоит дело с семенами и инвентарем, которые еще осенью обещали коллективу выдать в кредит.

Илье хотелось поехать с ними, своими глазами поглядеть на новенькие, только с завода, покрашенные в зеленый и красный цвет плуги, бороны, сеялки, веялки. Но отец не разрешил:

— Ехать с нами в район тебе незачем, сами справимся… Завтра или послезавтра надо будет еще раз туда поехать… Главное — выписать то, что нам обещали… Привезти как-нибудь сумеем… Работы здесь по горло. Проследи, чтобы Попелюха отправил пару подвод за оставшимся на станции инвентарем. Остальные лошади пусть до пахоты отдыхают. Если у тебя будет время, сходи в поле, посмотри, можно ли уже на холмистых местах пахать.

— Сделаю! — ответил Илья.

Когда отец и Иона уехали, он с лопатой в руках отправился в поле и на высоких местах копнул землю. Почва была влажной и липкой, но лопата легко врезалась в нее. Переворачивая лопату за лопатой черную землю, он убедился, что пора начинать пахоту, и решил, пока отец вернется, вскопать, сколько успеет, лопатой.

Увлеченный работой, Илья не заметил, как к нему подошел Пиня Егес.

— Что ты тут делаешь?

— Вы же видите… Пробую копать, копается легко… Надо всем приступать к работе.

— Лопатами хочешь землю обрабатывать? — удивился Пиня.

— Сегодня еще нельзя пахать плугом, а лопатами можно вскопать очень много… Нельзя терять ни минуты…

— Ты прав, — подумав, согласился Егес.

— Созывайте людей, пусть захватят лопаты и начинают работать, — предложил Илья.

Минут через пятнадцать Илья увидел Пиню, спешившего к нему. Размахивая лопатой, он кричал:

— Люди идут! Все откликнулись… Скоро будут здесь.

Щуря глаза от ослепительно яркого солнца, Илья посмотрел в сторону, где должны были появиться люди, сказал:

— Да, идут. Пока что давайте распределим, где кто будет работать, чтобы не мешать друг другу.

— Раз ты первый начал копать, будь за старшего и командуй, — предложил Егес.

Илья отмерил полоски земли и расставил подошедших людей по местам.

Взглянув на вскопанный Ильей кусок земли, Пиня, добродушно улыбаясь, похлопал его по плечу, сказал:

— Да, ты работяга что надо. Видно, что ты крепко тут потрудился… Если бы все копали, как ты, мы быстро управились бы с севом.

— А как же, если работать, так работать… Если дружно взяться, можно весь этот кусок земли лопатами перекопать, — заявил Илья.

— О, слишком замахнулся… Половину бы перекопать, и то будет хорошо, — отозвался Егес.

От непривычки люди быстро начали уставать. По их лицам градом катился пот, но никто не посмел заявить, что устал, пока Илья сам не предложил:

— Ну, теперь передохнем немного.

Когда опять приступили к работе, вдруг пришла Минна.

— Я совсем не знала, что здесь работают, — краснея, оправдывалась она. — А когда узнала…

— Кто хотел — узнал и пришел… — упрекнул Илья.

— Как только узнала, что все вышли в поле, я тут же собралась идти, но Иона Штепер меня задержал и велел чинить мешки для семян.

— Зачем же ты сюда пришла? Поставили тебя на другую работу — и работала бы себе, — раздался чей-то голос.

— Она там все сделала и пришла сюда помогать, — пояснила мать Минны.

— Ну ладно, пришла сюда — работай, — отозвался Илья.

— А где мне копать? — смущенно спросила Минна.

— Вот тут, — указал Илья на узенькую полоску земли рядом с собой.

Взяв лопату, Минна стала копать. Увлекшись работой, она быстро устала. Лицо ее пылало, со лба катился пот, но она ни за что не хотела отставать от Ильи.

— Не захватывай много земли, легче будет копать, — передохнув немного, сказал Илья. — И глыбы надо разбивать…

— Где ты научился так быстро и хорошо копать? — полюбопытствовала Минна.

— Особого ума для этого не требуется, надо только захотеть… — ответил Илья.

Он подошел к ней якобы помочь разбить глыбу и, наклонившись, тихо шепнул:

— Выходи вечером после работы, я тебя буду ждать около твоего дома.

Послышался чей-то голос:

— Эй вы, труженики! Что делаете?

Илья повернул голову и увидел Попелюху, возвращавшегося со станции с нагруженной инвентарем подводой.

— Копаем. А что? Ждать, пока вы привезете плуги и бороны? — тем же тоном ответил Пиня Егес. — Отвезите инвентарь и приходите копать.

Наработавшись за день, Илья не чувствовал ни рук ни ног, но не ложился спать. Он решил подождать, пока приедут отец с Ионой, которые, по его расчетам, давным-давно должны были вернуться из района.

Поздно ночью Илья наконец услышал тарахтенье подводы.

«Это, наверно, они», — решил он и отправился к амбару. По дороге Илья встретил отца.

— Ну, мы кое-что привезли, — обрадовал Авраам сына. — Начнем завтра пахать.

— А что вы привезли? — спросил Илья.

— Иди, посмотришь и поможешь занести инвентарь в амбар, а я пойду еще кого-нибудь позову.

— Все уже спят. Они так устали за день, что еле добрались до постели.

— Если так, то придется самим управляться. Пошли.

Илье хотелось скорее рассказать отцу, что успели сделать за день, но времени не осталось, они уже подошли к подводе и принялись ее разгружать.

— Это еще не все. Через несколько дней получим остальной инвентарь, — сказал Иона. — А завтра надо ехать за семенами.

Разглядывая при свете луны новый плуг, сеялку, бороны, Илья восторженно воскликнул:

— Ну, теперь работа у нас пойдет!

Когда распрягли лошадей и поставили все на место, Авраам, Илья и Иона пошли домой. По дороге Илья начал рассказывать:

— На буграх уже подсохло, и мы раскопали большой кусок земли.

— Уже раскопали? Вот молодцы! — обрадовался Авраам.

— И даже забороновали, завтра там можно сеять, — продолжал Илья.

— Хорошо, что привезли лопаты, вот они и пригодились, — отозвался Иона.

Чуть свет Илья вышел в поле, лопатой копнул в одном месте, в другом, взял горсть земли, растер меж пальцев.

«Можно пахать», — подумал он. И, вернувшись домой, сообщил отцу:

— Я был в поле, за день хорошо подсохло, кажется, можно пахать.

— В такую рань ты уже сходил в поле?

— Что-то не спится… Нельзя терять ни минуты…

— Ну пойдем посмотрим.

Авраам проверил готовность земли к обработке, наметил несколько холмов для перекопки лопатами. Придя домой, он составил план полевых работ, позвал Иону и Пиню, чтобы обсудить его. В этот же день все вышли в поле.

Первый плуг повели Авраам с Ильей. Наметив пахотный круг, Авраам взялся за ручки плуга, лошади потянули, и лемех врезался в землю.

Илья радостно воскликнул:

— Пашет, ох как здорово пашет! Смотри, папа, как глубоко врезается лемех в землю!

На втором круге Авраам показал сыну, как правильно держать лемех в борозде, а сам, взяв вожжи в руки, сказал:

— Ты, сынок, проводишь первую борозду, как первоклассник пишет первые палочки в тетрадке. Научишься пахать — и вспашешь не одно такое поле, а будешь поднимать целые степи… В добрый час, сынок! В добрый час!

На недавнем собрании коллектива выбрали правление во главе с Авраамом Мегудиным. Оно сразу же развернуло большую работу. Вместе с полученным инвентарем были также пущены в ход все плуги и бороны, привезенные из дому. Попелюха и Егес, которые работали по соседству с Ильей и Клафтером, старались не отставать от них.

Авраам следил, чтобы вспашку проводили на должной глубине и не оставляли огрехов. Вслед за плугами пустили бороны. Корни курая, пырея и других сорняков забивали зубья бороны, приходилось их часто чистить.

Илья, решив бороновать свой участок вдоль и поперек, чтобы удалить оставшиеся корни и лучше разрыхлить почву, начал отставать от остальных пахарей. Зато во время сева у него сошники не забивались и огрехов не было.

Вскоре прошел теплый весенний дождик, и через неделю показались ровные дружные всходы зерновых.

Сердце Ильи наполнилось радостью.

— Первые ростки! — шептал он про себя.

Зеленя быстро пошли в рост, рядки сомкнулись, и еще недавно голая земля скрылась под ярко-зеленым покровом.

На баштане взошли арбузы, дыни, тыква. Хорошие всходы дали и пропашные культуры.

Срочно надо было все прорыхлить и прополоть, а рабочих рук не хватало.

В эту горячую пору у Ионы Штепера открылись раны, полученные в боях под Перекопом, и все тяготы легли на плечи Авраама Мегудина. Он из сил выбивался, чтобы самые срочные работы, которые нельзя было откладывать даже на час, были выполнены вовремя.

…Осмотрев посевы, Авраам к обеду вернулся домой и на пороге неожиданно встретился с Ильей.

— Что ты тут делаешь? — спросил он у сына.

— Жду тебя.

— А что случилось?

— Ничего. Утром, когда проснулся, тебя уже не было. Не знали, что делать, и мы, несколько человек, взяли мотыги и вышли на баштан.

— Только что был там. Заметил, что прополото, и решил, что это твоя работа.

Они вошли в дом, и Авраам начал изливать сыну свою душу:

— Что делать? Хоть разорвись… Когда Иона был здоров, я имел надежную опору, а теперь как бы лишился правой руки. С людьми надо работать, каждому показать, где и что делать. Везде нужен глаз да глаз, а работать некому… Поле огромное, а нас горсточка, если мы сегодня-завтра не закончим прополку и рыхление пропашных культур, трава их заглушит и наш труд пропадет.

— Знаю, папа, знаю. Об этом и хочу с тобой поговорить… Не могу видеть, как все чахнет и гибнет.

— А что я могу сделать?

— Надо немедленно вызвать всех, кто остался дома, — посоветовал Илья, — иначе мы с работой не справимся. Если даже кое-как закончим прополку, то сенокос и уборку сами не одолеем.

— Я сам об этом думал. Но как решиться вызвать людей, среди которых много стариков и детей… Летом еще так-сяк, а что будет, если мы до наступления холодов не успеем закончить дома?

— Перебьемся как-нибудь, нам нужны люди, без рабочих рук все пропадет, — настаивал Илья.

— Не хочу сам решать этот вопрос… Пусть каждый под свою ответственность вызывает свою семью. — Подумав немного, Авраам добавил: — Пожалуй, лучше будет обсудить это на общем собрании.

…Вечером переселенцы собрались в доме больного Ионы Штепера.

— Вы знаете, друзья, что дождя нет, посевы горят… — начал Авраам.

— Когда горит — надо тушить, а тушить нечем, — перебил его Попелюха.

— Когда горит, не ждут, пока все сгорит, тушат всеми силами, — продолжал Авраам.

— А нам чем тушить? — спросил Егес.

— Мотыгами, руками, кто чем может, — ответил Авраам. — Вот сегодня несколько человек пропололи большой кусок баштана, и ростки арбузов и дынь сразу ожили… Надо спасать и кукурузу, и подсолнух, иначе все погибнет. Необходимо, чтоб завтра все, как один, с мотыгами в руках вышли в поле. Пока это единственное спасение. Конечно, с мотыгами мы далеко не уйдем, надо срочно доставать культиваторы.

— Почему об этом не подумали раньше? — раздался чей-то голос.

— Мы не знали, о чем раньше думать. Готовили то, что требовалось к севу, и не успели вздохнуть, как нагрянули эти работы, — ответил Авраам. — Завтра поеду в район, может быть, там достану несколько культиваторов. Но теперь мы должны решить еще один важный вопрос: как быть с теми, кто остался дома? Без них нам никак не обойтись.

— Надо их вызвать… Давно надо было вызвать… Чего они там сидят?! — раздались голоса.

— А где мы их поместим? Ведь жилья еще нет. Вызвать, чтобы мучились? — спросил Авраам.

— Правильно! Верно!

— А разве нам хорошо без шемей… Надо шкорее штроить! — воскликнул Клафтер.

— Тише! Тише! Успокойтесь! — превозмогая боль, привстал на постели Иона. — Я думаю, что пока нужно вызвать только работоспособных.

— Правильно! Правильно! — поддержали его дружно.

Когда Авраам пришел на баштан, прополка шла полным ходом.

— Ну как, усвоили эту премудрость? — спросил он.

— Какая тут премудрость… — отозвался Попелюха. — Вырывать траву и беречь плети. Да еще не отставать друг от друга.

— Вот, вот, это главное, — кивнул головой Авраам.

Авраам шагами измерил, сколько пропололи и сколько еще надо сделать.

— Думаю, что сегодня вы кончите полоть баштан, — сказал он, — а завтра перейдете на кукурузу и подсолнухи… Я поеду в район и постараюсь достать культиваторы, и тогда дела пойдут у нас веселее…

Солнце так нещадно палило, что люди изнывали от жары и все же продвигались вперед. Густые облака пыли поднимались из-под их мотыг. Вокруг ничего не было видно.

— Ой, больше не могу, пить хочется. Хоть бы глоточек воды жажду утолить… Хоть бы на минутку солнце скрылось… — услышал Илья жалобный голос женщины, работавшей недалеко от него.

С разных сторон доносились глухие стоны и причитания измученных зноем людей.

Илье показалось, что и Минна, которая работала рядом с ним, начала сдавать. Он подошел к ней, хотел ей помочь и вдруг увидел выдернутые ростки арбузов.

— Чья это работа? — сердито спросил он.

— Не знаю, — смутилась Минна.

— Что значит не знаешь, если это на твоей полосе?

— Какая разница, все равно все погибнет, — вмешалась Шифра, подойдя к ним.

— Конечно, пропадет, если так работать, — упрекнул Илья. — Разве можно быть такой разиней?

— Что ты пристаешь к ней? — вспылила Шифра. — Из-за нескольких травинок поднимаешь такой шум… Как тебе не стыдно…

— Из таких травинок вырастают арбузы… Сколько труда нам стоило вспахать землю, посеять, сколько сил еще надо приложить, чтобы выросло… И потому больно смотреть, когда уничтожают ростки на корню, — возмущался Илья.

Эти слова очень задели Минну, от обиды ей хотелось плакать, но она изо всех сил постаралась сдержаться. Ведь она так стремилась не отставать от него, добросовестно работать, и вдруг такое…

— Посмотри мои рядки, увидишь, что нигде нет пробелов. Наверное, я проредила… А ты горячишься… — оправдывалась Минна.

Илье стало неловко:

— Если это так, то извини…

Горячий ветер, который подул с юга, усилился. Поднимая пыль, он хлестал, обжигал лица. Еще с большим упорством все старались закончить работу.

Поздно вечером измученные и усталые люди возвращались с баштана домой. На сей раз Минна шла не рядом с Ильей, а между матерью и Попелюхой и даже не смотрела в его сторону.

Попелюха бодрился, шутил и спел песенку, которую сам сочинил на мотив народной песни:

Все дружно захохотали.

— Может быть, хватит… — смутившись, попросила Минна.

— Разве нельзя пошутить? — недоумевал Попелюха.

— Сейчас не до шуток! — пристыдила его Шифра. — Кто знает, что еще принесет нам пыльная буря, которая не перестает буйствовать?..

— А что делать? Унывать, плакать?.. — возразил Попелюха, прислушиваясь к ветру. — Хочется хоть на минутку забыться…

— Да, сгорит наш посев, — со вздохом сказал кто-то. — О боже, что нас ждет…

Добравшись кое-как домой, переселенцы поужинали и легли спать.

Илья сильно устал, но заснуть не мог. Досада, что ни за что обидел Минну, не давала ему покоя. В конце концов сон одолел его, и он заснул. Сквозь сон слышал голос отца, который о чем-то говорил с Ионой.

Когда Илья проснулся, отец уже встал.

— Вы закончили прополку баштана? — спросил Авраам.

— Закончили, закончили. А вы поздно приехали?

— Ночью. Еле добрались. Такая черная буря, такая буря. Никак не утихает.

Ветер навевал гнетущую тоску на Авраама, но, услыхав, что закончили прополку баштана, он немного повеселел, на его мрачном лице даже показалась улыбка.

— Как только немного стихнет, надо сразу приступить к прополке кукурузы и подсолнухов, — сказал Авраам сыну. — Полоть вон сколько еще, а рабочих рук раз, два и обчелся.

— А людей уже вызвали из дому? Написали им, что захватить с собой? — спросил Илья. — Велели лошадей привезти?

— Все, все сделали, — успокоил Авраам сына. — Сегодня придется еще раз поехать в район, кое о чем похлопотать…

На другой день Илья с нетерпением ждал возвращения отца. Услышав шаги, он выбежал на улицу.

— Папа, это ты? — спросил он, ничего не различая в темноте.

— Да, я.

— Ну, рассказывай, какие новости привез?

— Нам дали культиваторы. Теперь нам будет легче. Если поднатужимся, то через пару дней закончим рыхление и прополку кукурузы. Для тех, кто должен приехать, обещали выдать заимообразно немного продуктов и помочь завершить строительство домов… Временно поживут в палатках или землянках.

— Когда, ты думаешь, они приедут?

— Наверное, скоро. Мы просили их не задерживаться.

— Надо уже готовиться к сенокосу и уборке.

— Да, да. Нам обещали дать в кредит пару жаток.

— Каких? Лобогреек?

— Точно не знаю. Через пару дней сообщат, когда приехать за ними.

Утром Илья запряг лошадей в подводу, положил культиватор и поехал с отцом на кукурузное поле. Пока люди пришли туда с мотыгами, они успели обработать все междурядья, и прополка в рядах пошла быстрее.

Суховей утих, но солнце не переставало нещадно палить. За несколько напряженных дней удалось справиться с кукурузой и тут же переключиться на подсолнухи.

К этому времени прибыл эшелон с вызванными семьями переселенцев. Авраам Мегудин, Попелюха, Егес и еще несколько человек пришли на полустанок встречать их. Вырвавшись из крепких объятий своих близких, они поспешили вывести лошадей из теплушек, скатить подводы и помочь вынести из вагонов пожитки переселенцев. Когда всё выгрузили, запрягли лошадей в подводы и сложили на них вещи.

Увидев своих хозяев, лошади, как бы обрадовавшись, весело заржали. Только лошадь Авраама стояла понурив голову. Он подошел к ней, погладил по холке, заботливо сказал:

— Чего ты, Красотка, приуныла? Ты же опять с нами, вместе будем испытывать нашу крестьянскую долю… Не пассажиров и не багаж будешь возить, а пахать, сеять, жать, молотить…

Садясь на подводу, Зельда поглядела вокруг и, ужаснувшись, воскликнула:

— Ой, горе нам! В этой пустыне, между небом и землей, мы и будем жить?!

— Чего ты гвалт подняла? Приедем на место, увидишь — все не так страшно, как тебе кажется. В дворцах ты ведь никогда не жила, а если придется перебиться, тоже не беда, — успокаивал ее Авраам.

Нагруженные подводы одна за другой тронулись в путь. Желто-коричневая, зноем опаленная степь тянулась и тянулась вдоль дороги. По сторонам здесь и там мелькали полоски пшеницы, ячменя, кукурузы и подсолнухов.

Невыносимый зной сразу пришиб новоприбывших. Со всех сторон послышались жалобные возгласы:

— Задыхаюсь… Больше не могу… Дышать нечем… Как жить в этом пекле…

Суховей, который вчера немного притих, забушевал с новой силой, поднимая черные клубы пыли.

Насмерть перепуганные женщины, прижимая к себе детей, заплакали, запричитали. А ветер все больше усиливался, выл и кружил, засыпая все кругом пересохшей землей. Лошади начали биться и кружить во все стороны, невозможно было их удержать.

— Надо переждать, а то собьемся с пути! — кричал Авраам, но ветер заглушил его голос.

Когда стало чуть тише, донесся душераздирающий крик старика, который, подняв руки вверх, молил бога:

— О господи, помоги и помилуй! Останови ураган, а то мы погибнем в степи!

Наконец первая подвода двинулась дальше, за ней покатились остальные. Пока доехали до поселка, буря затихла.

Подъехали к поселку. Илья, поджидавший их, еще издали увидел мать, Мишку, остальных братишек и сестренок. Побежав им навстречу, он на ходу вскочил на подводу. Мать обняла его, поцеловала и плача сказала:

— Боже мой, как ты изменился, еле тебя узнала. Какой ты худой, измученный. Наверно, недосыпаешь, недоедаешь…

— Что ты, мама, мне тут хорошо, совсем нетрудно. И вам тут понравится.

Илья хотел перемолвиться словом с братишками и сестренками, но мать не выпускала его из своих объятий и все говорила и говорила:

— Ветер такой поднялся в степи, что я уже думала, что не доедем к тебе, мой ненаглядный, и мои глаза тебя никогда не увидят… Первый раз в жизни я вижу такую напасть… В разгар лета — метель, черная пыльная метель. Такая встреча, сынок, может быть, не к добру. Степь твоя, которую ты так полюбил, не хочет нас принять. А может, она тебе уже надоела?

— Нет, мама, нет. Она дикая, неосвоенная… Когда-то все домашние животные — коровы, лошади и птицы, вся домашняя живность были дикими, а теперь они нас кормят. Мы привыкнем к дикой степи, освоим ее, и она нам станет близкой и дорогой.

Подводы с переселенцами остановились.

— Ну, мы приехали, — объявил Авраам.

Илья быстро снял с подводы пару узлов, поднес к землянке, сказал:

— Пока мы тут будем жить.

— Ой, боже милосердный, куда нас завезли? Живой в могилу лезть, — схватилась за голову Зельда.

— Успокойся, ведь это временно, пока дом построим, — объяснил ей Авраам. — Мы можем жить в общей комнате нового дома, где мы с Илюсиком жили, но там не хватит для всех места.

— Под землей я жить не буду, лучше уж в палатке.

— Как цыгане будем жить, — вмешалась в разговор женщина, которая с узлами в руках прошла мимо. — Мы оставили дома, где жили как люди, и поехали черт знает куда, чтобы жить в голой степи, среди змей и ящериц. А что стоит пережитое нами сегодня и кто знает, что ждет нас тут, в пустыне…

— Кто знает, кто знает, что нас ждет… Но зачем думать о плохом? — начала утешать ее Зельда, хоть у самой было тяжело на душе.

Женщина махнула рукой и пошла своей дорогой. Со всех сторон раздавались недовольные голоса, выкрики и брань. Только Зельда немного успокоилась, смирилась со всеми неурядицами, подумав, что не от хорошей жизни они подались сюда. Вместе с детьми она перенесла вещи в землянку, разложила все по местам, убрала, и сразу стало уютно, тепло, как дома. Управившись с вещами, Зельда пошла в соседнюю землянку поглядеть, как устроились соседи.

Пока Илья ушел в поле посмотреть, не нанес ли суховей ущерб хлебам. Он был несказанно рад, что ветер особого вреда не причинил пшенице, только кое-где помял и засыпал землей.

Неожиданно Илья увидел Иону Штепера. Ослабленный и истощенный после болезни, он все же вышел осмотреть хлеба.

— И ты здесь? — удивился Иона. — Обошел все поля?

— Нет, только что пришел. Мне кажется, что пшеница не очень пострадала.

— А я как следует еще не разглядел.

— Виделись ли вы с людьми, которые приехали?

— Кое-кого видел. Надо помочь им устроиться, чтобы завтра они могли выйти на работу.

— Я хочу пойти посмотреть траву в долине. Она, наверное, в этом зное уже горит. Срочно надо косить…

— Да, да, немедленно надо приступить к сенокосу. Люди прибыли, косы есть, чего ждать? Все равно в долине жатки нельзя пускать.

— Поговорите об этом с отцом, а я пока все осмотрю…

Когда Илья вернулся домой, отца дома не было.

— Куда ты исчез? Я ведь тебя почти не видела… — начала жаловаться мать. — Побудь со мной немного, пообедай.

— Сейчас не могу, мама, скоро приду… Где отец?

— Он, наверно, пошел к Ионе.

— Мне срочно нужно его видеть.

Стремительно выбежав из землянки, Илья помчался к Ионе. Увидев отца, он, запыхавшись, выпалил:

— Был в долине…

— Знаю, знаю, — перебил его отец. — Завтра приступаем к сенокосу.

Рано утром все переселенцы с косами, вилами и граблями вышли на сенокос. Мрачные мысли, охватившие их в первые минуты приезда, рассеялись. Никто больше не ныл, не жаловался, не шумел, все работали усердно, дружно и добросовестно. К концу дня сено в долине было скошено, собрано и заскирдовано.

К вечеру Авраам привез из района две жатки. Утром их пустили в ход, и работа закипела.

— Зима долгая, все, что может пойти в дело, нельзя оставлять в степи, — твердил Авраам. — То, что не пойдет на корм скоту, используем на подстилку и топливо.

Вслед за жатками и косарями шли подростки и граблями подбирали все, что оставалось в поле. Скошенное сено перевезли на скотный двор и заскирдовали.

К этому времени поспели хлеба. На высоких местах почти все сгорело, а на пологих и равнинных урожай был очень скудный, колоски тощие, зерна мелкие, усохшие. Все собрали до единого зернышка.

…Люди знали, что зимой у них хлеба вдоволь не будет, но не падали духом. Созрели кукуруза, подсолнух, бахча. Огонек надежды вновь вспыхнул в их душах, когда увидали крупные початки кукурузы на высоких стеблях, большие головки подсолнухов, заполненные семечками, огромные полосатые арбузы и золотистые, с зеленоватым отливом, дыни.

— Вот видите, это мы всё мотыгами отвоевали у разбойника-суховея, — сказал Авраам. — Будем и впредь с ним драться…

Эти слова еще больше ободрили Илью. Еще не закончили уборку пропашных и бахчи, а Илья и Клафтер уже начали готовить поле к осенней посевной. Землю, вспаханную весной, теперь легче было обработать, но правление решило расширить посевной клин. Пришлось вновь поднимать целину. На ней, как и весною, торчала дернина, и тяжелыми дисковыми культиваторами, которые недавно приобрели, легче было разбивать комья.

Всю осень Илья безвыездно жил в полевом стане, полностью отдаваясь работе в поле, пока не закончил вспашку и сев озимых. За то время, что Илья не был в поселке, строительство домов намного продвинулось. Между двумя рядами застроек подводы, подвозившие строительный материал, обкатали проезжую дорогу. От дома к дому появлялись тропинки, во дворах возились люди, всюду видны были признаки зарождающейся жизни. Среди домов, похожих один на другой, трудно было найти свой дом.

Возвращаясь с поля, Илья шел по поселку и, прежде чем повернуть к землянке, в которой еще жила его семья, решил взглянуть на новый строящийся для них дом. Неожиданно он увидел Минну с граблями в руках, убиравшую свой двор. Взгляды их встретились. Илье хотелось подойти к ней и сказать: «Ну, хватит, Минна, сколько можно? Что я тебе такое сказал, что ты никак не можешь меня простить?..» — да появилась Шифра, а в присутствии ее матери он не хотел объясняться с девушкой. Минна, помедлив немного, ушла. Илья осмотрел свой дом и вышел в неогороженный палисадник, который был завален мусором и щебнем.

«Надо это срочно убрать», — подумал он, но почувствовал усталость и собрался домой. Вдруг он услышал голос Шифры:

— Куда идешь, Илюша?

— Домой.

— Почему тебя так долго не было видно? Ты уезжал куда-то?

— Да нет. Все время был в степи, пахал, сеял…

— Ну и закончили?

— Как будто бы. Вот завтра буду убирать палисадник, выкопаю ямки, потом достану саженцы и посажу фруктовые деревья.

— Дом еще не готов, а ты уже хочешь сад посадить… Хороший хозяин.

— Пусть растут пока…

— Нам тоже надо было бы, но… это нам не по силам.

— Пусть Минна начнет, я ей помогу.

— Спасибо, большое спасибо, Илюша. У тебя, кажется, хватает дел и без нас.

— Не беспокойтесь, найду время и для вас. Пусть только Минна начнет. Скажите ей…

— Скажу, непременно скажу…

Обещание Ильи помочь им тронуло Шифру. Она считала его гордым, заносчивым, а он, оказывается, чуткий, обходительный и добрый. Она поспешила сообщить об этом дочери.

— Послушай, доченька, Илюша хочет помочь нам вскопать палисадник и посадить фруктовые деревья. Хватит дуться, иди, он тебя ждет.

Зельда уже знала, что Илья вернулся с поля. Но прошел час, другой, а его нет да нет.

— Что могло случиться? — встревожилась она.

Илья явился домой радостный, сияющий.

— Мама… Я очень голоден…

— Сейчас, сейчас, сынок, я давно жду тебя с обедом, — засуетилась Зельда, накрывая на стол. — Где ты так задержался? Сендер Клафтер давно мне сказал, что вы приехали.

— Зашел посмотреть на наш дом, там почти все готово… Надо убрать двор, палисадник, — сообщил Илья.

— Ты бы раньше отдохнул, поел.

— Зашел на минутку и задержался…

— Что же ты там делал? — поинтересовалась Зельда.

— Хотел навести порядок в палисаднике… Соседи уже убрали свой двор, собираются вскопать палисадник, а мы…

Зельда догадалась, о каких соседях он говорит.

«Значит, помирился с Минной», — подумала она.

Ей доставляло удовольствие смотреть, как сын с аппетитом ест и, видимо думая о чем-то приятном, все время улыбается. Она подсела к нему в надежде, что он расскажет, поделится с ней. Но Илья молчал. Наконец спросил:

— Где папа? Где Мишка, Соня и все наши? Почему никого нет дома?

— Ребята после работы поели и ушли куда-то, а папа… Он либо хлопочет по хозяйству, либо ушел в правление. Недавно он забегал и спрашивал, не пришел ли ты. Может быть, он тебя ищет.

— Тогда я пойду, найду его… Мне он очень нужен.

— Посиди еще, сынок, он сам придет, — пыталась задержать его мать.

— Не могу, мама, не могу.

Ему не терпелось рассказать отцу, как они с Сендером Клафтером завершили вспашку и сев. Отец каждый день наведывался к ним, но почему-то перед окончанием работы не явился. Ему хотелось поговорить с ним и насчет саженцев, которые нужно срочно достать, чтобы до зимы успеть посадить в палисаднике. А главное, он спешил поделиться мыслями, осенившими его насчет коллективного сада.

Выйдя из землянки, Илья прежде всего направился в правление, но по дороге заметил, что возле дома Ионы стоит двуколка председателя сельсовета.

«Значит, и отец здесь», — подумал он. Тихо приоткрыв дверь, Илья увидел отца, сидящего за столом, рядом с Ионой; на другой стороне стола, положив ногу на ногу, увлеченно беседовал с ними председатель сельсовета Фридрих Зигфрид. Заметив Илью, он обратился к нему:

— А, молодой Мегудин. Как дела?

— Работаем, — бойко ответил Илья.

— Вспашку закончили?

— Да, закончили и уже посеяли озимые.

— Молодцы! Завтра пришлют вам трактор на несколько дней, станет легче. Сможете расширить яровой клин. За эти дни вы поднимете большой массив целины.

— Трактор? — удивленно переспросил Илья. — В самом деле трактор пришлют?

— Да, да. Об этом мне сообщил районный уполномоченный по переселению…

— О, трактор, шутка ли — трактор!..

— Постарайтесь использовать его как следует, чтобы не простаивал зря. Выделите людей в помощь трактористам, заранее наметьте, где и сколько поднять целины.

— А сколько человек нужно выделить?

— Двоих-троих, — ответил председатель.

— Кого бы нам послать? — спросил Авраам.

Илья надеялся, что назовут его. Но все молчали.

— Я думаю, что надо созвать правление и все обсудить, — предложил Иона.

— Да, да, — согласился Авраам. — Сегодня же и созовем.

— Мне пора, — поднимаясь с места, сказал председатель. — Приготовьтесь как следует и постарайтесь поднять как можно больше целины.

Поглощенный мыслями о тракторе, Илья забыл о саженцах и коллективном саде. Вспомнил об этом, когда председатель уже попрощался, сел в двуколку и уехал.

…Заседание правления закончилось поздно вечером. Обслуживать трактор выделили Илью, Попелюху и Клафтера.

Чуть свет Авраам и Егес выехали в степь, чтобы наметить массив для вспашки.

По дороге несколько раз останавливались, осматривали степь, старались выбрать наиболее подходящий участок.

— Какая разница, где пахать, — доказывал Егес, — степь обширна, и земля всюду одинакова.

— Но сеять будем весною, — значит, надо выбрать такое место, которое больше всего подходит для яровых культур, — пояснил Авраам.

Осмотрев некоторые косогоры и их отлогие места, решили расширить освоенный яровой клин.

— Так, пожалуй, будет лучше, — сказал Авраам, — посевы окажутся в одном месте и ближе к поселку.

Когда Авраам и Егес вернулись домой, люди, выделенные для обслуживания трактора, стояли возле правления в полной готовности: лошади были впряжены в подводу, на ней бочка с водой, лопаты и другой инвентарь, необходимый в поле.

Илья ежеминутно выбегал на дорогу, вглядывался в даль, не едет ли трактор. Увидев его наконец, крикнул:

— Едет! Едет!

— Где? Где? — подбежали к нему Попелюха и Клафтер.

— Смотрите, вон, вон!.. Даже грохот слышен…

— Шейчаш он будет ждешь! — воскликнул Клафтер: — Вот цорт, как он нешетшя шюда. Цей ум выдумал эту штуцку?

— В Америке, говорят, выдумали это, — отозвался Попелюха. — А я его еще не вижу.

— Да вот! Совсем близко! — кричал Илья. — Неужели не видите?

— Сейчас вижу! — обрадовался Попелюха.

С нарастающим грохотом трактор подъехал к правлению. Перепуганные, впряженные в подводу лошади, став на дыбы, рванулись вперед.

— Тпр… Тпр, — схватив вожжи, еле удержал их Клафтер.

Тракторист в больших защитных очках горделиво посмотрел на людей, которые мгновенно собрались тут, спросил:

— Кто председатель?

— Я, — отозвался Авраам, поздоровавшись с ним. — С нетерпением ждем вас… Горючего хватит?

— Думаю, что хватит. А воду подготовили?

— Да, да, полную бочку везем.

Когда тракторист выключил мотор и соскочил с трактора, Илья подошел к нему, спросил:

— Это «фордзон»?

— Да, «фордзон». Откуда знаешь, ты что, тракторист?

— Нет, просто знаю… Я был в коммуне и видел такой трактор.

— Вы слышите, как наш Илья объясняется с трактористом?.. Он уже и в тракторе толк знает, — громко сказал Егес, чтобы все слышали.

Тракторист, посмотрев радиатор, сказал:

— Не мешает подлить водицы.

— Сейчас, сейчас принесу, — Илья побежал за ведром.

— Мы вам выделили трех человек в помощь, — сказал Авраам. — Что нужно, они подадут и сделают. Может, подкрепитесь перед работой, позавтракаете?

— Спасибо, уже завтракал.

— Обед и ужин вам подвезем, поставим палатку, чтобы не мотаться туда-сюда.

Тракторист долил радиатор водой, включил мотор, трактор затарахтел, выпуская клубы дыма, и рванулся вперед, следуя за подводой, на которой ехали Авраам и его люди.

Прибыв на место, тракторист развернулся и, врезаясь лемехом в почву, начал первую борозду.

Попелюха затянул частушку, которую сочинил в честь прибытия трактора:

Минна знала, что Илья с трактором снова уехал в поле, но все же надеялась, что он урвет минутку и забежит к ней. Когда были в ссоре и девушка сторонилась парня, она и тогда не переставала тосковать и думать о нем, а теперь снова ощутила прилив нежности к нему. Ей было приятно, что Илья хочет помочь им перекопать палисадник, но она решила: пока он придет, сама все сделает.

Земля в палисаднике была твердая как камень, с глубокими травяными корневищами. Лопата с трудом врезалась в нее, но Минна не сдавалась и, натирая мозоли на руках, продолжала копать. Видя, как ей трудно, мать просила:

— Хватит, доченька, надрываться, бросай. Разве это по твоим силам? Илья освободится, поможет…

— Сама вскопаю, не белоручка. Сама начала, сама и закончу.

Упорство дочери было по душе Шифре, но вместе с тем она и жалела ее. Пыталась помочь, но Минна возражала:

— Не надо, мама, сама справлюсь, прошу тебя, не надо. Ведь сейчас тебе нельзя нагибаться.

— Хорошо, хорошо, доченька, ухожу. Только прошу тебя, отдохни немного, зачем через силу…

Шифре хотелось, чтобы все видели, какая Минна работяга, но, как назло, никто не появлялся.

Как-то проходя мимо землянки Мегудиных, она увидела Зельду. Поздоровавшись, спросила:

— Почему вы не бываете в своем новом доме? С божьей помощью, наверно, скоро переберетесь…

— Все собираюсь и никак не могу выбраться. Недавно Илюша был там, сказал, что соседи уже убрали двор… Наверно, это вы?

— Да, да… Илья к нам заходил. Слава богу, они помирились… Разве он вам не рассказал?

— Нет, ничего не говорил.

— Обещал даже помочь нам перекопать палисадник и посадить саженцы, — похвасталась Шифра.

— Очень хорошо, а почему бы не помочь соседям… — отозвалась Зельда.

Шифра ожидала другого ответа. Затаив обиду, она попрощалась и собралась уходить, но Зельда, как бы невзначай, сказала:

— Дети сами разберутся… Они еще не раз будут ссориться и мириться.

…Закончив пахоту, Илья захватил лопату и отправился в свой двор наводить порядок. Проходя мимо дома соседей, увидел Минну, усердно вытиравшую стекла окон. Незаметно подкравшись сзади, Илья руками закрыл ей глаза.

— Кто? — вздрогнув, воскликнула она, пытаясь освободиться. — Илюша, ты?

— Нет, нет, — запищал он не своим голосом.

— Пусти, пусти…

Илья убрал руки, и они рассмеялись.

— Давно закончил работу? — спросила Минна.

— В обед. Вижу, ты без меня вскопала свой палисадник. А ямки для саженцев я выкопаю.

— Где возьмешь саженцы?

— Достану.

Вечерело. Илья спешил до темноты выгрести мусор из палисадника, чтобы начать копать. Работал он быстро, переворачивая лопату за лопатой. Тихо садилось солнце на темно-синем небе. Откуда-то доносилась знакомая песенка:

«Это Минна поет свою любимую песню», — подумал он.

Звуки песни таяли в вечерней мгле. Илья тоже запел, вторя этим словам:

Он положил лопату, тихо подошел к Минне и, прислонившись к ней, таинственно произнес:

— Мы посадим сад. Деревья вырастут, зацветут… Это будет твой и мой сад…

На очередном заседании правления Иван Никитич поставил вопрос о назначении Ильи бригадиром полеводческой бригады.

— Илья доказал, что ему, несмотря на его молодость, можно доверить это дело, — заявил он, — а я, если помните, давно просил отпустить меня домой. Когда понадоблюсь — всегда помогу вам. Да что говорить, здесь — мой второй дом…

— Илья-то, может, и справится с этой работой, — сказал Авраам, — но все равно его сейчас рано назначать бригадиром. Ему учиться надо. На курсы бы его послать! А пока пусть на опытном поле поработает. Потом видно будет! Бригадир-полевод, будем надеяться, выздоровеет… Тебя же, Никитич, не отпустим. Помоги нам, пока на ноги не станем.

После долгих уговоров Иван Никитич согласился остаться, но при одном условии — что Илью все же назначат бригадиром.

— У нас тогда появится надежная опора, — убеждал он. — Илья такой парень, что на него всегда можно положиться. Кто-кто, а он не подведет.

— У бригадира нет покоя ни днем ни ночью, а Илья еще молод, — упорствовал Авраам.

Но Ивана Никитича поддержали другие члены правления, и он вынужден был сдаться.

По окончании полевых работ Илья уехал на курсы. Вернувшись домой, он сразу же приступил к своим обязанностям. Хозяйство в колхозе разрослось, еще больше стал ощущаться недостаток рабочих рук. Это значительно осложняло работу, и Илья с удвоенной энергией взялся за дело. Его бригада состояла в основном из пожилых людей, и ему предстояло руководить ими. В работе порой приходится кого-то одернуть, отругать за недобросовестное отношение к делу или нерадивость. Это особенно сильно смущало Илью. На первом сборе бригады он кратко объяснил обязанности каждого ее члена и заявил: будет добиваться, чтобы все ценили каждую рабочую минуту, не теряли времени без толку, каждое задание выполняли добросовестно, в срок.

— На работу надо выходить вовремя, без опозданий, — заключил он.

— Значит, придется вставать вместе с петухами? — уточнил Попелюха.

— Когда понадобится, будем вставать и еще раньше, — ответил Илья. — Ведь хороший хозяин, уходя на работу, обязательно накормит свою скотину. А наряды будем намечать накануне вечером. Каждый из нас должен трудиться с полной отдачей сил, бороться за честь бригады. А если кто станет работать спустя рукава, подведет не только себя, но и всю бригаду.

На следующий день Илья пришел на хозяйственный двор на рассвете. Внимательно осмотрел инвентарь, валявшийся на земле под открытым небом. Заметив, что некоторые металлические части стали покрываться ржавчиной, покачал головой, затем, отобрав несколько плугов, дисковых культиваторов, борон и сеялок, заботливо прикрыл их кусками толя, который валялся посреди двора. За этим занятием и застал его Сендер Клафтер.

— Знацит, еще никого нет? — спросил он, поздоровавшись за руку с Ильей. — А я боялся, цто опоздаю.

— Как это — никого нет? — удивился Илья. — Я давно уже здесь. Мы ведь договорились встретиться сразу после того, как прокричат первые петухи.

— А цего нам шпешить? Еще ушпеем ш пошевом…

— Наоборот, реб Сендер, надо торопиться, — возразил Илья. — Первым долгом надо везде навести порядок. Когда вы были извозчиком, разве дрожки мокли под открытым небом, как этот инвентарь? Так все наше хозяйство быстро пойдет прахом. Вы заботились о дрожках потому, что они вас кормили. А тут, значит, можно шаляй-валяй… Как будем сеять, если сошники сеялок заржавеют?

— Штарый бригадир не раз штавил вопрош перед правлением, што надо поштроить навеш, — оправдывался Сендер, — но не было материала.

— Надо по-настоящему хотеть, и все найдется, — сказал Илья. — Разве трудно найти несколько бревен и кусок толя?

Пришли еще несколько членов бригады. Илья разъяснил им, что надо делать, и все приступили к работе.

— А тем, кто опоздал, мы для первого раза вынесем порицание. Ясно?

— Ясно, — в один голос ответили все.

Через несколько дней полеводческая бригада приступила к осенней вспашке. Утром, до прибытия тракторов и подвод с боронами, Илья уже был на месте. Измерил участок земли, который надо было вспахать, разбил его на две части — для каждого трактора, наметил место, куда подвезти горючее и где поставить вагончик для отдыха и ночлега трактористов. Все до мелочей было учтено для бесперебойной работы тракторов.

Целый день Илья не выпускал их из поля зрения. Он следил, как они пашут, боронуют, подмечая недочеты, помогал их исправить.

— Гляди, как наш новый бригадир мечется, ни минуты не сидит на месте, — сказал Пиня Егес своей жене, поварихе бригады. — Смотри, чтобы обед был вовремя. На минуту опоздаешь — влетит тебе…

— Не волнуйся. Обед будет готов минута в минуту. Илья распорядился, и мне подвезли продукты, воду и посуду. Чуть свет меня разбудил и строго наказал, чтобы обед был вовремя.

Точно в назначенное время повариха расстелила брезент, расставила на нем алюминиевые мисочки, нарезала хлеба. Трактористы и их помощники с аппетитом ели ароматный украинский борщ и хорошо зажаренную баранину с гречневой кашей.

Илья оглядел вспаханный массив и после обеда сказал трактористам:

— Ребята, много огрехов делаете и оставляете слишком большие глыбы.

— Ты что, в самом деле думаешь, что трактор — это мельница, которая все перемалывает? — отозвался Зяма Мецнер, невысокий коренастый парень. — Бывает же, что лемех выскакивает, вот и получаются неровные борозды.

— Не оправдывайтесь, я знаю, как трактор работает, — ответил Илья. — Отдельные места придется перепахать.

— Перепахать? — возмутился второй тракторист, Ефим Гонтов, круглолицый, с темно-серыми мечтательными глазами. — Зачем? Никогда от нас этого не требовали. А кто за нас выполнит норму? Ты?

— Не кипятись, — остановил его бригадир, — плохую работу не приму!

— Мы пашем не хуже, чем в других колхозах, — более спокойно заговорил Ефим. — Впервые слышу такие жалобы…

— Значит, плохие были хозяева, если принимали такую работу… — отозвался Илья. — Не буду срывать вам выполнение плана, только надо работать как полагается. Все же некоторые места надо будет перепахать.

— Это мы еще увидим, еще поторгуемся с тобой, — упрямился Зяма Мецнер.

— Заранее вас предупреждаю, ничего вы у меня не выторгуете, — решительно сказал Илья и ушел проверить, есть ли вода для заправки тракторов.

— Тяжелый человек наш новый бригадир, — издали услышал Илья. — Он нас замучает… Слишком горяч!

— Ничего, скоро ему надоест, увидите, что надоест… Он недавно стал бригадиром, потому так старается. Новая метла всегда чисто метет.

— Вы его не знаете. Он еще горяцее штанет, — предупредил Сендер Клафтер. — Это целовек, который никогда не уштает. Он никого не подгоняет, люди шами идут жа ним, цтобы не отштавать от него.

— Если это так, то вам придется крепко поднатужиться, — заметил тракторист, — мы вам не завидуем.

— Мы и тянемся за ним, — отозвался Сендер.

После того как бригадир сделал замечание трактористам, они начали пахать лучше. Илья дневал и ночевал в степи. Никто не знал, когда он приходит туда и когда уходит. Даже тогда, когда он на считанные часы уходил домой, душа его оставалась там. Он следил за малейшим ветерком, за каждым шевелением только-только распустившихся ростков, которые надо накормить, дать им силу для роста. Никто так не следил за тем, как всходит солнце и как оно заходит, с какой стороны подул ветер и что он нагонит — тучи, чтобы напоить землю, или принесет беспощадный зной, который высосет последние капли влаги из почвы, — предвестник засухи.

С каждым днем члены бригады и трактористы все больше привыкали к бригадиру, к его строгим требованиям, к его трудолюбию, которым он всех заразил. Они знали, что бригадир все до мелочей замечает, ничто не укроется от его глаз. Строго следит за тем, чтобы все было на месте, не валялось без толку, всюду был порядок. Вначале трудновато было выполнять его требования, но постепенно все вошло в привычку, и уже казалось, что иначе и быть не может.

— Случается ли, бригадир, что ты не замечаешь недостатков? — как-то раз добродушно спросил Ефим Гонтов.

— Бывает, что человек работает хорошо, но может еще лучше, — ответил Илья, — как же не сказать ему об этом. Понимаете, ребята, если бы я не был требовательным, делал вам поблажки, вы бы работали все хуже и хуже, а теперь должен вам признаться, что с каждым днем у вас все лучше и лучше получается…

Трактористам приятно было услышать наконец доброе слово от бригадира.

Зима была на носу, когда трактористы собрались уехать в МТС.

Илья попрощался с трактористами тепло, по-братски, перед отъездом даже выпил с ними по чарочке.

— Ну, братцы, вы, наверно, хотите, чтобы оценили ваш труд? — спросил Илья, взяв в руки стакан вина. — Кто, думаете вы, может оценить ваш труд?

— Конечно, в первую очередь бригадир, который с нами работал, — отозвался Зяма Мецнер.

— Нет, не он, — сказал Илья.

— А кто же? — в один голос спросили трактористы.

— Ну, правление, МТС, — пробовал угадать Ефим Гонтов.

После короткой паузы бригадир сказал:

— Урожай… Только по урожаю оценят ваш и наш труд.

Проводив трактористов, полеводческая бригада вернулась домой. В тот же день Илья получил письмо от Минны. Она писала, что все время ждала его приезда и уже потеряла надежду встретиться с ним.

Освободившись от полевых работ, Илья готов был поехать к ней, но задержали новые заботы бригады, и, только когда наступили холода, он наконец собрался в путь.

Вскоре вернулся домой, угрюмый, расстроенный.

Зельда сразу почувствовала, что с ним что-то неладно. Пыталась завести разговор о его поездке в родной город, о Минне, но он отмалчивался.

Как-то в минуты, когда Илья был в хорошем расположении духа, мать спросила:

— Что-то ты в последнее время загрустил…

— Это тебе кажется, мама.

— Я же вижу, что ты тоскуешь, сынок, места себе не находишь… Ну, скажи, что с тобой?..

— Ничего со мной не происходит.

— Почему ты ничего о Минне не рассказываешь? Вы поссорились? — пыталась вызвать его на откровенный разговор Зельда.

— Зачем ссориться?.. Просто она не хочет сюда ехать, вот и все.

— Так езжай ты к ней.

— Нет, не поеду, — решительно сказал Илья.

А письма, одно за другим, от Минны шли и шли. Илья читал их, перечитывал, долго писал ответ, рвал написанное и снова писал…

…Зима прошла быстро. Теплые ветры и ослепительно яркое солнце предвещали приход весны. Напоенные соками озимые зазеленели, ожили. Посев яровых и пропашных культур бригада Ильи Мегудина провела быстро. Пока появились всходы, они успели подкормить и прополоть озимые, которые быстро пошли в рост.

С первых дней весны установилась сухая, жаркая погода. Накаленная земля источала белое марево, которое переливалось в блеске солнечных лучей.

Осматривая каждый день молодые всходы, Илья щурясь поглядывал на небо: нет ли намека на облачко? Но небо было прозрачное, лазурно-чистое. На траве у дороги и на невспаханной земле в часы сильного солнцепека листочки начали сворачиваться. Это очень встревожило Илью, но хлеба, кукуруза, подсолнух и баштаны пока стояли свежие, будто напоенные соками, готовые выстоять под зноем в засуху.

«Дождика бы, хоть одного дождика, и мы спасены, — поднимая глаза к небу, думал Илья. — Хоть бы ветер не подул».

Через несколько дней земля стала трескаться и всходы начали вянуть. Это расстроило Илью так, что он даже почернел, как после болезни. Зельда, которая не видела его эти несколько тревожных дней, обомлела, когда он вошел в дом.

— Что с тобой, сынок? Посмотри на себя, на кого ты похож… Может, ты заболел? Скажи правду, что с тобой?

— Ты разве не видишь, мама, что творится? Хлеба горят! Мы столько сил положили, и все пойдет прахом.

Усталый и измученный ввалился в дом Авраам.

— Где ты пропадаешь?.. — спросил он у Ильи. — Я всю степь обошел. Не знал, что и думать…

— Как можно сидеть сложа руки, когда хлеба гибнут? Что делать, что делать? — Илья вынул из кармана несколько колосков и подал отцу.

Разглядывая растертые на ладони колоски, Авраам сказал:

— Они уже набирают молочную спелость. Еще немного, и они созреют…

— Потому-то я и тревожусь. Думаю, как спасти урожай. Ох, как нужен дождь… Только один дождь… и это бы нас спасло.

— Не падай духом, выстоит урожай, — утешал Авраам сына. — Ты отдохни немного, а я пойду.

— И я должен идти, меня люди ждут, — сказал Илья.

Зельда схватила его за руку, начала умолять:

— Отдохни хоть немного, ты ведь с ног валишься. Никуда я тебя не пущу!

Илья противился желанию матери, но сон его все же одолел. Присев на кушетку, он мгновенно заснул. Разбудил его страшный гул. Он подбежал к окну. На улице было темно. Вой ветра бил в уши, словно ножом полоснул по сердцу.

— Пропало, теперь уж все пропало! — воскликнул он.

Разбушевавшийся ветер рвал и метал, подымал клубы пыли.

— Боже праведный, гляди, что творится… Где отец? Может, он в поле? — начала беспокоиться Зельда.

Илья выбежал на улицу.

— Куда помчался, куда?! Посмотри, что кругом творится! — плачущим голосом кричала вслед мать. — Прошу тебя, вернись…

Неистовый ветер не давал Илье и шагу ступить.

«Вот напасть… Откуда это взялось на нашу голову?» — шептал Илья.

Он готов был ринуться на поединок с разъяренным зверем, который не переставал реветь и выть…

Едва немного утихло, Илья выехал в поле посмотреть, не нанес ли ветер урон урожаю. Еще издали он увидел полегшие ряды кукурузы и подсолнуха. Они лежали на земле где вырванные совсем, а где с оголенными корнями. Ближе к середине массива кукуруза и подсолнух стояли нетронутые. С трепетом в сердце он подошел к хлебам. Озимые только кое-где полегли. Илья вырвал пару колосьев, растер их пальцами, подумал: «Да, хлеба начинают созревать».

Он обошел пшеничное поле и, убедившись, что тут почти все в порядке, поспешил домой, чтоб сообщить всем радостную весть: хлеба целы и невредимы.

Навстречу ему на двуколке ехал отец. Еще издали увидев сына, Авраам крикнул:

— Ну, как там?

— Почти все уцелело.

— Неужели уцелело?

— Да, да! Все в порядке!

Из уст в уста по поселку передавали:

— В поле все уцелело!

Нарочным отправили в район экстренное сообщение:

Через несколько дней полеводческая бригада приступила к пробной уборке. Когда взвесили намолоченное зерно, то ни председатель, ни бригадир и никто из колхозников не поверили, что урожай такой высокий.

— Это, наверно, ошибка! — больше всех кричал Сендер Клафтер. — Давайте перевешим.

При повторном взвешивании получилось то же самое.

— Может быть, это только на маленькой площади… — высказал опасение Пиня Егес.

На следующий день бригада выехала убирать другой массив. Урожай был почти такой же: местами немного ниже, а местами чуть повыше.

Весть о высоком урожае в бригаде Ильи Мегудина молниеносно разнеслась по всей округе. На своей «эмке» приехал секретарь райкома партии и корреспондент районной газеты. Они зашли в правление и попросили вызвать бригадира полеводческой бригады.

Илья явился с поля загорелый, весь в пыли. Улыбаясь, секретарь взглянул на Илью, спросил:

— Вы бригадир полеводческой бригады?

— Да, я.

— Поздравляю вас и вашу бригаду с большим успехом, — торжественно приветствовал Илью секретарь, пожимая его руку. — Расскажите нам, пожалуйста, как вы добились такого урожая?

— Это какое-то чудо, — вмешался Авраам, — чудо из чудес… После невзгод, какие мы пережили, трудно было поверить, что мы вообще соберем какой-то урожай…

— Чудес, товарищ Мегудин, не бывает. Не наговорами, а руками бригадир и его бригада заколдовали землю, — сказал секретарь райкома. — Так расскажите нам, товарищ бригадир, как вы добились таких успехов.

— Трудом, упорным трудом, — коротко ответил Илья.

— Это понятно, — согласился секретарь, — но как вы организовали работу? Какие агротехнические мероприятия применяли?.. Хорошие, трудолюбивые люди есть во многих колхозах, но таких урожаев они не снимают… Тридцать восемь центнеров с гектара в наших условиях — явление небывалое.

— Я сам не ожидал, что получим такой урожай… Наша бригада все сделала, что было в наших силах, чтобы земля дала как можно больше хлеба.

— Все же, конкретно, что вы сделали, чтобы добиться такого урожая? Расскажите, пожалуйста, поподробней, — попросил корреспондент. — Мы хотим все это рассказать читателям нашей газеты… Наверное, многие бригадиры полеводческих бригад захотят последовать вашему примеру, им надо рассказать, как вы работали. С чего вы начали, какие трудности были у вас, как вы их преодолели.

Илья не знал, с чего начать.

— Кажется, легче работать, чем отвечать на столько вопросов, — сказал он.

— Конечно, получить такой урожай — дело не легкое: много самоотверженного труда вы вложили, большие трудности преодолели, большое упорство проявили, чтобы побороть стихию. Но для этого требуются знания, опыт. Пожалуйста, расскажите нам об этом.

Постепенно у бригадира развязался язык: он начал рассказывать, как расставлял силы во время сева и уборки, как преодолевал возникшие препятствия. Говорил он тихо, спокойно, с юмором. Корреспондент задавал все новые и новые вопросы, записывая ответы в блокноте. Затем начал выяснять подробности из жизни Ильи и его отца — председателя колхоза. Отвечать на эти вопросы помогали присутствовавшие здесь члены бригады.

Секретарь райкома во время беседы корреспондента с бригадиром разговаривал с председателем колхоза. Под конец он подвел некоторые итоги:

— Высокий урожай, который получила бригада Мегудина, — важное явление не только для вашего колхоза. Бригада доказала, каких успехов мы можем достичь, если будем как полагается обрабатывать наши поля… Она получила урожай с пятнадцати гектаров по сорок два центнера и на сорока — по тридцать восемь при среднем урожае колхоза девятнадцать центнеров с гектара. И это, конечно, немалый урожай. И я, дорогие товарищи, хочу спросить вас: сумеете ли вы получить рекордный урожай на большей площади?

Илья молча смотрел на своих людей, будто спрашивая их: «Справимся ли с такой задачей?»

— Попробуем, — ответил он уверенно.

В местных и даже в центральных газетах появились статьи о небывалом для этих мест урожае в бригаде Мегудина. В колхоз приезжали председатели, бригадиры и другие работники сельского хозяйства, чтоб выяснить, как здесь добились такого успеха. Райком партии решил рекомендовать Илью Мегудина председателем одного из соседних колхозов.

— Илья вырос у нас, и мы его никому не отдадим! — раздались голоса. — Мы его воспитали, он пережил с нами все невзгоды и должен и впредь работать здесь.

Когда Авраам узнал, что Илью хотят забрать отсюда, он поставил перед правлением вопрос, чтобы его освободили от обязанностей председателя колхоза и, если народ желает, выбрали вместо него Илью.

— Мне уже трудно стало работать, — сказал Авраам. — Я неоднократно обращался к вам с этой просьбой… Когда Илья стал бригадиром, я еще тогда предупредил, что мне неловко оставаться председателем, но правление не посчиталось с этим. Я думал, что это временное явление: Илья молод, он вот-вот уедет учиться… А теперь, поскольку его рекомендуют возглавить соседний колхоз, лучше, если пожелаете, он здесь останется вместо меня… Здесь он вырос, тут его все знают и он всех знает, здесь он сможет принести больше пользы, чем в другом месте.

Правление единодушно приняло предложение Авраама и решило обратиться в райком партии с просьбой поддержать решение членов колхоза имени Свердлова и оставить Илью на месте.

Было это в разгар уборки урожая. Поэтому Илья не смог принять дела от отца, да и прервать работу в своей бригаде тоже не мог, и пока все шло по-старому. Но Илья уже почувствовал, что на его молодые плечи лег большой груз, многие заботы. Теперь он должен будет отвечать не только за свою бригаду, но и за весь колхоз, за все его хозяйство, за всех людей. Новые заботы пробудили в нем свежие силы, в голове рождались все новые и новые планы. А пока он обдумывал, с чего начать, как сделать первые шаги.

Прежде всего он решил побывать в окрестных колхозах и посмотреть, как они работают, есть ли у них какие-либо новшества и можно ли что-нибудь из этого позаимствовать.

По пути Илья решил завернуть к Лизе. С тех пор как она зимою, в канун Нового года, во время переписи скота, появилась у них в колхозе имени Свердлова, он не переставал думать о ней. Вспомнил, как она пришла в их дом. Это было утром, во время завтрака. Как бы снова зазвучало в ушах ее приветствие: «Здравствуйте!» Он поднял глаза и увидел ее — в сером пальто с белым меховым воротником, в шерстяной вязаной шапочке, из-под которой выглядывали черные как смоль косички. Ее круглое, полное лицо зарумянилось.

— У вас имеется скот? — спросила она.

— Да. У нас корова и телка, — ответила Зельда. — Что вы стоите, заходите…

Девушка вошла в дом, села за стол, разложила ведомость.

— По решению правительства проводится перепись скота… Как ваша фамилия? — спросила она.

— Мегудин.

— Имя, отчество хозяина?

— Авраам Давидович.

— Значит, у вас корова и…

— И телка, — ответила Зельда, — но она принадлежит сыну, Илье Абрамовичу.

— Он с вами живет или у него своя семья?

— Какая разница? Это его телка. Он ее вырастил. Семьи у него еще нет, но, надеюсь, будет.

— Ну хорошо, — девушка записала все в ведомость.

Илья смутился, ему было неловко от слов матери: он, комсомолец, в глазах девушки, наверное тоже комсомолки, выглядел собственником.

— А разве наш сын не может иметь свою телку? Разве это грех? — словно читая мысли сына, продолжала Зельда.

Девушка пристально посмотрела на Илью, их глаза встретились.

— Вы уже вписали в ведомость мою телку? — шутливым тоном спросил Илья.

— А как же, записала, — ответила она в тон ему.

— Как видите, я увеличил поголовье нашей страны почти на корову…

— Вы, конечно, сделали доброе дело, — ответила девушка, вкладывая ведомость в папку.

Она уже собралась уходить, но почему-то задержалась. Зельда заметила, что девушка не очень торопится и Илья, который всегда спешит, спокойно сидит и беседует с нею.

Зельда отошла в сторону, чтобы не мешать им, и, не спуская с них глаз, старалась уловить, о чем они разговаривают. Ей хотелось подойти к столу и угостить гостью, но прервать их разговор долго не решалась. Наконец, улучив момент, она подошла и спросила:

— Может, выпьете стакан чаю и немного закусите?

— Спасибо, я уже завтракала, очень спешу.

Все же Зельда подала яичницу, масло, чай, нарезала свежего хлеба.

Илья уже позавтракал, но выпил чаю с девушкой. Она поблагодарила Зельду за угощение и, попрощавшись, ушла. Илья пошел за нею.

В окно Зельда видела, что они остановились у палисадника и долго еще беседовали.

«Никак не расстанутся, — подумала Зельда. — Может быть, это его судьба».

Она переживала, что с тех пор, как Илья расстался с Минной, он ни с кем не встречался и его молодые годы проходят в непрерывном тяжелом труде.

В тот вечер Илья пришел поздно.

— Где ты был, сынок, так долго? — спросила мать.

— Задержался, — неопределенно ответил Илья.

— Папа сказал, что видел тебя около фермы с какой-то девушкой. Это та самая, что скот переписывала?

— Да, я ее провожал.

— Она откуда? Из района?

— Нет, из Ратендорфа.

— Хорошая девушка, видать, вежливая, обходительная. Зельда заметила, что сыну приятна была ее похвала.

Через пару дней Илья поехал в Ратендорф. Вернулся домой радостный, глаза его сияли. Матери сказал, что был у Лизы.

С этого дня Илья зачастил к девушке: то проездом завернет в Ратендорф, то специально выберется к ней. О своих встречах он не всегда рассказывал, но мать догадывалась, что Лиза ему по душе, он тянется к ней.

…Когда появилась статья о рекордном урожае бригады Ильи Мегудина, отовсюду посыпались письма и поздравления, но Лиза ни словом не откликнулась.

«Не иначе, что-то с ней случилось», — встревожился Илья и отправился к ней, но дома ее не застал.

«Значит, она не больна». Успокоившись, Илья завернул в правление колхоза.

Председатель, высокий широкоплечий мужчина, увидев Илью, громовым басом воскликнул:

— Вот это гость! Какими судьбами?

Обняв его, он долго жал своей крепкой ладонью руку Ильи и без конца повторял:

— Ты, парень, молодец!.. Молодец!.. Тебе можно только позавидовать.

Он усадил Илью за свой стол, засыпал вопросами:

— Верно ли, что ты сам отсчитал по сорок миллионов отборных зерен на каждый посеянный гектар и что в этом секрет твоего рекорда?.. Не можешь ли ты, Илья, сказать, какой сорт ты высеял?

Илья не успевал отвечать на вопросы, а председатель задавал все новые и новые. И в это время в правление вбежала взволнованная Лиза.

— Кого я вижу! — воскликнула она изумленно.

— Вы что, знакомы? — спросил председатель Илью.

— Конечно, знакомы, — ответил Илья, смутившись.

— Кто не знает нашего зоотехника. Она во всем нашем округе известна! — хвастливо сказал председатель.

— Извините, пожалуйста, Михаил Львович, — резко оборвала его Лиза. — Вы мне очень нужны.

— Что случилось? Вы же видите, какой дорогой гость у нас… Может быть, можно подождать?

— Нет, нет! Понимаете, телка заболела…

— Ну так что?

— Подозревают, что болезнь инфекционная…

— Инфекционная! — воскликнул председатель тревожно. — Еще этого нам не хватало! До сих пор бог миловал, ни одного эпидемического заболевания у нас не было.

— Не знаю, может быть, обойдется, нужна срочная помощь ветеринара. Ответственность на себя не хочу брать.

— Что ж, надо немедленно послать за ветеринаром. Извините, пожалуйста, товарищ, — взглянув на Илью, сказал председатель. — Я быстренько отправлю машину за ветеринаром и сразу же вернусь.

— А мы с товарищем Мегудиным пойдем на ферму, — предложила зоотехник. — Хотите?

— Пойдем, пойдем, — согласился Илья.

По дороге их нагнал почтальон. Он вынул из сумки газету и, отдав ее Лизе, сказал:

— Получите!

На первой странице крупными буквами было напечатано: «Что показал рекордный урожай бригады Ильи Мегудина».

— Вот каким известным стал Илья Мегудин, — сказала Лиза, указывая на статью в газете. — Ну, теперь загордишься!

— Чем? Кто захочет, может этого добиться.

— Видишь, не у всех получается. А ты даже не счел нужным со мной поделиться… Я на тебя очень обиделась.

— За что? За то, что я не шумел, заранее не хвастался… Кто знал, что у нас получится такой результат? Сами не знали.

— Ты не сказал мне, когда все уже было известно. Так не поступают настоящие друзья. Поэтому я тебя и не поздравила, решила, что ты загордился…

— Как ты могла такое подумать?

Когда они подошли к ферме, председатель их уже поджидал.

— Машина за ветеринаром ушла, — сообщил Михаил Львович. — Где больная телка? Пойдемте туда.

— Она в изоляторе.

Увидев в руках Лизы газету, председатель спросил:

— Почта уже была? Это сегодняшняя?

— Да, сегодняшняя, — Лиза отдала ему газету.

— Опять статья о рекорде Мегудина… Глядите, не перестают писать о вас. Орел!

— Скоро и о вас напишут, обязательно напишут, не о полеводах, так о животноводах или о чем-то другом. У вас же тоже есть такое, о чем можно и нужно написать.

Авраам с нетерпением ждал сына. Тот рано утром уехал по делам в соседний колхоз и почему-то долго там задерживался. Авраам то и дело подходил к окну и выглядывал на улицу. Когда наконец-то к правлению подкатила колхозная двуколка, он выбежал на крыльцо и, прежде чем Илья успел остановиться, закричал:

— Тебя направляют в Москву! Слышишь, сынок, в Москву!

Илья соскочил с двуколки и, недоуменно пожимая плечами, спросил:

— В Москву? Кто меня направляет в Москву? Откуда ты это взял?

— Приезжал представитель райкома и просил передать, что тебя посылают на совещание в Кремль…

Весть о том, что Илья поедет в Москву, разнеслась по всему поселку. Когда они с отцом вошли в дом, там уже было полно людей. Все горячо поздравляли его.

— Будешь в Москве, — напутствовал его Попелюха, — расскажи там о нас, о нашей работе, как нам трудно было осваивать дикую степь…

— Илья и сам знает, что говорить, — перебил его Пиня Егес. — Башка у него варит… Он расскажет, кем мы были и кем стали.

Зельда прислушивалась к разговорам, и лицо ее светилось от радости, а на глазах проступали крупные росинки слез. Вместе с Авраамом она радушно встречала гостей.

— Заходите, заходите, пожалуйста… — приглашали они входящих.

— Разве вы могли мечтать о том, что вашего сына — сына бедного балагулы — пригласят в Москву, в Кремль, вместе со знатными людьми всей страны, — не переставал удивляться Пиня Егес.

— Илья это честно заслужил, — сказал Попелюха.

Долго еще собравшиеся высказывали свои соображения о предстоящем совещании в Кремле.

Радостную весть омрачила мысль: в чем проводить сына в дорогу, ведь в такой убогой, видавшей виды одежде нельзя ехать в Москву. Давно уже Зельда просит Илью зайти с ней в магазин, чтоб купить ему хоть какой-нибудь костюм.

— Ты выступаешь на собраниях, совещаниях, тебя слушают люди, а ты так одет… Нехорошо! — говорила она ему.

— Не беспокойся, мама, успеем. Не могу сейчас, полевые работы в самом разгаре, минуты свободной нет, — всегда отвечал он.

Такие разговоры Зельда заводила особенно усердно, когда увидела, что Илья начал заглядываться на Лизу.

— Как ты можешь приезжать к девушке в таком виде? — упрекала она сына. — Неужели тебе не стыдно?

— Ну, погоди еще немного, мама. Освобожусь, и мы с тобой поедем… — обещал Илья.

Он откладывал покупку костюма с зимы на лето, с лета на зиму. Но теперь, когда ему предстояла почетная поездка в Москву, Зельда решила во что бы то ни стало купить для него костюм. А тут, как назло, в магазине ничего подходящего не оказалось.

— Может быть, он в Москве что-нибудь купит, — предложил Авраам.

— Нет, в таком виде я его из дому ни за что не выпущу, — заявила Зельда. — Из-под земли надо достать…

И вдруг ее осенило.

— Знаешь, что я придумала, — неуверенно начала она, — только не смейся, пожалуйста…

— Ну скажи, что, что ты придумала? — заинтересовался Авраам.

— Мы сошьем ему костюм из… из суконного одеяла!

— Ну, ты просто умница! Мне бы это никогда в голову не пришло, — отозвался Авраам. — Только кто сошьет костюм? Здесь портных-то нет… и швейную машину найдем ли…

— Говорят, что Сендер Клафтер и Пиня Егес когда-то учились шить, — сказала Зельда. — Если они согласятся, я смогла бы им помочь.

Авраам отправился к Клафтеру, постучал в окно.

— Цто шлучилошь? — спросил Сендер, выйдя на крыльцо.

— Говорят, ты когда-то был портным?

— Какой я портной, ты же жнаешь, што я был балагулой. Правда, я немного уцилшя, но вше забыл. Вше же иголку могу держать в руках. А зацем тебе портной?

— Илье костюм надо срочно сшить. Он едет в Москву!

— Тогда обратитешь к Пине Егешу. Он был парижшким портным, а я, ешли нужно, помогу. Когда мне прийти?

— Сейчас. Прямо сейчас.

Когда Авраам вернулся домой вместе с Пиней, Зельда и Сендер Клафтер со всех сторон рассматривали одеяло и прикидывали, выйдет ли из него костюм.

— А вот и наш парижский портной, — сказал Авраам, указывая на Пиню. — Оказывается, он во время мировой войны сшил одному полковнику мундир.

Пиня выложил на стол иголки, нитки, ножницы, кусочек мела и попросил Зельду приготовить утюг. Затем надел очки и принялся осматривать одеяло. Когда в комнату вошел Илья, Пиня снял с него мерку, и работа закипела.

Всю ночь Егес мастерил костюм со своими двумя подмастерьями. Наутро, когда Илья, по обыкновению, собрался пойти в правление, его остановил Пиня:

— Одну минуточку, давай примерим костюм. А то тебя потом сюда не затащишь, и мы не успеем закончить.

Увидев, что костюм сидит на Илье хорошо, он прищелкнул языком и запел известную песню портных:

Песню подхватил Сендер Клафтер:

— Почему без толку? Ведь уже заканчиваете, — сказала Зельда.

— Это же песня, — отозвался Пиня Егес.

Вечером, когда Илья вернулся домой, костюм был готов.

— Ну, что ты скажешь? — спросил довольный Пиня. — Настоящий мундир, не хуже, чем у того полковника. В таком костюме и в Кремле не стыдно показаться.

До отъезда оставались считанные часы, но Зельда не переставала суетиться. Она что-то утюжила, зашивала, укрепляла пуговицы и укладывала чемодан. Не забыла положить даже иголку с ниткой.

— Хватит, мама, ведь уже все готово, отдохни немного, — говорил ей Илья.

Когда машина тронулась с места, Зельда крикнула вдогонку:

— Приедешь в Москву, не забудь написать нам… Будь осторожен, там ведь много машин…

— Хорошо, хорошо, мама, не беспокойся…

…На вторые сутки поезд прибыл в Москву. Выходя из бурлящего вокзала, который был переполнен гомоном уезжавших и приезжавших пассажиров, Илья сразу почувствовал ритм большого города с бесконечным потоком людей, грохотом быстро мчавшихся автобусов, троллейбусов, машин, звоном трамваев. Ему казалось, что закованная в асфальт земля, опоясанная рельсами, дребезжит от нарастающего гула и грохота, как во время бури или шторма.

Илья поднял глаза, хотел увидеть солнце, но оно спряталось где-то за многоэтажными домами.

— Садитесь, товарищи, — сказал один из тех, кто встретил делегатов, указав на автобус.

Все заняли свои места, и автобус тронулся.

— Смотрите, сколько народу, сколько машин, — сказал кто-то, глядя в окно.

— Да, жизнь здесь бьет ключом… — отозвался другой.

Автобус подъехал к многоэтажному серо-желтому зданию, на фасаде которого была вывеска «Гранд-отель». Отсюда виднелись позолоченные башни Кремля.

На следующий день утром, после завтрака, делегаты пошли на открытие совещания. Вскоре перед их глазами во всей своей красе предстала величественная Красная площадь.

От сознания, что он ступает по легендарной площади, сердце Ильи забилось сильнее.

Посланцы — хлеборобы нашей страны — задержались у Мавзолея Ленина.

— Ленин… Ленин, — услышал он шепот делегатов.

Молча они прошли мимо Мавзолея и повернули к Спасским воротам, откуда направились к белокаменному дворцу, в котором должно было открыться совещание. Мегудин на минутку задержался у высокой массивной двери с причудливыми, вырезанными из орехового дерева орнаментами и вместе с делегатами поднялся по мраморным светло-серым ступенькам лестницы, которая вела в вестибюль. Когда Илья вошел в просторный зал, мощный поток света переливающихся всеми цветами радуги хрустальных люстр ослепил его, словно степное крымское солнце с синим небосводом перенеслось сюда. С затаенным дыханием он начал осматривать зал, стены и потолок, которые были окаймлены мозаикой из драгоценных камней. Очарованный увиденным, Илья стоял и вглядывался в волшебную красоту Кремлевского дворца.

В торжественной тишине раздался голос председателя, объявившего об открытии совещания колхозников-ударников.

…Совещание в Кремле, на котором было много сердечных встреч и интересных сообщений, продолжалось четыре дня. Здесь Илья получил возможность взвесить свою работу и труд своей бригады на строгих весах, измерить его мерой в масштабе успехов всей страны. Ему стало ясно, как мало и ничтожно содеянное им по сравнению с тем, что рассказывается здесь, и решил, что, наверное, поэтому никто и не вспоминает о его рекордном урожае.

В конце совещания, после заключительного слова докладчика, председатель объявил, что Центральный Комитет партии и Всесоюзный Центральный Исполнительный Комитет решили наградить ряд передовиков сельского хозяйства. К трибуне подошел секретарь ВЦИКа, вынул из папки несколько листков бумаги и начал вызывать награжденных на трибуну. Каждая вызванная фамилия сопровождалась бурными аплодисментами.

Неожиданно для себя Илья услышал: «Мегудин Илья Абрамович — председатель колхоза имени Свердлова Курманского района, Крым, награжден орденом Ленина».

Илья встал. Зал гремел от аплодисментов… Как в степи во время засухи, когда растения тоскуют по капле влаги, а потом вдруг зашумит теплый летний дождь и все оживает, так и в его душе заклокотала радость, когда он шел по шумному рукоплещущему залу к трибуне, чтобы получить высшую награду страны — орден Ленина.

Когда Калинин прикрепил орден к лацкану его пиджака, Илья вспомнил наказ членов своей бригады: «Расскажи там, кем мы были и кем стали».

Михаил Иванович жал ему руку, а зал неистово гремел от аплодисментов. Илье казалось, что во дворце стало еще светлее, еще ярче засверкали светильники и люстры.

— Обещаю работать еще лучше, постараюсь оправдать столь высокую награду!.. — как клятва вырвалось у него из груди.

В поселке Новые Всходы с нетерпением ждали возвращения Ильи Мегудина из Москвы, чтобы достойно встретить его и поздравить с высокой наградой. Готовились торжественно отметить это событие и в районе, но Илья никому не сообщил, когда вернется домой.

На маленький полустанок поезд пришел поздно ночью. Единственный фонарь, висевший рядом с медным станционным колоколом, тускло мерцал, едва освещая платформу. Кругом было тихо и безлюдно.

Поезд постоял с минуту, паровоз, выпустив клубы пара, загудел, сотрясая, тревожа ночную мглу, и пошел дальше, а Илья, оглядываясь, будто искал кого-то, направился к выходу, надеясь найти попутную машину или подводу, на которой можно будет добраться домой. И вдруг он увидел отца, который, запыхавшись, озираясь вокруг, бежал по платформе. Илья пошел ему навстречу.

— Илья, Илюша! Наконец-то приехал! — воскликнул Авраам, обнимая и целуя сына. — Почему не сообщил, когда приедешь? Несколько дней подряд выезжаем к поезду, машину высылали, а тебя все нет да нет.

— Зачем меня встречать? Что я, сам дорогу не найду? Зачем надо было гнать машину, людей отрывать от работы? — сердился Илья.

— Илюша, ведь люди ждут тебя, волнуются, хотят скорее увидеть тебя, услышать новости.

— Я почти за час до отхода поезда не знал, успею ли справиться с делами и смогу ли выехать, — оправдывался Илья. — Мог ли я известить?..

Он положил на двуколку чемодан, и они тронулись в путь. Доро́гой Илья спросил:

— Как мама, сестры, братья? Какие новости в колхозе?

— У нас-то все по-старому… Что может быть особенного? Вот ты расскажи, ты много видел, много слышал. В Москве побывал, в Кремле… Своими глазами видел наших руководителей. В Москву, в Кремль на совещание посылали ведь заслуженных, достойных людей. Значит, ты встречался с умными людьми, слушал их, говорил с ними. Узнал что-то новое, поучительное…

— Да, много умных людей видел и слышал. Даже с Калининым говорил…

— С самим Калининым? Неужели? Ты сам подошел к нему?

— Он мне велел прийти к нему в приемную.

— Откуда он тебя знает?

— Руководители партии и правительства устроили прием для участников совещания, ну и я там взял слово…

— Ты выступил? И после этого Калинин тебя вызвал? Молодец, не оробел перед такими большими людьми. О чем таком, сынок, говорил, что Калинин заинтересовался? Он хоть помнит, что был у нас в переселенческих поселках?

— Помнит, все помнит. Он даже спросил, как мы живем, в чем нуждаемся…

— Ну, ты ему сказал?..

Илья сбивчиво, кратко рассказал о совещании в Кремле и успел сказать всего несколько слов о встрече с Калининым, как двуколка подкатила к дому.

…Ожидая сына, Зельда в эту ночь глаз не сомкнула. Вот уже пятый день, как у нее тревожно на душе. Совещание в Кремле кончилось, а от сына ни слуху ни духу. С того дня, как Илья вместе со всеми посланцами колхозов находился в Кремле, она ни на минуту не отрывалась от радио, перечитывала газеты, надеясь что-нибудь услышать или прочитать о сыне. Все, что говорилось по радио и писалось в газетах, казалось ей, было о нем, о его колхозе.

Сердце ее дрогнуло, когда радио принесло радостную весть о высокой правительственной награде, которой он удостоился. С этой минуты она жила одной мыслью: скорее увидеть его здоровым и счастливым. И теперь, услышав тарахтенье колес въехавшей во двор двуколки, Зельда побежала к наружным дверям. Она не успела еще спросить: «Кто там?» — как до ее ушей донесся стук и сразу раздался голос Ильи:

— Открой, мама, это я.

— Наконец-то, — едва сдерживая волнение, молвила Зельда.

Дрожащими руками она открыла дверь. Увидев сына на пороге, Зельда прижала его к груди, долго целовала и тихо промолвила:

— Радость моя, гордость наша… Мы ведь ждем тебя уже пятый день, еле дождалась тебя! Ведь собрание, или как это там называлось, в Кремле уже давно закончилось! Почему ты так долго задержался?

— Дела были, пришлось похлопотать кое о чем. День за днем откладывал отъезд… До последнего часа не знал, когда смогу выехать, потому и не сообщал, когда приеду.

— А мы так волновались, не знали, что и подумать…

Зельда зажгла свет. Илья вошел в столовую, поставил чемодан и снял пальто. На лацкане костюма, который шил «парижский портной» Пиня Егес вместе с подмастерьем Сендером Клафтером, сверкал орден Ленина.

— Это он, тот самый ордер? — спросила Зельда, подойдя к сыну.

— Не ордер, а орден, — осторожно поправил Илья мать.

Поставив лошадь и двуколку на место, вошел Авраам.

— Ты видел?! — кинув ликующий взгляд на орден, спросила Зельда.

— Это дают большим героям… — горделиво сказал Авраам.

— А разве Илья наш не заслужил эту награду? Смотрю я на него и радуюсь, горжусь нашим сыном. Там, в Кремле, наверно, все известно о нем, всё там подсчитали и оценили… Знают там, что каждая пядь колхозной земли орошена его потом и потом его товарищей… Знают, сколько сил они положили, борясь с черными буранами и суховеями, оберегая каждую каплю влаги, спасая урожай… Так разве он не заслужил этой награды?

— Заслужил, Зельда, конечно, заслужил.

— Хватит меня расхваливать, — сказал Илья. — Дали нам награду как аванс, чтобы лучше работали.

— Так, так, сынок, будем стараться лучше работать, — сказал Авраам и, лукаво подмигнув Зельде, тихо добавил: — У тебя, кажется, там кое-что приготовлено… Возьмем по чарочке и поздравим нашего дорогого сына, чтобы он нам всю жизнь только счастье и радость доставлял, чтобы мы всегда гордились им.

Как только Попелюха и Егес узнали, что Илья вернулся из Москвы, они побежали в правление поздравить его.

— Председатель приехал? Он уже был в правлении? — спросил Попелюха у низенького сутулого колхозного счетовода Монеша Малкиса, который сидел над конторскими книгами и что-то подсчитывал.

— Председатель только что куда-то уехал, — ответил счетовод.

— Уехал? Так рано? Ночью приехал и уже с утра куда-то умчался, — отозвался Егес. — Куда же он подался?

— Председатель мне не докладывает, куда он едет и когда вернется, — ответил Малкис. — Поспешил, наверно, по срочному делу.

— У председателя часто бывают срочные дела. Просто так он никогда не уезжает, — отозвался Егес. — Но сегодня, что бы ни случилось, он должен был задержаться дома.

— Может быть, он уехал спешно, чтобы пораньше вернуться домой, — высказал предположение Попелюха. — Пока что надо договориться, когда соберемся отметить наш праздник.

— Да, радость большая для нас всех, — поддержал его Егес, — Илья наш питомец, он вырос на наших глазах. Как можно не радоваться его заслуженной награде?

— Зайдем к нему домой, Авраам или Зельда, наверно, знают, куда он уехал и когда вернется, — предложил Попелюха.

— Да, да, дома могут сказать, — согласился Егес, — только вряд ли Авраама сейчас застанем дома, но попробуем зайти.

Попелюха и Егес пошли к двери, как вдруг счетовод, сосредоточенно сидевший над своими бумагами, увидев в окно Авраама, произнес:

— Реб Авраам легок на помине… Вот он идет сюда.

— Кто? Кто идет? — оживился Попелюха.

— Вот он, — и счетовод указал на вошедшего Авраама.

— Что такое? Что случилось? — удивленно спросил тот.

— Вы знаете, где Илья?

— Откуда… Может быть, вы знаете, где он? Не успев позавтракать, куда-то заторопился. Не иначе, по каким-то важным делам в район уехал.

— Мы хотим поздравить его, реб Авраам, порадоваться вместе с ним, — сказал Пиня Егес. — Илья для нас как сын родной… Раз он заслужил такую честь и своей работой прославил наш колхоз, можно ли не отметить такое событие?

— Мы, бывшие балагулы, немало хлебнули вместе с вами горя и гордимся успехами Ильи, — добавил Попелюха.

— Милости просим, рады будем видеть вас в нашем доме, — отозвался Авраам.

— Если даже не позовете — все равно придем, — вмешался Егес, — ведь это не только ваш семейный праздник.

— Возможно, вы и правы. Но нужно ли отмечать это событие, и где, и как — должно решить правление, — сказал Авраам.

— А вы разве чужой человек в правлении? — спросил Попелюха.

— Чужой не чужой, но…

— Илья не только ваш сын, — продолжал Попелюха, — но и наш председатель, и мы все должны его чествовать. Мы все — члены правления, давайте сейчас решим этот вопрос. Кто против? — спросил он.

— Сам председатель будет против, — ответил Авраам.

— Это надо устроить без него, он даже знать об этом не должен, — посоветовал Егес. — Подготовим все и пригласим его на вечер.

К вечеру в поселок стали съезжаться гости из соседних колхозов.

— Где председатель? Где Мегудин? — слышались голоса. — Мы приехали поздравить его, бросили все дела, спешили, боялись опоздать, думали, что торжество в самом разгаре, а виновника торжества нет.

— С утра уехал в район, — отозвался счетовод, — наверно, скоро приедет.

В правлении собралось столько народу, что невозможно было протиснуться в комнату.

— Надо в клуб перебраться, — предложил Пиня Егес.

— Зачем переходить туда, если председателя, еще нет? Подождем… — раздались голоса.

— Все же придется туда перебраться, тут все не разместятся, — твердил Егес.

Видя, что в правлении собираются люди, нововсходовцы, вернувшиеся с работы, пошли туда.

— Что случилось? Что за собрание? — спрашивали они друг друга.

— Это гошти… Они нашего предшедателя приехали пождравить, — объяснил Сендер Клафтер. — Пиня Егеш хоцет, цтобы вше пошли в клуб…

Среди гостей нашелся весельчак и балагур, который шутками и прибаутками веселил собравшихся.

А люди все подходили и подходили. Вскоре один за другим собравшиеся перебрались в недавно отстроенный клуб, который находился рядом с правлением.

Заиграл патефон, зазвучали веселые, задорные песни. В просторном коридоре у входа в зал закружился хоровод.

— Эй, чего стоите? Идемте в круг! — кричал Пиня Егес. — Пошли, Хана, Сендер, Шлема… Живее, живее… ведь сегодня праздник у нас… Давайте веселиться…

Он увидел Авраама и Зельду, — счастливые, чуть улыбаясь, стояли они в дверях, ожидая появления сына.

— Чего стоите, реб Авраам, и вы, Зельда? Идите в круг! Идите!.. — Пиня Егес все больше и больше людей вовлекал в хоровод.

Протанцевали «шер»[10] и перешли на «фрейлехс»[11]. В быстро вращающийся круг вливались все новые и новые танцоры. Круг распадался на несколько мелких, снова соединялся. Плясали так бурно, что пол трещал. Когда чуть стихло, кто-то в зале затянул песню, которая родилась тут, в крымских степях:

Все в зале дружно подхватили:

В это время в зал вошли Илья Мегудин с секретарем райкома Любецким.

Уезжая утром в район, Илья рассчитывал, что он зайдет в райком, поговорит с секретарем, разрешит свои дела и быстро вернется обратно. Но Любецкий собрал партактив и попросил его поделиться своими впечатлениями о совещании колхозников-ударников в Москве. Сейчас Илья хотел на месте разрешить некоторые важные вопросы с секретарем, но, узнав, что в клубе собрались гости и хозяева, чтобы поздравить его с наградой, они пошли туда.

Замолкли певцы, прекратились пляски, все расселись по местам. Когда стало тихо, Любецкий, открыв торжественное собрание, от имени райкома, райисполкома и всех трудящихся района горячо и сердечно поздравил Илью Мегудина с высокой правительственной наградой и пригласил его, Авраама и Зельду в президиум.

Попелюха, Егес и Клафтер были уверены, что им отдадут предпочтение и предоставят слово первым, но, пока они переглядывались между собой, решая, кому начать, Любецкий дал слово председателю соседнего колхоза Вениамину Гиндину, потом Ивану Никитичу. После этого слово взял Попелюха. Крепким, уверенным шагом он поднялся на сцену и, обратившись сначала к собравшимся, спросил:

— Вы знаете, кто такой Илья Мегудин?

— Знаем, знаем! Что за вопрос?! — раздался голос.

— Знаете, что такое балагула? Только мы, испытавшие эту горькую долю, знаем, что такое труд извозчика. В ненастную, холодную осень, в трескучий мороз, в метель дни и ночи напролет стоять со своей клячей и ждать пассажира или груза и вернуться с грошовым заработком, а чаще без ломаного гроша за душой к голодным детям — таков удел был у бедного балагулы. И когда беспросветная жизнь становилась невмоготу, мы собирались в хибарке у Мегудиных и мечтали о сытой жизни и пели песню «В сохе — счастье». Илья, тогда еще ребенок, пел с нами, и сколько души он вкладывал в это пение. И нашел это счастье на земле, которую пашет не соха, а трактор. Он проложил первую борозду в степи сохой и вместе с нами перепахал нашу землю тракторами… Успехи Ильи — это и наши успехи. Много, много успехов тебе и счастья, Илья!..

Не успел Попелюха закончить свою речь, как все поднялись и зааплодировали огрубевшими от работы, мозолистыми руками.

— Браво! Браво! — громче всех кричал Пиня Егес.

А Сендер Клафтер изо всех сил старался перекричать его:

— Илья наша гордошть!

Когда в зале успокоились, Любецкий дал слово Илье Мегудину.

Илья говорил тихо, не спеша. Он сказал, что Калинин обещал ходатайствовать о выдаче колхозу имени Свердлова средств для постройки скважины. Все в зале радостно закричали:

— Вода! Ох вода… Какое счастье, когда будет вода!

— Будет вода — будут сады, виноградники, фермы… Перестроим наш поселок Новые Всходы, полностью электрифицируем его, проложим дороги и тротуары и станем жить, как в городе, — закончил Мегудин.

Средства, которые обещали выдать колхозу имени Свердлова, еще не поступили, но Мегудин уже начал хлопотать о приобретении необходимых материалов для бурения скважины. Он простить себе не мог то, что, будучи у Калинина, на вопрос Михаила Ивановича, в чем колхоз нуждается, попросил только помочь построить скважину и ни слова не сказал ни об электрификации и благоустройстве поселка, ни о других нуждах. Но когда он пришел к председателю Комзета, которому Калинин обещал позвонить о необходимой помощи колхозу имени Свердлова, Илья полностью изложил ему все нужды, и тот обещал удовлетворить его просьбу.

Хоть Мегудин еще сам не знал, какую помощь им окажут, но заранее наметил для себя, что надо будет сделать в первую очередь, а что — попозже, и думал, как экономнее использовать средства, чтобы сделать возможно больше.

Заблаговременно пытаясь выяснить, что можно будет достать из нужных материалов в районе, что надо заказать в заготовительных организациях, а что придется искать на стороне, Мегудин советовался со специалистами о делах, в которых недостаточно был осведомлен.

Но, как ни был озабочен и заморочен, он все же не переставал думать о Лизе. По пути в район хотел хоть на полчасика завернуть к ней, выяснить, что с ней случилось. За несколько недель до поездки в Москву он проводил ее в Ленинград, куда она поехала к родным проводить свой отпуск. Из Москвы написал ей теплое, задушевное письмо.

После того как сообщили по радио, а потом опубликовали в газетах о награждении его орденом Ленина, посыпались поздравления от родных, друзей, знакомых и даже незнакомых, а Лиза не только не откликнулась, но даже на письмо не ответила.

«Что же могло случиться? — не переставал он думать. — Не иначе как с ней что-то стряслось».

Илья решил заехать к ней в Ратендорф и все выяснить. Но незадолго до отъезда он зашел в райисполком и там неожиданно увидел Лизу.

— Лиза! — обрадовался он. — Хорошо, что я тебя встретил. Отсюда собирался к тебе заехать…

Девушка смутилась, зарделась, подала ему руку и тихо промолвила:

— Поздравляю тебя…

— Спасибо!.. Но что с тобой? Почему тебя не видно? Ты давно из Ленинграда приехала? — начал расспрашивать Илья.

— Я уже четыре дня дома. Совещание в Москве ведь закончилось давно, а ты не показываешься. Наверно, забыл меня. Загордился…

— Я? Я тебя забыл? Может, наоборот? Не понимаю, о чем ты говоришь. Ты чего-то недоговариваешь. После совещания я по разным делам задержался в Москве. Домой приехал ночью и рано утром уехал в район, думал на обратном пути завернуть к тебе. Но меня там задержали, и я только вечером вернулся с Любецким в поселок, а там уже народ собрался… Думал, и тебя увижу.

— Меня? Где ты думал меня увидеть?

— Ну, у нас… на встрече, ваши же там были…

— Меня никто не приглашал.

— Никого не приглашали. Кто хотел, тот приехал. Встреча была неожиданной для меня. Я ведь был в районе, а когда вернулся, застал много людей. Они просили, чтобы я рассказал им о совещании в Москве.

— Я иду только туда, куда меня приглашают.

— А я тебя искал…

Лиза минуту молчала, затем тихо сказала:

— Зачем искать, ты разве не знаешь, где меня можно найти?

— Я тебе уже сказал, что собирался заехать к тебе узнать, что с тобой. Почему ты не ответила на мое письмо?

— На какое письмо? Я никакого письма не получила.

— Как — не получила? Ведь я тебе писал о всех новостях…

— Я же сказала, что ничего от тебя не получила. Мне было очень обидно. Я получала много писем, а твоего письма, которого так ждала, не получила.

— Ничего не понимаю, — не переставал удивляться Илья.

Лиза никогда не замечала, чтобы Илья говорил неправду, но сейчас она ему не совсем поверила.

Из кабинета председателя вышел Любецкий и, увидев Илью, спросил:

— Товарищ Мегудин… Что ты тут делаешь?

— У меня здесь дела.

— Ты долго задержишься?

— Думаю, что недолго.

— Знаешь, давай ко мне. Надо поговорить.

— Хорошо, сейчас приду. Ты подождешь? — повернулся он к Лизе. — Очень прошу тебя, подожди. Думаю, что я недолго задержусь.

Лиза что-то невнятно ответила. Не поняв, что она сказала, он пошел к Любецкому.

Секретарь райкома, приглашая сесть, указал на стул и спросил:

— Ну, как твои дела?

— Помаленьку работаем… Ждем средств, которые нам обещали в Москве. Пока еще не знаем, во что это выльется. Скважину наверняка обещали помочь пробурить… Возможно, сумеем электрифицировать и благоустроить колхоз. Поэтому заранее хочу выяснить, сумею ли тут, на месте, достать нужное оборудование, найти мастеров для бурения скважины. Время не терпит, надо обо всем заранее подумать. Пока что решил посоветоваться со специалистами, как целесообразнее использовать средства, сэкономить кое-что на другие хозяйственные нужды.

— Очень хорошо, что и скважину думаешь бурить, и колхоз благоустроить, — заметил Любецкий, — но нельзя думать только о себе, о своем колхозе, надо помогать и соседним колхозам стать на ноги.

Мегудин не понял, что Любецкий имеет в виду, куда целит.

— Нам нужно прежде всего самим стать на ноги, — сказал он.

— Нет, нет, товарищ Мегудин, надо подумать и о других колхозах… Хорошо, что ты побывал в Москве и имел возможность поговорить о нуждах вашего колхоза, но их не меньше и в других, и мы обязаны помочь им. Может быть, скважину бурить надо так, чтобы соседний колхоз мог пользоваться ею. Может, удастся электрифицировать и другие колхозы и благоустроить их. Наша МТС хорошо оснащена передовой сельскохозяйственной техникой, но ее надо умело использовать, от этого в большой степени зависит урожай наших полей.

— Надо следить за тем, как трактористы пашут, требовать, чтоб они работали как следует, — отозвался Мегудин.

— Это верно, но это еще не все, — продолжал Любецкий, — нужно всю работу МТС заново перестроить. Хотелось бы, чтобы ты высказал свое мнение по этому вопросу.

Мегудин сделал несколько существенных замечаний, как улучшить работу МТС. Любецкий с большим вниманием выслушал его и спросил:

— Может, ты возьмешься навести порядок в МТС?

Мегудин удивленно посмотрел на него:

— Я? Как я могу взяться за такое дело?..

— А что? Руководитель МТС должен знать не только сельхозтехнику, но и сельское хозяйство, а ты знаешь и то и другое. Но даже если не всю технику знаешь, можешь подучиться. В МТС есть механики и другие специалисты, с кем можно посоветоваться, когда нужно.

— Я не могу взять на себя такую работу, с которой я не очень знаком. Нужно найти более подходящего человека.

— До того как райком сделал такое предложение, мы это всесторонне обдумали, — заявил Любецкий. — Более подходящей кандидатуры, чем ты, мы не нашли.

— Все же я прошу принять во внимание мою просьбу.

— Я думаю, что твоя просьба необоснованна и поэтому ты должен приступить к работе, — повторил Любецкий.

Выйдя из райкома, Мегудин начал искать Лизу, но нигде найти ее не мог.

«Значит, не захотела ждать, все еще обижается на меня, — с досадой подумал он. — Неужели это все из-за письма? Возможно, что в спешке перепутал адрес, а может, по другой причине письмо к ней не дошло, ну так что? Неужели на это стоит так реагировать?.. Нет, здесь какая-то другая причина. Как бы то ни было, нужно снова поговорить с ней».

Домой Мегудин вернулся поздно вечером. Как только он вошел в дом, мать подала ему письмо. По почерку он сразу узнал, что это пишет Минна. Он быстро вскрыл конверт и начал читать. Зельда следила за тем, с каким интересом сын читает письмо, и подумала: «Значит, он ее еще не забыл».

Делая вид, что не знает, от кого письмо, она, подавая ужин, сказала:

— Остынет еда, потом почитаешь. Что там такое написано, что оторваться не можешь?

Илья отложил письмо, начал есть, но сразу же снова стал всматриваться в густо исписанный листок бумаги.

— Мама, знаешь, от кого это письмо? — спросил Илья.

— От кого?

— От Минны.

— От Минны? Что это она вдруг вспомнила? Она ведь давно о себе не давала знать. А я думала, что вы поссорились. Что же она пишет?

— Она меня поздравляет.

— И больше ни о чем?

— Вспоминает, как мы переезжали в степь, как жили и трудились…

— Да, сынок, у нее есть многое, о чем вспомнить…

Илья почувствовал, что они думают об одном и том же.

— А если бы ты теперь позвал ее приехать сюда, она согласилась бы?.. — спросила Зельда.

Илья не знал, что ответить матери.

«Минна ведь ничего не пишет о себе. Может быть, это обыкновенное дружеское письмо. Может, она давно забыла меня и полюбила другого, — подумал он. — А может, испытывает меня, интересует ли еще меня ее судьба».

Он был уверен, что время приглушило его чувства к Минне, но после ее письма его снова потянуло к ней. Зельда, как только сын взял письмо в руки и начал читать его, инстинктивно это почувствовала.

Каждый раз, когда он приезжал из района, она спрашивала:

— Ты Лизу видел? Что у нее слышно?

А сегодня Зельда ни словом не обмолвилась о ней. Она догадывалась, что между ними пробежала черная кошка. Но все же как бы невзначай сказала сыну:

— Ведь Лиза даже не поздравила тебя с наградой. Совершенно незнакомые люди присылали тебе поздравления, а от нее ни слова. Что же случилось?

— Ничего не случилось, — ответил Илья. — Она была в Ленинграде.

— Но теперь она уже вернулась? — поинтересовалась Зельда.

— Да, я ее уже видел… — Илья оборвал разговор и куда-то заспешил.

— Куда ты торопишься? — пыталась задержать его мать. — Ты даже не поел как следует, а вернешься, наверное, только ночью, выпей хоть стакан чаю.

— Не хочу, мама, мне некогда.

— Когда уж ты перестанешь спешить? — недовольно зароптала Зельда. — И поесть по-человечески у тебя никогда нет времени.

Илья забежал в правление, захватил какие-то бумаги и, не задерживаясь, уехал в МТС. По дороге он завернул к Лизе, на ферму. Но там ее не оказалось. В правлении никого не застал. Поехал к ней домой и от ее матери узнал, что Лизу вызвали на сессию заочного института, куда она недавно поступила.

— Когда она уехала? — спросил он удрученно.

— Позавчера, — скупо ответила мать.

«Не захотела подождать, пока я выйду от секретаря, не захотела объясниться и, даже не попрощавшись, уехала», — с огорчением подумал он.

Расстроенный, сел в двуколку, стеганул лошадь, и она понеслась.

Приехав в МТС, Мегудин сразу направился к директору. Секретарша, пожилая женщина с седыми кудрявыми волосами и синими глазами, мило улыбаясь, сказала:

— Михаил Степанович только что уехал. Но вы можете обратиться к Кириллу Гавриловичу, его заместителю, он сейчас придет.

— Где он? На территории МТС? — спросил Мегудин.

— Он ушел в мастерские.

— Хорошо, я его разыщу.

Во дворе Мегудин увидел несколько человек в комбинезонах, которые возились у своих тракторов.

— Вот идет, кажется, тот… о котором в газетах писали, как его… — тихо сказал плотный паренек с полными щеками и белокурыми волосами. — Я его узнал по фотографии.

— Да, это Мегудин, — отозвался Зяма Мецнер. — Мы с Ефимом Гонтовым работали у него в колхозе, когда он еще бригадиром был… Я слышал, что он будет у нас директором. У него на работе курить не будешь и болтать тоже, у него железная дисциплина.

Мегудин подошел к трактористам, поздоровался с ними, начал расспрашивать:

— Ну, как дела? Как продвигается работа?

— Работа как работа… Если она не идет, ее подталкивают, — пошутил Зяма.

Мегудин посмотрел на него и, улыбаясь, сказал:

— Ты все еще подшучиваешь?

— А что, разве нельзя?

— Можно, но надо знать, где и когда. Вы помните, как я заставил вас перепахать землю?

— Конечно, помним, — отозвался Ефим Гонтов, — тогда мы немного поспорили с вами, а потом даже выпили по чарке.

— Зато на той земле, которую мы перепахали, вы получили рекордный урожай и заслужили такую награду, — добавил Зяма.

Во дворе появился Еремчук — начальник ремонтной мастерской, невысокий мужчина с седыми усами. Увидев Мегудина, он почтительно приветствовал его.

— Знакомитесь с нашими ребятами?

— Многих трактористов я и раньше знал. Они у нас работали.

— МТС собирается прикрепить к каждому колхозу постоянных трактористов, — сказал Еремчук.

— Это хорошо, очень хорошо. Давно пора покончить с обезличкой, — отозвался Мегудин. — Надо сделать так, чтобы каждый тракторист отвечал за свой трактор и за свою работу.

Он обвел глазами двор, будто ища кого-то.

— Где сейчас можно найти замдиректора? — спросил он. — Мне сказали, что он где-то здесь, на территории.

— Я его не видел, могу послать кого-нибудь разыскать, — предложил Еремчук.

— Не надо. Он, наверно, скоро придет. А пока мы с вами поговорим.

— А что вас интересует?

— Нашему колхозу предстоит выполнить важную работу, хотелось бы выяснить, чем вы нам сможете помочь.

— А в какой помощи вы нуждаетесь?

— Вы ведь механик, и я хочу вас попросить помочь нам построить небольшую ремонтную мастерскую. Кузнец у нас есть, слесарь тоже, нужен еще только механик.

— В этом я вам помочь ничем не могу.

— Может быть, одолжите нам ненадолго механика?

— Как это можно одолжить человека?

— Так говорится… Просто чтобы вы на время прислали механика, который бы смог организовать это дело и подучить человека.

Такой вопрос был для Еремчука неожиданным. Он был уверен, что Мегудин приехал сюда принимать дела у директора МТС, а он обращается к нему за помощью.

«Что бы это значило? — недоумевал Еремчук. — Неужели это ложный слух?»

— Да, но… — Он хотел спросить у Мегудина об этом, но передумал и продолжал: — Создать мастерскую в колхозе, конечно, можно и нужно, но сможем ли мы дать механика, не могу вас обнадежить. Это не от меня зависит. Я лично могу в свободное время заехать к вам и в чем-либо помочь. Могу также подучить человека, если вы его пришлете к нам.

— Хорошо, я еще посоветуюсь об этом с руководителями МТС. Заодно хотел бы выяснить, сумеете ли нам дать грузовые машины и трактора, когда закончатся осенние полевые работы. Но об этом можно и потом поговорить.

— Давайте зайдем в контору, может, заместитель уже пришел, — предложил Еремчук.

Во дворе повсюду валялись куски железа, болты, детали. Мегудин отбрасывал ногою все, что попадалось на пути.

— Сколько ни требовал, чтоб не выбрасывали, а они свое делают. Настоящую свалку устроили, — послышался голос.

Еремчук повернул голову и увидел заместителя, который догонял их. Поравнявшись, он поздоровался с Мегудиным и спросил:

— Вы приехали принимать дела?

— Нет, пока вопрос еще не решен, я окончательного согласия не дал. Сейчас я тут по другим делам.

— Ну, идемте поговорим, — заместитель пригласил Мегудина к себе в кабинет.

Мегудин все еще не знал, остается ли он у себя в Новых Всходах, или ему придется перейти работать в Курманскую МТС. Пока что он заготавливал материалы для бурения скважины, подыскивал бурильщиков и собирался пригласить специалиста для определения стоимости этой работы и других намеченных мероприятий. Да и повседневные дела колхоза поглощали все время так, что ему некогда было даже подумать о себе.

Получил письмо от Лизы, в котором она извинилась, что не смогла сообщить ему о своем отъезде, так как ее срочно вызвали на внеочередную сессию заочного отделения института.

Письмо изобиловало многоточиями. Илья не понимал, о чем Лиза думает говорить, на что намекает, но обрадовался этой весточке. И все же чувствовал, что она чего-то недоговаривает, не до конца откровенна с ним.

Зельда начала сомневаться, является ли Лиза той суженой сыну, о которой они мечтают, поэтому перестала спрашивать о ней. И когда Илья сказал, что получил письмо от Лизы, она насторожилась.

— А разве Лиза уехала? — спросила она сына.

— Да, поехала на сессию.

— На какую сессию? В Кремль?

— Нет, мама, в институт, где она заочно учится.

— Учится? Вот видишь, и она учится… А ты…

Поняв, что мать сейчас начнет упрекать его, Илья успокоил ее:

— Не волнуйся, мама, скоро налажу дела и продолжу учебу.

— Когда ты их наладишь? У тебя всегда найдутся дела. И так без конца…

— Ничего, увидишь, налажу, — заверил Илья.

— А Минне ты ответил на письмо? — переменив разговор, спросила Зельда.

— Нет еще…

Илья несколько раз садился к столу и не знал, что ей написать. Он уже смирился с тем, что произошло между ними, и начать все сначала, не будучи уверенным, согласится ли она бросить город и переехать к нему, не решался, тем более что увлекся Лизой. Но частые обиды и чрезмерная гордость Лизы смущали его, и все же он решил дождаться ее приезда и поговорить с ней.

Поздно вечером, после нелегкого рабочего дня, Илья наконец-то собрался с мыслями и сел писать Минне ответ. Он поблагодарил ее за теплое поздравление и сердечные пожелания, ответил на ее вопросы.

Как только получили обещанные ассигнования из Москвы, приступили к бурению скважины. Работу удалось быстро развернуть благодаря тому, что Илья заранее все подготовил. Он хотел, пока определится его положение, закончить бурение скважины. Но в самый разгар работы ему вручили постановление: он утвержден директором Курманской машинно-тракторной станции.

Илья всячески старался оттянуть время, не приступать к выполнению своих новых обязанностей, пока не обеспечит выполнение намеченных планов в колхозе. Но положение в МТС было такое, что необходима срочная перестройка работы.

Любецкий вызвал к себе Мегудина и потребовал:

— Немедленно прими дела и приступай к работе.

— А кому колхоз передать?

— Кому-нибудь из членов правления.

Подумав, Любецкий спросил:

— Ну, а если Аврааму Давидовичу предложить? У него уже есть большой опыт в работе.

— Он наверняка откажется.

— Хотя бы временно.

— Нет, я знаю отца, и временно не согласится, но помогать, думаю, будет.

— Ну и хорошо. Тогда любому члену правления можно передать, отец поможет, и ты не за горами, когда ты подъедешь, когда к тебе приедут, и дело пойдет.

— Хорошо, подумаем, — сказал Илья и уехал домой.

Долго он толковал с отцом, пытался уговорить его временно принять колхоз, пока найдут замену, но тот наотрез отказался:

— Если возьмусь, замену искать не будут… Давай порекомендуем кого-нибудь, лучше поможем ему.

— А кого? Ну, назови — кого?

— Я думаю, что кого-нибудь из бывшей твоей бригады. Они уже приучены к организованности и дисциплине, знают, как работать, и то же самое будут требовать от других…

Отец и сын задумались. После короткой паузы Авраам продолжал:

— Ты людей знаешь не хуже меня… Ну, хотя бы Пиня Егес.

— Он тихий человек, умеет ладить с людьми, но не знаю, потянет ли?..

— Потянет… Увидишь, потянет. Мы ему поможем, и он справится, увидишь, справится, — заверил Авраам.

В тот же день Илья собрал правление, сообщил:

— Меня назначили директором МТС.

— Директором МТС?.. А кто тебя заменит? — раздались голоса.

— Давайте все вместе подумаем, — предложил Илья. — Я ведь буду недалеко отсюда, буду наезжать, помогу. Основная задача теперь — как можно скорее пробурить скважину. Оборудование имеется, деньги тоже получили, так что дела пойдут.

— Я думаю, реб Авраам заменил бы Илью, — предложил Попелюха.

— Илья меня заменил, — сказал Авраам, — а его пусть заменит кто-нибудь другой. Мне уже давно пора на отдых, но помочь новому председателю смогу. Да и Илья поможет.

— Нет, другого подходящего человека у нас, кроме реба Авраама, нет, — убеждал Егес. — Илью забирают у нас в самый ответственный момент, когда мы должны пробурить скважину, выполнить другие важные работы. Кто же справится со всеми делами, кроме реба Авраама?

— МТС поможет в бурении скважины, поскольку ею будет пользоваться и соседний колхоз, — заявил Илья, — поможем и в других делах, поэтому любой, кого правление выберет, справится с работой.

— Ну, кого же ты предлагаешь вместо себя? — спросил Попелюха.

— Я предлагаю товарища Егеса.

Услышав свое имя, Егес оторопел и выпучил глаза на Илью:

— Ты это серьезно думаешь? Как я могу за такое дело взяться?

— А как же я взялся за такое дело? Я такой же балагула, как и ты, грамоте мы тоже одинаково учились, а надо было — я работал. И ты так будешь… — поддержал сына Авраам.

— Правильно, совершенно верно, — отозвался Попелюха.

— Нет, слишком большой груз наваливаете на меня, — сказал Егес, — не справлюсь.

— Справишься, еще как справишься. Трудно будет — помогут, — в один голос заявили члены правления.

Когда Мегудин появился в конторе МТС, Еремчук радостно воскликнул:

— Ну, теперь вы уже наш! Вчера получили приказ, что вы назначены директором МТС.

— Считайте, что я ваш. А где директор?

— Он сейчас придет. Может, пока ознакомитесь с ремонтными мастерскими?

— Хорошо, пошли.

Во дворе уже немного убрали мусор, но все равно кругом был большой беспорядок.

— Отведено у вас место для утиля? — спросил Мегудин.

— Отведено, но по привычке бросают мусор где попало.

— Надо требовать, чтобы после работы каждый убирал свое рабочее место.

— Мы требуем, но не получается.

— Так дело не пойдет. Нужно установить порядок, каждая вещь должна лежать на своем месте.

Мегудин подошел к трактористам, поздоровался, спросил:

— Чем занимаетесь?

— Ремонтируем технику, — ответил Фима Гонтов.

— Скоро закончите?

— Нет, не хватает деталей, и даже если отремонтируем трактора, толк будет небольшой, — вмешался Зяма Мецнер, — при первой аварии мы станем, и «летучка» без запчастей нам помочь ничем не сможет.

Мегудин вынул из кармана блокнот и записал: «Срочно достать запчасти».

Пройдя несколько шагов, Мегудин остановился, что-то вспомнил.

— Где вы ставите трактора после работы? — спросил он Еремчука.

— Вот здесь, во дворе, — ответил Еремчук.

— Разве так берегут такое добро? Трудно, что ли, сделать навес, чтобы уберечь технику от дождя и снега?

— Моторы мы накрываем брезентом, — оправдывался Еремчук. — Все время добиваемся постройки гаража, но то средств нет, то материалов…

— Но это нужно сделать в первую очередь, — перебил его Мегудин. — Как человек должен иметь крышу над головой, так и техника должна быть защищена. Вы ведь хорошо знаете, сколько стоит трактор, комбайн или даже сеялка. Такое отношение к дорогостоящим машинам прямо-таки преступно.

— Смотрите-ка, дьявол какой… Все подмечает, ко всему придирается… Задаст он нам перцу, — тихо произнес один из трактористов.

— Эта птица… будет нас клевать, — добавил стоящий рядом с ним смуглый паренек.

Мегудин, чуть улыбнувшись, взглянул на них и пошел дальше, но тут же, вернувшись обратно, спросил, указывая на трактор, возле которого стоял Мецнер:

— Это чей трактор?

— Что значит — чей? — удивился Зяма. — Эмтээсовский.

— Каждый трактор должен быть закреплен за трактористом, который отвечает за него, — разъяснил Мегудин.

В блокноте он записал: «Нет персональной ответственности».

— Конечно, так должно быть, — согласился Еремчук, — но у нас нет столько трактористов. Когда хоть кто-то из них заболевает, его некем заменить.

— Надо будет организовать курсы по подготовке кадров, — сказал Мегудин. — Помимо эмтээсовских трактористов, надо подготовить запасных — из колхозников, которых при надобности можно будет использовать.

— Новый директор, вижу я, уже приступил к работе, — послышался язвительный голос прежнего директора Михаила Степановича.

Он подошел к Мегудину, поздоровался.

— Возьмите, возьмите их в работу, а то они порядком разболтались. Ничего, эти ребята не раз еще вспомнят старого директора. Слишком привольную жизнь они имели у меня, — с иронией произнес Михаил Степанович. И, с кислой миной взглянув на Мегудина, добавил: — Я хочу поскорее передать вам дела и наконец-то освободиться. Желаю вам успеха в вашей новой работе…

Жизнь в МТС пока шла на старый лад. Мегудин не созывал никаких совещаний, не издавал никаких распоряжений. Он только беседовал с трактористами, механиками и рабочими МТС, изучал работу и думал, что делать дальше.

Из бесед и наблюдений Мегудин сделал ряд существенных выводов, наметил, что сделать в первую очередь.

Начал он с того, что объявил субботник по очистке территории машинно-тракторной станции. Еще до рассвета он уже был на месте. Потом пришли Еремчук, механики, трактористы. Они вывезли мусор со двора, сложили металлолом в определенное место. Другие рабочие убирали, чистили, мыли полы в помещениях. Слесари и механики приводили в порядок рабочие места, инструменты, трактористы мыли свои трактора. Мегудин и два плотника сделали навес, под который временно поставили трактора и другую технику.

На следующий день, когда Мегудин пришел в МТС, во дворе было чисто, дорожки посыпаны песком, в помещениях все блестело. Слесари, механики, трактористы были в новых комбинезонах. Точно в назначенное время все приступили к работе. В обеденный перерыв он созвал коротенькое совещание.

— Ну, мы, значит, немного убрали, навели какой-то порядок. Правда, стало приятнее работать? Когда я впервые увидел трактор, мне казалось, что это какое-то чудо. Теперь он стал для нас привычным… Но трактор, словно живое существо, требует к себе внимания. Мой отец, бывало, вставал ночью, чтобы накормить лошадь. Если конь бывал голоден, то и мы были голодными… И с трактором так же: если своевременно не смажешь где нужно, вовремя не заправишь горючим и водой, он работать не будет.

Мегудин поднял голову, словно желая убедиться, внимательно ли слушают его. Вынув из кармана блокнот, заглянул в него, продолжил:

— С сегодняшнего дня каждый тракторист прикрепляется к определенному трактору. Он должен хорошо следить за ним и, когда нужно, ремонтировать.

— И голубить его, как невесту, — пошутил кто-то.

Все рассмеялись.

— Да, да, именно так… Нужно любить машину, на которой работаешь.

До того холодного февральского дня, когда раскулачивали гроссбауэра из Ной-Берлина Ганса Бютнера, он успел отправить младшего сына Пауля к старшему брату, который жил в соседней колонии.

— Пока немного утихнет, постарайся, сынок, никому на глаза не показываться, побудь у дяди в это трудное время, — наказывал отец Паулю. — Если спросят, где ты, мы скажем, что не знаем, куда-то исчез. И если нам не суждено будет возвратиться сюда, пусть хоть наше добро достанется тебе.

Пауль выполнил наказ отца и пожил некоторое время у дяди. Постепенно он, как якобы осиротевший племянник, начал показываться в колхозной мастерской, где дядя ремонтировал сельскохозяйственный инвентарь местной артели. Здесь Пауль научился слесарному делу и через некоторое время уехал в город, устроился на завод и овладел специальностью механика. Но его тянуло в родные места, к отчему дому, где он родился и вырос. Хотелось хоть одним глазом взглянуть на палисадник, на фруктовые деревья, на двор, который когда-то принадлежал отцу. Дядя редко присылал ему письма, а о том, что особенно его интересовало, избегал писать.

Прошло немало времени со дня разлуки с родителями. Люди, наверное, уже забыли его отца, а в колонии, где жил дядя, его вообще никто не знал. Поэтому Пауль решил во время отпуска поехать туда.

Хотя дядя и рассказал ему, что Ной-Берлин уже слился с Курманом, что от отцовского двора и следа не осталось, что на том месте теперь МТС, все же он хотел своими глазами все увидеть.

…Сердце его сильно забилось, когда, идя по новой асфальтированной дороге, он стал приближаться к бывшей усадьбе своего отца. Еще издали он увидел высокую, окантованную разноцветными электрическими лампочками арку и надпись: «Курманская машинно-тракторная станция».

Подойдя немного поближе, он увидел отцовский дом, выбеленный, как накануне праздника. Широкая входная дверь была покрашена, а на крыше пестрела квадратами уложенная черепица. Акации, посаженные вокруг каменной ограды, были ровно подстрижены. Фруктовые деревья, как и раньше побеленные, стояли ровными рядами. Пауль осторожно, как бы крадучись, вошел во двор. За домом, на том месте, где были конюшня, коровник, амбары для зерна, стояли тракторы, комбайны, грузовые машины, плуги, сеялки…

На доске были вывешены разные объявления. Пауль прочитал, что МТС требуются механики, слесари, кузнецы.

«Может, попытаться устроиться здесь? — подумал он. — Здесь я буду дома и недалеко от дяди, который получает письма от отца, всегда буду знать, что слышно у родителей и родных. Да и тут спокойнее, чем в городе, и жить есть где».

Оглядываясь во все стороны, он вошел в контору. Отчужденно глядели на него стены его родного дома. Пауль постучал и, услышав голос: «Войдите», открыл дверь. Увидев Мегудина, он остолбенел, по спине пробежала дрожь.

«Попал в капкан», — мелькнуло у него в голове; он хотел тут же уйти, но овладел собой. Ведь много времени прошло с тех пор, когда Пауль натравил на Мегудина, пришедшего за водою, собаку на этом дворе. Возможно, он уже давно забыл об этом, но при мысли, что Мегудин может узнать его, Паулю стало страшно.

«Он видел меня потом только раз, когда я приносил обед отцу, отбывавшему наказание», — начал он себя успокаивать. Но тут же вспомнил, что Мегудин тогда узнал его и хотел избить. Больше он, Пауль, на глаза ему не показывался. Как пойманный зверь, он начал озираться, думая, как бы поскорее выбраться отсюда.

«Но так будет хуже, — решил он. — Я твердо должен стоять на своем: я сирота, жил у дяди, сейчас работаю механиком на заводе…»

Заметив, что парень стоит растерянный, Мегудин внимательно взглянул на него:

— Вы что хотели?

— Я прочитал объявление, что требуются рабочие, — овладев собою, ответил Пауль.

— Требуются не просто рабочие, а специалисты, — пояснил Мегудин.

— В объявлении написано, что требуются механики, — бодрее заговорил Пауль. — Я хотел…

— Вы механик? Откуда вы?

— Я работаю на заводе.

— На каком заводе?

— На авторемонтном заводе, в слесарно-механическом цехе.

— Вы из города хотите переехать сюда?

— Я бы переехал, если б…

Мегудин выждал минуту, чтоб тот закончил фразу, но Пауль не знал, как объяснить причину своего желания переехать сюда.

— У нас МТС, — сказал Мегудин, — мы ремонтируем трактора, комбайны. Если вы механик и сможете выполнять такие работы, вы нам подойдете.

— Думаю, что я справлюсь.

— Когда уволитесь с завода, мы вас можем принять на временную работу.

— Я сейчас в отпуске и могу поработать…

— У вас есть какой-нибудь документ?

— У меня есть справка с завода.

— Она при вас?

— Нет, я принесу.

Проницательно взглянув на Пауля, Мегудин спросил:

— А вы откуда родом?

— Я… я из колонии, недалеко отсюда, — чуть запнувшись, ответил Пауль.

— Вы не из Ной-Берлина? — глядя в упор на Пауля, спросил Мегудин.

— Нет, нет! — воскликнул Пауль. И уже тише добавил: — Я из Блюменталя.

— Ну хорошо. Принесите документы.

После окончания сельскохозяйственного техникума Минна устроилась на работу в пригородном хозяйстве. Расстояние от хозяйства до дома было довольно большое, поэтому она сняла комнату и лишь в выходные и праздничные дни навещала мать, которая всегда с нетерпением ждала ее дома.

Пока Минна была на глазах, Шифра следила за каждым ее шагом. Даже когда дочь не рассказывала, что ее тревожит, материнское сердце всегда чувствовало это, малейшие переживания ее не проходили незамеченными.

Шифра мечтала, что Минна закончит учебу, выйдет замуж и хорошо устроит свою жизнь. Но расставаться с дочерью она не хотела. Где Минна, там и она будет жить и помогать чем сможет, чтоб облегчить ее жизнь.

Но вот дочь уже и техникум окончила, и все равно мается далеко от нее.

В воскресенье вечером, как только Минна уезжает из дому, Шифра уже начинает считать дни, когда она вернется. За воскресенье они не успевают поговорить как следует. Не раз Шифра втолковывала дочери:

— Вы ведь уже давно расстались. Илья, возможно, тебя уже совсем забыл, а ты все думаешь о нем. Не может быть, чтоб такой парень сидел и ждал тебя. У него, наверное, уже есть кто-то, а ты всех отвергаешь и ждешь писем от него… Парни обивают пороги, добиваются тебя, а ты ни на кого и глядеть не хочешь.

Шифра из себя выходила, почему Минна делает все по-своему, не прислушивается к ее советам. Забьется в уголок, под грустные песни, такие, что даже слезы на глаза наворачиваются.

Мать не отставала от Минны, не переставала твердить:

— Годы, доченька, проходят, Илья от тебя далеко, ты должна его забыть, найти другого суженого.

Минна иногда сердилась, а то добродушно смеялась, шутила:

— Я еще не поседела, мама… Не бойся, не засижусь… Почему ты хочешь от меня избавиться?

— Как ты можешь, доченька, такие слова говорить? Как тебе не стыдно… Кроме тебя, у меня никого нет. Но ведь годы-то уходят, а я хочу поскорее дождаться радости от тебя.

— Дождешься, мама! Всему свое время.

Когда однажды, как обычно, Минна приехала на воскресенье домой, Шифра подала ей письмо. По почерку Минна узнала, что оно от Ильи.

— От Илюши! — радостно воскликнула она.

Лицо ее сияло, глаза блестели. Она открыла конверт и впилась глазами в густо исписанный листок бумаги.

Шифра стояла и с нетерпением ждала, чтоб дочь прочитала и рассказала ей, о чем пишет Илья.

— Ну, что хорошего узнала? — спросила она затем.

— Погоди, мамочка, — Минна хотела еще раз прочесть письмо.

— Что же все-таки он пишет? — настаивала мать.

— Пишет, что скоро будет директором МТС и очень занят.

— Потому и не писал? Ну, а о том…

Мать минутку подождала, может, Минна сама расскажет о том, что она так жаждала услышать.

— Спрашивает, как я живу, как ты себя чувствуешь…

— И больше ничего?

— Ну, о работе… Уже бурят скважину, благоустраивают поселок, начинают готовиться к весеннему севу.

— Ну, а…

— Хватит, мама, я тебе уже все рассказала.

— У твоего Илюши, наверно, времени не хватит, чтоб жениться!

Минна рассмеялась:

— Не беспокойся за него. Он на все найдет время.

Шифра чувствовала, что дочь ей не все рассказала о том, что пишет Илья, но переспрашивать не стала.

Минна перечитала письмо и сразу села писать ответ. Писала долго.

Назавтра, после отъезда Минны, в доме опять стало пусто, и мать опять начала считать дни, когда дочь вернется домой. Хоть было еще рано ждать ответа на письмо Минны, Шифра уже заранее начала спрашивать у почтальона:

— Нам писем нет?

— Пишут, — обычно отвечал почтальон.

Эта неделя длилась для Шифры дольше других. Как назло, Минна на этот раз приехала поздно. Едва переступив порог, выпалила:

— Ну, есть письмо?

— Еще рано, доченька. Я думаю, что на следующей неделе, бог даст, получим.

Через несколько дней, поздно ночью, кто-то постучал в окно.

— Кто там? — испуганно спросила Шифра.

— Это я, — послышался голос Минны.

Шифра быстро открыла дверь:

— Что случилось, доченька?

— Меня вызвали на сессию в институт. Я уже опаздываю.

— В какой институт?

— Ты уже забыла, что я учусь в институте на заочном отделении? Завтра я должна выехать.

— Надолго? Хотелось бы, чтоб ты ко дню рождения вернулась.

— Я не знаю, сколько там задержусь. Дай поскорее чемоданчик, первым поездом я должна вернуться на работу. Там нужно еще кое-что сделать.

Когда Минна вошла в комнату общежития, куда их устроили на время сессии, она там застала миловидную смуглую девушку со вздернутым носиком, с двумя туго заплетенными косами, переброшенными за спину, которая сидела на кровати и, облокотившись на тумбочку, что-то писала.

Поздоровавшись, Минна спросила:

— Занятия давно начались?

— Несколько дней тому назад, — ответила девушка, пристально взглянув на Минну.

— Вы тоже зоотехник?

— Да.

Минна поставила возле свободной кровати чемодан и сумку.

— Где получают постельные принадлежности и белье?

Девушка открыла дверь и показала:

— По коридору налево, в самом конце — комната коменданта, он вам все выдаст. Но поторопитесь, потому что уже поздно и он может уйти.

Когда Минна вернулась, девушка мыла пол.

— Оставьте и мне немного работы, — попросила Минна.

— Хватит и вам, — успокоила ее девушка.

Минна положила постельное белье и принялась ей помогать.

— Вы поторопились мыть пол, надо бы раньше вытереть пыль со стен, — заметила Минна.

— Конечно, надо было бы, но вытирать-то нечем.

Минна, стараясь показать себя умелой хозяйкой, побежала к коменданту, но уже не застала его.

— Ладно, пока и так обойдемся, — сказала она.

Минна убрала свою постель, накрыла тумбочку салфеткой. Девушка тоже оправила свою кровать, повесила занавески на окно, и в комнате стало уютней.

— Теперь мы можем немного отдохнуть. Как тебя зовут? Меня зовут Минна.

— А меня Лиза.

Девушки переоделись, поговорили и вскоре так сдружились, словно давным-давно знали друг друга.

Утром они встали, позавтракали и побежали на лекции.

Дни проходили в напряженной учебе. После занятий они долго сидели над книгами в читальном зале и свободной минуты для прогулки или кино не могли выкроить.

Ребята, которые вместе с ними прибыли на сессию, не раз поглядывали на этих красивых девушек, пытались уговорить их прогуляться, развлечься, но оторвать их от книг и конспектов было невозможно.

Один парень из «капельцев», как их называли, балагур и шутник, прозвал девушек «талмудистками».

— Настоящие талмудистки, — подшучивал он, — изучали богословские трактаты, а вы учите о лошадях, коровах, свиньях и других животных…

— Мы изучаем то же самое, — поддержал его другой парень, — но хватит, девушки, зубрить, надо мальчиков любить.

— Мы уже полюбили, и вы девушек любите, только не шутите, — в тон ему ответила Лиза.

Балагур не переставал сыпать шутками и прибаутками, а парни и девушки безудержно хохотали, пока Лиза не остановила его:

— Хватит, надо заниматься! Шутки долой, идите домой!

— Действительно, хватит, — поддержали ребята.

Но балагур не отставал, продолжал ее донимать:

— Эта девушка саблю острую носит, что слово, то косит, она мудрит и шутит и ребят не любит.

Лиза ему такой острой шуткой ответила, что его словно кнутом стеганули, и, осмеянный ребятами, он сбежал.

Лиза и Минна успешно сдали экзамены и из института сразу же ушли в общежитие. Настроение у них было приподнятое, и они подумывали, как лучше провести вечер.

— Может, пойдем в театр? — предложила Минна. — Сегодня, кстати, мой день рождения, после театра мы его отметим.

— С удовольствием пойду в театр, — поддержала Лиза. — Ну, я поздравляю тебя… Ты кого-то пригласишь?

— Надо подумать. А кого пригласить?

— Кого хочешь.

На Миннино имя пришло извещение на посылку. Она побежала на почту получить ее.

— Это от мамы. Смотри-ка, как она точно угодила!

В посылке были разные печения и подарок — шерстяная кофточка, в которую были завернуты два письма. Одно письмо Минна схватила, с нетерпением вскрыла и с большим интересом начала читать.

Лиза подошла к столу, хотела ее о чем-то спросить, но Минна была так увлечена чтением письма, что она не решалась помешать ей. Почерк на лежавшем на столе конверте был ей очень знаком. Она прочитала обратный адрес: «Курманская МТС, Мегудин…»

«Откуда Илюша знает Минну и почему он ей пишет?» — заинтересовалась Лиза и с особым любопытством начала следить за меняющимся при чтении выражением лица Минны.

Минна прочитала письмо, вложила в конверт и, очень довольная, сказала:

— Хорошо, что мама прислала мне письмо. Это, пожалуй, самый лучший подарок ко дню рождения.

— От кого письмо?

— От моего хорошего знакомого. Мы дружим еще со школьных лет… Ты, может, слышала о нем. Много писали о нем в газетах.

Хотя Лиза знала уже, о ком речь, все же спросила:

— Как его фамилия?

— Мегудин, Илья Мегудин.

— Я его тоже очень хорошо знаю. Он сейчас директор Курманской МТС.

— Интересно… Мне даже и в голову не пришло узнать, откуда ты. Я тоже из того района… Мы жили в Новых Всходах.

— В Новых Всходах? В колхозе имени Свердлова? А я из Ратендорфа.

— Так, значит, Лиза, мы с тобою землячки. Мы так близко жили друг от друга и даже никогда не встречались. Очень хорошо, Лиза, передашь Илюше живой привет.

— Я передам, конечно, передам.

— Он будет доволен. О нашей встрече я ему напишу в письме, а об остальном ты сама расскажешь.

— Он часто тебе пишет?

— Как когда, он очень занят.

— Когда интересуются, находят время.

Минне показалось, что Лиза нарочно спросила, часто ли он пишет ей, чтоб омрачить ей настроение, поэтому начала хвастаться:

— Для меня Илюша находит время, он мне часто пишет.

— Так ведь это очень хорошо. Чего тебе еще надо?

«Почему Илюша никогда не говорил о ней? Неужели хотел скрыть от меня?» — подумала Лиза. Но все же эту мысль она допустить не хотела и начала себя успокаивать: «Может быть, он пишет ей обыкновенные товарищеские письма и ничего не думает…»

Минна заметила, что подруга ее расстроилась, но никак не могла понять, в чем дело.

А Лиза, как бы между прочим, спросила:

— Может, заедешь к нам? Побудешь в своем бывшем поселке, встретишься со знакомыми, с Илюшей…

— Может, и заеду.

Девушки не заметили, как пролетело время. Лиза посмотрела на часы.

— Видимо, в театр мы уже не успеем, — сказала она.

— Тогда погуляем, — и Минна принялась готовить ужин.

Лиза оделась и поспешно направилась к двери. Минна попыталась ее задержать:

— Куда? Куда ты собралась?

— Я кое-что куплю.

— Ничего покупать не надо, все есть.

— Нет, нет, иначе я не могу… — и она убежала.

У Курта Бютнера, дяди Пауля, все ждали племянника, а он долго не появлялся. В доме собрались почтенные гости — седой пастор местной кирки со своим молодым зятем Вальтером, голубоглазым, с длинными светлыми волосами, который с нетерпением ждал, когда старый тесть наконец уберется из этого мира, чтоб занять его место. А пока что помогал тестю, учился, готовясь выполнять будущие почетные пасторские полномочия. Чтобы прокормить семью и обеспечить своим детям рабочее происхождение, он устроился помощником механика в колхозной мастерской, где работал Курт Бютнер. Они подружились, и Вальтер начал Курта приглашать к тестю, где собирались местные немецкие колонисты. Пастор зачитывал отрывки из Библии и других священных писаний, а прихожане молились.

Курт Бютнер был верующим человеком. Он не пропускал ни одной молитвы в кирке, просил всемогущего бога прощать человеку грехи, которые тот совершает, не наказывать его, быть милостивым. Но все, что пастор проповедовал о далекой родине, до него не доходило. Он родился и вырос здесь, в степях. Здесь родился и вырос его отец. От деда он слышал, что их здесь поселила русская императрица Екатерина. Нелегко было им привыкать к этим степным краям, обжиться, укорениться на здешней земле. О местах, откуда они давным-давно выехали, в их памяти ничего не сохранилось.

Год за годом, месяц за месяцем они преданно несли тяжелое бремя землероба — горьким потом своим обрабатывали землю, а та, как преданная мать, кормила их.

Курт был еще подростком, когда вспыхнула первая мировая война. Он вспомнил, что тогда, как и сейчас, пастор убеждал людей, что их фатерланд[12] покорит все народы, пели «Дойчланд юбер аллес» — Германия превыше всего. И эта шумиха развеялась как дым.

А когда войска кайзера Вильгельма появились здесь, то отобрали землю, которую ему, Курту Бютнеру, дали большевики при разделе угодий немецкого помещика Люстиха, и в придачу еще всыпали два десятка розог. Потом, когда большевики прогнали немецких солдат, ему вернули прежний надел, и он получил возможность вести сытую, спокойную жизнь. Вот почему он так верил в могущество новой власти и не допускал мысли, что эту мощную силу можно одолеть. Но пастор каждый день уговаривал людей, которые сюда приходили, что в «нашем фатерланде» есть богом избранный фюрер, что он завоюет весь мир и установит господство немецкого народа над всеми народами.

Постепенно Курт начинал верить, что то, о чем говорит пастор, может со временем свершиться.

Однажды в праздничный день, когда Курт пришел в кирку после богослужения, к нему подошел Вальтер и спросил:

— Где молодой Пауль, который работал с нами в колхозной мастерской?

Курт никак не мог понять, почему тот вдруг заинтересовался его племянником. Ведь прошло много времени с тех пор, как Пауль уехал отсюда, и никогда Вальтер не спрашивал о нем, почему же сейчас вспомнил?

— Зачем он вам? — ответил он вопросом на вопрос.

— Мне надо его видеть… Жалко этого парня, он же, бедняга, без дома, без родителей, — ответил Вальтер, — сам бог велел помогать таким.

…Откуда Вальтер знает обо всем, что произошло с Паулем? Никто никогда им не интересовался. И он, его дядя, старался о нем забыть. И вдруг такое…

Что бы это значило? — беспокойно подумал Курт. Не может быть, чтобы зять пастора, человек из такого святого семейства, хотел плохого его племяннику.

— Пауля нет, но он скоро должен вернуться, — поспешно ответил Курт.

— Передайте ему, что пастор хочет его видеть, — сказал Вальтер.

Как только Пауль вернулся из города, Вальтер навестил его и принялся в чем-то горячо убеждать. На прощанье попросил Пауля никому, даже дяде, ничего не говорить об их разговоре.

В тот день, когда Пауль пошел поглядеть на бывший двор отца, Вальтер и пресвитер зашли в гости к Курту. Они сидели, вели задушевный разговор, расспрашивали Курта, как ему живется, чем занят. Курту было приятно, что такие знатные гости беседуют с ним как с равным. Когда пастор вдруг спросил, получает ли он письма от Ганса и что у него слышно, Курт удивленно взглянул на него:

— Откуда вы знаете Ганса?

— Я знал его много лет, и только недавно мне рассказали, что с ним случилось. Хороший был человек… Через знакомых узнал, что его сын у вас.

— Он уже давно у меня. Долго его не было здесь, а сейчас вернулся.

— Мы знаем об этом, — сказал Вальтер, — я его видел вчера.

— Он должен скоро прийти…

Минут через десять пришел Пауль. Увидев гостей, он поклонился сперва пастору, затем Вальтеру. Пастор внимательно взглянул на Пауля:

— Как тебе живется, мое дорогое дитя?

Пауль пожал плечами.

— Благодари бога, мой дорогой, что есть на свете добрые люди, которые помогают тебе, заменяют отца и мать. — И повернулся к Курту: — Хорошо, что ты взял к себе беззащитного ребенка, заменил ему родителей. Хорошо, что услал его отсюда, чтобы не был у всех на глазах…

Он положил руку на голову Пауля и, подняв глаза, громко сказал:

— Благословляю тебя именем бога… Смотри, дитя мое, преданно служи всевышнему, слушайся и исполняй все, что священнослужители будут требовать от тебя, выполняй все наши наказы. Бог вернет твоего отца и мать в их дом.

Пауль с благоговением смотрел на пастора:

— Я буду вечно благодарить бога и вас…

Пауль выскочил из кабинета Мегудина как ошпаренный. Он уже пожалел, что послушал дядю Курта и Вальтера и остался здесь, хотя был уверен, что ни дядя Курт, ни Вальтер зла ему не желают.

Если бы они знали, что когда-то произошло между ним и Мегудиным, то, наверно, посоветовали бы ему не появляться здесь. Они просто думают, что его, Пауля, тревожит только мысль: он сын ссыльного кулака — и здесь его могут опознать.

— На заводе никто не знает, кто я и откуда, никто не копается в моем прошлом, не спрашивают, кем был мой отец, — пробовал он убедить дядю, когда тот заикнулся, чтобы Пауль остался здесь. — Там я сирота, воспитывался у вас, а тут все снова всплывет, и неизвестно, чем может кончиться.

— Я же тебя усыновил, — продолжал уговаривать его Курт. — Если что, скажешь, что твой отец был дядя Юзеп — мой брат и брат твоего отца, который умер… Ведь все же много времени прошло с тех пор, как ты уехал отсюда, и никому в голову не придет, что это не так.

Слова дяди немного успокоили Пауля.

— Ну, если уж очень пристанут ко мне, я скажу, что просто похож на своего двоюродного брата, которого даже не помню, — решил он.

И все же Паулю не очень хотелось оставаться здесь еще и потому, что в городе он дружил с красивой девушкой, которая ни в коем случае не согласится сюда ехать.

Видя его колебания, Вальтер все больше и больше наседал на него.

— Сейчас тебе совершенно нечего бояться, — убеждал он Пауля, — ты рабочий, понимаешь, что это значит? Ты самый настоящий пролетарий. Ни в чем не признавайся, уверенно говори одно и то же. Свидетели подтвердят все, что надо будет…

Пауль набрался смелости, захватил справку, выданную заводом, и отправился в МТС.

В приемной его охватил страх, и он повернул было назад, но потом взял себя в руки, снова подошел к кабинету Мегудина, постучал. Услышав голос: «Войдите», переступил порог и растерянно остановился.

— Проходите, проходите, садитесь, пожалуйста, — пригласил Мегудин, показав на стул возле стола.

— Вы велели зайти мне, — волнуясь, начал Пауль, — насчет… насчет поступления на работу.

— Да, да, — оглядывая Пауля, сказал Мегудин. — Вы принесли справку?

— Да, принес.

Пауль вынул из бокового кармана пиджака справку и положил на стол.

Прочитав ее, Мегудин два раза подряд произнес про себя: «Бютнер… Бютнер» — и, словно вспомнив что-то, спросил:

— Этот дом когда-то принадлежал Бютнеру. Вы не его сын?

— Нет, нет, — побледнев, ответил Пауль. — Я… я сирота. Мой отец был бедный, он давно умер, и меня усыновил дядя из Блюменталя.

Мегудин смотрел на Пауля суровым, пронизывающим взглядом, словно давая понять, что не верит ему, и после короткого напряженного молчания сказал:

— Ну хорошо, приходите завтра с этой справкой к главному механику в ремонтные мастерские, я ему скажу, чтобы он вас оформил на временную работу. Если подойдете нам, то зачислим на постоянную. Только учтите, что у нас надо работать честно, добросовестно.

— Надеюсь, вы будете мною довольны, — ответил Пауль, избегая встретиться взглядом с Мегудиным.

В первый день Пауль пришел на работу пораньше. Он был тщательно выбрит, одет в чистый, отутюженный комбинезон. Прежде всего убрал свое рабочее место, подмел, собрал валявшиеся на полу стружки, привел в порядок и разложил инструменты.

Ни на минуту не отвлекаясь, он принялся за работу, выполнял все, что требовалось от него, быстро и точно.

Почти каждый день Мегудин приходил в мастерские и вместе с Еремчуком подходил к станкам, где работали токари, слесари, механики, беседовал с ними. Как-то проходя мимо Пауля, Еремчук сказал:

— Наш новый механик — отличный работник, на все руки мастер. Он знает хорошо и слесарное дело, и токарное. Все, что ему поручается, выполняет безотказно, добросовестно и в срок.

— Видимо, заводская закалка… — отозвался Мегудин. — Пока он оформлен временно, увидим, как будет потом… Все же надо будет вам за ним понаблюдать, поговорить с ним. У меня есть кое-какие соображения…

— Вы его знаете?

— Об этом я вам потом расскажу.

Время летело быстро, отпуск Пауля шел к концу, оставались считанные дни до окончания временной работы в МТС.

Пауль уж собирался спросить, зачислят ли его на постоянную работу в МТС, но Еремчук сам подошел к нему и спросил:

— Ну, как вы решили? Остаетесь у нас работать?

— Если вам подхожу, могу остаться.

— Ну, так оформляйтесь.

Пауль тут же пошел к дяде Курту и радостно сказал:

— Остаюсь тут, меня принимают на постоянную работу…

На следующий день, идя с работы, он встретил Вальтера.

— Пауль! — обрадовался Вальтер. — Давно тебя не видел. Пастор уже спрашивал о тебе. Почему ты в кирку не приходишь?

— Некогда.

— Ты, наверно, уже стал ударником… А может, даже комсомольцем. Мы слышали, что тобою очень довольны. Смотри, чтобы они тебя не затянули в болото, тогда ни кирка, ни пастор, ни сам бог помочь тебе не смогут.

Пауль уже хотел попрощаться с ним, но Вальтер задержал его:

— Когда же ты все-таки придешь в кирку?

— В праздник приду.

— Бога надо просить каждый день. Кто его не просит, о том он забывает. Приходи!

— Хорошо, хорошо… — кивнул головой Пауль.

Он поехал в город, уволился с завода, а вернувшись в Курман, оформился здесь и приступил к работе, которую выполнял усердно.

Срочно надо было подготовить к посевной трактора, грузовые машины, весь сельскохозяйственный инвентарь. Мегудин занимался заготовкой запасных частей для тракторов и машин, чтобы они в горячую пору не простаивали, организовал краткосрочные курсы для колхозных трактористов и шоферов. Каждый день в определенное время он проводил «летучки», следил за тем, чтобы малейший дефект был тут же устранен. Каждая хорошо выполненная работа была достойно оценена, и люди еще больше старались.

Среди лучших людей, отмеченных на красной Доске почета МТС, был и Пауль Бютнер. Это очень его воодушевило. Он все подходил к красочно оформленной Доске почета и с особым удовольствием вглядывался в большие буквы своего имени и фамилии. То, что его начали так ценить, придавало ему веры в себя, и он все усерднее старался совершить что-то такое, чтобы стать лучшим из лучших.

В напряженные дни перед посевной в районной газете появилась статья под названием «Героический труд», которая начиналась так:

Среди первых, кто выделился при подготовке сельскохозяйственного инвентаря к посевной, в статье был назван Пауль Бютнер.

Издали наблюдая, как только что поступившая газета ходила по рукам, Пауль слышал возгласы:

— Читал? Читал?

Когда затем газета дошла до Пауля и он среди густо напечатанных строк увидел свою фамилию, он был ошеломлен. Ему захотелось поблагодарить руководителей МТС за то, что так отметили его труд, но к кому обратиться, он не знал: к Еремчуку или к самому Мегудину?

Тех, о ком писали, поздравляли, им пожимали руки, желали новых успехов. К Паулю тоже подходили и тепло приветствовали. Он благодарил за добрые слова и обещал работать еще лучше.

Хотя газета со статьей была измята и в пятнах, однако Пауль положил ее в карман, чтоб показать дяде. Но когда он пришел домой, дядя Курт уже сидел у стола и держал в руках ту же газету.

— Это сегодняшняя газета? — спросил Пауль.

— Да.

— Вы прочитали обо мне? — спросил Пауль.

— Прочел. Мне очень приятно… Пусть люди знают, как ты работаешь. Может, к этим добрым словам и премию дадут.

Пауль пожал плечами и, улыбаясь, сказал:

— Может, дадут… Не мешало бы.

— У тебя есть газета? — спросил Курт.

— Есть, есть. — Пауль вынул ее из кармана.

В дом вошел Вальтер. Он поздоровался и сел на стул возле стола.

— Ну как, читали сегодняшнюю газету? — спросил Курт.

— Читал, конечно, читал. Это очень хорошо… Он уже стал ударником, — Вальтер кивнул в сторону Пауля. — Скоро и коммунистом станет.

— Обойдется и без этого, — заметил Курт.

— Хорошо, что ты послушал нас и устроился здесь, — похвалил Пауля Вальтер. — Хорошо, что так оценили твою работу, но почему все же ты в кирку не приходишь?

— Я ведь работаю, когда же мне ходить? — оправдывался Пауль.

— Кто хочет, тот находит время… Пастор просил, чтобы ты сегодня к нему зашел. Он хочет видеть тебя.

— Вы не знаете, зачем я ему нужен?

— Не знаю. Ну, пока, всего хорошего, — и Вальтер простился с ним.

Пауль пообедал, побрился, начал одеваться. В цветной рубашке с зеленым кушаком, не спеша, словно отправлялся на молитву в праздничный день, он вышел.

Вернувшись домой, Вальтер на пороге встретил пастора, который куда-то спешил.

— Вы надолго уходите? — спросил Вальтер. — Скоро Бютнер придет.

— Поговори пока сам с ним. Я постараюсь скоро вернуться…

Минут через тридцать пришел Пауль. Услышав шаги в коридоре, Вальтер пошел ему навстречу.

— Входи, входи, прошу, — гостеприимно пригласил он Пауля.

Вальтер подал ему стул, просил сесть и без обиняков начал:

— Пастор скоро придет. А пока мы с тобой потолкуем… Только помни: все, о чем будем говорить, должно остаться между нами. Даже твой дядя не должен знать… Ясно?

— Ясно, — подтвердил Пауль.

— Так запомни, тебе придется дать клятву пастору, что то, о чем тебе будет сказано, должно быть в строгом секрете.

— Вы не верите мне?

— Это такая вещь, что на слово нельзя верить: если ты подведешь, это может очень дорого обойтись…

— Ну ладно, если надо, я дам клятву.

— Ты должен поклясться в том, что никому ничего не расскажешь, будешь выполнять все, что от тебя потребуется, — предупредил Вальтер.

Пауль встревоженно посмотрел на Вальтера и с нетерпением ждал, что тот ему скажет. Но Вальтер не торопился, держал Пауля в напряжении и наконец спросил:

— Ты знаешь, зачем мы тебя уговаривали устроиться в МТС?

Пауль с недоумением уставился на Вальтера, в замешательстве не зная, что сказать.

— Неужели ты думаешь, что тебя уговаривали работать здесь, чтобы ты приносил пользу МТС?

— Ну, а как же иначе? Если работать, так работать как следует. Если я буду плохо работать, меня выгонят оттуда.

— Это хорошо, что ты так себя зарекомендовал, заслужил доверие. Но ты не должен думать только о себе… Понимаешь, настало уже время, когда ты должен делать то, к чему призван.

«Что это все означает, чего он хочет от меня?» — никак не мог понять Пауль.

Вальтер долго молчал, затем сказал:

— Я вижу, что ты прикидываешься дурачком…

Пауль пожал плечами, спросил:

— Что вы хотите от меня? Что я должен делать?

— Ты должен делать так, чтоб все в МТС пошло прахом.

Пауль долго не находил слов для ответа, наконец набрался смелости:

— Это невозможно.

— Почему?! — возмущенно воскликнул Вальтер.

— Потому что наш директор, механик и все другие так следят, что попробуй только шевельнуться — тебя сейчас же схватят.

— Будь умнее их. Надо делать тогда, когда они уже все проверили.

— Все равно заметят. Если один не заметит, другой, третий увидит. Есть много глаз…

Вальтер с негодованием взглянул на Пауля:

— Вину можно будет свалить на другого.

— Все равно найдут настоящего виновника. — Он задумался и долго молчал.

Вальтер был вне себя:

— Если ты не выполнишь то, что мы от тебя требуем, мы все равно вину свалим на тебя.

— На меня? Почему на меня?

— Ты сын сосланного кулака, и поэтому подозрение падет на тебя скорее, чем на кого-нибудь другого.

— Я ведь рабочий…

— Ничего, найдутся люди, которые скажут все, что надо… Помни, мы знаем все о тебе и готовы взять тебя под защиту. Но если ты будешь упрямиться, мы сами выдадим тебя.

Пришел пастор.

— Дорогое дитя, — обратился он к Паулю, — я уже молил бога за тебя. Бог тебе поможет, а мы должны помогать нашему отечеству, и потому надо, дорогое дитя, дать клятву, что ты будешь делать все, что потребуют от тебя.

Пауль встал, хотел повторить слова клятвы, которые пастор начал зачитывать, но язык его словно к нёбу прирос. Он пытался выкрутиться, не давать клятвы. Но долго противиться пастору не смог. И ему пришла в голову мысль: повторить все слова, кроме слова «клянусь», чтоб остаться честным по отношению к богу и действовать как придется…

…Тем временем работа в МТС шла по установленному порядку. После ремонта тщательно проверили все трактора. Замеченные неисправности устранили. Каждый тракторист снова просматривал свою машину, смазывал все части, обеспечивал себя всем необходимым для работы.

Когда все было готово, каждую тракторную бригаду прикрепили к определенному колхозу, где они должны были проводить посевную. Мегудин и Еремчук следили, чтоб ни один трактор в напряженные дни посевной и минуты не простаивал. Они подготовили передвижные ремонтные мастерские скорой технической помощи, чтобы на месте срочно ликвидировать возможные неполадки и аварии, позаботились, чтобы своевременно доставляли воду, горючее, питание для работающих в поле, установили вагончики для отдыха.

В напряженные дни накануне посевной Вальтер особенно настойчиво требовал от Пауля всеми средствами подрывать работу МТС. Но как ни старался Пауль угодить Вальтеру, ничего у него не получалось.

Он задумал вытащить пару винтиков из рулевой части одного трактора, другого, но механик Руди Зигфрид, делая пробный выезд, заметил это и поднял шум:

— Чья это работа? Кто мог такое сделать? Смотрели, смотрели и проглядели.

Пауль тоже возмущался:

— Как такое могло случиться? Почему сразу не заметили?

Мегудин с Еремчуком собрали механиков, трактористов и других рабочих МТС. Высказывались разные предположения: кто говорил, что это случайность, другие подозревали злой умысел.

Паулю казалось, что подозревают его, боялся проговориться во сне и потому стал еще больше стараться, из кожи лез, чтобы доказать, что он честен, предан работе.

Узнав, что Пауль ничего не сделал, Вальтер был вне себя:

— Осел, бестолочь! Как тебя земля терпит!

Пауль возмутился, ему хотелось как следует всыпать этому спесивому молодчику, но он побоялся затеять с ним драку.

— Я же вам пояснил, что в МТС ничего сделать нельзя… Я пробовал, вы видите, что получилось… Что же я могу?.. Вы хотите меня погубить?..

— Кто виноват, что ты делаешь все необдуманно, нелепо. Надо иметь голову на плечах… — не успокаивался Вальтер.

Пауль подавил в себе гнев и отвращение к Вальтеру.

— Это могло меня погубить… Хорошо еще, что я вывернулся. Кто знает, что еще может быть… Неужели стоит так рисковать?

— Ты хочешь сидеть сложа руки, ждать, пока те, кому ты служишь, станут еще сильнее, а сам отечеству помогать не хочешь?

— Да если я пару тракторов испорчу, их же все равно исправят, а я могу головой поплатиться. Стоит ли?

Вальтер понимал, что Пауль прав, немного смягчился, начал подбадривать его, уговаривать:

— Понимаешь, Пауль, мы должны завоевать Россию, тогда навеки станем здесь хозяевами. Ни с чем не надо считаться. Чем слабее будут большевики, тем легче будет нам победить их. Ты должен понять это. Если каждый из нас хоть на сутки сумеет вывести из строя трактор и он не сможет ни пахать, ни сеять, это уже хорошо… Не думай, что ты один. Есть еще люди, которые работают с нами для нашей отчизны.

Через несколько дней во дворе МТС появился Вальтер с двумя колхозниками. Сам он был в длинном пиджаке и большом старомодном картузе с блестящим козырьком, надвинутым на глаза, из-за чего его трудно было узнать.

«Колхозники», пришедшие с Вальтером, о чем-то заговорили с Еремчуком, а Вальтер расхаживал по двору и сосредоточенно прикидывал: можно ли незаметно ночью проникнуть сюда и выйти обратно?

Пауль издали следил за Вальтером.

«Наверняка они пришли сюда неспроста, а с какой-то целью, — подумал Пауль, и от этой мысли дрожь пробежала по его телу. — Если что случится, подозрение падет на меня, ибо после недавнего случая за мной, вероятно, следят. Опасность со всех сторон, и выхода нет. Отвернуться от Вальтера — тот выдаст меня и еще чужие грехи свалит на меня. Так будь что будет, другого выхода нет, надо держаться за него…»

Главного агронома МТС Гриценко Мегудин знал еще будучи бригадиром колхоза имени Свердлова. Тогда Гриценко, как участковый агроном, часто заезжал к ним. Мало кто так знал особенности земель степного Крыма и капризы местного климата, как он. Поэтому все со вниманием прислушивались к его замечаниям, советам и точно старались выполнять его требования.

Накопленный опыт повседневной работы в колхозах его участка очень ему пригодился тут, в МТС.

Мегудин и Гриценко были разные люди и часто горячо спорили по многим хозяйственным вопросам, но, несмотря на это, друг друга уважали, и каждый из них считался с мнением другого. Они знали, что единственным мерилом успешной работы МТС является урожай на колхозных нивах.

…Пока Мегудин возился с ремонтом тракторов и других сельскохозяйственных машин, Гриценко разъезжал по колхозам, уточнял план сева, намеченный машинно-тракторной станцией. До мельчайших подробностей он знал, что делается в каждом колхозе, никогда ничего не упускал из виду. Особое внимание он уделял еврейским переселенческим колхозам, которые за короткое время окрепли и стали передовыми. Гриценко называл их «мои колхозы», председателей — «мои председатели», людей — «мои люди». Он был желанным гостем в каждом колхозе, в каждом доме. Председатель колхоза «Новая жизнь» Вениамин Гиндин пользовался у него особым расположением. Сюда он с удовольствием заезжал, его радовал образцовый порядок, который всегда здесь царил.

Сейчас, в канун сева, когда каждая минута дорога, он заехал сюда, чтобы лишний раз убедиться: все ли здесь готово к выезду в поле.

— Чистосортными семенами вы полностью обеспечены? — спросил Гриценко Гиндина.

— Сеять будем своими отборными семенами, — спокойно ответил Гиндин.

— Своими? — удивился Гриценко. — А почему вы не приобрели сорта опытной станции?

— Зачем? У нас свой хороший сорт.

— Сеять надо проверенными семенами.

— А разве наши не проверенные?..

— Даже если вы получали несколько лет подряд высокие урожаи, это еще не значит, что сорт надежный. Семена должны быть всесторонне испытаны на опытных станциях в течение ряда лет. На сегодняшний день рекомендуют сеять «одесскую-Д» или «новоукраинскую-83».

— Наш сорт «новая жизнь-1» достаточно испытан, и других сортов нам не нужно.

Долго Гриценко спорил с Гиндиным, даже повысил голос, но переубедить его не смог. Он уж хотел вернуться в МТС и сообщить Мегудину, что Гиндин не хочет выполнять решение — сеять только рекомендованными сортами, — но, подумав, решил посмотреть, что делается в других колхозах. В «Заре» у Перцовой он обнаружил много недочетов в подготовке к севу. На его вопрос, как обстоят дела с семенами, та сказала:

— Кое-как нам удалось выпросить немного семян у Гиндина, остальное надеюсь достать на опытной станции.

— Неужели у Гиндина такие семена, что их надо выпрашивать?

— А вы разве не знаете, что с опытной станции приезжали просить его сорт «новая жизнь-1»?

— Кто это вам сказал? Это просто чушь… Надо сеять только рекомендованными сортами, — убеждал Гриценко.

Отсюда Гриценко уехал в другие переселенческие колхозы зоны МТС и обратно вернулся усталый и расстроенный. Мегудин это сразу заметил:

— Ну, как дела в колхозах? Они готовы к севу?

— Не везде, — отрывисто бросил Гриценко.

— Почему?

— У Гиндина…

— Что у Гиндина?

— Семена… Он хочет сеять только своими семенами.

— Почему же он отказывается от этих сортов?

— И другие колхозы хотят сеять только его сорт «новая жизнь-1».

— Возможно, придется пойти Гиндину навстречу, — подумав, сказал Мегудин. — Ведь народная мудрость гласит: урожай заложен в семени! Надо поехать в район и посоветоваться, как быть. Ну, а как обстоит с семенами в колхозе имени Свердлова? Это же тоже ваш колхоз…

— Я был там. Они вас ждут… Что-то не ладится со скважиной.

— Я собирался заехать, но не смог. Подготовился ли Егес к севу?

— Пока трудно сказать. Они хотят раздобыть семена у Гиндина, а я и им советовал взять на опытной станции.

— В ближайшие дни постараюсь побывать у них, — сказал Мегудин. — Обязательно поеду туда.

Точно в намеченный срок тракторные бригады вышли на поля колхозов. Хорошо отремонтированные и обеспеченные всем необходимым, они дружно начали вспашку.

Мегудин на рассвете поехал на своем пикапе проверять работу тракторов в колхозах. Вернулся в МТС лишь вечером и, прочитав сводки, убедился, что, по полученным сведениям, все тракторные бригады за день выполнили и перевыполнили свои нормы.

Хотя работа на полях шла слаженно и четко, никаких аварий не было, все же Мегудин следил, чтобы передвижные мастерские скорой технической помощи были начеку.

…После сева, который МТС завершила на три дня раньше намеченного срока, в газете «Правда» появилась статья «Ценный опыт». Как обычно, газета пришла утром, вскоре статья была передана и по радио. Занятые работой, механики МТС не слышали эту передачу. Только когда диктор сказал: «Мы передавали статью, напечатанную в сегодняшнем номере газеты «Правда», о Курманской МТС», все кинулись искать газету. Первым нашел ее Гонтов.

— Вот статья, вот! — воскликнул он, размахивая газетой.

— Читайте! Читайте скорее! — раздались голоса.

— Дай-ка мне, я прочитаю! — попытался кто-то вырвать у Гонтова газету.

Но Фима крепко держал ее в руках. Подошел озабоченный Еремчук, спросил:

— Что тут случилось?

— Статья в «Правде» о нашей МТС. Вы разве не читали? Уже и по радио передавали.

— Я слышал… Во время перерыва надо прочесть ее вслух, — сказал Еремчук.

Один только Пауль остался на месте, обтачивая деталь, затем начал отбивать ее молотком. Ему хотелось, чтобы Еремчук видел, как он усердно работает, не так, как другие, что при каждом удобном случае бросают работу. Едва начался перерыв, он побежал в столовую. Рабочие МТС расселись за длинным столом. Еремчук стоял в стороне с газетой в руках и выжидал, пока люди пообедают. Но Зяма Мецнер подошел к нему, сказал:

— Я думаю, что пока обедают, можно статью прочитать.

— Начинайте читать!.. Начинайте! — раздались голоса.

Еремчук развернул газету и начал:

— «Замечательные успехи Курманской МТС очень поучительны. В этой МТС установилась творческая атмосфера и трудовой энтузиазм. Руководители МТС навели крепкий порядок, установили строгую дисциплину, добились слаженности в работе, механизировав ряд процессов во время ремонта техники. Все это способствовало окончанию сева на три дня раньше намеченного срока. Ценный опыт Курманской МТС необходимо как можно шире использовать в других местах. Надо помнить, что в условиях Крыма дорог не только каждый день, но и каждый час. Вовремя вспахать и посеять означает выиграть тысячи пудов хлеба».

Пауль слушал статью безучастно, как чужой. Как он ни силился улыбнуться, чтоб показать — и он радуется, но не смог выжать улыбку. Праздник всех сидящих здесь за столом не его праздник, их радость не его радость. Но все же для вида он похлопал в ладоши. И вдруг опять раздались шумные аплодисменты. Это вошел Мегудин.

— Что за торжество? — нагнувшись к Еремчуку, спросил он.

— Я прочитал им статью.

— Я понял… Не надо только зазнаваться, — сказал он громко, чтобы все слышали.

Мегудин взглянул на часы — обеденный перерыв кончился. Все же он решил сказать несколько слов:

— Всем нам приятно было слушать, как орган Центрального Комитета нашей партии — «Правда» отметил нашу работу. Но я думаю, что нас похвалили авансом, ибо мы еще ничего такого не совершили. Теперь нам нужно подумать, как оправдать сказанное в наш адрес. Если будем работать так, как работали до сих пор, мы начнем отставать. Поэтому давайте работать завтра лучше, чем сегодня, а послезавтра лучше, чем завтра… Поздравляю вас с первым успехом, и давайте вместе добиваться новых побед.

Как обычно, Мегудин чуть свет обошел МТС вдоль и поперек, заглядывая во все уголки. Когда он вернулся в кабинет, в приемной его уже поджидал какой-то человек.

— Вы директор МТС?

— Я.

— Я командирован к вам Комитетом по организации Всесоюзной сельскохозяйственной выставки.

— Очень приятно. Пожалуйста, заходите, — пригласил он его в кабинет. — Что вас интересует?

— Прежде всего я бы хотел поговорить с вами.

— Мы еще поговорим. А пока посмотрите все, ознакомьтесь с нашей техникой, с людьми, поезжайте в колхозы, которые мы обслуживаем. Вы можете заметить такое, что мы считаем второстепенным. Хотя, откровенно говоря, у нас все важно.

Поговорив с Мегудиным, гость, Петр Александрович Колпаков, сказал:

— Вашу работу в колхозе Свердлова бригадиром, а затем председателем я более или менее знаю, но как вам удалось превратить Курманскую МТС в одну из передовых машинно-тракторных станций нашей страны, мне нужно изучить.

— Университета я не заканчивал. Я работал трактористом, бригадиром… Работал и учился, — заметил Мегудин.

— Колхоз, где вы работали, находится в зоне вашей МТС?

— Да, примерно в десяти километрах отсюда.

— Мне бы хотелось подъехать туда.

— Пожалуйста, вас подвезут… Когда поедете?

— Если можно, то сейчас.

В колхозе имени Свердлова Колпаков обратился к Аврааму с вопросами о первых шагах Ильи Мегудина в качестве бригадира, а потом и председателя.

Собрав нужные ему материалы, частушки о первом тракторе «фордзон», он вернулся обратно в МТС.

…Изо дня в день появлялся в мастерских МТС Колпаков, подходил к слесарям, токарям, механикам, вникал в их работу, их жизнь.

Часто Пауль замечал, как приезжий беседует то с одним, то с другим рабочим, а его почему-то обходит. Вот он остановился возле Руди Зигфрида, о чем-то долго с ним толковал.

После смерти матери Руди жил у бабушки в соседней немецкой колонии. Пауль его почти не знал. Когда он поступил работать в МТС, Руди начал расспрашивать подробности его жизни, кто он и откуда.

— Я жил в городе, а сейчас живу здесь у дяди, — отвечал Пауль.

Желая узнать, кто приезжий и о чем они так долго беседовали, он спросил Руди:

— Кто это? Что за человек?..

— Он из Москвы, он хочет написать книгу о нашей машинно-тракторной станции, — ответил Руди.

— Из Москвы?.. А тебя о чем расспрашивал? — поинтересовался Пауль.

— Он задавал разные вопросы… Как жили здесь прежде, как наша машинно-тракторная станция стала передовой… Спросил меня о моем отце, служил ли он в армии Буденного и помнит ли он что-нибудь о помещике Люстихе, который тут властвовал…

— Ах, так! — сказал Пауль по-немецки.

— Он хочет подробно обо всем написать, — пояснил Руди. — В Москве на выставке будет представлена наша МТС.

— На выставке? — удивился Пауль. — Вот на какую высоту поднялась МТС. О, это большая честь.

Все больше и больше Пауль убеждался, что ничего нельзя сделать такого, чтобы помешать работе МТС. Вальтер обманул его, обещал, что и другие люди приложат руки, помогут ему. А может, они пытались, но и у них ничего не получилось. Он уж хотел зайти к Вальтеру, поговорить с ним, но передумал.

«Если я покажусь ему на глаза, он опять потребует что-то сделать», — подумал он.

Через несколько дней Вальтер прислал к Курту человека, который передал от его имени, чтобы Пауль пришел в церковь. Пауль понял, что его зовут туда не для того, чтобы совершить богослужение. Однако к назначенному времени он явился в церковь. Вальтер уже ждал его, привел на квартиру пастора и спросил:

— Почему не даешь о себе знать?

— Пока ничего не сделано, поэтому не о чем говорить.

— Очень плохо.

— МТС выдвигают кандидатом на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, — сообщил Пауль.

— Ну так что? — Вальтер вынул из кармана «Правду» и, указав на статью о Курманской МТС, спросил: — Читал?

— Читал… У нас был большой праздник. А теперь что? Если раньше им не смогли подрубить крылья, то сейчас… Все пропало.

— Что значит — пропало?.. — вспылил Вальтер. — Если будем сидеть сложа руки, наверняка ничего не получится… Придут наши и превратят в пыль все, что они создали.

Слова Вальтера немного приободрили Пауля. В его глазах засверкали огоньки. Вальтер уверенно продолжал:

— Мы должны действовать каждый день, каждый час, где только можно, не считаясь ни с чем. Удар надо направлять туда, где они его меньше всего ждут… Не пугайся, что первый раз тебе не удалось. Теперь у тебя уже есть опыт. Только надо хорошо прицелиться, чтобы попасть в точку.

— А что я один могу сделать? — буркнул Пауль.

— Ты не один. Каждый прицеливается на свой лад… Теперь самый удобный момент нанести удар. Именно потому, что МТС так высоко подняли, надо сделать все, чтобы она на выставку не попала.

— Как же это сделать?

— Имей терпение, тебе всё скажут…

Приближалась весна. Прозрачные дали стали синими, из далеких краев прилетели птицы. Золотистые отблески солнечных лучей ложились на пробудившуюся землю. Соком налились озимые хлеба, набухли почки на деревьях.

В МТС шла интенсивная подготовка к весеннему севу. Специально выделенная комиссия во главе с Мегудиным проверяла каждый трактор. Начали готовиться к пробному выезду в поле.

Пауль работал с особым усердием.

В субботу вечером, когда Пауль шел домой, он встретил Вальтера.

— Ну, рассказывай, что у вас?.. — спросил Вальтер, обрадовавшись неожиданной встрече. Прежде чем Пауль успел ответить, Вальтер шепнул ему: — Мы уже подготовили нашей МТС подарок к севу. Но помни: надо держать язык за зубами. Даже наши люди ничего не должны знать. Один не должен знать, что делает другой… — Осторожно оглядываясь по сторонам, Вальтер продолжал: — Мы дадим им провести пробный выезд, пусть думают, что все в порядке, а то у них еще останется время исправить то, что мы им напортим. Все сделаем ночью, после пробного выезда.

На следующий день утром Пауль пришел на работу раньше всех. Он тщательно осмотрел проход, через который ему придется ночью проникнуть в МТС, затем подошел к своему верстаку и начал работать. Вскоре донесся нарастающий шум включенных тракторных моторов. Один за другим трактора начали выезжать из МТС, затем повернули в стороны — к колхозам.

К обеду, как было запланировано, тракторные бригады вернулись в МТС. Все было в полном порядке. Комиссия еще раз проверила каждый трактор в отдельности и решила, что все они полностью готовы к севу.

И все же на коротком собрании после обеда Мегудин предложил трактористам еще раз перед самым выездом осмотреть свои трактора и завтра ровно в шесть утра отправиться на поля.

Во дворе и на арке были вывешены лозунги на ярко-красной материи. Рабочие ушли домой в приподнятом настроении. На пустой, празднично убранной территории МТС сегодня ярче, чем всегда, горели электрические лампочки.

В клубе было весело. Нарядные девушки и парни Курмана пели и танцевали. Среди них, наверное, и сероглазая веселая Зоя из конторы МТС. Паулю она очень нравилась, но он не смел подойти к ней, пригласить в кино или просто погулять.

Клуб был переполнен, и было трудно протолкнуться вперед. Пауль издали увидел Зою. Ее круглое нежное лицо разрумянилось, белокурые волнистые волосы распущены, в серых глазах сверкал задорный огонек. Она танцевала с Руди. Жгучее чувство ревности резануло сердце Пауля. Он вышел на улицу, небо было звездное, сияла луна. Пауль прошел несколько шагов, но его преследовало доносившееся веселое пение и топот танцующих.

«Им хорошо, весело, а… что со мной сегодня будет? — думал он. — Хоть бы скорее стемнело». Он решил немного подождать, потом пролез через дыру в заборе и вошел во двор МТС. Вдруг послышались шаги. Он притаился и, когда шаги затихли, подошел к трактору, через воронку всыпал в картер горсть песку, подошел ко второму, третьему, проделал то же самое и поспешно зашагал обратно в клуб.

Там смотрели фильм, а когда сеанс закончился, он вместе со всеми ушел домой.

Ночь тянулась долго, на душе было муторно. Паулю казалось, что все видели, как он сыпал в трактора песок. Страшные мысли лезли в голову. Не сомкнув глаз за ночь, утром пошел на работу. По дороге в ремонтную мастерскую Пауль с опаской смотрел на трактора.

Он раскладывал свои инструменты и через открытую дверь видел, как трактористы подошли к своим тракторам. Фима Гонтов, Зяма Мецнер и Ваня Бойченко включили моторы своих машин и тронулись в путь.

Руди Зигфрид, захватив все необходимое, поспешил к машине скорой технической помощи.

Во дворе было тихо и пусто. Пауль собирался ремонтировать мотор, который Еремчук вчера ему дал, но руки его словно одеревенели. Прошел час-другой, а с поля никаких вестей не было. Но вот расстроенный приехал с поля Руди Зигфрид.

— Несчастье! — крикнул он. — Три трактора вышли из строя. Сколько сил мы потратили, чтобы наладить работу, но наша скорая помощь ничего не могла сделать. Сейчас их на прицепах приведут сюда.

— Как могло такое случиться? — спросил Пауль с притворным удивлением. — Ведь только вчера их испытывали. Кто их ремонтировал?

— Не помню, — ответил Руди, — все смотрели…

Через полчаса привели поврежденные трактора.

— Давайте посмотрим, что там случилось, — предложил Пауль. — Подведите их поближе к мастерской.

О выходе из строя трех тракторов Мегудин узнал еще в поле. Он тут же помчался в МТС.

«Как это могло произойти? — тревожно думал он. — Вчера тщательно проверили каждый трактор… Неужели чего-то недоглядели? Да нет, я этого не допускаю, здесь что-то другое…»

Подойдя к Еремчуку, который стоял с механиками у поврежденного трактора, он спросил:

— Ну, что скажешь?..

— Просто уму непостижимо… Да и кто мог такое предвидеть?.. — ответил расстроенный Еремчук. — Пока мы успели проверить один трактор — мотор сгорел.

— Значит, починить невозможно?

— Да, надо будет поставить новый мотор.

— Дело не в моторе… Мотор-то мы найдем, но вообще все совершившееся не может не настораживать… Прежде всего надо установить причину. Речь идет не об одном тракторе, а о трех… Значит, дело серьезное…

— Да, да, видимо, так.

Долго и внимательно осматривая поврежденный мотор, Мегудин воскликнул:

— Смотрите, песок… Кто-то всыпал песок.

— Песок? — насторожившись, переспросил Еремчук. — А мне показалось, что это гарь. А теперь я ясно вижу, что это действительно песок.

Отойдя в сторону, Мегудин и Еремчук о чем-то посоветовались.

— Зайдем ко мне, поговорим, — пригласил Мегудин Еремчука.

Войдя в кабинет, едва сдерживая охватившую его тревогу, Мегудин сказал:

— Три трактора вышли из строя во время сева… Знаешь, что это значит?..

— А как же… Но в голове не укладывается, как это могло случиться…

— Понимаешь, когда у нас был начальник политотдела, он работал с людьми, вникал во все уголки жизни МТС. Теперь эти функции возложены на тебя как парторга… Ты каждый день, каждый час общаешься с людьми, неужели ты ничего не замечал?..

— Я своих людей как будто знаю неплохо, никогда они меня не подводили…

— Все же был у тебя сигнал, и серьезный, — напомнил Мегудин, сурово посмотрев на него. — Хорошо, что тогда сразу обнаружили дело с винтиками, надо было предвидеть, что такое может повториться…

— Я смотрел… Все хорошо работали, старались. Ведь накануне мы тщательно все проверили, — оправдывался Еремчук. — Не иначе, как кто-то ночью проник на территорию МТС.

— Надо будет сторожа вызвать, — предложил Мегудин. — Если он замешан в этом деле, то, конечно, не признается. Но он как будто надежный. Я думаю, что это дело распутаем…

— Может быть, ночью кто-то проник сюда через другой ход и сделал свое гнусное дело, когда сторож дремал? — высказал предположение Еремчук. — Срочно надо осмотреть всю ограду.

— Надо будет с рабочими поговорить, может быть, они помогут на след напасть, — предложил Мегудин. Немного погодя, словно выжидая, что скажет Еремчук, спросил: — Я как-то просил тебя понаблюдать за механиком Бютнером… Не его ли рук это дело? Или через него?

— Я приглядывался к нему, но ничего не замечал. Он вел себя хорошо, работал прилежно. Я поговорю о нем с ребятами.

— Нет, нет, не надо! Он не должен знать, что мы его в чем-либо подозреваем. Я вызову Зигфрида и его, а вы других… Мы тогда сопоставим показания…

Первым Мегудин вызвал к себе Руди Зигфрида. За короткое время, что работает в МТС, он возмужал, физически окреп, был подтянут…

— Как ты думаешь, кто мог так напакостить? — спросил Мегудин.

— Право, не знаю. Ведь накануне комиссия все проверила. Не могу понять, когда такую подлость могли сотворить…

— А все же — кого подозреваешь? Ведь ты работаешь с людьми, неужели ничего не заметил?

— Нет, нет. Все как будто хорошо работают. Только враг мог такое сделать.

— Но как он мог проникнуть сюда?

— Не знаю, не знаю.

— А что ты можешь сказать о Пауле Бютнере? Как он работает, с кем общается? Ты, кажется, тоже из Ной-Берлина? Ты не помнишь, каким он был тогда?

— Я оттуда уехал ребенком. Помню, что там жил гроссбауэр Бютнер, но Пауль говорит, что он не оттуда. А работает как будто бы неплохо.

Сразу же после Руди Мегудин вызвал Пауля Бютнера.

Как только Пауль появился на пороге его кабинета, Мегудин заметил, что тот сильно похудел, лицо помрачнело, вытянулось, глаза потускнели. Как Пауль ни пытался скрыть свое волнение, ему это не удавалось.

— Ну, как идет у вас работа? — спросил Мегудин.

— Хорошо, — ответил Пауль. Он пытался улыбнуться, но улыбка получилась кислой, неестественной.

— Освоились здесь? — продолжал Мегудин.

— Вполне освоился, — ответил Пауль, стараясь не глядеть на Мегудина.

— Это очень хорошо. Коллектив принял вас в свою семью, мы оценили ваши старания, вы заслужили право быть выставленным на красную доску, но я был сильно огорчен, когда…

Мегудин замолчал и поглядел на Пауля, который сразу побледнел, холодный пот выступил на его лице.

— Я стараюсь, — еле вымолвил он.

— Да, но три трактора вышли из строя… Мы-то их починим, но виновных надо будет найти.

— Кто знает, чья это работа… — пожал плечами Пауль.

— Каждый из нас должен помочь найти виновных… Может быть, кого-то из МТС втянули в это гнусное дело.

— Я ничего не знаю, не могу ничего сказать, — твердил Пауль.

— Все же подумай… Может быть, что-то услышишь, узнаешь… Виновных мы обязательно найдем.

Вальтер с нетерпением ждал Пауля. Он уже пожалел, что заблаговременно не договорился с ним о том, как он даст знать, благополучно ли выполнил задание. Ясно, что в эту ночь он ничего не мог сообщить. Но прошел уже день — и ни слуху ни духу. Зайти к Курту он боялся, возможно, что за этим домом следят.

Вечером Вальтер увидел Курта, который в кирке усердно молился. Когда служба кончилась, он у выхода подождал его и спросил:

— Где Пауль, почему его не видно?

— Сейчас горячая пора, поэтому он живет в общежитии. Я только что видел сторожа МТС, он мне сказал, что у них…

— Что у них?.. Что-то случилось?

— Три трактора, сказал он, испортились.

«Если трактора в самом деле испорчены, — подумал Вальтер, — надо дать знать куда следует, что виновен в этом деле механик Рудольф Зигфрид».

…Следователь вошел в ремонтные мастерские, где механики чинили поврежденные моторы. Он вызвал Еремчука, представился и спросил:

— Что у вас произошло?

Еремчук коротко рассказал.

— Чтобы сразу три трактора вышли из строя, вещь не простая. Тут чья-то рука действовала… — сказал следователь. — Придется вызвать эксперта и установить, как это случилось.

— Директор приказал отремонтировать трактора и выехать в поле… Когда мы раскрыли моторы и выяснилось, что их нельзя исправить, мы поставили другие, и трактора уже работают.

— Что значит — уже работают? — строго спросил следователь. — Вы не имели права этого делать, пока экспертиза не установит причину, почему они вышли из строя.

— Задерживать сев мы тем более не имели права, — возразил Еремчук. — Моторы ведь остались, по ним можно все установить.

— Но вы же возились с ними… Где ваш директор?

— У себя в кабинете.

Следователь зашел к Мегудину.

— Скажите, как ваша МТС охраняется? — спросил он Мегудина.

— На ночь ворота закрываем, и тогда МТС охраняет сторож.

— Как фамилия сторожа?

— Лыч.

— Кто ремонтировал трактора?

— Рудольф Зигфрид.

— Кто их проверил?

— Комиссия.

— Кто входил в комиссию?

— Главный механик Еремчук — наш парторг, механик Бойченко — комсорг, тракторист Гонтов — профорг, и я возглавлял.

— Вы уверены, что комиссия не проглядела дефектов в ремонте?

— Уверен.

— Сколько времени прошло между приемом тракторов комиссией и началом сева?

— Полдня и ночь.

— За это время кто заходил на территорию МТС?

— До вечера каждый тракторист еще раз проверял свой трактор, а вечером, после их ухода, никто не заходил.

— Кто, по-вашему, мог совершить такое?..

— Мы с товарищем Еремчуком ищем следы преступления. Подозревать еще мало — надо найти подтверждающие факты.

— Ну, действуйте, а мы поможем…

Следователь задал Мегудину еще несколько вопросов и уехал.

В МТС опять стало тихо. По сводкам, которые поступали от тракторных бригад, видно было, что работа везде идет хорошо. Спокойствие, которое установилось после шума с поврежденными тракторами, еще больше угнетало Пауля. Он понял, что вот-вот должно что-то случиться. Беспрерывное волнение, тревога вконец измотали его.

Еремчук строго наказал ему никуда не отлучаться, быть на месте, ибо каждую минуту могут что-то привезти с поля чинить.

В мастерской опять появился следователь.

— Вы Пауль Бютнер? — спросил он.

— Я…

— Что вы можете сказать о поврежденных тракторах?

— Откуда я могу знать?

— А кто может знать? Вы тут работаете, встречаетесь каждый день с людьми МТС. Расскажите, что знаете, что заметили?

— Я ничего не знаю, ничего не заметил.

— А все же, как вы думаете, кто мог такое сделать?

— Я могу отвечать только за трактора, которые я лично ремонтировал.

— А кто ремонтировал поврежденные?

— Другой механик.

— Как его фамилия?

— Это вы можете узнать у нашего руководителя. Их, кажется, ремонтировал Рудольф Зигфрид.

— А что вы можете сказать?

— Я ничего не знаю.

— Вы работаете с человеком и ничего не можете сказать?

Чтобы испытать Пауля, следователь сказал:

— А почему он многое знает о вас?

— Обо мне? А что он может знать обо мне? Я отвечаю за свои трактора, он — за свои.

— Значит, вы считаете, что он виновен?

— Если бы я знал, сказал бы.

— Кого вы все-таки подозреваете?

Пауль молчал.

— Почему молчите? Вспомните… Если вы не можете вспомнить, я вам напомню… Даю вам время на раздумье.

Следователь ушел. В мастерские зашел Колпаков — представитель выставочного комитета.

— Где Еремчук? — спросил он Пауля.

— В конторе.

— А Мегудин?

— Кажется, куда-то уехал.

— Ну, как идет у вас работа? — спросил Колпаков.

— Хорошо, — пробормотал Пауль.

Уже несколько дней, как сев шел полным ходом.

Мегудин носился с одного полевого массива на другой.

Надо было организовать все так, чтобы работа шла нормально. За все дни сева не было случая, чтобы трактор простаивал. Во всех бригадах планы сева были выполнены. Но Мегудина это не удовлетворяло.

— Выполнить план немудрено. Это минимум, — твердил он.

Он требовал, чтобы каждая работа выполнялась не только быстро, но и хорошо.

Мегудин ненадолго заехал в контору МТС и застал там следователя.

— Второй день, как гоняюсь за вами, — заявил он Мегудину. — Куда ни приходил, мне говорят: только что был и уехал.

— Сам не знаю, где я буду через час, — ответил Мегудин. — Но вот вы же меня застали.

— Значит, мне повезло…

— Идет сев… Вы знаете, что такое сев?

— Да, но и о других делах нельзя забывать. Мне нужна характеристика на механика Рудольфа Зигфрида.

— Хороший парень, великолепный работник, кроме хорошего, ничего не могу сказать о нем.

Следователь внимательно выслушал Мегудина и переспросил:

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно уверен.

— Может быть, кто-то втянул его… заставил что-то сделать…

— Я хорошо знаю этого парня и не верю, чтобы кто-нибудь мог на него повлиять…

— А у нас имеются другие сведения… Он же ремонтировал эти трактора…

— После ремонта трактора испытывали, комиссия еще раз их проверила, — возражал Мегудин. — Неужели он сам себе будет вредить?.. Это поклеп.

— Сведения, которыми мы располагаем, подтверждаются, — сказал следователь. — Мы должны его изолировать.

— Изолировать? Неужели нельзя по-иному в этом разобраться?

— Нельзя, — заявил следователь. — У нас имеются подозрения еще… кое на кого. Необходимо, чтобы они не общались.

— Скоро мы закончим сев… Пока нельзя никого отрывать от дела.

— Хорошо, если возможно будет, мы это примем во внимание. А пока готовьте характеристику.

Весенний день клонился к закату. Окна кабинета Мегудина отражали красный цвет заходящего солнца.

«Надо поторопиться, — подумал Мегудин. — Пока стемнеет, я еще успею побывать в некоторых бригадах, посмотреть, что там делается».

Неожиданно во дворе МТС он увидел Лизу.

— Лиза! Какими судьбами? — обрадовался он.

— Ой, как я рада, что тебя встретила! — Черные глаза Лизы засияли, на полных зарумянившихся щеках с ямочками заиграла улыбка. — Я вчера была здесь… Никто тебе ничего не сказал? Я была у тебя дома, — еле переводя дыхание, рассказывала она. — Скажи, что у вас случилось?

— Ничего.

— Что значит — ничего? Неужели это всё выдумали?.. Все говорят об этом… Даже твоя мама знает…

— О чем говорят?

— О тракторах. Это тебе не повредит?

— Трактора работают.

— Почему же везде только об этом и говорят? Я так беспокоюсь.

Илья, ласково глядя на девушку, положил руку ей на плечо. От его проницательного взгляда Лизе стало легче, теплее на душе.

— Хорошо, что меня задержали, а то бы меня и сегодня не застала… Сколько раз я собирался заехать к тебе и никак не мог выбраться, — начал он оправдываться. — Я очень хотел тебя видеть.

— Поедем сейчас ко мне, — предложила Лиза.

— Сейчас? Нет, сейчас я не могу…

— Когда ты бросишь кнут и перестанешь сам себя погонять?

— Сейчас ведь сев…

— Потом будет жатва, молотьба, пахота и опять сев…

Мегудин улыбнулся:

— Это так. Работа всегда найдется. После сева постараюсь найти время встретиться.

— Ну, расскажи, что все-таки у вас произошло? — допытывалась Лиза.

— Знаешь что, — неожиданно осенила его мысль, — садись ко мне в машину, и мы поедем в тракторные бригады… Потом ненадолго заедем к моим родителям и к тебе.

— Хорошо, очень хорошо, — согласилась Лиза.

Он взял Лизу под руку, подвел к машине и пригласил ее сесть.

— Куда поедем? — спросил шофер.

— В третью бригаду, в четвертую, а затем в Новые Всходы и Ратендорф, — ответил Мегудин.

Далеко где-то в вечернем тумане показались темные свежевспаханные массивы земли. Грохот моторов всколыхнул степную тишину.

— Смотри, это пашут наши трактора, — сказал Мегудин.

— А те три поврежденных трактора тоже работают?

— Да, работают. Мы быстро заменили моторы.

— Не узнали, кто такую подлость сделал?

— Пока нет. Дело расследуется. А у тебя что слышно?

— У меня тоже немало хлопот, дома все расскажу, — ответила Лиза.

Их нагнала машина скорой технической помощи. Из машины выскочил Руди.

— Куда ты едешь? — спросил Мегудин.

— Я поочередно объезжаю все бригады. Пока везде все в порядке, — сообщил Руди.

— Очень хорошо. Где ты сегодня будешь вечером?

— Я вам нужен?

— Да, — коротко ответил Мегудин. — Я должен с тобой поговорить.

Курманская МТС закончила сев на два дня раньше запланированного срока. Специально выделенная комиссия, куда вошел и представитель выставочного комитета, проверила качество обработки полей и дала им высокую оценку. В местных и даже центральных газетах появились сообщения и статьи о больших успехах Курманской МТС.

Настроение у всех было приподнятое. Поодиночке и колоннами возвращались трактора в парк. Снова на тихом и пустом дворе загрохотали их моторы. Мастерские тщательно убрали. Все площади и дорожки были посыпаны песком. Всюду стало чисто и опрятно.

На одной из площадей выстроились в два ряда трактора, собрались бригадиры, трактористы, прицепщики, механики, слесари, токари и кузнецы. Было объявлено, что, как только все съедутся, состоится собрание.

Точно к этому времени прибыл Мегудин. Ему сегодня предстояло подвести итоги работы, проделанной во время сева, и обсудить план на дальнейшее.

— Мы успешно закончили сев, и хотя всходов еще нет, но мы уже должны готовиться к уборке урожая. Техника наша должна быть исправна, как оружие у бойца. Это мы требуем и будем требовать самым решительным образом. Уборку надо организовать так, чтобы не было никаких потерь.

Мегудин по-деловому, без лишних слов оценил работу бригадиров, трактористов и каждого рабочего во время сева.

— Мы не должны забывать того, — в заключение сказал он, — что у нас случилось в первый день сева. Еще не установлено, чья мерзкая рука вывела из строя три трактора. Дело расследуется. Надо глядеть и глядеть… То, что не заметит один человек, заметят десятки глаз. Если все будем начеку, таких позорных явлений больше не будет.

После собрания все разошлись по местам и приступили к работе.

На следующий день утром, когда Мегудин, как обычно, прошелся по мастерским, он заметил станок, на котором никто не работал. Когда он подошел ближе, увидел, что инструменты у станка были аккуратно сложены. На станке лежал листок бумаги, на котором крупными буквами было написано:

— А где Руди? — спросил Мегудин Еремчука.

— Он почему-то сегодня не вышел на работу. Я послал в общежитие выяснить, не заболел ли он, оказывается, что он там даже не ночевал.

Мегудин постоял еще немного, взял листок с соцобязательством и ушел в контору.

Фридрих Зигфрид еще в бытность председателем Ново-Берлинского сельсовета приметил Илью и не переставал восхищаться трудолюбием и незаурядными организаторскими способностями этого парня.

Когда молодой Мегудин, как его обычно называл Зигфрид, стал бригадиром и делал свои первые самостоятельные шаги, председатель сельсовета приехал в коллектив «Красный извозчик» и заявил:

— Мои друзья, реб Фридрих приехал к вам проститься.

— Разве вы уезжаете? — со всех сторон раздались голоса.

— Партия направляет меня туда, где я нужнее. А здесь обойдутся и без меня, — ответил Фридрих Зигфрид.

Он тепло простился со всеми, а Илью Мегудина крепко расцеловал и сказал:

— Я верю, что ты добьешься больших успехов на этой степной земле и все вы будете жить в богатстве и уважении, как когда-то предсказывал Карл Маркс в своих мудрых книгах.

Прошли годы. Фридрих Зигфрид работал в соседнем районе в одном из отделов райисполкома. И, как всегда, когда в газете появлялись сообщения об Илье Мегудине и его колхозе, он радостно говорил Руди:

— Вот с кого надо брать пример, сын мой, посмотри, чего добился этот простой бедный мальчик, который приехал в наши степные края, и что творят его умелые руки.

Когда Руди закончил ФЗУ, отец, узнав, что Мегудин стал директором Курманской МТС, поехал с ним туда.

— Прими, пожалуйста, моего сына к себе, — сказал он Мегудину, — и сделай из него настоящего человека. Рос он без матери, не всегда я мог уделять ему должное внимание. Парень он хороший, способный, недавно закончил школу фабрично-заводского ученичества, прикрепи его к хорошему мастеру. Я думаю, что только у вас Руди станет квалифицированным рабочим.

Мегудин охотно принял сына Фридриха Зигфрида в МТС, просил Еремчука присмотреть за ним и подучить парня. Руди работал прилежно, изо всех сил старался выполнять все, что от него требовали. За короткое время он стал хорошим механиком. Мегудин и отец Руди были весьма довольны его успехами.

Фридриха Зигфрида всегда радовали добрые вести о достижениях Курманской МТС, о чем нередко рассказывалось на страницах областной газеты. С нетерпением он ждал, когда наступит очередное воскресенье и сын приедет домой. И вот воскресенье наступило, но Руди почему-то все еще нет.

— Что могло случиться? — забеспокоился Фридрих.

От волнения не находя себе места, он дождался утра и отправился в Курман. В мастерской МТС Фридрих увидел за станком сына совсем другого человека. Сердце его ёкнуло. Он хотел у кого-либо спросить, где Руди, но в открытую дверь увидел во дворе Мегудина.

Подойдя к нему, он, подняв кулак вверх, поздоровался:

— Рот фронт, геноссе! — И беспокойно спросил: — Где Руди?

— Руди? — переспросил Мегудин. — Сам не знаю… Он, наверное, скоро придет.

— Где он? — спросил Фридрих, еще более тревожась.

— Он придет… Думаю, что скоро… Его…

— Что случилось? Почему вы скрываете от меня?

— Зайдем ко мне в кабинет, — предложил Мегудин, не зная, как объяснить Фридриху, что произошло. — Я думаю, что это недоразумение… — сказал он в кабинете.

— Какое недоразумение?

— В первый день сева у нас были повреждены три трактора…

— И моего Руди обвиняют в этом?! — не своим голосом воскликнул Фридрих.

— Наверное, но во всем скоро разберутся…

— Моего Руди обвиняют в такой подлости?! Как можно подумать такое о моем сыне…

У расстроившегося Фридриха будто ком застрял в горле, от волнения заикаясь, он спросил:

— К-к-то, к-то мог ээ-то выдумать? Если бы о-он т-такое мог с-сделать, я-я бы с-сам…

— Мне кажется, что Руди скоро выпустят… — пытался утешить Фридриха Мегудин.

— Это классовая борьба, т-товарищ молодой Мегудин, — сказал Фридрих Зигфрид. — Когда выводят из строя трактор, тем самым срывают сев и наносят огромный ущерб. Это стоит больших денег, труда, но это все еще поправимо. А когда человека губят, этого уже не исправишь… К этому, молодой Мегудин, и стремился классовый враг… Нет меры его злобы против нас, он ничем не гнушается, чтобы ослабить нашу мощь…

— Ничего, разберутся, вот увидите, разберутся, — заверил Мегудин Фридриха.

— О, не так-то легко распознать, дорогой товарищ, этих негодяев. Они хорошо овладели искусством лжи, они знают, на кого свалить свои преступления и самим остаться чистыми…

— Поедемте-ка к следователю, — предложил Мегудин. — Я дал самую лучшую характеристику Руди. — Он вынул из письменного стола листок. — Вот его соцобязательство, которое он не успел закончить… Вот, посмотрите.

Зигфрид взял листок, пробежал глазами и, зачитав последние строчки вслух, сказал:

— Вы видите, к чему он стремился: его честь — это честь МТС.

Осенью, когда в МТС завершили все полевые работы, Илья и Лиза поженились. Родители, родные и близкие отметили это торжество. А утром Илья, Лиза и все другие посланцы МТС выехали в Москву на выставку.

Теплые степные ветры, смешанные с запахами терпкой полыни и перепревших трав, долго сопровождали быстро мчавшийся поезд, который вез на выставку представителей Курманской МТС.

Утром, когда Илья проснулся, он из окна вагона увидел на степных просторах серебристые полоски инея. Чем дальше поезд мчался вперед, тем чаще мелькала ослепительно белая утренняя изморозь. Когда солнце припекало, она превращалась в сизую дымку, которая клубилась в прозрачном воздухе и потом исчезала.

Где-то далеко позади оставались дорогие, полюбившиеся ему родные места, а навстречу бежали и бежали среди пожелтевших полей и лесов дремлющие деревни и поселки, оживленные, шумные станции, большие и малые города, тронутые осенними красками.

В Москву поезд прибыл во второй половине дня. Мегудин и Лиза вместе с представителями МТС легко добрались до гостиницы, устроились и сразу же отправились на выставку.

…Еще издали они увидели высившуюся мощную скульптуру — рабочий и колхозница держат в мускулистых руках серп и молот и словно рвутся ввысь.

Мегудин и посланцы МТС вышли на площадь, обрамленную цветами, клумбами, электрическими фонарями, знаменами и разноцветными флажками. Посреди площади струился, переливаясь всеми цветами радуги, фонтан. Очарованные этой пленительно-волшебной красотой, они вышли на «Колхозную площадь».

— Говорят, здесь когда-то был пустырь, заросший бурьяном, как у нас в степи, — сказал Мецнер. — А поглядите, что теперь стало…

— Вот здорово! Чудо, и только! — раздавались голоса.

— Вот что человеческие руки могут сделать, — заметил Гонтов.

Долго шли, внимательно разглядывая все, что попадалось на пути.

— А где выставлена наша МТС? — спросил Мецнер.

— Надо пройти ряд павильонов, и направо от площади механизации, в отделе «Новая деревня», наша МТС, — ответил Мегудин.

Опять стало тихо, они шли, останавливаясь у стендов, на которых были изображены картины старой нищей деревни с покосившимися приземистыми халупами, кабаками, где мародеры обирали до последней копейки темного хлебопашца. Урядник и пристав издеваются над бедняками, штрафуют их на каждом шагу: то за неуплату налога списывают последнюю скотинку, то отбирают последний клочок земли, шкуру дерут, где и с кого только можно. Стенды рассказывают о крестьянских восстаниях, пожарах в помещичьих имениях и тяжелой борьбе угнетенного крестьянства за лучшую долю.

Мегудин и остальные посланцы Курманской МТС входят в павильон «Новая деревня». Здесь все демонстрируется не только на картинах и макетах, но и в натуральном виде, со всеми деталями, словно сюда, на выставку, перенесли само село.

Мегудин с попутчиками, подойдя к «конторе» Курманской МТС, почувствовали себя дома. Все было расставлено так, как там, в Курмане. В комнате бухгалтерии стояли такие же столы, чернильницы, на стендах висели плакаты, карты, диаграммы. Увидев возле «конторы» Доску почета, Зяма Мецнер воскликнул:

— Посмотрите, даже Доску почета с нашими именами привезли сюда.

— В самом деле! — обрадовался Гонтов. — Вот моя фамилия, вот твоя, вот и Ваня Бойченко, Филипп Горностай. Вот Еремчук… даже бухгалтер здесь…

— А вот и кабинет директора, — заметил кто-то. — Точно как в Курмане…

— Посмотрите-ка, сколько специалистов подготовила Курманская МТС для сельского хозяйства! — сказал Мецнер, прочитав на стенде диаграмму. — За десять лет, с 1931 по 1940 год, подготовлено и переподготовлено две тысячи триста семьдесят восемь трактористов, комбайнеров, механиков, слесарей…

— Ну да, — отозвался Мегудин, — вначале их было совсем немного, а теперь — целая армия. Одним словом, есть кому обслуживать нашу богатую технику.

Мегудин вместе с посланцами вышли из «конторы» на широкий двор «их» машинно-тракторной станции. Там были выставлены образцы тракторов, комбайнов и других машин. Зашли в «ремонтную мастерскую», где демонстрировались новые методы работы и показывали, как организовать срочную техническую помощь в горячую пору полевых работ.

Когда двери отдела «Новая деревня» открылись для посетителей, Мегудин занял свое место в «кабинете директора». Так начался его трудовой день. Но сегодня кроме привычных посетителей — трактористов, механиков, бухгалтеров и колхозников — к нему то и дело заходили директора МТС, агрономы и ученые. Они просили Мегудина рассказать о «секретах» своих успехов.

Лиза в это время с блокнотом в руках ходила по павильону животноводства, осматривала экспонаты и беседовала с передовыми животноводами, посетила павильоны республик СССР. Как пчела на цветочном поле, Лиза впитывала в себя все полезное и ценное. И как к себе домой вернулась в павильон «Новая деревня». Все там было ей особенно дорого, близко. Здесь находится ее Илюша и его товарищи, и обстановка была такая же, как в родном Ратендорфе, Курмане и в других селах и поселках района.

Она переполнилась гордостью, когда услышала слова экскурсовода:

— Курманская МТС — одна из самых образцовых станций в нашей стране, и здесь вы можете наглядно ознакомиться с методами ее работы, с техникой, с инициативными начинаниями, а также с ее специалистами и руководством.

Когда экскурсанты подошли в стенду колхоза имени Свердлова, Лиза услышала голос:

— Ой, как хорошо здесь все показано. Как на самом деле…

Она оглянулась и увидела Минну с молодым человеком. Пробравшись к ним, Лиза окликнула ее:

— Минна!

— Лиза?! Какими судьбами? Как я рада тебя видеть. Кто еще из наших здесь? Где вы остановились? А Илюша где?

— Идем, он у себя в кабинете.

Мегудин радушно встретил Минну, но в его глазах больше не вспыхивал тот огонек, который появлялся, когда они встречались прежде. У Минны же, когда она его увидела, сильно забилось сердце. Немного придя в себя, она спохватилась, что не познакомила его с пришедшим вместе с ней другом.

— Это мой товарищ, — сказала она.

— Семен, — представился тот и подал Мегудину руку.

— Очень приятно, — отозвался Мегудин. — Пожалуйста, прошу садиться. Давно в Москве?

— Уже два дня, — ответила Минна. — Кто мог подумать, что мы здесь встретимся…

Минна была ошеломлена неожиданной встречей с Ильей. Он был все такой же спокойный, серьезный, с умными глазами… Ей хотелось, чтобы он знал, как она о нем тосковала, но счастье свое потеряла навсегда. Мать беспокоилась, как бы она не засиделась, и уговорила ее выйти замуж за Семена, который настойчиво добивался этого.

Семен сидел отчужденно… Лицо его было хмурым. Несколько раз он собирался подняться, чтобы выйти, но сдерживался.

— Я внимательно прислушивалась к тому, что рассказывал экскурсовод, — сказала Минна, — и убедилась, что ты действительно прошел большой университет. Вот если бы ты послушался меня и поехал учиться, наверное, достиг бы большего…

— Трудно сказать, что вышло бы из этого. Вспомни, как я мечтал о тракторе, а теперь их целая вереница появилась у нас в степи. А учиться мне приходилось постоянно. Я и сейчас учусь… Учиться приходится всю жизнь…

Мегудин хотел расспросить Минну, как она живет, но тут кто-то постучал в дверь. Он взглянул на часы и вспомнил, что должен принимать делегацию.

— Извините, мои дорогие, — сказал он, — сейчас должна прийти группа директоров МТС. Давайте встретимся с вами вечером или завтра, когда вам будет удобнее.

— Хорошо, как ты думаешь? — обратилась Минна к Семену.

— Не знаю, — недовольно ответил он, — мне все равно.

— Итак, я вас жду, — прощаясь, сказал Мегудин.

Почти всю дорогу Семен и Минна молчали. Она все еще была под впечатлением встречи с Ильей, а он никак не мог освободиться от чувства ревности, которое овладело им.

— Ну что ты сердишься, — сказала ему Минна, — это ведь друг моей юности, мы вместе росли, учились…

— Иди к нему, кто тебя держит… — сердито проворчал Семен.

— Погоди, — Минна попыталась его успокоить, — мы пойдем вместе, ты ближе познакомишься с ним, увидишь, вы еще станете друзьями.

— Не нужна мне его дружба… Как-нибудь обойдусь и без нее.

— Успокойся, Сема, ну, прошу тебя… Давай прогуляемся, — уговаривала его Минна.

— Я ведь сказал тебе, что к нему не пойду! — повторил Семен. — Если хочешь, иди сама!

После отъезда Мегудина вместе с другими посланцами на выставку в Москву работа на МТС протекала как и раньше.

Вместо Еремчука заведующим ремонтными мастерскими временно был назначен Полищук — красивый, стройный мужчина с голубыми глазами. Он был еще молод, но за короткое время быстро освоился с работой в МТС и проявил себя как способный механик и неплохой руководитель.

Однажды утром Полищук неожиданно встретил в мастерской Руди, который, как всегда, был чисто выбрит, а синий комбинезон сидел на нем как влитой.

— Руди! Когда ты вернулся?

— Меня освободили вчера вечером.

— Очень хорошо, очень хорошо…

Рабочие обступили Руди, расспрашивали о случившемся, интересовались, кто возвел на него такой поклеп… Кому такое в голову могло прийти?..

— Пустоголовые! — вместе со всеми лицемерно возмущался Пауль. — Чего только не придумают злые языки…

Внезапное возвращение Руди было для Пауля как гром среди ясного неба. Он надеялся, как его заверил Вальтер, что подставные свидетели свалят всю вину на Руди и на этом дело кончится. Но раз его освободили, значит, этот замысел не удался, значит, его подвели, обманули? Он настолько был потрясен случившимся, что никак не мог прийти в себя. Немного овладев собой, стал обдумывать, что делать дальше. Ведь вся эта история может открыться, его уличат, и тогда ничто его не спасет.

«Прежде всего надо обо всем сообщить Вальтеру, — решил он. — Но как к нему добраться? Наверно, придется сходить к дяде, а утром вернуться в МТС. Другого выхода нет».

Было уже темно, он очень торопился к Вальтеру, но все же завернул к дяде.

Курт без обиняков спросил:

— Пауль, что-нибудь случилось? Почему ты так расстроен?

— Ничего особенного…

— Но я вижу, что-то случилось… Брось, не скрывай… Расскажи, что с тобой? — настаивал Курт.

Пауль колебался — рассказать ли обо всем дяде? Не решившись на это, буркнул:

— Мне нечего рассказывать…

— Ты часто заходишь к Вальтеру… Зачем?

Вопрос дяди Курта насторожил Пауля. Он молчал.

— Какие у тебя могут быть с ним дела? — поинтересовался Курт.

— Не понимаю, о чем вы говорите… Никаких особых дел у меня с ним нет…

— В кирке я заметил, что вы часто уединяетесь и о чем-то шушукаетесь… Скажи мне правду, что он хочет от тебя?

— Ничего… Однажды только передал мне, что пастор просил меня зайти к нему.

— А зачем ты нужен пастору?

Пауль смущенно пожал плечами и, немного подумав, сказал:

— Он интересовался, почему я редко хожу в кирку… Хочет, чтобы я усерднее молил бога помочь отцу вернуться домой!..

— И больше ничего он от тебя не хотел?

— Не знаю…

— Этот Вальтер — плохой человек… Говорят, что он погубил много людей. Ты, наверно, слышал, что умер сторож вашей МТС?

Пауль поначалу не понял, на что намекает дядя и вообще что он имеет в виду, затеяв этот разговор. Какое отношение имеет Вальтер к смерти сторожа МТС?

Курт ждал, что ответит Пауль, но, увидев, что тот молчит, сказал:

— Вальтера арестовали.

Это известие ошеломило Пауля, его словно обухом ударили по голове. Он побледнел, пытался что-то спросить, но не смог.

— Не дай бог, не втянул ли он тебя в свои грязные дела? — спросил дядя.

Немного придя в себя, Пауль пробормотал:

— Ме-ня… в-тянул? Куда? Нет, нет!.. — уже смелее воскликнул он. — Может быть, кто-то наговорил на меня? Не верьте никому… Это ложь! Ложь!

Чуть успокоившись, Пауль начал расспрашивать:

— А вы не слышали, за что арестовали Вальтера?

— Я же тебе сказал: за паршивые, мерзкие дела.

— Что он такое совершил?

— Не знаю… Откуда мне знать? Люди говорят, что он нехорошими делами занимался.

— Просто трудно поверить, чтобы человек, который все делает от имени господа бога, мог совершать плохие дела, — пробовал пофилософствовать Пауль.

— Говорят, что его поймали с поличным, — отозвался Курт.

— Ну, хватит, хватит об этих делах рассуждать, — перебила мужа Марта. — Пауль, наверное, голоден.

Она подала к столу наскоро приготовленную яичницу, хлеб и простоквашу.

Хоть Пауль с утра не ел, но ничего не лезло в горло. Он поспешил пойти к пастору и поподробнее узнать, что случилось с Вальтером… Но едва переступил порог, сразу заметил, что пастор чем-то расстроен.

Убедившись, что Пауль уже все знает, пастор сказал:

— Бог с нами. Он карает, но он и милостив… Мы должны усерднее молиться, чтобы Вальтер скорее благополучно вернулся домой. Вальтер успел мне передать, дитя мое, чтобы ты ни о чем не тревожился… Во всем, что случилось в МТС, виноват сторож. Господь уже принял его душу к себе, и там, на том свете, он будет молиться за нас…

На совещании районного партактива Мегудин выступил с докладом о новых методах работы МТС, которые демонстрировались на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. По поручению бюро райкома Мегудин разработал конкретный план, как внедрять в колхозах района единый севооборот, как обеспечить их новыми высокосортными семенами, которые селекционеры вырастили на своих опытных полях, приспособленных к южным районам.

На следующий год Курманская МТС снова была утверждена экспонентом на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Многие работники МТС были награждены золотыми медалями.

Награды и почет снова быть представленными на выставке требовали от Мегудина и от всех сотрудников МТС еще большего напряжения, обязывали искать новые средства, как лучше обрабатывать земли, как сокращать сроки сева, чтоб получать высокие устойчивые урожаи.

Весна пришла раньше обычного. Солнце стало припекать точно в разгар лета. Нужно было как можно скорее засеять поля, чтоб семена в хорошо прогретой, напоенной соком почве набирали силу.

За считанные дни земля покрылась ровными, как шнур, зелеными всходами. За хлебами взошли подсолнухи, кукуруза и конопля.

Хорошие всходы радовали сердца хлеборобов.

«Чистая работа, молодцы!» — восторгался Мегудин, глядя на чудесный ярко-зеленый ковер, покрывавший поля до самого горизонта.

Редко когда он бывал в таком хорошем расположении духа, как в эти благодатные весенние дни. Ему было приятно смотреть, как эти всходы, словно миллионы и миллионы зеленых клювиков, захлебываясь от обилия света и тепла, потянулись к солнцу и сразу же пошли в рост.

Теплые весенние дожди вовремя напоили дружные всходы пшеницы, солнце любовно согревало их, а заботливые руки хлеборобов оберегали, подкармливая и защищая от сорняков и вредителей.

Когда поднявшиеся по пояс хлеба, выбросив полные, клонившиеся от тяжести колосья, покрылись нежно-золотистым налетом, они волнами заколыхались по бескрайнему полю. Колосья как бы шептали:

«Скорее соберите наш дар в свои закрома».

И вот в такую тихую летнюю ночь внезапно разбушевалась страшная буря и в грохоте и дыму пришла война.

…В первый день войны из МТС ушла на фронт большая часть трактористов со своими тракторами, шоферы со своими машинами. Ушли комбайнеры, штурвальные и механики. Их места заняли женщины, старики, дети. Уборка хлеба не прекращалась ни на минуту.

Пусто стало на просторном дворе МТС. Комбайнеры, которые еще вчера работали на своих комбайнах, стали танкистами, трактористы, которые должны были вслед за уборкой начать зяблевую пахоту, поднять пар, готовиться к осеннему севу, везли тяжелые орудия на огневые позиции и ящики бомб для бомбардировщиков.

Война все ближе и ближе подходила к крымским степям. Под огнем вражеских самолетов, под непрекращающимися разрывами бомб Мегудин с кучкой оставшихся людей продолжали убирать урожай. Фашистские самолеты поджигали на полях еще не сжатые хлеба, беспрерывно бомбили обозы, элеваторы, но никто не покидал своего места и все зорко охраняли колхозное добро.

Мегудин, вконец измученный бессонными ночами, обросший, оставался на своем посту.

Когда фашистские орды подошли к крымским степям, колхозы получили приказ срочно эвакуироваться со всем своим добром. Вместе с ними эвакуировалась техника и оставшиеся люди Курманской МТС.

Днем и ночью тянулись мажары, арбы, повозки. Жалобно мычал скот, горько плакали, расставаясь со своими домами, женщины и дети. Все направлялись к пока еще единственной свободной дороге — к Керченскому проливу.

Но лишь немногим баржам с людьми и колхозным скарбом удалось прорваться через огненное кольцо. Некоторые из них утонули в море. Остальные в суматохе и страхе возвращались назад.

В считанные часы перед захватом врагом района Курманской МТС Мегудин и еще несколько человек на последнем оставшемся у них тракторе отступили к осажденному Севастополю.

Из осажденного Севастополя тяжелобольного Мегудина вывезли в тыловой госпиталь. Через некоторое время, уже немного придя в себя, но еще бледный и слабый, он стал упрашивать врача:

— Не могу я больше лежать… Уж больно горько и тоскливо в такое время находиться здесь… Прошу вас, доктор, пожалуйста, выпишите меня.

Но всегда добродушный и улыбающийся врач на этот раз сурово взглянул на больного и, строго погрозив пальцем, произнес:

— Выписать? И не подумаю. Вам даже вставать еще нельзя.

Мегудину казалось, что, как только его выпишут, он быстрее встанет на ноги.

— Но как же можно лежать?! — взмолился он. — Когда…

— Из самых жарких боев выбывают люди, — словно угадав его мысли, перебил врач, — а на своих боевых постах они наверняка нужны так же, как и вы. Однако все наши больные терпеливо лежат до полного выздоровления, а если они не выполняют предписаний врача, то потом еще труднее и дольше их ставить на ноги…

И все же, измученный тяжелой болезнью, еле передвигаясь, Мегудин добрался до главного врача. Тот внимательно выслушал его, грустно покачал головой, сказал:

— Я считаю, что о работе вам думать еще рано… Завтра после обхода скажем окончательное решение. — И неожиданно спросил: — А если найдем возможным перевести вас на амбулаторное лечение, дома будет надлежащий уход?

Мегудин, мгновение подумав, неопределенно ответил:

— Как-нибудь устроюсь, не беспокойтесь…

И все-таки назавтра его не только не выписали, а, наоборот, назначили продолжительный курс лечения.

Немного поправившегося Мегудина отправили в глубь Сибири в госпиталь для выздоравливающих.

Недолечившись, он опять стал настаивать на выписке. Просьбу его наконец удовлетворили, но при условии, что он продолжит лечение амбулаторно и строго будет соблюдать домашний режим.

С первой попавшейся машиной, на которой раненым бойцам привозили подарки, Мегудин уехал в отдаленный, глухой район. Добравшись туда поздно ночью, он заночевал у шофера — немолодого коренастого человека со многими шрамами на израненном скуластом лице.

Гостеприимная хозяйка накормила Мегудина ужином. Хотя ему очень хотелось поговорить, узнать о том, как живут люди в этих местах, куда его забросила судьба, он, измученный нелегкой, утомительной дорогой, лег и сразу заснул. Проснувшись чуть свет, услышал, что хозяева уже бодрствуют, хлопочут по хозяйству. Пока он оделся, умылся, на столе уже стоял завтрак. Поговорив немного с хозяином, Мегудин заспешил.

— Куда вы торопитесь? — спросил шофер.

— Подойду в райком, потолкую насчет работы.

Превозмогая боль в ногах, Мегудин, опираясь на палку, вышел на крыльцо и зажмурился от ослепительно яркого света.

В высоких сугробах снега прятались темные избы, из труб прямыми столбами вился легкий дымок. От крепкого мороза перехватило дыхание.

— Зима у вас еще в самом разгаре, — оглядываясь кругом, сказал Мегудин.

— Да, она у нас еще долго продержится, — отозвался шофер. — А вы небось из теплых краев?

— Да, я из северной части степного Крыма. В эту пору у нас уже выходят в поле…

Попрощавшись с хозяевами и поблагодарив за приют, он спросил:

— Как добраться до райкома?

— Пойдете прямо, слева увидите большой кирпичный дом, это и есть райком, — ответил шофер.

Вокруг стояла полная тишина. Медленно продвигаясь по глухой и безлюдной улице, Мегудин думал о своей семье, от которой давно не получал вестей, о Курмане. Там, бывало, как только подсыхало, начинали весело грохотать трактора, кипела работа. Он тогда не знал покоя ни днем ни ночью, памятуя слова своего учителя Ивана Никитича: «Весенний день год кормит».

При воспоминании о том напряженном времени Мегудин почувствовал прилив сил, зашагал быстрее. Теперь ему еще больше казалось, что, как только он начнет работать, забудет о всех своих «болячках».

Райком помещался в небольшом здании из красного кирпича. У входа, с правой стороны, висела вишневого цвета вывеска с красиво выведенными буквами: «Райком ВКП(б)». Мегудин медленно взобрался по ступенькам крыльца, отдышался и побрел по коридору искать кабинет первого секретаря. Кабинет он нашел быстро, постучался и, услышав: «Войдите!» — открыл дверь.

За довольно большим столом, заваленным коричневыми папками и грудой писем из только что полученной райкомовской почты, сидел очень бледный человек в офицерском кителе. Не так давно он выписался из госпиталя вчистую из-за последнего тяжелого ранения в боях под Смоленском.

Секретарь райкома Роман Вячеславович сидел съежившись то ли от холода в плохо отапливаемом помещении, то ли от письма, которое только что прочитал. Корявым детским почерком было написано:

«Папку немцы убили, мамка умерла, мы сидим голодные и замерзаем от холода, помогите нам, дяденька из райкома…» Так и было написано «замерзаем», и от этого дрожь пробежала по телу.

Мегудин поздоровался. Роман Вячеславович пригласил сесть и приветливо сказал:

— Я вас слушаю.

Мегудин вынул из кармана партбилет, несколько справок и молча положил на стол. Секретарь внимательно прочитал их, перелистал странички партбилета и задумался, как бы желая что-то вспомнить.

— Мегудин? Знакомая фамилия. Где же я ее встречал?.. Возможно, мы с вами когда-то виделись…

Но Мегудин секретаря видел впервые.

— Ну ладно, может, потом вспомню, — сказал Роман Вячеславович и продолжал: — Так, значит, вас по болезни вывезли из Севастополя? А когда же вы к нам прибыли?

— Вчера вечером.

— Как устроились?

— Да еще никак. Не успел. Хотелось бы сначала устроиться работать.

— Работа для вас, конечно, найдется, — задумчиво сказал секретарь, еще раз просматривая документы Мегудина. — Но тут ведь сказано, что работать вам еще нельзя, надо отдохнуть и подлечиться.

— Да я уже належался в госпитале. А чего не долечил — долечит работа. Это для меня лучшее лекарство.

— Люди нам, конечно, нужны позарез, но пока не придете в себя, ничего не имею права предложить вам… — Роман Вячеславович сказал это скорее по обязанности, чем по убеждению.

Мегудин почувствовал, что собеседник чуточку кривит душой. Поэтому, не обращая внимания на последнюю фразу секретаря, твердо спросил:

— А какую работу вы могли бы мне предложить?

— А чем бы вы хотели заняться? — поинтересовался секретарь.

Поняв, что секретарь сдается, Мегудин сказал:

— Я никакой работой не брезгую. Но, если возможно, хотелось бы по моей профессии — там, наверное, я принесу больше пользы.

— Постараюсь удовлетворить вашу просьбу… В ваших документах сказано, что вы были директором МТС… Курманской МТС… Где это?

— В северной части степного Крыма.

— Не ваша ли МТС была показана на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке?

— Она самая.

— Так вот откуда мне ваша фамилия запомнилась! — хлопнул себя полбу Роман Вячеславович и улыбнулся. — Значит, там я вас и видел… Тогда я был завсельхозотделом райкома партии, а до этого ряд лет работал начальником политотдела МТС и поэтому с особым интересом изучал ваш передовой опыт. Много раз был в вашем павильоне, читал брошюру о Курманской МТС. Даже помню, что брошюра была в желтенькой обложке и автор ее, кажется, Калмыков…

— Колпаков, — поправил Мегудин.

— Да, да, Колпаков. Тогда много писали о вашей образцовой МТС, и даже в центральной прессе. Мы у себя в районе тоже старались применить ваш передовой опыт… В газетах сообщали, что ваша МТС была награждена золотой медалью первой степени.

— Накануне войны она была награждена и второй медалью, — с гордостью сообщил Мегудин, радуясь, что случай свел со знающим его человеком.

— Помню, — увлеченно продолжал секретарь, — ваша МТС была показана на выставке в натуре: контора, трактора и трактористы, мастерские и механики. Директор принимал посетителей в кабинете, ваши люди рассказывали и наглядно показывали, как работают…

— Да, конечно, не так легко было всего этого добиться. Много-много труда тогда было вложено. Но теперь что говорить, ведь МТС почти вся погибла… Мы пытались вывезти технику через Керченский пролив, все другие пути были уже отрезаны. На последнем тракторе я выехал в Севастополь. Удалось ли им благополучно пробраться через пролив — мне неизвестно, но вряд ли… А то, что было на выставке, наверно, уцелело. У вас тут, я думаю, тоже есть МТС? — вдруг спросил Мегудин.

Секретарь недовольно поморщился:

— Плохие дела у нас в МТС, очень плохие. Можно считать, что вовсе ее нет. — И уж совсем огорченно добавил: — Почти все трактора вышли из строя. Еще до войны часть их списали как негодные к эксплуатации. Хоть бы и остальные списали, но они за МТС числятся, а пахать все равно придется на волах да коровах, а то и самим впрягаться…

Мегудин сидел молча и сочувственно кивал головой.

Секретарь раздражался все больше и больше, встал из-за стола и нервно заходил по кабинету.

— Ведь только за последние годы сменилось пять директоров! Пять! — повысил голос Роман Вячеславович. — А толку? Сейчас мы временно поставили одного механика — бывший танкист, тоже после госпиталя. Однако особой надежды нет — да и что можно сделать при такой разрухе!

— А в колхозах как дела? — спросил Мегудин.

Роман Вячеславович резко махнул рукой, сел опять за стол.

— И там не лучше. Работать некому — одни женщины, старики да дети. Что от них можно требовать? А ведь кормить страну надо… Фронту хлеб нужен, как и боеприпасы. Да и те, кто в тылу, тоже есть хотят, они тоже на фронт работают.

— Везде так, — грустно заметил Мегудин, — но что-то все-таки придумать надо…

— Голыми руками сейчас все равно ни черта не сделаешь! — взволнованно сказал Роман Вячеславович. — Вот если бы удалось наладить дела в МТС! А так трудно, очень трудно…

Секретарь тяжело вздохнул, помолчал и, сжав кулак, твердо произнес:

— На фронте, конечно, бывает еще труднее, а не сдаются, и мы не сдадимся, найдем выход из положения!

Мегудин внимательно слушал секретаря и, воспользовавшись короткой паузой, спросил:

— А почему трактора вышли из строя? Неужто нельзя было их отремонтировать? Или запчастей нет?

— То-то и оно. В свое время головотяпы об этом не подумали. Тогдашний директор МТС Тяпкин наворотил такого, что до сих пор самые умные головы выправить не могут. Этот горлопан только и делал, что орал повсюду: «Наша МТС должна стать образцовой! Она должна быть оснащена новейшей первоклассной техникой!» А поэтому, мол, надо освободиться от барахла, списать рухлядь и получить новейшие трактора и машины. Для осуществления своего плана этот Тяпкин делал все, чтобы комиссия, которая должна была приехать по его требованию, списала старые трактора и машины. Но тут грянула война, комиссия не приехала, старую технику не списали, новую не дали, и мы остались на бобах…

Сочувственно покачав головой, Мегудин спросил:

— А какие трактора в МТС? Какой марки?

— В основном «ХТЗ» и немного «ЧТЗ».

— И к «ЧТЗ» нет запчастей?

— Нет, все, что были, использованы.

— Без запчастей трудно… Правда, кое-что можно сделать самим, но это сложно. А квалифицированные механики есть?

— Есть один, да и тот немощный старик.

— А механизаторы?

— Нет. Всех забрал фронт… А пахать и сеять надо.

— Да, да, пахать и сеять обязательно надо!

Роман Вячеславович вынул кисет с махоркой, набил трубку и, разжигая ее, спросил:

— Курите?

— Давно не курил, отвык.

— Я тоже после ранения бросил курить, но снова потянуло. Как-никак, когда закуришь, хоть немного отвлечешься от забот… Может, и вы закурите?

— Давайте попробую за компанию.

Роман Вячеславович подал Мегудину кисет с табаком:

— Папирос у меня, к сожалению, нет. Солдатскую цигарку приходилось курить?

— Приходилось. Дело нехитрое.

Мегудин оторвал кусок газеты, свернул по всем правилам цигарку и закурил. Затягиваясь и пуская дым, собеседники глядели друг на друга и думали об одном и том же.

— Мозги начинают сохнуть, когда думаешь, как лучше организовать весенний сев, — после короткого молчания заговорил Роман Вячеславович.

— А с лошадьми как в колхозах? — спросил Мегудин.

— Почти все фронт забрал… Осталось очень мало, на них много не напашешь, да и с кормами у нас плохо.

— Значит, если учесть всю тягловую силу — лошадей, коров, волов, — сколько примерно можно будет вспахать? — поинтересовался Мегудин.

— Трудно сказать, но все равно это нас не спасет. Если мы не сумеем вернуть в строй трактора, то будет очень худо.

Роман Вячеславович надеялся, что бывший директор прославленной МТС, с которым его так неожиданно свела судьба, подскажет что-то существенное, но тот молчал и только несколько раз повторил:

— Без запчастей трудно что-нибудь придумать. Но надо искать выход…

Мегудин, как никто, понимал глубокую озабоченность секретаря. Ему страстно хотелось помочь этому бледному, усталому человеку, который вызывал у него все большую и большую симпатию. Видимо, Мегудин тоже понравился Роману Вячеславовичу, тем более что в ходе разговора посетитель нет-нет да и одаривал ценным советом. Им казалось, что они давно знают друг друга, и в конце концов незаметно перешли на «ты».

Мегудин поднялся и хотел попрощаться с Романом Вячеславовичем, но тот задержал его:

— Ты один или с семьей?

— Пока один. Семью разыскиваю, не знаю, живы ли они…

— Во всем тебе поможем… И семью попробуем разыскать, а пока дадим направление в нашу гостиницу, она недалеко отсюда. Завтра пришлем врача, подлечим тебя, прикрепим к райкомовской столовой, обеспечим итээровским снабжением и, когда станешь на ноги, поговорим о работе… Я вижу, ты мужик башковитый, недаром такой МТС заправлял! Хлеборобские нужды знаешь, и советы твои дельные. Так что скорее приходи в себя, поправляйся и берись за дело. Я тебе постараюсь во всем помочь…

В МТС уже все знали, что к ним скоро должен прийти новый директор.

— Ну, а что изменится? — сказал механик Порфирий Лукич. — Сам бог тут помочь не сможет… Если бы трактора в такой хлам не превратились или хоть были бы запчасти, мы и без директоров как-нибудь управились.

На всякий случай Василий Кузьмич Кубанов, временно исполняющий обязанности директора, решил убрать территорию и должным образом подготовиться к встрече нового начальства. Но Мегудину не терпелось скорее увидеть своими глазами, что представляет собой эта МТС и можно ли там наладить дела, и на другой день после разговора с секретарем райкома он отправился туда. Долго бродил по селу, пока не набрел на большой полуразрушенный двор, заваленный снегом. Там стояли обледеневшие трактора, машины, под большим сугробом просматривался ржавый инвентарь, груды металлолома. Никакой накатанной проезжей дороги не было, только в сторонке виднелись протоптанные в снегу тропинки.

«Да, давненько сюда никто не заезжал», — подумал Мегудин.

Прежде чем зайти в мастерские, он внимательно осмотрел двор. Издали увидел несколько тракторов, стоящих под навесом, остальная техника ржавела прямо под открытым небом.

Мегудин поковырял палкой в сугробах, но понять, что там находилось, было трудно. Побродив немного по двору, он вошел в мастерскую. За верстаками стояло несколько женщин, подростков и стариков, стучали молотками, что-то пилили. Он подошел к старику в синем комбинезоне, в очках, который возился с какой-то деталью, и, поздоровавшись, спросил:

— Чем занимаетесь?

Не успел тот ответить, как к Мегудину, прихрамывая, подошел невысокий коренастый мужчина лет двадцати восьми, в солдатской форме и в танкистском шлеме. Бросив ветошь, которой неторопливо вытирал руки, он, догадываясь, кто перед ним, представился.

— Василий Кубанов. Ну что, уже выздоровели? — спросил он, будто они были давно знакомы. — А мы вас ждем…

— Значит, вы за директора? — спросил Мегудин.

— Да, я. А вы, значит, новый директор?

— Пока еще не знаю. Но может быть… Хотелось бы раньше с делами ознакомиться.

— Какие здесь дела… Всё на виду. Вон трактора стоят, а пахать все равно не на чем. Машины не на ходу… Да что говорить — совсем плохие дела. Дальше некуда… — грустно вздохнул он.

— А все-таки люди работают — значит, что-то все же делается?

— Какая-то работа всегда есть. Нет главного — запчастей. То, что было, использовали, а теперь взять их неоткуда.

— Понимаю, что положение тяжелое, и все-таки надо искать выход.

Кубанов пригласил Мегудина в небольшую комнатку — кабинет. Там и продолжалась их беседа, затянувшаяся допоздна. Мегудин дотошно выспрашивал обо всем, вникал в такие подробности, которые, казалось, не имели никакого отношения к делу.

Под конец он неожиданно спросил:

— А то, что на дворе, под снегом, вы не пробовали посмотреть?

Василий Кубанов удивился:

— Так это же совершенно проржавевший хлам, из него не то что трактор починить — керосинку не соберешь…

— Керосинки нам и не нужно собирать, ими поле не вспашешь, а посмотреть все же надо, и внимательно. Может, в этой куче какое-то жемчужное зерно найдем, все бывает…

Кубанов пожал плечами:

— Думаю, что напрасный труд. Мы уже искали…

— Надо еще раз посмотреть, — твердо сказал Мегудин. И вдруг добавил: — Я собираюсь тут жить. Если будем работать, как на военных заводах — день и ночь, без простоя, — дело можно будет наладить. Я — оптимист. Только так нужно сейчас работать…

Эта уверенность начала передаваться и Василию, и он невольно подумал: «А может, действительно что-то получится. Чем черт не шутит?» Но вслух нерешительно спросил:

— А с чего мы начнем?

— Об этом вместе подумаем. Вы какое-то время здесь работали, знаете обстановку, людей, технику. С чего вы предлагаете начать?

Подумав, Василий развел руками:

— Я уже сказал, что мы пробовали и так и этак, и у нас ничего не получается. Не знаю…

— Для начала попросил бы вас составить список, какому трактору, какой машине чего не хватает.

— А зачем? Все равно нечем ремонтировать, — твердил свое Кубанов. — Мы составляли такие списки…

— Вот и принесите.

Настойчивость Мегудина поколебала предубежденность Василия, думавшего, что дела в МТС поправить невозможно.

— Хорошо, я постараюсь найти эти списки, — сказал Кубанов, прощаясь.

Утром, до прихода рабочих, Мегудин разжег костер и, время от времени грея над ним руки, стал осматривать трактора.

К приходу людей он уже установил, чего не хватает двум машинам, и записал в своем блокноте.

Пришел понурый Василий Кубанов и виновато признался:

— А я список нужных запчастей не нашел. Проверяли-проверяли, записывали-записывали, решили, что дело безнадежное, и, наверное, выбросили… — Вчерашний пыл Василия уже иссяк.

— Тогда придется начать все сначала, — решительно сказал Мегудин.

Подошел механик и вяло стал доказывать, что это дело пустое… Мрачно пошутил:

— Все равно к туловищу коня хвост осла и голову верблюда не привинтишь.

— Ничего, и хвост и голову разыщем… Хлам иногда полезен бывает. — Илья Абрамович понимал, что без веры в успех дело с места не сдвинется.

Постепенно ледок отношений таял, людей начал охватывать азарт.

Напряженная работа отвлекала Мегудина от грустных мыслей о пропавшей семье. К розыскам подключился секретарь райкома, тот по своим каналам пытался сделать все возможное. Роман Вячеславович звонил Мегудину каждый день, справлялся о работе, но пока ничего утешительного не слышал. Ответ был один: «Проверяем, ремонтировать пока нечем».

И все-таки из кучи хлама, из-под снега постепенно извлекались кое-какие детали. Их с большим трудом очищали от ржавчины и с невероятным упорством приспосабливали к некогда мощным, но теперь похожим на скелеты машинам. Незаметно эти скелеты обрастали мясом.

В мастерской изготавливали коленчатые валы, точили шестеренки. Работали день и ночь.

Так прошло несколько недель, и в один счастливый день выяснилось: один трактор на ходу!

Это была не полная победа, но очень важный сдвиг.

Рабочие мастерской ликовали. Даже выпили по глотку спирта из алюминиевой кружки — как на фронте. Мегудина качали, а когда он встал на ноги, скрывая улыбку, спросил у механика Порфирия Лукича:

— Ну как, хвост и голова на месте? Все же привинтили?

Все рассмеялись.

Мотор гудел ровно. Сначала Мегудин, а затем Порфирий Лукич и Василий сделали во дворе по кругу. За рокотом мотора никто не услышал, как подъехал старенький «виллис» секретаря райкома. Секретарь в меховой куртке и старой шапке-ушанке вышел из машины и восторженно смотрел на чудо.

Наконец его заметили. Василий выключил мотор, все обступили секретаря. Он расцеловался с Мегудиным, радостно пожимал всем руки:

— Ну, молодцы! Слов нет — молодцы!

— Это ведь только начало, самое трудное еще впереди, — заметил Мегудин.

— Я уверен, что и в дальнейшем у вас пойдет работа…

— Пойдет! Пойдет! — воскликнул Василий.

Секретарь райкома зашел в мастерскую, побеседовал с рабочими, провел короткое совещание, одобрил предложение Мегудина о привлечении к работе в МТС подростков — старших школьников.

— Будут у нас свои надежные кадры… Но ремонт, ремонт! — без конца повторял он. — Это теперь самое главное. Ведь весна не за горами, нельзя медлить ни минуты…

— Стараемся… Все возможное и невозможное сделаем, — заверил Мегудин.

— Вижу, что на вас можно надеяться. — Секретарь обнял за плечи Мегудина и, таинственно улыбаясь, сказал: — А я тебе, Абрамыч, награду привез!

— Что за награда, да и откуда ты знал, что сегодня трактор пойдет?

— А нам, секретарям, полагается чутье иметь! — глаза его весело заискрились. — А что за премия? Сейчас плясать будешь! — И выпалил: — Семья твоя нашлась! Все живы, здоровы. Под Свердловском они.

Мегудин с минуту не мог и слова сказать. Когда наконец пришел в себя, лицо его засветилось, мелькнула радостная мысль: «Уж если привалит счастье — так счастье на всю катушку».

— А адрес-то, адрес привез?

— Не нужен тебе адрес, — успокоил секретарь. — Они уже едут сюда…

Через несколько дней Мегудин получил решение обкома. Его рекомендовали первым секретарем Кировского райкома партии. Хоть он был готов к такому решению, все же надеялся, что примут во внимание его доводы, оставят его на старом месте. А если уж есть решение, то оспаривать его бессмысленно. И он выехал в новый район.

— Ты готовься. Как только мало-мальски устроюсь, я приеду за вами, — сказал он Лизе на прощанье. — А если немного задержусь, не волнуйся. Возможно, так придется работать, что и на день не смогу вырваться.

— Работа работой, но о себе и о семье нельзя забывать. Если захочешь, найдешь время приехать за нами. Когда ты со мной, я и то не всегда могу проследить, чтобы ты вовремя поел, лишний часок отдохнул. А без меня ты вовсе забудешь обо всем. Так помни: через два-три дня чтобы ты был тут! Если не приедешь, я все брошу и с ребенком приеду к тебе!

— Будь спокойна, приеду. Если сам не смогу, кого-нибудь пришлю, — пообещал Илья.

В новый район Мегудин приехал в полдень. Придя в райком партии, он спросил у сидящей в приемной девушки:

— Исполняющий обязанности секретаря райкома на месте?

— Первого секретаря временно замещает председатель райисполкома Семен Михайлович Дублин, — ответила она. — Я сейчас узнаю, у себя ли он.

Она позвонила по телефону и сказала Мегудину:

— Семен Михайлович у себя, пожалуйста, зайдите к нему.

— А где находится райисполком?

— Очень близко. Перейдете улицу, справа увидите здание…

Когда Мегудин вошел в приемную райисполкома, Дублин как раз выходил из кабинета. Он был в новом полувоенном кителе, в синих брюках галифе и хромовых, до лоска начищенных сапогах. Лицо его с короткими усиками показалось Мегудину очень знакомым, но когда и где он его видел, никак не мог припомнить.

Мегудин поздоровался с Семеном Михайловичем и назвал свою фамилию.

— Товарищ Мегудин? — переспросил тот, чуть поклонившись. Семен Михайлович хорошо запомнил Мегудина во время короткой встречи на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, когда пришел к Илье Абрамовичу в павильон вместе с Минной, на которой только что женился. Минна ему рассказала, что они с Ильей Мегудиным вместе росли, учились и даже дружили.

Уже тогда, по блеску глаз и радостному возбуждению, Дублин заметил, что в душе ее еще теплятся нежные чувства к Мегудину. Теперь, после стольких лет разлуки, она снова его встретила и, вернувшись домой, с восторгом рассказала, что обком партии рекомендует Мегудина секретарем Кировского райкома партии.

Семен Михайлович заметил восторг, с которым Минна рассказывала эту приятную для нее весть, и у него вновь возникло чувство ревности.

— Мы ждем вас, — сказал он, скрывая неприязнь. — Я единственный из членов бюро остался на месте и замещаю секретаря. Пожалуйста, заходите, — пригласил Мегудина в свой кабинет Семен Михайлович.

Он подал Мегудину стул, а сам сел за свой стол.

— В обкоме вас, вероятно, познакомили с положением дел в нашем районе… — сказал он. — Вы, наверно, читали постановление обкома об ошибках, которые имели место в нашем районе… Я считаю, что кое-что в постановлении преувеличено. Вы сами увидите, что не так уж все страшно, как может показаться. Мы скоро все исправим. Основное — как можно скорее выполнить план хлебозаготовок, а то и перевыполнить его. Я надеюсь, что, если мы поднажмем на колхозы, этого добьемся.

Слово «поднажмем» резануло слух Мегудина.

— Что значит «поднажать»?

Семен Михайлович ответил просто:

— Заставить…

— В колхозах есть хлеб и они не хотят продавать его государству?

— Хлеб есть, но они стремятся побольше оставить себе и затем продавать по повышенным ценам.

— Вы в этом уверены? — спросил Мегудин. — В каждом отдельном случае надо хорошо разобраться. Порой можно так поднажать на слабый колхоз, что он окончательно ослабеет.

Семена Михайловича возмутили замечания Мегудина.

«Еще к работе не приступил, а уже поучает…» — подумал Дублин.

— Если будем действовать, как вы предлагаете, мы план хлебозаготовок не выполним, — сказал он уверенно. — Не забывайте, товарищ, что обком нас за это по головке не погладит… Наше дело — беспрекословно выполнять то, что от нас требуют.

— Само собой разумеется, — спокойно ответил Мегудин. — Но…

— Вы, наверно, устали, — прервал его Дублин. — Я попрошу приготовить для вас номер в гостинице. Отдохните, а завтра поговорим.

За несколько дней до пленума райкома, на котором должны были избрать Мегудина первым секретарем, он успел побывать во всех колхозах района, ознакомиться с их хозяйствами и ориентировочно наметить мероприятия по их укреплению.

Семен Михайлович из кожи лез, чтобы, пока Мегудин приступит к работе, выполнить план хлебозаготовок и отправить рапорт об этом. Рапорт был у него подготовлен и начинался так: «Трудящиеся Кировского района добились значительных успехов. Они досрочно выполнили план хлебозаготовок и выдвинули встречный». Но Дублину это не удалось осуществить. «Какими глазами посмотрят на меня в обкоме?» — думал он. Каждый раз, появляясь там, он хвастливо заверял, что колхозы его района досрочно выполнят план хлебозаготовок и выдвинут встречный. Он даже добился, чтобы в газете были опубликованы его помпезные заверения. Как же теперь быть? Он попытался намекнуть начальнику заготовительного пункта, чтобы тот «приписал» недостающее количество хлеба к плану.

— Мы потом довезем, а я не останусь в долгу, — подмигнул Дублин.

Но начальник прикинулся, будто намеков не понял. Объясняться с ним более откровенно Дублин боялся и начал искать другие пути. Он понимал, что должен во что бы то ни стало сработаться с новым секретарем. Но из первых встреч с ним убедился, что тот его не поддержит. Поэтому он решил выступить на предстоящем пленуме и сигнализировать о якобы вредных настроениях, которые имеются у некоторых руководителей колхозов, чтобы потом свалить на них невыполнение плана.

…Пленум открыл секретарь обкома. Он представил Мегудина и рекомендовал избрать первым секретарем. Вслед за ним поднялся Дублин и сказал:

— Мы поздравляем нового секретаря и желаем ему больших успехов… Одним из первых наших наказов будет — как можно скорее выполнить план хлебозаготовок и перевыполнить его. После такого вступления Дублин внимательно посмотрел на присутствующих. Некоторые из них сидели к напряженно ждали, что он скажет дальше, остальные переглядывались между собой.

— До каких пор в области нас будут склонять, упрекать за то, что мы плетемся в хвосте и отстаем от всех районов?! — воскликнул Дублин. — Просто стыд и срам! Слишком долго, дорогие товарищи, мы терпим злостные элементы, которые подрывают нашу работу и мешают нам выполнить священный долг — успешно провести план хлебозаготовок.

— Кто выдвинул этот встречный план? Где возьмете хлеб, чтоб выполнить его, если мы не можем осуществить основной план? И кто эти злостные элементы? — послышались со всех сторон возгласы.

— Встречный план выдвинул я от имени хлеборобов нашего района, ибо я глубоко верю в их горячие патриотические чувства, в их готовность делиться с нашим государством последним куском хлеба, — продолжал Дублин. — Мы должны мобилизовать все наши ресурсы, чтобы покончить с этими злостными элементами, которые мешают нам выполнить план, поэтому предлагаю применить к ним самые суровые меры, вплоть до исключения из партии…

— Но кто же все-таки эти злостные элементы? Неужели это те, кто не хотят отдать семенные фонды? — раздались голоса.

— Вы, товарищ Дублин, хотите блеснуть, подавая красивые рапорты. Вас не трогает тот факт, что колхозы останутся без семян. В будущем году государству тоже нужен будет хлеб.

— Основное — это сейчас перевыполнить план, потом мы попросим помощь у государства! — кричал Дублин. — Если мы дадим дополнительный план, наверняка получим все, что нам нужно: и семена, и хлеб, все, что хотите.

— Одной рукой давать, а другой просить, — заметил Мегудин. — Наш долг по отношению к государству мы должны свято выполнять. Неужели государство хочет забрать у нас семенные фонды? Те товарищи, которые оставили семена, не злостные элементы. Они честные люди, их заботят интересы колхозов, интересы государства.

— Семена будут лежать в колхозах до сева, а государство будет нуждаться в хлебе? — возмутился Дублин. — Этого допустить нельзя! Я требую в резолюции пленума осудить всех, кто подрывает план хлебосдачи, и привлечь их к партийной ответственности.

— Я считаю, что пока нецелесообразно включать это в резолюцию. Все коммунисты, и не только коммунисты, знают, что план хлебозаготовок надо выполнить, и мы примем все меры, чтобы выполнить его, — заверил Мегудин. — Мы побываем в каждом колхозе и на месте изыщем возможности… Мы должны подумать, как обеспечить народ хлебом, и не только хлебом. Но пока мы не укрепим колхозы, вопрос этот не сойдет с повестки дня. Никакие красивые рапорты нам не помогут. Надо смотреть правде в глаза.

Отношения между Мегудиным и Дублиным становились все напряженнее. Мегудин не давал сотрудникам райисполкома засиживаться на местах. Он требовал, чтобы ответственные работники района бывали в колхозах, помогали им в работе. Дублину это было не по душе. Он вообще не любил, чтобы ему указывали.

— Сам знаю, когда и кого посылать в район, — говорил он Мегудину чванливым тоном. — Считаю ненужным околачиваться там целыми днями… Наше дело руководить и ехать туда, когда в этом есть необходимость… Я же не председатель колхоза, а председатель райисполкома и отвечаю за работу всего района.

— Не по бумажкам и не по телефону надо руководить, а конкретно с людьми работать. Если они делают что-то не так, надо поправить, учить их…

— Пожалуйста, не указывайте мне… Я знаю, как работать…

Мегудин старался установить нормальные отношения с Дублиным, но тот делал все по-своему. Он мог в самое напряженное время уехать в область, якобы на заседание, совещание, а на самом деле ехал к дружкам со связями, которые поддерживали его. Всюду где мог он компрометировал Мегудина. Когда был снят прежний секретарь, Дублин был уверен, что его поставят на место ушедшего, но прислали Мегудина, который сам работает самозабвенно и требует от каждого полной отдачи сил. Но план хлебозаготовок все же не выполнялся.

Дублин понимал, что вышестоящие организации будут искать виновных, поэтому он заранее решил свалить вину на Мегудина. Приезжая в обком, он распространял слухи, что Мегудин стремится заслужить дешевый авторитет среди колхозников, потакает их потребительским настроениям и демагогическими средствами оправдывает тех, кто оставил семенные фонды, которые район давно мог отдать государству и выполнить основной план и даже встречный, который он, Дублин, выдвинул. «Мне терять нечего, — решил Семен Михайлович. — Напишу в обком, и пусть там разбираются. «Борьба за хлеб — борьба за социализм» — с этой фразы начну письмо. Пусть видят, что я силен в политике. Но основное — это насытить письмо фактами, подобрать такие материалы, которые нельзя опровергнуть. Ведь неопровержимо, что Мегудин сорвал выполнение плана хлебозаготовок и не поддержал патриотическое предложение о встречном плане. Но этого недостаточно, надо будет подъехать в Курманский район, где работал Мегудин, там, наверное, найдутся люди, которых он когда-то чем-то обидел, и они имеют зуб на него…»

Минна знала, что муж враждует с Мегудиным, но причина, которая привела к этому, ей была неизвестна. Она редко встречала Илью, он, как всегда, был весь поглощен работой, заехать к нему домой было неудобно. Но как-то раз, случайно, она все же встретила его на улице. Обрадовалась:

— Когда мы жили далеко друг от друга, то годами не встречались, а теперь живем, можно сказать, рядом, так тоже не видимся. Я бы тебя пригласила к себе в гости, но ты почему-то не в ладах с Семеном, а к тебе прийти тоже неловко.

— Почему ты не можешь прийти к нам? Для Лизы ты будешь таким же желанным гостем, как и для меня.

— Нет, это не так. Поверь мне, что это не так… Если бы Сема пошел со мной, мне удобней было бы зайти к вам. Но одной… Я хотела бы поговорить… Мне хочется знать, что происходит между тобой и Семой.

— Откуда ты знаешь, что между нами что-то происходит? Он тебе сказал?

— Ничего он мне не говорил, но я вижу.

— Что ты видишь?

Рассказать ему, что Сема ходит сам не свой, ругает его по всякому поводу, она несмела. Но ей хотелось знать, потому ли это, что он ревнует к Мегудину, или по другой причине.

Вдруг из-за угла появился Дублин. Он хотел притаиться в сторонке и подслушать, о чем они говорят, но не выдержал и подошел к Минне. Как бы шутя сказал:

— Услышал знакомый голосок… Решил поглядеть, с кем она так мило любезничает. Оказывается… Вы извините, я очень спешу… — Он взял жену под руку, и они ушли.

Раздраженный голос Семена как ножом резанул Минну по сердцу. Ей стало стыдно за мужа.

— О чем вы так увлеченно говорили? — спросил Семен, когда они немного отошли.

— Я его увидела и остановилась…

— Это ложь! Ты его не случайно встретила… Вы договорились!

— Когда я могла договориться, если не видела его столько времени… Я бы хотела знать, что происходит между вами?

— Это не твое дело. Разберемся без тебя.

— Ну, а почему ты так взъелся на него? Что он тебе сделал?

— Ты хочешь, чтобы я целовался с ним?..

— Ты бы постыдился такое говорить. Мы вместе росли, вместе учились, так неужели нельзя остановиться на минутку и перемолвиться несколькими словами?

— Тебе нужно, чтобы о вас болтали? Опозорить меня? Я ведь председатель райисполкома. Люди всё видят, а ты не хочешь понять…

— Перестань! Хватит, мне противно слушать твои бредни! — резко прервала она его.

Пока они шли домой, Дублин немного успокоился. Минна дала ему поесть и, чтобы избежать новой размолвки, ушла на кухню. Семен сел к столу, обложился бумагами и начал что-то писать. Минна быстро прошмыгнула мимо него и легла спать. Ночью она несколько раз просыпалась, но он все еще сидел и писал.

Рано утром, когда Минна встала, чтобы приготовить мужу завтрак, она увидела на столе густо исписанные листки бумаги. На одном из них, лежавшем сверху, она неожиданно прочитала:

Минна пробежала глазами следующие строчки:

Не дочитав письмо до конца, Минна порвала его:

— Негодяй! На кого руку подымаешь! Что тебе такое сделал Мегудин, что ты без зазрения совести так омерзительно клевещешь на него?..

Дублин вскочил, начал озираться, не поняв, почему Минна кричит и ругается. Увидев разорванные листки бумаги, он заорал:

— Что ты натворила? Как посмела порвать?!

— Как у тебя рука поднялась писать такие гадости на честного человека?! Как ты смеешь?!

— Ты заступаешься, защищаешь его?

— Да, заступаюсь, ибо очень хорошо его знаю и не могу допустить, чтобы ты с грязью смешал человека, чьей подметки не стоишь…

— Я написал все, как было, и докажу…

— А я докажу, что ты клеветник!

— Теперь я вижу, что ты с ним заодно, так иди к нему, иди!

— Я пойду туда, куда найду нужным, я за правду — и за правду постою!

После ссоры с Минной Дублин был очень расстроен, не знал, что делать. Снова писать письмо, которое порвала жена, ему было тяжело. Наконец он набрался смелости и, смягчив некоторые места, которые очень возмутили Минну, написал письмо заново и отвез в обком. Оттуда он вернулся в приподнятом настроении.

Отношения с Минной стали еще напряженнее. Как ему ни хотелось похвастаться, что в обкоме внимательно отнеслись ко всему, что он сообщил в письме, ей об этом он и полслова не сказал.

Через несколько дней, вечером, когда Мегудин усталый вернулся из колхозов в райком, секретарша сообщила, что приехал товарищ из обкома и хочет его видеть.

— Он ничего не передал?

— Он сказал, что зайдет завтра утром в райком. Приезд представителя обкома его очень обрадовал. «Вероятно, обком решил основательно ознакомиться с положением дел в колхозах района», — подумал Мегудин.

Рано утром Мегудин поспешил в райком. Он посмотрел сводки, которые поступили за прошедшие сутки, о выполнении плана хлебозаготовок. Они были малоутешительными.

«План выполняется вяло, перелома нет, все принятые меры пока что никаких результатов не дали… Хлеба, видимо, на самом деле в колхозах нет», — подумал он.

Прошел час-другой, а представителя обкома все не было.

«Где же он? — думал Мегудин. — Может, с кем-то уехал по колхозам… Что же делать? Ждать его весь день у меня нет возможности, а уехать тоже нельзя».

Прочитав письма, прибывшие с утренней почтой, Мегудин хотел отдать секретарше некоторые распоряжения и в окно увидел Дублина с каким-то человеком. Они стояли у крыльца райкома и о чем-то увлеченно беседовали. Вглядываясь в лицо человека, Мегудин узнал Карасика.

С тех пор как они встретились в Москве перед отправкой в освобождающиеся районы Крыма, он с Карасиком несколько раз встречался на совещаниях в области, но поговорить с ним обстоятельно ему не удавалось. Мегудин знал, что Карасик работает в одном из сельских райкомов.

«Неужели это и есть тот самый представитель обкома, которого мы ждем? Наверное, это все-таки он, раз этот жук Дублин напевает ему что-то», — подумал Илья Абрамович.

Долго еще Дублин беседовал с Карасиком. Когда они наконец расстались, Карасик вошел в райком.

— Кого вижу? — радостно воскликнул Мегудин, увидев Карасика на пороге своего кабинета. — Какими судьбами?! В Курмане так и не дождался тебя… Хорошо, что хоть сюда пожаловал… Ты откуда сейчас?

— Из области. Меня из райкома отозвали в обком работать.

— Кем работаешь?

— Инструктором.

— Значит, по делу к нам приехал?

— Да, по делу, — подтвердил Карасик. — А ты давно здесь?

— Раз в обкоме работаешь, должен знать, что меня из Курмана перевели сюда.

— Слыхать-то слыхал, но я ведь в обкоме мало сижу, все разъезжаю по районам.

— По районам разъезжаешь, а в Курмане ни разу не был.

— Не пришлось, очень хотелось мне там побывать, посмотреть на свою могилу, из которой живым выполз, и навестить своего спасителя, если он жив.

— Спасителя твоего я, кажется, знаю.

— Неужели? А говорили, что он погиб. Откуда ты его знаешь? Я не знаю ни его имени, ни фамилии, и о себе я ему ничего не говорил. На прощанье только сказал: «Если живы будем, встретимся». Потом я его видел в партизанском отряде, но не успел с ним поговорить. Слыхал, что во время выполнения задания он погиб…

— Еремчука знаешь?

— Да. Он жив?

— Жив, он в Курмане… Он мне подтвердил, что этот старик, Иван Никитич, был в партизанском отряде и спас одного человека, которого фашисты закопали живым в яме. Сам Иван Никитич тоже об этом рассказывал.

— Наверное, он и есть! — с волнением воскликнул Карасик. — Жизнью своей я ему обязан. Мне хотелось бы поклониться своему спасителю, до гроба его не забуду.

— Когда он появился в Курмане, женщины хотели его растерзать как бывшего полицая, — сказал Мегудин. — У фашистов он был полицаем, в отряде разведчиком, а мне — вторым отцом. Многому научил: привил любовь к земле, научил премудростям обработки земли в безводных крымских степях.

Только теперь Карасик понял, кого Дублин имел в виду, когда в письме в обком обвинял Мегудина, что тот якобы якшался с враждебными элементами. Хоть это было главным обвинением из тех, в которых Карасик должен тут разобраться, но факт свидетельствовал о том, что Дублин либо пользовался мутными источниками и был введен в заблуждение, либо преднамеренно клевещет на Мегудина.

— Как ты сработался с составом бюро райкома? — словно невзначай спросил Карасик.

Не подозревая, какую цель преследует Карасик, задавая этот вопрос, Мегудин ответил осторожно:

— Пока еще трудно сказать. Я недостаточно изучил людей. Надеюсь, что в работе выявятся качества и способности каждого из них, но уже имеются разногласия кое с кем.

— А с кем персонально? И в чем суть разногласий?

— Я заметил, что ты уже беседовал с Дублиным, и он, наверное, тебя информировал обо всем…

— Мне известно о ваших спорах. Я хочу основательно разобраться, в чем тут дело… Я знаю, что в обкоме очень надеялись на то, что ты наведешь должный порядок в районе. И вдруг… — Карасик запнулся.

Как дать понять Мегудину, что в обкоме крайне недовольны положением дел в районе, и в частности тем, что он не сумел сплотить районные партийные организации для выполнения плана хлебозаготовок.

Опережая мысли Карасика, Мегудин сказал:

— Все наши силы были направлены на то, чтобы укрепить колхозы и выполнить все народнохозяйственные планы… Для этой цели был мобилизован весь партийный актив. Послали коммунистов в колхозы, чтобы на месте оказать им помощь. А Дублин все время саботирует эти мероприятия, беспрерывно ездит в область, неизвестно к кому и зачем… Он считает, что его функция — давать директивы и требовать их выполнения. Чтобы отличиться, он выдвинул встречный план хлебосдачи, в то время как основной еще не выполнили, ибо хлеба в большинстве колхозов нет.

Мегудин говорил взволнованно, страстно, с душой, пытливо заглядывая в глаза Карасика — понимает ли тот его?

Карасик слушал внимательно, хитровато улыбаясь, потом спросил:

— А ты уверен, что в некоторых колхозах не утаивают хлеб, не стараются поменьше продать государству и побольше себе оставить?

— Возможно, — согласился Мегудин. — Но это проверить трудно, потому что я не знаю, каков в действительности был урожай в колхозах. Меня же тут не было. Но то, что некоторые председатели колхозов не хотят отдавать свои семенные фонды, заботясь о будущем урожае, — трудно их осудить за это.

— Возможно, — заметил Карасик, — но порой это только отговорка, чтобы не продавать хлеб государству.

Слова Карасика покоробили Мегудина, но он спокойно сказал:

— Знаешь что, давай поедем в район, поговоришь с председателями, с народом и сам удостоверишься, какое там положение.

— Хорошо, давай, — согласился Карасик.

Прочитав выводы обследования по материалам Дублина, Самарин вызвал Карасика и с недоверием спросил:

— Вы, значит, отвергаете обвинения против Мегудина?

— Да, отвергаю как клеветнические измышления.

— Вы в этом уверены?

— Уверен, абсолютно уверен. Я Мегудина знаю как честного человека и отменного работника, он пользовался в районе, где мы работали, непререкаемым авторитетом директора передовой МТС. Но Дублин почему-то пристрастен к нему… Вот вам пример: Дублин пишет, что Мегудин якшался с бывшим полицаем, а этот «полицай» оказался партизанским разведчиком…

— Насчет этого мы разберемся… Это не главное. Главное обвинение — срыв хлебозаготовок, а здесь действиям Мегудина вы в своих выводах не дали политической оценки.

— Я был в колхозах района, много занимался данным вопросом, беседовал с председателями колхозов, с колхозниками. Хлеба в районе действительно нет, — настаивал Карасик.

— Как — хлеба нет?! — вспылил Самарин. — Почему же они выдвинули встречный план? Они даже основного плана до сих пор не выполнили.

— Встречный план затеял Дублин…

— Не затеял, а проявил инициативу, — перебил его Самарин, — а колхозники дружно подхватили эту инициативу. Почему же Мегудин тормозит осуществление патриотического порыва масс?!

— Мне об этом неизвестно. Как я выяснил, Дублин объявил встречный план с карьеристскими целями… Он очень мало бывал в колхозах и не знает истинного положения дел.

— Как — не знает?! — раздраженно воскликнул Самарин. — Ведь он передает нам все сводки. Не может такого быть, чтобы председатель райисполкома не бывал в колхозах и не знал, что там делается.

Зазвонил телефон. Кто-то, видимо, сообщил Самарину нечто приятное. Лицо его засияло, глаза заблестели. Положив трубку, он снова стал суровым и продолжал:

— Передайте от моего имени телефонограмму Мегудину, что мы предлагаем ему в течение пяти дней закончить выполнение плана хлебозаготовок и явиться в обком.

…Снова были отправлены уполномоченные по колхозам. Заметно увеличился поток хлеба, но план так и не удалось выполнить.

На пятый день, как было указано в телефонограмме, Мегудин явился в обком.

— Ну, как у вас дела? — требовательно спросил Самарин.

— Колхозы района немного укрепились, улучшилась обработка полей, подготовлены высококачественные семена, — доложил Мегудин.

— Это все хорошо, но план, план хлебозаготовок нас в первую очередь интересует… Вы получили телефонограмму обкома?

— Получил, — подтвердил Мегудин. — Мы приняли все меры и сколько можно было сдали зерна.

— Почему «сколько можно было», а не сколько нужно было? Что за фокусы вы проделываете у себя в районе? Почему не выполнили план хлебозаготовок? До каких пор из-за вас область будет отставать?

— Все, что можно было, продали государству. Хлебных резервов в районе больше нет, — ответил Мегудин.

— Что значит нет? Куда девался хлеб?

— Повторяю: сколько можно было, сдали… Согласитесь, что оставить колхозы без семенных фондов нельзя. При таком положении мы в будущем году не сможем сдать даже столько хлеба, сколько сдали в этом году.

— Что будет в будущем году, посмотрим. Об этом есть еще время подумать. Надо выполнить план сейчас, сейчас! Вы понимаете или нет?! За создавшееся положение в районе вы ответите… Вместо того чтобы мобилизовать людей на выполнение своих обязательств перед государством, вы их демобилизуете.

— Да, я считаю, что семенные фонды отдавать нельзя. Надо сейчас думать о завтрашнем дне, — решительно сказал Мегудин.

— Вы еще упрямитесь? Хотите доказать свою правоту?.. За такие дела, которые вы совершили, знаете что полагается?..

— Что такого я сделал? — с недоумением спросил Мегудин.

— А какой проступок может быть более тяжким, чем срыв хлебозаготовок? Мы вам верили, ожидали, что наведете порядок, а вы так подвели… За ваши действия вы ответите, и серьезно ответите. Даю вам еще несколько дней, и чтобы план был выполнен.

…Не зная покоя, Мегудин метался, искал выхода из создавшегося положения — как выполнить план и сохранить семенные фонды.

Он созвал совещание членов бюро райкома вместе с председателями колхозов, но выхода найти не смогли. Все ходатайства Мегудина о снижении плана натыкались на заявления Дублина о том, что под видом сохранения семенных фондов в колхозах района утаивается хлеб.

После очередного предупреждения Мегудина вызвали на бюро обкома. Под давлением нескольких членов бюро, введенных в заблуждение Дублиным, его исключили из партии.

Домой Мегудин вернулся потрясенный случившимся. По его лицу Лиза поняла, что произошло что-то невероятное, но спросить, что произошло, не решалась, а он молчал. Назавтра чуть свет Мегудин встал с постели и куда-то ушел.

Домой он пришел вечером, поел и сел писать письмо. Писал быстро, нервно, до поздней ночи. Рано утром опять ушел и вернулся поздно вечером, опять очень расстроенным. Лицо его осунулось, почернело. Так прошло несколько мучительных дней.

— Что с тобой, Илюша? На тебе лица нет. Почему ты мне ничего не рассказываешь? Что с тобой происходит?..

— Мне нечего рассказывать.

— Но я же вижу — что-то стряслось… Почему ты скрываешь от меня?

Мегудин упорно молчал.

Назавтра Илья ушел и тут же вернулся. С тех пор как Лиза его знает, она не помнит, чтобы он когда-нибудь возвращался домой среди бела дня и никуда потом не торопился. На следующий день он вовсе на работу не вышел. Такого еще не бывало.

— В конце концов ты скажешь, что с тобой? — не выдержала Лиза.

Илья молчал.

Расстроенная, Лиза пошла в райком узнать, что случилось. Там ей коротко и ясно ответили:

— Мегудин у нас уже не работает.

— Почему? — дрожащим голосом спросила она. — Что случилось?

— Разве вы не знаете, что он исключен из партии… — не поднимая глаз, ответила секретарша.

Лизу будто кипятком ошпарили.

— За что? — с болью спросила она. — За что?..

— Он вам сам расскажет.

Не чувствуя под собой ног, Лиза побежала домой. Дома она Илью уже не застала.

Только теперь Мегудин почувствовал, какое тяжкое наказание для человека, привыкшего изо дня в день трудиться, — безделье, но еще страшнее быть несправедливо наказанным. С первой минуты, когда Мегудину вручили постановление об исключении из партии, ему показалось, что земля уходит из-под ног. И до сих пор все еще кажется, что он теряет опору и падает в пропасть.

Всю жизнь он уверенно ходил по земле, а теперь… теряет почву под ногами. Как же ему жить без земли, если он, словно корень, крепко врос в нее? В душевном смятении Мегудин бродил и бродил по улице, а когда почувствовал усталость, повернул домой и тут встретил Лизу.

Она искала его. Ей хотелось успокоить его, приободрить. Но пока Лиза решила молчать и, когда их взгляды встретились, проглотив навернувшиеся слезы, только спросила:

— Где ты был?

— Нигде. Просто прогулялся немного.

— Ну, пойдем в дом, Илюша, поешь, отдохнешь, — ласково сказала Лиза, взяв его за руку.

— Я не голоден… Оставь меня в покое, — ответил он возбужденно.

Постояв с минуту в раздумье, он вошел в дом, сел у окна и, облокотившись на руку, уставился куда-то вдаль.

Лиза подсела к нему. «Не падай духом, Илюша, ты свое докажешь», — хотела она ему сказать, но вспомнила, что он не любит утешительных слов, и, чтобы отвлечь его от тяжелых дум, молвила:

— Знаешь, Илюша, что я тебе хочу предложить? Может быть, мы хоть раз в жизни разрешим себе поехать куда-нибудь отдохнуть…

— Зачем мне этот отдых, разве я устал? Ведь столько работы сейчас… Куда ты хочешь поехать?

— Давай поедем к твоим родителям, ты ведь их давно не видел.

— Да, к родителям надо было бы поехать, но не сейчас…

Лиза поняла, что он не хочет огорчать их тем, что случилось с ним.

Илья прочитал то, что написал вчера, вложил листок в конверт.

— Посылаешь это в Москву?

— Да.

— Очень хорошо, там разберутся. Но все же у меня не укладывается в голове, как могло такое произойти. Не знают они тебя, что ли?..

— Хватит, Лиза, говорить об этом. Запакуй вещи, и поедем в Курман. Ни одного лишнего часа не хочу здесь оставаться.

— А в Курмане что ты будешь делать?

— Буду работать. Какую работу мне дадут, я выполню.

— А зачем тебе ехать в Курман? Там, наверное, тоже знают…

— Ну и что, если знают?

— Неудобно… Ведь знают, кем ты был, и вдруг…

— Я не стыжусь никакой работы, — повторил Илья. — Я могу со спокойной совестью смотреть всем в глаза, я никакого преступления не совершил. И именно там, где меня знают, мне легче будет пережить это недоразумение… Но хватит об этом. Мы выйдем на дорогу — может быть, попадется машина или подвода — и как-нибудь доберемся…

Лиза быстро собрала необходимые вещи. Их трудно было вместить в рюкзак и чемодан, пришлось связать еще узел. Кое-как упаковавшись, они на рассвете вышли на дорогу и на попутной подводе уехали. Потом подвернулась машина, на которой они добрались до Курмана. Лиза с ребенком заехала к своей матери, а Илья отправился в райком, который был для него родным домом. Все его думы, все чаяния были связаны с райкомом. Сюда он приходил советоваться, сюда обращался за помощью, когда ему трудно было. Сердце его дрогнуло, когда он вспомнил, что теперь тут чужой.

«Нет, этого не может быть», — отогнал он от себя эту мысль.

Мегудин был уверен, что Любецкий и другие товарищи из райкома наверняка уже знают обо всем, что с ним произошло, и, хоть себя ни в чем виноватым не чувствовал, все же ему трудно было показаться им на глаза. Преодолев неприятное ощущение, он направился прямо в кабинет секретаря райкома.

В это время Любецкий приоткрыл дверь и лицом к лицу столкнулся с Мегудиным.

— А, Илюша… Заходи… Расскажи, что у тебя…

— Вы же, наверно, все знаете… Вот я и вернулся домой…

— Хорошо сделал…

Любецкому хотелось услышать от него поподробней, что с ним произошло, и он ждал, когда Мегудин заговорит об этом. Но тот молчал.

— Да, бывает, все в жизни бывает… — сочувственно сказал Любецкий. — Путь наш трудный, неизведанный. Иногда ошибаемся… — Он хотел сказать «спотыкаемся», но не сказал.

— Мне кажется, что я прав… Надеюсь, что в ЦК разберутся…

— Не сомневаюсь, что все будет хорошо, — подбодрил Любецкий.

— Я вернулся сюда… Надеюсь, что здесь обо мне никто плохого не думает.

— Да, да, никто ничего плохого не скажет.

— Видите, нашлись такие…

— Обычно, когда решается судьба коммуниста, запрашивают характеристику с прежней работы, но ни у меня, ни у кого из работников райкома ничего не спрашивали, — сказал Любецкий. — Ты написал в ЦК?

— Конечно, написал. Надеюсь, что там разберутся… Но пока я хочу работать. Болтаться без дела я не могу.

— Какую работу ты хотел бы? Район ты наш знаешь, так скажи, куда тебя послать?

— Мне все равно. Никакая работа мне не страшна.

— Но все же?

— Давай самую трудную. Мне хочется с головой окунуться в работу, напрячь все силы, тогда легче станет на душе.

— Что значит самую трудную? Насколько я помню, легкой работой ты никогда не занимался.

— Дайте мне самый отсталый колхоз. Мне же нужно заново держать экзамен перед партией.

— Ты, кажется, не раз блестяще выдерживал экзамен на все, что требуется от хорошего, преданного работника и замечательного землероба.

Любецкий подождал немного, может, Мегудин сам подскажет, какой из отсталых колхозов района он хочет взять. Подумал о колхозе в Петровке, но сам предлагать его не стал.

Мегудин, словно читая мысли Любецкого, спросил:

— А что слышно о Петровском колхозе?

— Мы всё еще возимся с ним и не знаем, что делать. Положение в этом колхозе не улучшилось. Если помнишь, когда ты еще работал здесь, не раз ставился вопрос о нем. Меры, которые мы приняли, результатов не дали. Урожай там все еще мизерный. Хозяйство не оправдывает себя. Люди получают за свой труд очень мало. Поэтому они не заинтересованы в работе… Что же делать?.. Надо, конечно, туда послать сильного руководителя, способного установить дисциплину и навести порядок в хозяйстве, — пояснил Любецкий. — Нашелся бы такой человек, может быть, нам удалось бы достать для них немного кредитов.

— А разве колхоз кредитоспособен?

— Я думаю, что нет. Но это неважно… Надеюсь, нам удастся сделать для них исключение.

— Представим себе, что это вам удастся, но что делать с этими кредитами?

— Хороший руководитель найдет, как их использовать, чтобы поправить дела…

— Чтобы поднять колхоз, нужны более существенные меры, чем кредиты.

— Какие? Ну, скажи — какие?

— Тягловой силы, насколько я знаю, там почти нет. Трудоспособных людей недостаточно, земля малопродуктивная. Если даже с помощью кредитов увеличите посевную площадь и немного поднимете урожайность, это еще не выход из положения.

Мегудина вдруг осенила мысль, но высказать ее, пока не продумал как следует, он не решился.

— В чем же выход? — полюбопытствовал Любецкий.

— Выход можно найти, надо только пошевелить мозгами и трудностей не бояться, — ответил Мегудин.

«Неужели он решил рискнуть и взяться за этот отсталый колхоз? Ведь будучи председателем райисполкома, он много занимался им и существенных результатов не добился», — подумал Любецкий. Казалось бы, в теперешних обстоятельствах Мегудину не стоило рисковать, но отговаривать его не стал.

— Все-таки как наладить дела в Петровском колхозе? — снова заговорил Любецкий.

— Я подумаю, — неопределенно сказал Мегудин.

— Может быть, возьмешься за это дело?

— Посмотрю… Отвечу через несколько дней…

— Хорошенько подумай, не отчаивайся. Работа, пока в ЦК разберутся с заявлением, для тебя всегда найдется, — сказал Любецкий, провожая Мегудина.

Из райкома Илья Абрамович вышел ободренным. Ему хотелось как можно скорее своими глазами посмотреть Петровский колхоз.

Перейдя железнодорожную линию, недалеко от станции, где начинается Петровка, он вдруг увидел ларек с вывеской, на которой была изображена огромная кисть винограда и надпись: «Вина Петровского колхоза».

«Раз продают вино, значит, восстановлен виноградник, — подумал он. — Если так, то положение, возможно, не такое уж безнадежное».

Увидев возле ларька человека, продавец гостеприимно пригласил:

— Заходите! Заходите, пожалуйста!

Войдя в ларек, Мегудин обвел глазами пустое, неуютное помещение, где, кроме бочонка вина, небольших кучек яблок и помидоров, ничего не было. Продавец, который рад был каждому посетителю, не отступал от Мегудина:

— Сколько налить?.. Если не ошибаюсь, вы товарищ Мегудин?

— Да, это я.

— Тогда непременно хочу вас угостить нашим вином. Прима!

— Спасибо. Лучше расскажите, как живете?.. Что слышно у вас в колхозе?

Продавец принес на столик два стакана вина.

— Большое спасибо… Скажите, какую площадь занимает ваш виноградник и какой урожай вы собрали с него?

— Не знаю, вина немного есть, вот и продаем… Сейчас должен прийти председатель, вы с ним поговорите. Сегодня или завтра он уезжает. Пока давайте выпьем за ваше здоровье. Эх, — махнул рукой продавец, — кто у нас будет держаться…

— Значит, вино из вашего винограда?

— Конечно, из нашего.

— Выходит, что можно у вас собирать урожай?

— До войны тут был настоящий председатель. Человек с головой, понимал толк в хозяйстве. Тогда хорошо обрабатывали землю и посадили тридцать гектаров винограда. Колхоз начал богатеть, люди стали на ноги. За время войны виноградник одичал и перестал плодоносить. С большим трудом восстановили один гектар плантации и собрали небольшой урожай. Председатель велел сделать вино и продать, чтобы выручить немного денег на расходы.

— И как же торгуется?

— Мало, очень мало покупателей. У кого денег нет, а у кого — свое вино. Больше всего забегают к нам приезжие.

— Зачем же вам этот ларек?

— Приходят сюда и погулять… — усмехнулся продавец. — Ведь можно с ума сойти в этой дыре.

— Разве нечего делать? Почему вам не взяться за те тридцать гектаров виноградника, тогда бы вы могли открыть винный павильон в городе и столько денег выручили бы, что хватило бы и колхозу, и людям.

— Кто возьмется за такое дело? С большим трудом обрабатывают один гектар… Говорить легко…

— Мне кажется, если бы такой человек, как вы, например, взялся за виноградник, был бы толк и для вас, и для колхоза. Разве вам не надоело стоять здесь целыми днями и ждать, пока появится охотник выпить стакан вина?

— Давайте не будем говорить об этом, лучше выпьем, — предложил продавец.

— В другой раз. Я очень спешу… — Мегудин постарался увильнуть от назойливого продавца.

От винного ларька Мегудин направился было на колхозный двор, решил посмотреть, что делается там. Но, вспомнив, что Лиза с нетерпением ждет его, он забежал домой, рассказал о разговоре с Любецким, быстро поел и зашагал на колхозный двор, а оттуда в правление.

Вечерело. В небольшой тесной деревенской избе было душно, накурено. Из-за дыма еле видны были люди, которые сидели тут и о чем-то неторопливо беседовали.

Мегудин, войдя, поздоровался. Человек с темно-серой косматой бородой, сидевший поближе к двери, поднялся и подал ему стул:

— Садитесь, товарищ.

— Как вам живется? — спросил Мегудин после короткого молчания.

— Как червям в хрене, — пошутил кто-то.

— Почему так?

— А вы разве не знаете? — отозвался человек, сидевший недалеко от двери. — Извините, товарищ, как ваша фамилия? Где-то я вас видел.

— Может быть, новый председатель? — раздался сиплый голос из другого угла.

— А разве у вас нет председателя? Я хочу его видеть, — сказал Мегудин.

— Ушел куда-то, наверное, скоро придет. Завтра он уезжает.

— Если бы вы только знали, сколько председателей у нас перебывало, — продолжал человек с сиплым голосом. — Один приехал к нам из города в фетровой шляпе, с толстым, как у министра, портфелем. Созвал собрание, наобещал золотые горы и через месяц еле ноги уволок отсюда… Другого болтуна и бездельника выгнали, третий сам отказался, а последний нашел себе хорошее занятие — открыл винный ларек и вместе с продавцом выпивает.

…Мегудин долго беседовал с людьми, знакомился с положением дел в колхозе. Когда он поздно вечером ушел, разгорелся сильный спор, кто он, этот пришелец, — новый председатель колхоза или просто человек, прибывший сюда по какому-то делу. Сдержанность и необычайная осторожность, с которой он произносил каждое слово, насторожили всех присутствующих, вызвали самые различные предположения. Некоторые считали, что человек просто хочет найти здесь приют, ибо ему некуда деться; другие, наоборот, полагали, что это хороший признак: мало говорит — значит, много делает.

Когда все собрались уходить, мужчина, сидевший у двери, спросил:

— А вы знаете, кто этот человек? Мегудин! Неужели вы его не узнали? Это бывший председатель нашего райисполкома!

— Чего ради он завернет сюда? Что ему тут делать? Может, в гости приехал… — отозвался кто-то.

— А я вам говорю, что это он. Точно он, — твердил сидящий У двери.

— Не может быть, чтобы человек с такими заслугами приехал к нам в колхоз, — послышался голос из другого угла.

Назавтра чуть свет, еще до того, как люди вышли на работу, Мегудин успел побывать на колхозном дворе, в полуразрушенном хлеву, где стояло несколько коров и было с десяток свиней. Оттуда пошел в поле, осмотрел запущенный, одичавший виноградник, а затем направился в правление колхоза к счетоводу.

Счетовод — высокий, с длинной тонкой шеей, в очках, из-за которых смотрели грустные глаза, — на вопросы Мегудина отвечал коротко, называя только цифры. Насчет возможности получить кредиты в банке он сказал:

— Колхоз должен государству больше, чем стоит все его достояние. Поэтому вы должны понять, что мы не кредитоспособны.

Мегудин никогда не искал спасения в кредитах, не хотел залезать в долги, но ответ счетовода его сильно расстроил.

«Когда доходишь до крайности и нет другого выхода, то можно все же взять краткосрочный заем, но и это исключено», — подумал он.

— Ну, а из колхозной продукции можно что-то реализовать? — спросил он.

— То, что можно было, мы уже реализовали.

— На трудодни всё поделили?

— Нечего было делить. Даже не хватило с государством рассчитаться. Осталось только немного лука, который надо будет раздать колхозникам.

— Лук? А сколько лука? — спросил Мегудин.

— Приблизительно две тонны.

— Две тонны… А качество его? Можно ли его продать?

— Наверно, можно, но товар-то грошовый…

— Почему? Почем сейчас лук?

— Точно не знаю, но, кажется, в цене…

Мегудин прикинул, сколько денег можно выручить за лук, и сказал:

— Я думаю, что колхозникам надо выдать столько лука, сколько им нужно для личного потребления, а остальной продать… Зачем каждому таскаться на рынок… Но скажите точно, сколько лука имеется и что еще можно продать?

Счетовод долго рылся в бумагах, но найти нужные сведения так и не мог.

Собрание было непродолжительным. После того как Мегудина избрали председателем Петровского колхоза, он сказал:

— Ну, значит, начнем работать!

— Мы работаем все время. Главное, чтобы толк был! — раздались голоса.

— Как работать будем, такой толк и будет, — ответил Мегудин. — Будем хорошо работать — будем хорошо жить. Земля дает столько, сколько ей дают.

Этими словами Мегудин закончил собрание и объявил, что завтра в шесть утра все как один должны выйти на работу согласно нарядам, которые составил бригадир.

Собрание закончилось, но народ не расходился. Каждый хотел поближе познакомиться с Мегудиным, поговорить с ним, посоветоваться.

На следующий день рано утром люди вышли на поле, а новый председатель колхоза давно был уже на ногах. До заседания правления, которое назначено было на девять утра, Мегудин побывал во всех местах, где вчера не успел побывать. Посмотрел, что делается в амбаре, подготовлен ли корм скоту, в каком состоянии находится инвентарь на хозяйственном дворе.

Издали он видел, как аккуратно и вовремя все вышли на работу. Кто-то из людей, которые пришли пораньше, увидав его, сказал:

— Посмотрите-ка, вон наш новый председатель. Так рано, а он уже суетится.

Мегудин пришел в правление за полчаса до начала заседания. Когда счетовод подсчитал, сколько лука имеется, Мегудин повеселел. «Больше двух тонн, — решил он, — это уже стоящее дело, хоть будет, как говорят, с чего начать».

— Может быть, еще что-нибудь найдется? — спросил Мегудин.

— Немного вина, кажется, еще осталось, если не успели продать.

— Можете ли дать мне сведения, сколько денег выручал ларек в день и сколько вина выпивали без денег?

— Таких сведений у меня нет, — усмехнулся счетовод. — Я думаю, что больше пили без денег. А сколько выручали в день, я посмотрю в ведомости.

Один за другим заходили члены правления.

— Прежде всего давайте поговорим о работе, которая предстоит нам на ближайшее время, — сказал Мегудин. — Как вы думаете, товарищи, с чего нужно начать?

Члены правления переглянулись, как бы выжидая, кто первый начнет говорить.

— Что вы скажете по этому вопросу? — обратился Мегудин к невысокому коренастому мужчине в солдатской гимнастерке с медалью «За боевые заслуги». — Как ваша фамилия?

— Галыга… Что я могу сказать? Мы работали как могли… Видите, что у нас получилось… Может, вы нам подскажете, как улучшить дела в нашем колхозе.

— Но вы-то лучше меня знаете, в чем нуждается ваш колхоз, — заметил Мегудин. — Вы, кажется, были бригадиром виноградной бригады? Я вас разыскивал вчера и сегодня, хотел поговорить с вами о винограднике.

— Я уже говорил, что прежде всего надо освободить виноградник от свинороя. А это потребует много сил и средств.

— А своими силами мы сможем восстановить его?

Галыга пожал плечами.

— Не знаю… Не уверен…

— А вы что думаете об этом? — обратился Мегудин к сидящему рядом широкоплечему крепышу со скуластым обветренным лицом. — Вы, кажется, тоже опытный виноградарь? Говорят, что до войны вы тут снимали большие урожаи…

— Тогда колхоз был не такой… и руководитель был толковый. Люди работали с охотой и хорошо получали за свой труд.

— Надо и сейчас работать как следует, тогда хорошо будете получать.

— Разве мы плохо работаем? — вмешался Галыга. — А толк-то какой?.. Получать нечего.

— А если мы за удаление свинороя заплатим наличными? — спросил Мегудин.

— Наличными?! — послышались голоса.

— Деньги прямо на бочку, — заявил Мегудин.

— А откуда возьмете?

— Надо будет раздобыть… Когда речь идет о таком важном деле, как восстановление виноградника, который через год все расходы возместит с лихвой, надо любой ценой деньги достать! — решительно заявил Мегудин.

— А что сделаешь, если руки коротки и не могут дотянуться до кассы, где лежат денежки? — вмешался счетовод. — То, что вы предлагаете, давно следовало бы сделать и не допускать, чтобы такой виноградник одичал. Не надо было транжирить кредиты по пустякам, пустить их в первую очередь на восстановление виноградника.

— А где ты был? Почему давал транжирить деньги? — послышались голоса.

— Я говорил… Меня не слушали, — оправдывался счетовод.

— Как только люди узнают, что пахнет деньгами, появится охота к работе, — сказал Галыга. — Но нужно не только обещать, но и платить.

— Наличными будем платить за каждый центнер выкорчеванного свинороя… Сколько заработал, столько и получай! — заверил Мегудин.

— Тогда дело будет! — послышались голоса. — И только наличными!

Мегудин не сразу раскрыл секрет, откуда он думает добыть средства. Ему хотелось, чтобы члены правления вместе с ним думали, заботились, как поднять это разрушенное хозяйство. После короткого молчания он сказал:

— Один виноградник не даст столько средств, сколько нам необходимо, тем более что они срочно нужны… Есть еще одна возможность…

Передохнув немного, Мегудин посмотрел на присутствующих, не придет ли на ум кому-то из них что-либо дельное, но все ждали, что он скажет.

— Овощи! Вот что может дать нам средства, чтобы быстро стать на ноги.

— Овощи? — удивленно переспросил Галыга.

— Да, овощи, — повторил Мегудин. — Это еще не основной ключ к кладу земли, но с этого, по-моему, надо начать. Почему именно с овощей, вернее, с ранних овощей надо начать? А потому, что ранние овощи и вообще овощи могут дать нам быструю и ощутимую помощь для роста всех остальных отраслей нашего хозяйства. Ранние овощи в наших климатических условиях уже в марте — апреле могут дать доход, да еще какой! Мы вывезем на рынок зеленый лук, редиску, свеклу, и у нас сразу появится живая копейка. Вот почему мы должны начать именно с этого…

— Если бы сделать парники, мы могли бы и зимой иметь зелень и овощи, — сказала пожилая женщина в ватнике.

Мегудин вспомнил, что вчера он беседовал с ней и она отвечала на его вопросы о имеющемся колхозном огородике, где сажали овощи.

— Вы правы, товарищ Коробицина, — кажется, так ваша фамилия?.. Я об этом тоже думал, но, чтобы соорудить парники, нужны рамы, стекло, мастера, а средств нет. Разве только своими силами сделать все… Об этом надо подумать, так как распыляться сейчас нельзя. Нам надо решить вопрос о создании большого овощного поля в десять — пятнадцать гектаров и вывезти туда все наши удобрения.

— Ого! Десять — пятнадцать гектаров! Мы еле одолели полгектара, — отозвалась Коробицина.

— Все удобрения вывезти? — переспросил Галыга. — Весь творог в один вареник?

— Да, все удобрения, — повторил Мегудин. — Пока только овощи могут нас спасти, поставить на ноги. Полгектара для нашего колхоза — это же на один зуб. Даже для себя не хватит, а мы должны создать средства, чтобы поднять все хозяйство.

— Овощи — помидоры, огурцы, редиска, морковь — все это требует воды. Без воды вся наша работа пойдет насмарку, — сказал Кузьменко. — Где вы возьмете воду, чтобы полить такую площадь? Надеяться на бога, что будут дожди?

— Вода будет. Мы построим скважину, пока хоть одну, — объяснил Мегудин.

— А деньги? Деньги где возьмете? — подскочил счетовод. — Ломаного гроша нет у нас, а вы хотите большое поле овощами засадить, скважину строить, выдавать авансы за выкорчевывание свинороя. Скажите, пожалуйста, на что вы рассчитываете? На нашу бедность?

Мегудину показалось, что огонек, который зажегся в глазах у членов правления, сейчас погаснет. Они перестанут верить в то, о чем он говорил, и потеряют надежду, что это выполнимо.

— Средства мы найдем, — заверил он их. — Они, конечно, сами по себе не придут, но мы их изыщем. Если будем работать с головой и не жалеть сил, то добьемся всего!

После заседания правления Мегудин попросил заведующего овощехранилищем Федосея Машкина взвесить лук, хорошо перебрать его, запаковать — подготовить, чтобы вывезти на рынок.

Федосей и несколько женщин, которые пришли ему на помощь, быстро справились с этой работой.

— Молодец, Федосей Нестерович, — похвалил Мегудин. — Взвесили лук? Сколько мы имеем?

— Две тонны и восемьдесят килограммов.

— А сколько должно быть? — спросил Мегудин счетовода.

— Должно быть больше. Немного, наверно, усохло. В основном счет сходится.

— Надо отправить пару подвод в дорогу.

— Кто поедет? — спросил Федосей Нестерович.

— Вы поедете, Коробицина и Серов. Втроем управитесь?

— Думаю, что да.

— Ну, поезжайте. Торгуйте; сколько выручите, будет хорошо, только не торопитесь. Если нужно будет задержаться на денек, не страшно, — напутствовал Мегудин. — Только смотрите за подводами, лошадьми и будьте осторожны с деньгами.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, — заверил Федосей Нестерович.

Отправив подводы, Мегудин пошел на виноградник посмотреть, что там делается.

Работа здесь была на полном ходу. Он прошелся по участку, уже очищенному от свинороя, и, заметив бесплодные лозы, оставшиеся на некоторых кустах, обратил внимание Кузьменко на них.

— Мы их удалим, — оправдывался Кузьменко.

— А почему валите свинорой в одну кучу? — спросил Мегудин. — Как мы определим, кому какой аванс выдать? Ведь платить будем по выработке… Кто постарается и больше работы сделает, тот и больший аванс получит… Каждую кучку свинороя взвесим и платить будем за килограммы.

— Как за пряники, — пошутил Кузьменко.

— Дороже пряников, — в тон ему ответил Мегудин и последовал за Кузьменко дальше по винограднику.

Когда они отошли немного от участка, где виноградари выкорчевывали свинорой и вырезали сухую лозу, подбежал Федор Коломин — высокий здоровенный парень с темными усиками — и сказал:

— Слыхали, будут платить наличными!

— Держи карман шире, фигу с маком получишь… Наличные и курам на насестах снились… А когда на рассвете петухи запоют, что авансы дают… Бегите скорее, а то опоздаете, — смеялись колхозники.

И хотя никому не верилось, что будут платить наличными, каждый начал откладывать свою кучку свинороя отдельно. Первую порцию отложил Филат Мякота и оценил ее в целковый. Вторую порцию положил Микола Пупыта и оценил в целковый с полтинником. А инвалид Захар Гричук так ловко выкорчевывал своей единственной рукой свинорой, что никто за ним не поспевал. О нем шла молва, что он работает за троих, и его прозвали «Захар с тремя руками». Его кучу свинороя знатоки оценили в три рубля с гаком.

— Разбогатеешь, Захар, — пошутил Филат Мякота.

— Кто не работает, тот не ест, — с достоинством ответил Захар. — Когда лень, все идет через пень…

Слова Захара заставили виноградарей усерднее взяться за работу.

Кузьменко вернулся на виноградник, а Мегудин отправился осматривать участок, предназначенный под овощи. Он прошел его вдоль и поперек и пришел к выводу, что тут рельеф местности не подходит под овощи, надо подыскать более подходящее место для них. Мегудин повернул к лощине, о которой старожилы рассказывали, что там когда-то был колодец помещика Люстиха, хотел посмотреть, сохранился ли какой-нибудь след от этого колодца и можно ли будет на его месте пробурить скважину. Но никаких следов колодца не обнаружил. Осмотрел еще несколько низин, где весною дольше задерживается влага и ранняя зелень может некоторое время расти без полива, но окончательного решения пока не принял.

На виноградник он вернулся, когда начало садиться солнце.

— Ну, работа, я вижу, продвигается? — обрадовался он, увидев новые очищенные от свинороя участки.

— Все идет хорошо, — отозвался Кузьменко.

Мегудин еще раз прошелся по обработанным участкам и кое-где заметил оставшиеся корни свинороя и неудаленную сухую лозу. Но, прежде чем успел обратить на это внимание бригадира, Кузьменко заговорил сам:

— Все так быстро работают, что я не успеваю за ними. Не беспокойтесь, мы всё подчистим и подберем.

…Когда Мегудин, усталый, вернулся в правление, он застал там людей, отвозивших лук на рынок.

— Товар весь продан, — сообщил Федосей Нестерович.

— Ждем вас, чтобы отчитаться, — добавила Коробицина.

Мегудин сел у стола. Серов и Федосей Нестерович сказали, сколько луку и по какой цене продали. Коробицина пересчитала деньги и передала Мегудину.

— Заприходуйте их, — велел Мегудин счетоводу и передал ему выручку. — Сейчас бригадир принесет сведения, сколько свинороя выкорчевали, а завтра будем платить аванс.

— Почему только виноградарям? — пытался возражать счетовод. — Ведь лук принадлежит всем.

— Но для всех пока не хватит денег, а виноградник нужно срочно восстановить, иначе урожая не будет, — пояснил Мегудин. — Потом всем будем выдавать авансы.

— А если отдать эти деньги виноградарям осенью, а пока приступить к бурению скважины? — предложил счетовод.

— Нет, этого делать нельзя, — возразил Мегудин. — Мы обещали выдать аванс — значит, выдадим. А что касается скважины, то надо раньше посоветоваться со специалистом, в каком месте бурить ее, тогда мы определим, где будем сажать овощи. Где вода — там и участки овощей. Туда и начнем вывозить удобрения.

— Все-таки объясните мне, пожалуйста, из каких источников вы добудете средства? Деньги ведь не растут, как трава в поле, — спросил дотошный счетовод.

— Достанем, — заверил Мегудин. — Не легко, конечно, но достанем. Мы сделаем так, как поступают хозяева, когда хотят что-то приобрести. Будем собирать копейку к копейке. Из копеек получаются рубли, десятки и сотни рублей…

— С такими мизерными деньгами нельзя приступить к бурению скважины, — настаивал на своем счетовод. — Разве кроме скважины у нас не будет расходов?

— Изыщем средства и на другое, — продолжал заверять Мегудин. — Мы откормим свиней… Материалы для скважины будем приобретать постепенно. Сперва купим трубы, насосы, а затем и другие части… Весною снимем урожай ранних овощей, заключим договор с предприятиями, доставим им овощи, они дадут нам необходимые материалы для скважины.

На следующий день утром, когда люди по нарядам шли на работу, на щите возле правления увидели объявление:

Вечером, когда бригада виноградарей получила аванс, кто-то громко запел в честь этого события новую частушку:

Найти подходящее место для бурения скважины оказалось нелегко. Надо было, чтобы источники воды залегали не так глубоко и чтобы рельеф вокруг был приспособлен для овощных культур. Приглашенный правлением бурильщик обнаружил несколько источников. Посоветовавшись с членами правления, Мегудин уже хотел на одном из них остановиться, но Андрей Серов, выросший здесь, по некоторым приметам, сохранившимся в памяти с детства, нашел место, где когда-то был колодец помещика Люстиха. Мегудин подумал: «А пожалуй, имеет смысл тут или поблизости бурить скважину». Хотя специалист считал, что источники воды здесь залегают глубже, чем те, которые он рекомендует, зато рельеф местности больше подходит для овощей, чем на других участках. Да и вероятнее всего наличие тут сильных источников: из них многие годы брали воду, поили огромные отары помещичьих овец.

В тот же день, как только окончательно решили, в каком месте разместить овощные культуры, Мегудин предложил звеньевой Коробициной вывезти весь навоз с фермы на этот участок, заблаговременно удобрить почву.

— Смотрите не откладывайте, надо заранее запастись высокосортными семенами с опытной станции, — напомнил Мегудин.

Подоспела пора сева. Мегудин прошел поле вдоль и поперек, посмотрел, как идет пахота, и предварительно наметил, где что сеять. Заметив на свежевспаханном поле огрехи, заваленные глыбами, он возмутился и, не ожидая, пока тракторист развернется и подъедет ближе, побежал ему навстречу:

— Эй ты, разбойник! Почему издеваешься над землей, которая кормит тебя? Ты понимаешь, что делаешь? Думаешь, меня обманываешь?! Себя и народ обманываешь! Пашем, сеем, ждем урожая, а из-за тебя вся работа пойдет насмарку…

Кузьменко, который возился на винограднике, услышав крик, поспешил к ним.

— Посмотри-ка, Гаврилыч, как пашут… Что можно ждать от такой работы?

Кузьменко толкнул ногой глыбу и хотел что-то сказать, но тракторист начал оправдываться:

— Разве я виноват, если земля такая… Дисковые бороны могли бы раздробить эти глыбы, но их же у нас нет…

— Ты еще оправдываешься!.. — рассердился Мегудин. — Царапаешь землю, а не пашешь! А ну, слезай, я сейчас тебе покажу, как надо пахать.

Тракторист нехотя соскочил с трактора, очистил лемех от приставшей стерни и хотел продолжать пахоту, но Мегудин остановил его:

— Подожди!..

Он взобрался на трактор, сделал несколько кругов и, остановившись, сказал:

— Ну, посмотри, есть ли у меня огрехи и такие глыбы, как у тебя?

Мегудин подождал, пока тракторист сядет за штурвал, и, когда тот отъехал, устало сказал Кузьменко:

— Видите, за ними надо смотреть и смотреть…

— Все равно ничто не поможет.

— Почему? Поможет, и еще как… Такую работу я не потерплю… Такая пахота — напрасный труд. Что может вырасти на плохо обработанной земле?.. Ведь виноградник рос на такой же земле… И овощи посадим в такую же землю, но хорошо обработанную. Увидите, какой будет урожай.

— Там почва получше. К тому же ее хорошо удобрили, — сказал Кузьменко.

— Так мы и эту землю хорошо обработаем и удобрим… Плохой земли нет, есть плохие хозяева.

— А как вы будете бороновать? Сами впряжетесь? — спросил Кузьменко.

— Все, что только возможно, надо использовать. Не забывайте, что на незаборонованных землях ветры иссушают последние капли влаги.

— Сил у нас пока мало, поэтому, возможно, следует обработать какое-то поле получше и показать всем, что дает хорошая работа, — предложил Кузьменко.

— Вот, вот, я тоже так думаю. Вы словно читаете мои мысли, — обрадовался Мегудин. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы взялись за это дело. Я давно думал предложить вам это, но все ждал, пока вы приведете в порядок виноградник, а теперь, когда работа там подходит к концу, мы можем поговорить об этом…

Я, приступив к работе, сделал основной упор на овощи и на виноградник, но это не значит, что забыл о зерновых… Хлеб — всему голова, основа сельского хозяйства. Сразу на нашей земле не удастся поднять урожайность зерновых. Но все, что можем, мы должны сделать сейчас. Создать образцовый клин, как вы предлагаете, — хорошее начало. Полеводческая бригада будет у нас одной из ведущих, основных и я хочу поставить вас во главе этой бригады.

— Меня? Почему меня?

— Говорят, вы когда-то руководили такой бригадой. У вас уже есть опыт, вы должны справиться. Всех людей из полеводческой бригады, которых мы временно послали на виноградник, вернем вам обратно. Работу, которая еще осталась там, закончит бригада Галыги.

Кузьменко выслушал Мегудина, подумал и сказал:

— Вы хотите взвалить на меня слишком тяжелый груз.

— Именно потому, что работа нелегкая, я остановился на вашей кандидатуре. Более подходящего человека пока не вижу. Надеюсь, что правление утвердит вас бригадиром…

Кузьменко отказывался, но в конце концов его на заседании правления уговорили, и он приступил к работе. Мегудин радовался, наблюдая, с каким рвением Кузьменко и его бригада работают на участке, выделенном под опытное поле. Они удалили все камни из почвы, разбили глыбы, пробороновали все поле вдоль и поперек. Но очищенный и хорошо обработанный участок надо было как следует удобрить и засеять чистосортными семенами, приспособленными к местным климатическим условиям. Мегудин поехал к Гиндину, который еще с довоенных лет славился как лучший семеновод во всей округе. Гиндин был человеком прижимистым, не любил посвящать других в свои дела, успехами не делился, чтоб никто не мог опередить его. Но по отношению к Мегудину проявил великодушие и обещал дать пуда два пшеницы из своих лучших сортов и посоветовал, на какую опытную станцию и к какому селекционеру обратиться за помощью.

Хитро улыбаясь, он спросил:

— Зачем вам чистосортные семена? На ваших запущенных землях сеять? Нет таких семян на свете, которые дали бы урожай на такой земле…

— Ну, а если мы ее хорошо обработаем, будет урожай?

— Думаю, что да.

— Мы хотим создать свое опытное поле.

— Опытное поле? Вот это уже дело! Этим стоит заняться. Интересно будет посмотреть, как пойдут ваши дела… Шутка ли, сколько лет безуспешно возятся с петровской землей, а вы хотите на ней посеять хлеб и доказать, на что вы способны… Ну, докажите, да поможет вам бог! Чем черт не шутит — может, получится. Работать вы умеете, со временем не считаетесь, и дело у вас пойдет.

Гиндин долго думал и в конце концов выполнил обещание, дал Мегудину два пуда лучшей своей пшеницы.

Когда Мегудин вернулся домой, Кузьменко по лицу председателя догадался, что он приехал не с пустыми руками.

— Достал, с трудом, но достал! — радостно воскликнул Мегудин. — Я достал, что надо. Прима, золото привез!

Не слезая с бедарки, он попросил Кузьменко подъехать с ним к опытному полю и посмотреть, что там делается. Когда они проезжали мимо разрушенного домика, что находился недалеко от колхозного двора, Кузьменко спросил:

— Вы помните, когда мы впервые собрались в правлении, Коробицина предложила сделать парники?

— Помню, конечно, помню.

Мегудин понял, что Кузьменко неспроста напомнил ему об этом.

— Ну, и что дальше? — спросил Мегудин. — Совсем неплохо иметь парники…

— Я думаю, мы их сумеем сделать… Я нашел столяров, и материал у нас тоже есть.

— А где вы нашли столяров?

— Оказывается, инвалид Захар — столяр. Его сынок Юрка тоже так работает рубанком, словно родился мастером. И Федосей Нестерович тоже, можно сказать, умеет столярничать. А что нам еще нужно? Если мы в этом домике поставим верстак, они сделают рамы, и к зиме у нас будет готова теплица.

— Приведи сюда столяров, я с ними потолкую.

Вскоре пришли Захар с сыном, Федосей Нестерович и еще какой-то старичок — с топорами, пилами, с рубанками и стамесками.

— Вот и мастера, — сказал Кузьменко.

— Мне и не снилось, что у нас такой клад! Ну что, сможете сделать такое чудо, чтобы среди зимы у нас были свежие огурцы? Дело-то простое… Можете смастерить рамы для парников? — спросил Мегудин.

— Инструменты у нас есть, материал тоже, мы можем сделать все, что захотите. Хоть царя нет, но если нужно, то и дворец можем построить, — сострил старичок.

— Я сейчас распоряжусь, чтобы привезли весь материал сюда, — заключил Мегудин.

— Материал хороший, сухой, что надо, — заметил Кузьменко.

…Назавтра, когда Мегудин подошел к домику, там уже кипела работа: пилили, рубили, стучали, строгали…

Наступили первые заморозки. Утренний иней оставил серебристые пятна на вспаханных полях, на перестоявших нескошенных травах; он предвещал скорый приход зимы. Откуда-то с моря подул, завыл холодный ветер, приглушавший грохот тракторов, работающих на поле, окрики погонщиков, которые бороновали его на лошадях.

Поглощенный заботой о ферме — ее надо было до наступления зимы обеспечить кормами и отремонтировать коровники, — Мегудин не забывал и о полеводческой бригаде, неустанно напоминал бригадиру, что неожиданно может ударить мороз, а конца осеннего сева еще не видать.

Каждый день Мегудин приходил в поле к Кузьменко, чтобы попросить у него людей для ремонта коровника, и каждый раз не решался это сделать.

«Жаль людей отрывать от работы. Чем больше земли они успеют обработать для опытного поля, тем больше надежды на урожай», — думал он.

Как назло, похолодало раньше, чем обычно. Мегудин боялся, как бы в самом деле не ударил мороз. И все же попросил Кузьменко перебросить часть людей на ремонт коровника и на заготовку корма скоту.

— В первую очередь, — наказал он бригадиру, — надо убрать кукурузные стебли и накосить как можно больше перестоявшего сена. Зима долгая, если будет туго, все пойдет в дело. Что непригодно будет для корма, пойдет на подстилку скоту.

Немного сена удалось накосить, кое-что было заготовлено во время сенокоса. Но не хватало сочных кормов стельным коровам, которые особенно нуждались в них.

Дни стали короче, ночи длиннее. С раннего утра до поздней ночи Мегудин носился по району и искал корм.

Как-то, возвращаясь домой, он заехал к директору курманской мельницы. Хотя Мегудин и знал, что директор — человек чванливый, смотрит на людей свысока и, сказав слово, как бы делает одолжение, все же решил просить его отпустить со «своей мельницы» отходы.

— Больше ничего не желаете? — с усмешкой посмотрел на него директор. — Может, вам хочется, чтобы я вам всю мельницу отдал?

— Ваша мельница мне ни к чему. Но корм для скота нашей колхозной фермы мне очень нужен, — ответил Мегудин.

— Мало ли что вам нужно… Мне, например, знаете что нужно? Если я вам скажу, что мне нужно, разве вы мне дадите?

Мегудин с усмешкой спросил:

— А что бы вы хотели получить взамен отходов?

— Если вы такой хозяин, что у вас нечем кормить скот, что же вы можете мне дать?

Делая вид, что его мало трогает укол директора, Мегудин как бы невзначай заметил:

— Я бы, конечно, никогда не допустил, чтобы скот остался без кормов. Это случилось не по моей вине. Но скотина не хочет знать, кто в этом виноват, поэтому я хочу вас просить, чтобы вы помогли мне выйти из тяжелого положения. Я, со своей стороны, тоже могу вам быть полезным.

— Чем, например, можете мне быть полезны? — заинтересовался директор.

— Ваши рабочие нуждаются в ранних овощах, огурцах, помидорах?

— Предположим, нуждаются, а где вы их возьмете? Ваши огурцы еще не выросли, а вы уж их предлагаете в обмен.

— Какая вам разница, они растут и вырастут… — ответил Мегудин. — Я могу с вами заключить договор и доставить их вам из нашей теплицы зимою, когда зелень и ранние овощи на вес золота, но с условием, что вы нам сразу начнете отпускать отруби и дерть.

Директору это предложение понравилось. Подумав, он сказал:

— Больших фондов у меня нет. Я должен отходы по нарядам отдавать лабазам. Но кое-что все же я могу вам выделить.

— Много нам не нужно. Ферма у нас пока небольшая.

— Сколько овощей, например, вы нам дадите за тонну отходов? — спросил директор.

— Сочтемся, — коротко ответил Мегудин.

— Ну хорошо, приезжайте завтра, посоветуемся, и я с вами заключу договор… Но отходы мы вам отпустим не все сразу, — предупредил директор.

Мегудин уехал домой в приподнятом настроении. Был уже поздний вечер, когда он вернулся в Петровку. Лиза спала. Услышав стук в дверь, она вскочила:

— Кто там? Это ты?

Когда Мегудин вошел в дом, Лиза, прежде чем он начал рассказывать, как ему удалось достать корм, поспешила сообщить:

— Свиноматка опоросилась, дала двенадцать поросят. Наша бурая корова с белым пятном отелилась.

— Видишь, на сколько сразу увеличилось наше поголовье, — довольно улыбнулся Мегудин. — И сколько хороших новостей в один день…

На первом заседании нового правления Мегудина избрали председателем объединенного колхоза «Дружба народов».

Материалы о состоянии и особенностях каждого хозяйства, которые Мегудин основательно изучил еще до объединения колхозов, очень пригодились, когда правлению предстояло разработать подробный план дальнейшей работы.

Ясно было, что хозяйство объединенного колхоза должно стать многоотраслевым, что каждое из шести отделений должно иметь определенную доминирующую отрасль, которая сможет развиваться наиболее благоприятно.

Главный агроном Гриценко развернул карту, где были обозначены земельные площади всех отделений, их рельеф и границы.

Мегудин отлично знал особенности этих полей, он уже примерно наметил, где какую культуру можно сеять, где что нужно построить и из каких источников можно извлечь средства. Как командир накануне боя наносит на полевой карте огневые точки, так он мысленно пробовал расставить силы, которые были в его распоряжении.

— Где у вас намечены скважины? — спросил он Гриценко.

— Разумеется, бурить будем вблизи орошаемых полей.

— И недалеко от ферм, — добавил Мегудин.

— Конечно, — кивнул головой Гриценко. — Не забывайте, Илья Абрамович, что зерновые у нас — основная культура, и все средства нужно направить на повышение урожайности этих культур.

— Но сокращать площади, отведенные под овощи и сады, мы ни в коем случае не должны, — заметил Мегудин, — ибо только они могут нам дать нужные средства для повышения урожайности зерновых и всего колхозного хозяйства.

— Одно из важнейших мероприятий для поднятия урожайности — это севооборот, — сказал Гриценко, — азбука культурного земледелия, а у нас тут большая путаница. При посевах не учитываются предшествующие культуры, черный пар почти полностью вытеснен, в основном сеют по лущевке. В лучшем случае такой посев дает двенадцать-тринадцать центнеров с гектара, тогда как по черному пару получаются урожаи свыше сорока. Как видите, неупорядочение с севооборотами приносит нам большой вред.

— Да, этот вопрос мы обязаны решить, — согласился Мегудин. — Посоветуемся с опытной станцией… А пока, я думаю, будем сеять только после пропашных культур. Кукуруза, если ее как следует обработать, дает хороший урожай, который мы используем на корм скоту, а осенью на этой земле посеем пшеницу. — Сделав короткую паузу, Мегудин взглянул на карту и спросил: — А вы наметили лесозащитные полосы?

— Нет, не знаю, как быть… — ответил Гриценко. — Там, где полосы имеются, они в плохом состоянии. А в Ближнем от них даже и следа не осталось. Надо посадить хорошие лесозащитные насаждения и обеспечить их надлежащим уходом, иначе деревья расти не будут.

— Но без лесозащитных полос мы будем страдать от суховеев. Они должны стать нашими «дозорами» против жестокого врага, — напомнил Мегудин.

— Давайте рассмотрим этот вопрос на правлении, пусть товарищи выскажут свое мнение, — предложил Гриценко.

— Ну что ж, я думаю, что у нас есть еще и другие спорные вопросы, которые надо обсудить на правлении.

Хотя объединенный колхоз еще полностью не осуществил все намеченные на правлении мероприятия, однако кое-что уже было сделано. Пробуренные весною новые скважины содействовали значительному расширению в Петровке орошаемых земель, на которых кроме овощных культур большое место стали занимать бахчевые.

В Новой Эстонии выросла огромная ферма. Большой урожай кормовой свеклы и другие сочные корма способствовали немалому увеличению надоя молока. Новые доминирующие отрасли возникли и в других отделениях.

Средства, вырученные от богатого урожая, выращенного на поливных полях, давали объединенному колхозу возможность обеспечить их нужным количеством удобрений и поднять все хозяйства почти до уровня передового Петровского колхоза.

Всюду заговорили о крупных успехах бурно растущего объединенного хозяйства. Сюда начали приезжать соседи и представители дальних областей, чтобы собственными глазами увидеть, что тут делается.

— Где председатель? — спрашивали они. — Мы хотим поговорить с Мегудиным…

На этот вопрос никто в правлении ответить не мог. Чуть свет, когда все еще спят, он может появиться в правлении, просмотреть нужные документы, подписать их и уехать в любое из шести объединенных отделений, заглянуть на какую-нибудь ферму, задержаться у какой-то скважины и посмотреть, нормально ли она подает воду, проверить исправность какого-то мотора. И обязательно увидит, где, кто и что проглядел, где допустил промашку… А осенний день короток. Надо успеть всюду побывать.

В конце одного из таких суматошных дней, когда уставший Мегудин вернулся в правление, его, как всегда, поджидали люди.

— Добрый вечер, товарищи, — поздоровался Мегудин.

— Добрый вечер… добрый вечер, — ответили присутствующие. — Мы вас целый день ждем.

— Я вас слушаю, — сказал Мегудин, разглядывая посетителей.

Первым подошел к нему невысокий широкоплечий мужчина с белой как лен бородой.

— Мы бы хотели… — начал он.

— Вы, кажется, из Миролюбовки? — спросил Мегудин, вспомнив его выступление на собрании колхоза. — Ну что, много сена накосили? Хватило для коровы?

— Накосить-то накосили, но сено уж больно дорогое… Ох и дорого оно нам обошлось! — с досадой ответил тот. — Это сено стоит дороже золота… Я виноват перед миролюбовцами, сам сглупил и их ввел в заблуждение. И вот пришел просить прощения… Я понял, товарищ Мегудин, какую оплошность сделал и сколько вреда нанес себе и людям.

— Я тоже пришел просить прощения, — сказал стоявший рядом с ним мужчина. — Я тоже виноват…

— Я вас ни в чем не виню, мне только хотелось, чтобы вы хорошенько продумали все… — заметил Мегудин.

— Лучше, если бы нас не послушали… А то мы сами себя наказали…

— И что же вы хотите? — спросил Мегудин.

— Мы просим принять нас в ваш колхоз, — раздались голоса.

— Подавайте заявления, — сказал Мегудин.

— Мы принесли заявление от всех. Все, как один, подписались и просят принять в ваш колхоз.

— На правлении решим этот вопрос… Думаю, что удовлетворим вашу просьбу, — обнадежил их Мегудин. — Но учтите: вам надо будет наверстать упущенное…

Мегудин и Гриценко выехали в Миролюбовку после обеда с тем, чтобы к вечеру поспеть на заседание правления. По дороге осматривая поля, они пытались прикинуть виды на урожай и заодно наметить план зяблевой вспашки и осеннего сева.

— Ничего хорошего тут ждать не приходится, урожай будет скудный, — заметил Гриценко. — Вот если бы этот колхоз раньше присоединили к нам, до того как поля были засеяны, может быть, мы успели бы что-нибудь предпринять… А тут еще и жара губит хлеб, и, если даже что-то сохранится, суслики сожрут.

— Надо попытаться спасти хотя бы овощи, — отозвался Мегудин. — Ввести правильный севооборот мы пока тут не можем. Нам надо подумать, как в корне перестроить хозяйство этого отделения, и в первую очередь, где что сеять сейчас.

— Прежде всего надо засеять поля после пропашных. Эта земля все же лучше обработана, — сказал Гриценко.

Недалеко от Миролюбовки они нагнали Колесниченко, который возвращался откуда-то домой. С тех пор когда он выступил на собрании при обсуждений вопроса о включении колхоза Миролюбовки в хозяйство «Дружба народов», Мегудин запомнил этого парня. Остановив машину, он спросил:

— Откуда идешь?

— С кукурузного клина. Еще вчера нашу бригаду послали туда, но никто не вышел на работу, ни бригадир, ни члены бригады.

— Садись, заедем к управляющему, там и выясним, что случилось, — сказал Мегудин.

Когда Колесниченко сел в машину, Мегудин спросил:

— Давно в колхозе?

— После демобилизации. Сначала устроился в подсобное хозяйство потребкооперации…

— А почему сразу в колхоз не вернулся? — перебил его Мегудин.

— Отец, мать и сестра заработали в колхозе три тысячи трудодней, а хлеба получили мало, все сгорело… Вот и вынужден был искать работу, чтобы семью хоть как-то поддержать… А теперь, узнав, что наш колхоз принимают в такое богатое хозяйство, как ваше, я вернулся…

— И как теперь?

— Пока кое-как… Ждем указаний нового руководства…

Как только их машина появилась в Миролюбовке, сразу же во дворе конторы начали собираться люди. Всем любопытно было узнать, что скажет новый председатель. Слухи о нем были разные: одни говорили, что он не в меру строг, за малейший проступок наказывает и даже в тюрьму может засадить, а другие — наоборот, что он только требует честной работы и кто хорошо трудится, тот хорошо живет.

Мегудин поздоровался со всеми, ответил кое-кому на вопросы и вместе с Гриценко зашел в контору отделения.

Колесниченко остался во дворе. Там он увидел бригадира полеводов Степана Чумайло с красной как рак физиономией, будто он только что из парилки вышел.

— Саш-ка, братец, праздник у нас!

— Уведите его отсюда, пока председатель не пришел! — раздались голоса.

Несколько здоровенных мужиков схватили бригадира, но он, вырываясь, орал:

— Не будем по-лоть ку-курузу, пу-усть новые хозяева сами работают!…

Когда Чумайло увели со двора, из конторы вышел управляющий и сказал:

— Передайте Чумайло, чтобы завтра принес объяснительную записку, почему вчера бригада не была на работе.

— Хорошо, сегодня зайду к нему домой и передам, — отозвался Колесниченко.

Рано утром вся бригада отправилась выполнять вчерашний наряд — прополку кукурузы. Хотя Чумайло еще не совсем отошел, все же изо всех сил старался не привлекать к себе внимания. Но Мегудин сразу увидел.

— Вы объяснили управляющему, почему ваша бригада не явилась на работу? — как бы невзначай спросил бригадира.

— А что объяснять…

— Как — что?.. — возмутился Мегудин. — Вся бригада не вышла на работу… И вы считаете…

— Так праздник же у нас… — перебил его Чумайло. — Нас приняли в такой богатый колхоз. Шутка ли!..

— И вы решили таким образом отметить это? — рассмеялся Мегудин. — Опохмелиться-то успел?

Чумайло замолчал.

— У нас в хозяйстве такого безобразия не было… Вы должны доказать, что достойны быть членами нашего коллектива. Приступайте к работе, распределите между собой кукурузный клин и своим примером покажите им, как надо работать… Бригадир должен быть образцом для всех… Ясно?..

— Ясно, — буркнул Чумайло.

Вскоре Мегудин уехал, а к концу дня опять появился на кукурузном поле. Копнув ногой в нескольких прополотых рядах, он обнаружил пропущенные травы, засыпанные землей.

— Кто это так полол? — с укором спросил он. — Ну, кто так хорошо работал?..

Все молчали.

— Никто не хочет признаваться. Что, стыдно?

Обращаясь к бригадиру, он сказал:

— Бригадир должен знать, кто как работает. Надо раз и навсегда покончить с обезличкой. Закрепите за каждым равное количество рядов и проверьте качество выполненной работы. Ведь при плохой обработке хорошего урожая не будет. Значит, и получите меньше… Так вот, чтобы к завтрашнему дню был наведен порядок…

— Попробую, — неуверенно пробормотал бригадир.

— Учтите, что недобросовестной работой вы сами себя накажете. Ведь вы хотите жить хорошо?

— Конечно, хотим! — раздались голоса.

— Вот докажите на деле, — сказал Мегудин.

На следующий день Мегудин приехал сюда с управляющим отделения. Они прошлись по полю и отметили работу каждого.

— Ну что ж, теперь получается у вас лучше, — сказал управляющий, — но все же еще допускаете небрежность: у кого сорняки удалены вместе с кукурузой, а у кого не так тщательно прополоты… Лучше всех обработаны ряды у Колесниченко. Молодец, Саша, молодец! Будь примером, подтяни всех…

Но привычка работать по старинке так укоренилась, что сразу трудно было добиться перелома. Постоянная требовательность Мегудина стала давать свои плоды — начали работать лучше.

— Надо постепенно закреплять успехи передовиков… — говорил управляющий.

— С успехами только отдельных членов бригады далеко не уедешь, — поправлял его Мегудин. — Нужен коренной перелом в работе всей бригады.

— Конечно, — согласился управляющий.

Но как добиться этого, он не знал и ждал, что предложит председатель.

— Надо поставить во главе бригады толкового человека, — сказал Мегудин.

— Я и об этом думал, но кого поставить?

— Вы лучше меня знаете людей…

Немного погодя Мегудин добавил:

— А что, если Колесниченко?

— Он работает у нас недавно, опыта у него пока нет… Давайте подождем пару дней, присмотримся к нему… А может быть, старый бригадир еще исправится?..

— Я уже говорил, что бригадир во всем должен быть примером. А если он сам плохо работает? По-моему, ждать нечего: бригадира надо заменить. Вызовите Колесниченко. Завтра вечером приеду в отделение — вот и поговорим с ним.

…Когда Мегудин приехал в Миролюбовку, Колесниченко уже был в конторе. Он был чисто выбрит, подстрижен, аккуратно причесан. Старенькая солдатская форма ладно сидела на его стройной фигуре. Гимнастерка была подпоясана кожаным ремнем с блестящей медной пряжкой, складки ровно расправлены. На груди красовалось несколько знаков воинского отличия, кирзовые сапоги были начищены.

Управляющий пригласил к столу Колесниченко и сказал:

— Давно пора покончить с расхлябанностью и браком в работе, надо навести надлежащий порядок в бригаде, поэтому мы решили поставить тебя бригадиром.

— Меня бригадиром? — переспросил Колесниченко и с удивлением посмотрел на управляющего. — Разве я справлюсь? Нет, я не могу за это взяться…

— Сможешь, обязательно сможешь, — поддержал предложение управляющего Мегудин, — ты знаешь людей хорошо и имеешь у них авторитет. После армии ты знаешь, что такое дисциплина, и я уверен, что сумеешь сплотить всех и навести порядок.

— Я стараюсь хорошо работать, но руководить бригадой не сумею, — твердил Колесниченко.

— Кто хорошо работает, тот имеет право спрашивать и с других. Первое время, может, и не все получится — тебе помогут, поправят, а со временем ты все постигнешь. Бригадирами не рождаются, а становятся…

Колесниченко молчал. Немного подумав, он сказал:

— Ну что ж, попробую.

— Не бойся, принимай бригаду и берись за дело.

— А как же Чумайло? — спросил Колесниченко.

— Чумайло пока останется в бригаде, он должен постоянно быть в поле зрения бригадира. Надо, чтобы коллектив перевоспитал его, — решительно сказал управляющий. — Если же он не поддастся влиянию, будет мешать в работе бригады, мы примем особые меры.

С первых же дней Колесниченко с головой окунулся в работу. Он строго следил, чтобы доброкачественно и в срок выполнялись намеченные наряды, объяснял, где и как работать, оказывал помощь всем, кто в ней нуждался. Он требовал, чтобы было покончено с нерадивым отношением к труду, заставлял переделывать недобросовестно выполненную работу, но требовал все это спокойно, без окриков, не задевая человеческого достоинства.

И вскоре ему удалось навести надлежащий порядок в бригаде, укрепить дисциплину, сплотить коллектив и добиться заметных успехов в работе.

Мегудин был доволен, что Колесниченко сумел оправдать доверие, и всячески старался поощрять хорошие начинания, инициативу молодого бригадира, подсказывал, что и как делать. Не было ни дня, чтобы он не побывал в новом отделении и не заезжал в бригаду Колесниченко.

Жара, которая установилась с начала лета, все не ослабевала, солнце нещадно палило. Чтобы хоть как-то сохранить влагу в почве и спасти урожай, нужно было как можно быстрей прополоть кукурузу и овощные культуры. Это и было поручено полеводческой бригаде. Управляющий вместе с бригадиром составили строгий график этих работ. В первую очередь бригада должна была выйти на кукурузное поле, а затем переключиться на овощные культуры. Проходя мимо баштана и увидев, что баштан заглушен высокими травами, сквозь которые едва-едва виднелись чахлые плети с опущенными, местами уже пожелтевшими листьями арбузов и дынь, Колесниченко с чувством тревоги и сожаления подумал: «Сколько плодов завязалось! И весь этот богатейший дар — сочные, ароматные арбузы и дыни обречены на гибель». Не в силах сдержать себя, он крикнул:

— Ребята! Баштан погибает! Надо его спасать! Идите сюда! Надо срочно освободить плети от сорняков, а то они, как разбойники, высасывают из земли последние капли влаги.

Вся бригада дружно взялась за работу, и к концу дня почти все очистили от сорняка.

…Вечером, когда усталый, едва волочивший ноги Колесниченко со своей бригадой возвращался домой, навстречу им шли Мегудин и управляющий отделением.

— Откуда вы? — спросил Мегудин.

— С баштана, — ответил Колесниченко.

— А лук уже обработали?

— Да, — сорвалось с языка у Колесниченко.

Он сразу же пожалел, что сказал неправду, хотел было в этом сознаться, но Мегудин уже был далеко.

На следующий день, как только начало светать, Колесниченко решил как можно быстрее завершить прополку баштана и всей бригадой переключиться на лук. Но, прежде чем они успели это сделать, Мегудин был уже на луковом поле и обнаружил, что оно не обработано, заглушено бурьяном, так что лука почти не видно.

«Что же произошло? Почему Колесниченко меня обманул?» — подумал он и тут же поехал на баштан.

Увидев, что плети арбузов и дынь прополоты, вновь ожили и зазеленели, Мегудин немного успокоился, но неприятное чувство досады не покидало его.

Осунувшийся и удрученный Колесниченко подошел к нему и, боясь встретиться с ним глазами, сказал:

— Видите ли… я хотел…

— Скажи прямо: зачем ты меня обманул?

— Поверьте, я… Это как-то непроизвольно получилось… А когда я опомнился и хотел вам объяснить, вы уже были далеко. Надо было срочно спасать баштан…

— Почему ты об этом сразу не сказал?

— Виноват.

— Понимаешь, у нас не принято обманывать, воровать, пьянствовать… Надеюсь, что больше это не повторится. Заканчивайте и немедленно переходите на овощные культуры.

Однажды, когда Мегудин, как обычно осмотрев хозяйство отделения, зашел в правление, он застал там счетовода с пожилым человеком, которые что-то подсчитывали. Увидев Мегудина, счетовод спросил:

— Вы слышали когда-нибудь, чтобы литр молока стоил тридцать три рубля?

— Какое молоко? Может быть, птичье? — усмехнулся Мегудин.

— Обыкновенное, которое надоил этот хозяин от своей собственной коровы, — показал счетовод на сидящего рядом человека с седоватой бородкой.

— А-а, это вам так дорого стоит литр молока? — спросил Мегудин, узнав Амвросия Тутышкина. — Дорогое сено — дорогое молоко.

— Вы же нас учите по-хозяйски все считать, вот мы и подсчитали, — отозвался счетовод. — Вместо четырех рублей, которые у вас платили на трудодень, он получил у нас только по сорок копеек. Вот почему ему так дорого обходится молоко, а если добавить убыток всех миролюбовцев, то даже трудно подсчитать, во сколько обойдется литр молока.

— Да, здорово меня подвела моя корова, — с досадой сказал Амвросий. Он вынул из кармана лист бумаги и, передав Мегудину, сказал: — Я слышал, что у вас все передали своих коров в колхоз. Я тоже хочу избавиться от нее.

Мегудин, прочитав заявление, сказал:

— Я думаю, что еще не время. Ферма в Миролюбовке пока слабая. Мы возьмем корову тогда, когда она вам действительно не нужна будет.

— Я прошу вас, ради бога, заберите ее у меня! Когда обжигаются на горячем, дуют на холодное.

— Какая у вас в колхозе себестоимость литра молока? — спросил Мегудин счетовода.

— Одиннадцать копеек, — ответил счетовод.

— Себестоимость литра молока должна быть намного меньше. В некоторых наших отделениях она составляет семь-восемь копеек, — пояснил Мегудин. — А когда механизируем все работы на фермах и снизим себестоимость корма, тогда литр молока будет стоить гроши.

— Ну, так как, возьмете корову? — спросил Тутышкин. — Не возьмете — я ее все равно продам. Старуха больна, некому возиться со скотиной. Корова хорошая, молочная, мы сами ее вырастили, и нам хочется, чтобы она попала на нашу ферму.

В правление вошли Любецкий и Колесниченко.

— Ты проездом или специально? — спросил Мегудин.

— Проездом… Хорошо, что я застал тебя здесь, а то пришлось бы ехать к тебе, — ответил Любецкий.

— Что-нибудь срочное? — полюбопытствовал Мегудин.

— Да, надо поговорить.

Амвросий Тутышкин поглядывал на Мегудина и не знал, как ему быть: выйти или ждать ответа.

— Товарищ, — сказал Мегудин, указывая на Тутышкина, — принес заявление.

— Насчет коровы? — спросил Колесниченко. — Вчера он со мной говорил, и я ему советовал обратиться к председателю… Из-за этой злополучной коровы нас долго не принимали в объединенный колхоз…

— Это тот самый товарищ, который боялся, что Мегудин не разрешит сено косить? — спросил Любецкий. — А теперь что его беспокоит?

— Теперь он хочет нам ее сдать, — пояснил Колесниченко.

— Ну и что? Ведь в остальных отделениях уже давно сдали своих коров в колхозное стадо. Так в чем же дело? — недоумевал Любецкий.

— Тут ферма слабая, и без коровы пока колхозникам не обойтись. Это первое заявление в Миролюбовке. Когда у всех будет такое желание, тогда подумаем… Незрелый плод не следует трогать.

— Что будет потом — увидим, а пока удовлетворите просьбу товарища, — сказал Любецкий.

— Ну, так и быть, купим корову, — согласился Мегудин.

Поблагодарив, Тутышкин поклонился и вышел.

— Вопрос об индивидуальных коровах в Миролюбовке у нас еще встанет, — продолжал Мегудин. — Пастбища в остальных отделениях мы уже ликвидировали. В засушливой, безводной степи трава на них все равно быстро выгорает. Держать хорошую, плодородную землю под пастбищем слишком дорогое удовольствие. На этой земле мы можем получить прекрасный урожай хлеба или фруктов, винограда…

— Да, да, — вмешался Колесниченко. — Давно назрел этот вопрос. Скотина на пастбищах все равно голодная.

— Мы можем сеять сочные кормовые травы и держать скот в загонах, — сказал Мегудин. — А выгнать их в поле можно после уборки урожая, когда появится свежая трава.

— Мы это можем и в Миролюбовке применить? — спросил Колесниченко.

— Пока в Миролюбовке имеются коровы в личном пользовании, нелегко это сделать, — заметил Мегудин. — Какой-то выгул для них, наверное, придется оставить.

— А коровы не убавили молока, когда лишили их пастбища? — поинтересовался Любецкий.

— Наоборот, они прибавили надои, — ответил Мегудин. — Дело не только в добавочной продукции, что получаем, а в тех больших доходах, которые дает земля бывших пастбищ… По плану от Петровки через Миролюбовку и дальше должны простираться огромные плантации виноградников и закладка садового массива.

Теперь только, когда Мегудин затронул вопрос о перспективном плане колхоза «Дружба народов», Любецкий решил, что настал подходящий момент поговорить с ним о воссоединении еще с одним колхозом.

— Как вы думаете, целесообразно ли еще больше расширить ваше хозяйство? — спросил он.

— Еще больше расширить? В каком отношении? — спросил Мегудин.

— Теперь уже ясно, что в нашем районе есть все возможности создать образцовое хозяйство большого масштаба. Поэтому райком решил рекомендовать вам объединиться с колхозом имени Ленина.

— Колхоз имени Ленина?.. — переспросил Мегудин. — Мне кажется…

— Я вижу, ты без энтузиазма встретил это предложение. Да и понятно. Мы долго думали в райкоме, прежде чем решили рекомендовать вам этот колхоз. Мы пытались помочь им, обеспечили их кредитами, укрепили руководство, но никаких сдвигов не видим.

— Я давно не был в этом колхозе, — после короткого раздумья сказал Мегудин. — Не знаю, что он собой представляет сейчас. Помню, когда я работал в райисполкоме, нам приходилось много возиться с ним. Земли там действительно много, но она малопродуктивная, и, чтобы ее до дела довести, немало сил и средств нужно вложить. Долгов, как я помню, было у них дай боже, а теперь, наверно, еще больше, и если мы их примем в наш колхоз, то расплачиваться придется нам…

— Ну и что? Вам это не впервые. Вы ведь выплатили долги присоединившихся колхозов и не обеднели, а наоборот. Вы и эти тоже погасите, в убытке не останетесь, — уверял Мегудина Любецкий. — Вы уже доказали, что вам по плечу любые сложные задачи.

— А много ли у них долгов? — спросил Мегудин.

— Много, около шести миллионов.

— Шесть миллионов! Шутка сказать, шесть миллионов! — воскликнул Мегудин. — Нет! Как мы можем взять на себя такую обузу? До каких пор будем выплачивать чужие долги? Есть же рядом с ним и другие хозяйства, почему нельзя его объединить с ними?

— Присмотритесь хорошенько, и вы увидите, что их угодья примыкают прямо к вашим полям, и вам удобно будет развернуться. У вас большой опыт, и вы это одолеете.

— Нет! Я думаю, что наше правление не согласится с этим предложением, — заявил Мегудин.

— Тогда мы поставим вопрос на бюро райкома, — заявил Любецкий. — Мы создадим комиссию, тебя тоже в нее включим и вместе решим этот вопрос. Мы будем ходатайствовать в соответствующих организациях, чтобы продлили срок погашения долгов.

— Это не выход из положения, — заявил Мегудин. — Мы не любим, когда на нас висят долги. Лезть в петлю не хотим. Долги — это петля…

Прощаясь, Любецкий сказал:

— Я надеюсь, что вы всё продумаете, посоветуетесь и согласитесь превратить отстающий колхоз в восьмое отделение вашего хозяйства. Не забудьте, что скоро туда поступит вода из Каховского канала, а она многое решит…

…Через несколько дней Мегудин выехал в колхоз, чтобы самому на месте ознакомиться с положением дел. Проезжая по запущенным полям колхоза, Мегудин подумал, что малопродуктивная земля может стать продуктивной, если правильно применять агротехнический комплекс и хорошо ее удобрить. Если будет вода, можно будет часть земли, где подходящий рельеф, превратить в сады, виноградники, использовать под овощи, а остальное под зерновые и пропашные культуры.

У него возникла мысль, что и сейчас можно часть непродуктивной земли использовать для выпаса скота.

Не зря помещик Люстих завел тут многочисленные отары овец, которые приносили ему большую прибыль. Овца животное неприхотливое, она подбирает все, что попадается ей на пути, не брезгает ни сухой жесткой травой, ни кураем, а если поблизости будет убрана кукуруза или пшеница, она подберет остатки, неубранные стебельки, оброненные колоски, зернышки, овца дает дешевое мясо, шерсть, молоко.

«Если создать здесь большую ферму, можно будет привлечь на эту работу Минну, — подумал Мегудин. — Она разошлась с Семеном и куда-то уехала. Но где ее теперь найти?» В трудные минуты жизни она старалась помочь ему, а он потерял ее из виду. Поехать в Кировский район и узнать, куда она уехала, ему было неудобно. Писать тоже не хотелось. Остается ждать, пока она сама не даст знать о себе.

По дороге домой, обогнав его на двуколке, кто-то крикнул:

— Илья Абрамович! Товарищ Мегудин!

Мегудин поднял голову и увидел сидящего в двуколке Гиндина и незнакомого ему мужчину.

— Откуда и куда едете? — обрадовался Мегудин этой встрече. — Давно, давно я вас не видел. Расскажите, что у вас нового?

— Что может быть у нас нового… — отозвался Гиндин. Он сошел со своей двуколки и подошел вместе с попутчиком к Мегудину. — Вот у вас, говорят, вершатся большие дела. А мы люди незаметные, не бросаемся в глаза. О нас не пишут в газетах, а о вас только и слышно: «Колхоз «Дружба народов»…» У нас тоже как будто зашевелились и подумывают о слиянии колхозов по вашему примеру.

— Какие колхозы объединяются? — спросил Мегудин.

— Колхоз имени Свердлова, в котором вы были когда-то председателем. Теперь я в нем работаю, — сказал спутник Гиндина. — Мы почти уже слились с колхозом, где работает товарищ Гиндин.

— Вот как! А как назвали новый колхоз? — поинтересовался Мегудин.

— Пока еще ничего не известно. Мы уже создали новую ферму. Зоотехник, которого нам прислали, говорит, что она жила в этом поселке и что она ваша землячка.

— Как ее фамилия? — спросил Мегудин.

— Хасина… Минна Хасина.

— Минна Хасина?.. — обрадовавшись, переспросил Мегудин.

— Да, Минна Хасина. Вы ее помните?

— Как же… Помню, помню. Обязательно заеду повидаться. Передайте привет ей.

— Надо сказать, что она старательная, дело свое знает хорошо, — сказал Гиндин.

Приехав домой, Мегудин рассказал Лизе, что по дороге встретился с Гиндиным и узнал, что Минна работает в Новых Всходах.

— Она уехала от нас обиженная, — вспомнила Лиза. — Интересно узнать, разошлась ли она со своим благоверным или сделала только вид, что расходится… Надо обязательно вернуть ей деньги, слышишь, Илюша, непременно надо вернуть, до копеечки…

— Когда буду в Новых Всходах, верну…

За время, что Мегудин не был в поселке, где председателем колхоза работал Гиндин, все там сильно изменилось. Исчезли руины, появились новые улицы с новыми побеленными домами, огороженными палисадниками, в которых вновь были посажены фруктовые деревья, аккуратно разбиты грядки, со вкусом оформлены клумбы. В чистых просторных дворах привольно расхаживали птицы и другая живность.

— Раны понемногу заживают, но люди — люди никогда не оживут. А их забыть невозможно… Все, все напоминает… — твердил Гиндин, прохаживаясь с Мегудиным по поселку. — Первое время мне хотелось удрать отсюда, чтобы не видеть, забыться… Но разве легко покинуть землю, где мы выросли, где жизнь прошла, где каждый шаг пропитан нашим потом и кровью.

Мегудин пытался отвлечь Гиндина от мрачных, гнетущих мыслей, но тот снова возвращался к ним, вспоминая все новых и новых людей.

— Помнишь, Илюша, помнишь?.. Ну как можно это забыть?

— Сделано у вас тут немало, — переменив разговор, сказал Мегудин. — Видно, что вложено много труда. Когда ваши маленькие колхозы сольются, образуется крепкое хозяйство. И все хорошее, что вносит каждый из вас, надо сохранить и развивать.

— В Новых Всходах до сих пор вспоминают тебя, многие даже и сейчас называют «колхоз Мегудина»…

— От Мегудина там мало что осталось, — заметил Илья Абрамович. — Большинство, наверное, не знают или не помнят, что мой отец организовал этот колхоз, а я в нем работал… Все теперь там по-новому? А вы до сих пор «король бахчей»?

— Не хлебом единым жив человек, не арбузами и не дынями. Человеку хочется и молока, и масла, и яблок, и винограда. А чтобы все это иметь, надо потрудиться.

— Верно, совершенно верно. Значит, и вы пришли к мысли о необходимости создания многоотраслевого хозяйства?.. А где ваша ферма? Здесь или в Новых Всходах? — спросил Мегудин.

— Ферма там.

Осмотрев хозяйство, Мегудин уже собрался поехать в Новые Всходы, но неожиданно почти лицом к лицу столкнулся с Дублиным. Увидев Мегудина, тот как ужаленный отскочил. Мегудин с презрением посмотрел на него и отвернулся.

Заметив, что Дублин, не останавливаясь, быстро исчез, Гиндин спросил:

— Вы знаете этого человека, который только что мимо прошел? Возможно, он станет у нас председателем нового объединенного колхоза. Он уже два раза был здесь и вот снова заявился. Как видно, большим начальником был… Самоуверенная походка, да и портфель, как у министра…

«Неужели Минна переехала сюда ради него или, наоборот, он намеревается переселиться сюда, чтобы быть вместе с ней?» — подумал Мегудин.

Стараясь не показать, что этот человек его интересует, он как бы невзначай спросил:

— Как называется колхоз, с которым вы объединились?

— Его называют, как и раньше, колхоз имени Свердлова. Председателем там Могильнер. Он ехал со мной из района… Помните?

— Я его застану сейчас?

— Думаю, что да. Поезжайте, увидите, каким колхоз стал…

Мегудин колебался, поехать или нет в Новые Всходы. Мимолетная встреча с Дублиным испортила ему настроение. Но быть в двух шагах от родного дома, от Минны, как же не заехать?

Вдоль дороги тянулись хорошо обработанные поля, разросшиеся молодой сад и виноградник, заново насаженные. Поселок изменился до неузнаваемости. У околицы, там, где кончается главная улица, стояли две мощные силосные башни вновь построенной фермы. Мегудин хотел повернуть прямо туда, но вспомнил, что обещал председателю побывать у него. Значит, надо сперва показаться в правлении, побеседовать с ним, ознакомиться с хозяйством, и таким образом он все равно доберется до фермы.

На улице было пусто. Несколько человек прошли мимо, и вдруг кто-то его окликнул:

— Илюша! Илья!

Оглянувшись, он увидел Минну, подбегавшую к нему.

Едва переведя дыхание, она сказала:

— Гиндин вчера передал мне привет от тебя и сказал, что ты обещал заехать.

— Вот я и заехал… Где ты пропадала? — спросил Мегудин. — С тех пор как ты последний раз была у нас, больше не давала знать о себе… Случайно узнал, что ты здесь. Ну, рассказывай, что у тебя?..

— Долго рассказывать, что я пережила. Еле избавилась от своего… Мне даже противно произносить его имя, — со слезами на глазах сказала Минна. — Он меня просто до отчаяния доводил. Совсем извел. А после умолял, чтобы не уходила от него… угрожал… В общем, еле вырвалась и приехала сюда. И что ты думаешь — он и сюда заявился.

— Успокойся, Минна, успокойся… Если люди увидят, что ты плачешь, они могут подумать бог знает что, — начал утешать ее Мегудин.

— Я его терпеть не могу… Зайдем ко мне, поговорим.

— Сейчас не могу. В другой раз. Сама понимаешь, если так близко живешь, мы сможем чаще видеться. — Мегудин взял ее под руку и отвел в сторону.

— Сегодня он опять появился, мой ненаглядный, — сказала Минна.

— Я его видел.

— Где?

— В поселке у Гиндина, лицом к лицу с ним столкнулся.

— Он говорил с тобой?

— После того, что он сделал, о чем нам говорить?

— Ты, наверное, слышал, что и здесь объединяются несколько колхозов и он хочет стать председателем. Его ведь чуть из партии не выгнали за клевету на тебя. А теперь он пытается доказать, что чего-то стоит. Он думает, что когда станет председателем такого большого колхоза, то заполучит орден, а то и два, и даже станет Героем.

— Ого, высоко взлетает! — улыбнулся Мегудин.

— У него, у этого подлеца, где-то рука есть, кто-то его поддерживает, — продолжала Минна. — Если его будут рекомендовать председателем, я отсюда убегу. Видеть его не хочу.

— А я думал, когда увидел его, что…

— Что я снова с ним? — закончила Минна его невысказанную мысль.

— Так думал. Потом, когда мне Гиндин сказал, что, возможно, он станет председателем будущего объединенного колхоза, я колебался, ехать ли к тебе или нет.

— Даже так! — с обидой в голосе сказала Минна. — Быть так близко и не заехать?..

— Неудобно.

— Почему? Увидишь, он еще и к тебе придет. Знаешь, до чего он доболтался? Он говорит, что оказал тебе большую услугу, благодаря ему ты вернулся в колхоз и добился таких успехов.

— Значит, за его клевету на меня я должен объявить ему благодарность?

— Ради ордена он ведь из города в район уехал. Он мне тогда сказал: «Здесь можно выслужиться и получить награду». А так как уже раз обжегся, наклеветав на тебя, он сейчас стремится в колхоз, и не в простой, а в гигант, где можно себя проявить.

— Возможно, что к нам присоединится еще один крупный колхоз, где мы думаем создать большую ферму, тогда тебя пригласим.

— Было бы очень хорошо! Но Лиза не захочет. Я это почувствовала, когда в последний раз была у вас.

— Ошибаешься, Лиза не такая.

— Была бы очень рада, ведь я так одинока. Кроме вас, у меня совсем нет здесь близких друзей.

Выслушав эти слова, Мегудин решил, что сейчас самый подходящий момент вернуть ей долг. Осторожно, избегая слова «долг», он сказал:

— В тяжелую минуту ты меня выручила, и мы тебе за это очень благодарны. Теперь я хочу тебе это вернуть.

— Как можешь мне такое предлагать?! Товарищеская помощь — это не долг, который нужно возвращать.

— Ну, какая разница, когда-то ты мне помогла, теперь я тебе… Тогда я использовал это не для себя, а для нужд колхоза. В колхозной кассе не было ни гроша, а нам нужно было пробурить скважину. Теперь у нас есть возможность с благодарностью возвращать долги.

— Ничего знать не хочу, я дала тебе и Лизе. Если пригодились, я очень рада.

— Лиза просила, чтобы я тебе вернул все… Я не могу не выполнить ее просьбу. В особенности когда я понимаю, что ты сейчас нуждаешься. Ты нас обидишь, если не возьмешь деньги. Надо помогать друг другу.

Они еще долго задушевно разговаривали. Незаметно Илья вложил в карман Минне деньги, попрощался и уехал домой.

Вода! Для Мегудина это было магическое слово. Сколько легенд он наслышался от степных старожилов о том, как столетиями вечно жаждущая земля тосковала по дождю, по капельке влаги. Ее изображали в удивительных красках как избавительницу от всех бед и несчастий. Ее изображали и как мать, и как мачеху, которая, не щадя своих детей, напускала палящее солнце, чтобы беспощадно сжечь все растущее на земле…

В преданиях и легендах рассказывалось: вода и земля словно сестры, жившие в ссорах и раздорах, из-за которых вода скрылась глубоко в землю. И напрасно люди старались помирить этих сестер — воду так и не удавалось добыть.

Мегудин помнит, сколько мук пришлось испытать, пока добыли из глубин земли воду, и сколько радости и восторга было, когда проклюнувшиеся ростки огурцов, арбузов, дынь, баклажанов, помидоров и разной другой зелени жадно всасывали ее молодыми корешками, утоляя жажду.

С того знаменательного дня, который сохранился в памяти Мегудина, прошло много лет, а он все помнит об этом. Первую скважину назвали «скважиной слез». Но это были слезы радости, первой радости, предвещавшей конец распри, мир между водой и землей. На отведенных под огороды пятнадцати гектарах появилась вода. Но напоить надо было всю изнуренную от невыносимого зноя обширную степь. Во всех шести отделениях колхоза «Дружба народов» уже были скважины. Теперь их уже стало двенадцать. Выкачивали подземную воду не с помощью лошади, как из «скважины слез», а мощными электрическими моторами, и каждая скважина обводняла не пятнадцать, а по пятьдесят — шестьдесят гектаров.

Не раз, вслушиваясь в неумолкающий шум поступающей из глубины земли воды, в гулкий стук моторов, которые днем нарушают степную тишину, Мегудин думал: «Каждый час эти скважины подают свыше десяти тысяч кубометров воды. Это же целая река, которая орошает более пятисот гектаров земли. Но для всех полей колхоза «Дружба народов» этого мало. Вся надежда на воды Днепра, которые приближаются сюда. Но до прихода в таврические степи, в безводные, засушливые края, вода должна совершить очень длинный путь».

И вот у Перекопа прогремел могучий взрыв, который проложил водам Днепра дорогу к крымским степям.

От радости сердце Мегудина дрогнуло — сбывается столетняя мечта… Веками жаждущая степь вдоволь напьется, засуха больше не будет угрожать людям. Но нужно еще на сотни километров провести канал, чтобы вода могла поступать на все поля хозяйства «Дружба народов». Борьба с суховеями и засухой всегда была упорной и трудной.

Мегудин, Гриценко и остальные члены правления всесторонне обсудили намеченный севооборот, провели подготовительную работу для посадки фруктовых садов и виноградников на площади свыше двух тысяч гектаров. Таким образом, посевная площадь зерновых должна была сократиться. Но на общей урожайности это не должно сказаться, так как будет получен дополнительный урожай с орошаемых полей. Однако желанная вода пока еще не поступала, и сокращать посевную площадь — значит потерять, а этого Мегудин не хотел и не мог допустить.

«Стоять на одном месте, не двигаться вперед — значит грабить себя», — с болью в душе упрекал он себя.

Думая об этом, Мегудин все больше убеждался в целесообразности объединения с колхозом имени Ленина. Когда воды Каховского водохранилища туда поступят и как следует напоят те поля, они могут дать значительный эффект.

Но шесть миллионов долга! Как на это пойти, чтобы не причинить большого ущерба своему хозяйству?..

Не раз этот вопрос обсуждался на правлении, но ни к какому решению не пришли. Тогда Мегудин решил еще раз поехать туда. Все до мелочей продумал, как использовать земельные массивы этого колхоза. Поля, которые по своему рельефу пригодны для садов и виноградников, нужно предварительно хорошо подготовить. Землю, которая в текущем и даже в прошлом году была занята пропашными культурами, следует удобрить и засеять зерновыми. На низинах, пригодных для выращивания овощей, пробурить скважину. Остальную землю временно оставить под пастбища.

Это был пока предварительный план. Мегудину и всему правлению предстояло подробно изучить его и всесторонне обсудить со специалистами.

Им еще не ясно было, смогут ли они вскоре организовать там большую ферму, главным образом овцеводческую, и обеспечить ее кормом, и будет ли возможность достать строительный материал для постройки овчарни.

Приехав в колхоз, Мегудин решил прежде всего осмотреть ферму, которая находилась на околице деревни. В просторном дворе он увидел полный порядок: недалеко от коровника у колодца стояли корыта с водой. По краям высились стога сена, соломы, кукурузных стеблей. Силосные башни и амбары тоже не пустовали. «Новый председатель здесь навел порядок», — подумал Мегудин, проходя по просторному двору фермы. Он подошел к одному коровнику, заглянул в стойла, где стояли коровы, и убедился, что они ухожены. В коровнике было тихо. Только слышно было: коровы мирно посапывали, жевали жвачку, постукивали копытами о пол. И вдруг раздался страшный рев. Мегудин обернулся и увидел: в одном стойле, запрокинув голову, ревела корова. Он подошел поближе.

— Дежурный, где дежурный? — крикнул он.

Прибежала девушка.

— Корова скоро будет телиться! — сказал Мегудин. — Ей необходима срочная помощь.

— Зоотехник заболел, — беспокойным голосом ответила девушка.

— Корова может погибнуть. Передайте в правление, чтобы немедленно послали машину за ветеринаром. Нужно спасти корову.

Он подошел к корове, начал ее поглаживать:

— Скоро, бедняжка, тебе помогут, чуточку потерпи, уже недолго осталось мучиться…

Вскоре появились председатель колхоза, заведующий фермой, скотники. А потом приехал и ветеринар.

— Смотрите, сколько повитух прибыло к роженице, — пошутил он.

Ветеринар осмотрел корову, которая уже отелилась, велел дать ей немного теплой воды и оставить в покое. Телочку от нее забрали.

— Вас нужно поздравить, — обратился Мегудин к председателю колхоза. — В хозяйстве прибавился еще один теленок, а если что-то прибавляется — это всегда приятно… А теперь можно заняться другими делами.

— Зайдемте в правление и побеседуем, — предложил председатель. — Потом я вас познакомлю с нашим хозяйством.

Молодой, недавно демобилизованный из армии, председатель колхоза имени Ленина Николай Пересада с первых же слов понравился Мегудину. Еще до военной службы Пересада успел закончить сельскохозяйственный техникум, и, хоть опыта в земледелии у него было мало, с первых шагов работы председателем он показал себя хорошим руководителем.

— Сколько плодородной земли в колхозе? Сколько вы вспахали и засеяли? Какой средний урожай снимаете? Сколько работоспособных людей у вас? Сколько скота на ферме? Можно ли увеличить поголовье? — интересовался Мегудин.

Когда он спросил, можно ли использовать местный стройматериал для строительства коровника и овчарни, Пересада понял, что Мегудин хочет выяснить возможности перестройки хозяйства с преобладающим профилем животноводства.

— Ферму, конечно, можно у нас создать, — ответил Пересада, — но потребуются большие средства. На наших пастбищах можно пасти овец, но нужно обеспечить сочными кормами и остальной скот, у нас мало грубых кормов на зиму, ибо зерновых мы не так много сеем…

«Парень он с головой, разбирается в хозяйственных делах», — подумал Мегудин.

— Вы совершенно правы, товарищ, — сказал Мегудин. — Большую ферму создавать без необходимой кормовой базы, возможно, смысла не имеет, но отару овец нужно завести…

— Местный стройматериал достать у нас можно, — добавил Пересада.

— Ну, а как обстоит дело с Каховским каналом? Скоро он придет к вам? — спросил Мегудин.

— Не знаю. Мы ждем воды.

— А где он пройдет?

— Поедем полем, и вы сами увидите.

Мегудин уже собрался отправиться посмотреть это место, но, вспомнив, что все равно снова придется приехать сюда, решил отложить поездку.

Только к вечеру Мегудин уехал домой. Солнце уже садилось, но было еще совсем светло. Возле вспаханного поля он велел шоферу остановить машину и пошел посмотреть, как обработана земля, а когда они покатили дальше, их нагнала машина, в которой ехал председатель недавно укрупненного колхоза Петр Семенович Перевержин. Притормозив, Петр Семенович крикнул:

— Ты домой?

— Домой. Я давно должен был быть дома, но задержался в колхозе имени Ленина… А ты куда?

— К тебе.

— Отпусти свою машину, садись в мою, в дороге поговорим.

Петр Семенович охотно пересел к Мегудину.

— Слыхал, что колхоз имени Ленина объединяют с вами.

— Предлагают, но мы еще не решили. Дело нелегкое. Наследство большое дают: шесть миллионов долгов да еще малопродуктивную землю…

— Вы дали согласие?

— Раздумываем.

— Могут вас женить без вашего согласия?

— Думаю, что нет.

— Тогда вольному воля… Сколько тогда у вас станет земли?

— Шестнадцать тысяч.

— Шестнадцать тысяч? Уже почти столько, сколько было у помещика Люстиха. Если малопродуктивная земля станет у вас продуктивной, вы быстро покроете эти шесть миллионов долга, да и сами получите немалый куш прибыли.

— Все же надо суметь нажить столько долгов! Растратчики сделали свое дело!

— Добрый дядя заплатит, — пошутил Перевержин.

— Это мы должны стать добрым дядей?

— Если вы беретесь платить, значит, так…

— Чем виноваты труженики земли, что у них такие руководители, — сказал Мегудин. — Государство дало заем на поднятие хозяйства, на улучшение жизни, и все унесло ветром. Люди в колхозе неплохие, новый председатель там неглупый парень, преданный делу, понимает толк в хозяйстве, но ему надо помочь. Кредитов ему уже не дадут, а без средств что он может сделать?

— Если мы отдадим наши силы и средства вот таким колхозам, то как же мы сами будем расти? Конечно, все это от головотяпства и оттого, что высасывают из земли все, а ей не дают ничего, а также от безголовых, безответственных руководителей, — рассуждал Перевержин.

— Верно, верно, — согласился Мегудин. — Не терплю, когда так варварски относятся к земле. Ты представляешь, что мы сделали бы с шестью миллионами, которые вынуждены будем платить за этих разгильдяев, растранжиривших столько денег? Мы бы пробурили скважины, установили машины, приобрели удобрения. За один год из этих шести миллионов стало бы двенадцать, а может, и больше…

Помолчав с минуту, Мегудин с улыбкой добавил:

— Колхоз, который, возможно, на днях станет нашим отделением, уже сегодня получил первую прибыль — на ферме родился теленок.

— Так у вас есть аванс в счет уплаты шести миллионов долга.

— Сколько же телят нужно иметь, чтобы покрыть этот долг?.. Ведь не каждый день на ферме рождаются телята…

Машина въехала в Петровку.

— Куда вас довезти? — спросил шофер.

— Поезжай в гараж, — распорядился Мегудин, — а мы пешком пойдем.

Перевержин посмотрел на часы и велел своему шоферу, который следовал за машиной Мегудина, ехать домой.

— Заедешь за мной в восемь часов.

Мегудин и Перевержин прошлись по хозяйству, осмотрели недавно построенный гараж, зашли ненадолго на ферму и пошли к Мегудину.

Лиза, с нетерпением ожидавшая мужа, увидев его и Перевержина, с милой улыбкой сказала:

— Очень приятно, Илюша, что ты привел такого дорогого гостя.

Лиза знала Перевержина с первых послевоенных лет, когда Илья был председателем райисполкома. Перевержин был тогда директором молочного завода. В свободные вечера и в праздники он с женой бывал у них в гостях. Лизе нравился этот жизнерадостный человек, его остроумные шутки. Разговоры часто затягивались до полуночи.

— Почему вы, Петр Семенович, так долго не показывались? — спросила Лиза.

Перевержин развел руками:

— Спросите у Ильи Абрамовича, он вам скажет, может ли председатель колхоза вырвать часок, чтобы поехать к близкому другу.

Лиза с недоумением посмотрела на него, спросила:

— Вы тоже председатель колхоза?

— Здравствуйте, тетя Лиза… Вы разве не знаете?

— Впервые слышу. В каком колхозе?

— В самом молодом и в самом трудном, в том, который недавно объединился.

— Ну, Петр Семенович, постеснялся бы называть свой колхоз самым трудным, — укорил Мегудин. — Ты хоть и молодой председатель, но работал заместителем председателя райисполкома и бывал в колхозах. Выходит ты мало горя хлебнул, если так рассуждаешь. Я твои колхозы знаю как свои пять пальцев. В Новых Всходах я, можно сказать, вырос и работал, а остальные колхозы находились в зоне Курманской МТС, где, как тебе известно, я был директором.

— Но от этих колхозов остались ведь одни пепелища да могилы, — возразил Перевержин.

— Да, это так, но люди, которые спаслись, чего стоят? — продолжал Мегудин. — Они опытные виноградари, садоводы, животноводы… А какие урожаи зерновых они выращивали! Два колхоза были представлены на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Это не Петровский колхоз, где пришлось начинать все заново.

— А разве мне легче, что у тебя были трудности… Трудностей хватает и тебе, и мне. Право, не знаю, у кого их больше, — с иронической улыбкой сказал Перевержин. — Мне, конечно, легче, что есть с кем посоветоваться и позаимствовать ваш опыт. Надеюсь, дело у нас пойдет быстрее. Техника, которая сейчас появилась, сделает свое дело. Мне уже не придется собирать гайки и винтики, как вам, когда вы бурили первую скважину.

— Да, у вас дело пойдет полным ходом, — заметил Мегудин. — Теперь и мне намного легче. А как вы назвали свой колхоз?

— «Россия», — ответил Перевержин.

— Хорошее название. Пусть слава о нем прозвучит по всей России, — пожелал Мегудин.

— Как это вам удалось стать председателем? — спросила Лиза. — Ведь тип этот, как его… метил на ваше место…

— О ком вы говорите? О… Забыл, как его зовут. Да, да, у него было большое желание возглавить колхоз, да бывшая жена помешала, — рассказал Перевержин. — Я как раз присутствовал на этом собрании, когда он представился людям. Ну прямо артист… Размахивал руками, выкрикивал трескучие фразы! «Мы такие, сякие, мы покажем, на что способны… Мы создадим такой колхоз, что наши враги лопнут от зависти…» Люди аплодировали, а он раскланивался, как артист. Вдруг словно гром среди ясного дня прозвучал голос женщины, говорят, зоотехника колхоза, который входит в наше объединенное хозяйство. Она говорила тихо, но остро, обнажая его лицемерие: «Не верьте ему, ни единому слову не верьте! Он ничего не создаст. Он ищет телегу, чтобы сесть на нее и понукать: «Мы едем, мы едем, мы мчимся вперед…»

— Молодец Минна, молодец! Молодец, что сорвала маску с этого мошенника! — воскликнула Лиза.

— Да, на слова он мастер, большой мастер, — продолжал Перевержин. — После выступления его жены со всех сторон понеслись выкрики: «Хватит! Хватит! Мы уже видели таких болтунов!» Возмущенных людей трудно было остановить. Секретарь райкома сказал мне тогда: «Думается, Петр Семенович, что тебе придется взять на себя руководство этим колхозом. Другой подходящей кандидатуры я не вижу». Знаете, мне показалось странным это предложение. Я занимал разные должности районного масштаба — и вдруг председателем колхоза… Но, признаться, меня всю жизнь влекли простор, село, я скучаю по земле. Возможно, дало себя знать, что я родился и вырос в деревне. Где-то я читал, кажется у Чехова: если бы каждый человек на клочке своей земли сделал все, что он может, то какой бы прекрасной была вся наша земля.

— Золотые слова, — сказал Мегудин. — Необязательно даже, чтобы каждый человек обрабатывал свой клочок земли. Пусть каждый занимается тем, к чему его влечет. Если мы, землеробы, будем работать как положено, можно обеспечить страну всем необходимым.

— Да, хоть я и любил земледелие, — продолжал Перевержин, — но никакой сельскохозяйственной профессии не приобрел. Учиться на агронома в молодые годы не мог, надо было работать, не стал ни зоотехником, ни механизатором, а председателю колхоза ох как нужны такие знания. Все же пришлось согласиться с предложением райкома и взяться за гуж, учиться на практике… Дел по горло, шутка ли — организовать большое хозяйство и урывать еще время, чтобы изучать агрономические науки, знакомиться с агротехникой, зоотехникой, механизацией и даже заглядывать в педагогику Макаренко. Председателю колхоза все это надо знать, надо уметь подбирать ключи к сердцу каждого человека. У меня в колхозе как-никак три тысячи человек…

— Семья большая, — вмешалась Елизавета Михайловна. — Хлопот полон рот…

Мегудин с гостем пили чай и обсуждали разные хозяйственные проблемы. А нерешенных вопросов было у обоих председателей немало. Они часто засиживались до поздней ночи, советовались, как улучшить дела в своих хозяйствах, а при надобности выручали друг друга.

Сегодня, делясь своими впечатлениями о положении дел в колхозе имени Ленина, Мегудин вспомнил об оплошности, которую допустили, ликвидируя отары овец.

— Сейчас бы можно было пустить пять-шесть тысяч овец на обширные поля колхоза имени Ленина, — досадуя на промах, сказал Мегудин. — Овцы неприхотливые, они подчищали бы кукурузные поля, на стерне колосок подобрали, паслись бы, поедая курай, буркун и другие дикие травы, которых корова и в рот не берет. У нас было бы почти даровое мясо, а сколько шерсти! Шутка ли, упустили такой доход!

— Но вы же, наверно, хорошо обдумали, обсудили на правлении, прежде чем решили вывести овец, — как бы сочувствуя Мегудину, отозвался Перевержин. — Мало ли какие просчеты мы иногда делаем… Вы же не могли предвидеть, что к вам присоединят колхоз с такими пастбищами.

— Мы поддались на удочку ложного понимания специализации…

Мегудин понял, что не зря сегодня Перевержин приехал к нему. Наверно, есть какое-то дело или он хочет чем-то поделиться.

Перевержин, как обычно, шутил, рассказывал разные занятные истории и как бы невзначай спросил:

— Сколько бычков принесли в этом году ваши стада?

— А что?.. Нам в этом году повезло: телок больше на целых пятьсот девять штук. Как видишь, мы сможем намного увеличить стадо.

— А у меня наоборот: бычков больше на двести три штуки.

— Ну и не беда. Больше мяса получите. С зерном мы справляемся, с овощами у нас тоже неплохо, самый слабый участок теперь мясо… Но при наличии кормовой базы и с этим делом можно справиться. Возьмем, например, свиноводство. У нас оно неплохо развивалось. Свиньи растут быстро, корми их как следует, и ты обеспечен и мясом, и салом. А мы поступили с ними по-свински, почти забросили их…

— От свиней отказываться нельзя, — заметил Перевержин. — Это один из надежных способов быстрого разрешения мясной проблемы, но…

Перевержин оборвал разговор на полуслове и подумал, как преподнести свою мысль. Наконец он спросил:

— Якова Хазанова знаешь?

— Знаю. А что? Хазанов дельный мужик. Разве его колхоз тоже присоединили к вам?

— Да. Он сейчас стал моим заместителем. Недавно он внес ценное предложение…

— У Хазанова голова работает… А что он нового придумал?

— Он предлагает откармливать бычков… Их у нас много, растут они быстро… Подержать их лишний месяц-другой, хорошо подкормить — вот и добавочное мясо.

— Мы давно так делаем, — отозвался Мегудин. — Но, признаться, мы их часто сдавали без хорошего нагула, чтобы скорее избавиться от них…

У Мегудина мелькнуло в голове, что как только решится вопрос о присоединении к ним колхоза имени Ленина, надо погнать туда на пару месяцев бычков на выпас. Но Перевержину об этом пока ничего не сказал.

— Предложение Хазанова заслуживает внимания, — сказал он после короткого молчания. — А ты жалуешься, что у тебя самый молодой и трудный колхоз. С такими людьми, как Гиндин и Хазанов, можно горы свернуть.

— Да, самое главное — это люди, — согласился Перевержин. — С хорошими, преданными делу людьми ничего не страшно. Разве мог ты без Кузьменко, Галыги или без Метце и десятков подобных людей построить такое хозяйство?

Давно уже приехал шофер за Петром Семеновичем, но они никак не могли расстаться.

Председатели двух самых крупных колхозов степного Крыма с каждым днем все более сближались. Когда в колхозе «Россия» бывало торжество, лучшими гостями там были люди из «Дружбы народов». Опасались только, чтобы невеста из «России» не увела жениха из «Дружбы народов». В обоих колхозах увеличивались семьи, прибывали люди. Надо было подумать, как лучше использовать новые земельные угодья, чтобы они давали наибольший эффект.

Землю, которая находилась в зоне будущего канала, намечено было пустить под зерновые культуры, сады и виноградники.

В эти напряженные дни у Мегудина не было возможности встретиться с Перевержиным, чтобы вместе обсудить, как быстрее осуществить план разведения садов и виноградников в их колхозах. Этот план, который они совместно разработали, был рассчитан на две пятилетки.

«Большую площадь земли отдать под сады и виноградники и десять лет почти никаких доходов не получать — это слишком ощутимо будет для нашей экономики», — не переставал думать Мегудин.

Он решил поехать в научно-исследовательский институт садоводства и виноградарства, посоветоваться, как сократить сроки начала плодоношения. Направляясь туда, он увидел на полях вдоль шоссейной дороги много школьников и стариков.

«Они уже копают ямки для посадок», — подумал он.

— Петр Семенович здесь? — спросил Мегудин у мальчика, который с азартом копал ямку.

— Здесь… Я сейчас позову его. Дядя Петя, к вам приехали! — крикнул мальчик.

— Илюша… Абрамыч! — Перевержин издали замахал рукой. — Подъезжай поближе…

— У тебя, наверное, фрукты созреют раньше, чем у меня, — поздоровавшись с Перевержиным, пошутил Мегудин.

— Это пока проба, у нас нет еще посадочного материала, то, что я выпросил, хватит на день, на два работы.

— Руками будете ямки копать?

— Пока руками.

— Сколько гектаров садов и виноградников у тебя запланировано?

— Почти столько, сколько у тебя, — около трех тысяч гектаров.

— Сколько же нужно копать лопатами, чтобы такую площадь засадить?

— За десять лет мы как-нибудь справимся.

— И за десять лет не знаю, справитесь ли, если будете так копать.

— А ты что предлагаешь? — По тону Мегудина Перевержин понял, что тот уже что-то надумал.

— Надо механизировать процессы.

— Как? Я тоже понимаю, что надо бы… Но как?

— Над этим наши конструкторы должны подумать.

— Они десять лет могут думать. И когда сады наши заплодоносят, тогда, может, что-то и придумают.

— Надо поднажать, тогда они быстрее зашевелятся, — сказал Мегудин. — Среди наших механизаторов найдутся люди, которые изобретут что-нибудь для этих целей.

— Да, да. Я сегодня же переговорю с ними об этом.

— А я еду в научно-исследовательский институт садоводства, хочу побывать и в институте механизации сельского хозяйства, обсудить с ними, что нам делать.

— За это время и я постараюсь кое-что сделать, — сказал Перевержин.

— В бывших еврейских колхозах, которые влились в твое хозяйство, должны быть замечательные мастера — виноградари и садоводы, — напомнил Мегудин.

— Я это знаю. Мы их используем, — отозвался Перевержин.

— Но этого мало. Надо будет организовать курсы человек на двести, надо заранее готовить специалистов. Мне нужны будут еще шестьсот механизаторов. Ума не приложу, где их взять. Шутка ли, двести пятьдесят электромоторов я должен пустить в ход. Где взять столько специалистов?

— Ого, широко размахнулся! — воскликнул Перевержин. — Дух захватывает от таких масштабов. Большие силы нужны для осуществления таких задумок.

— Справимся, вот увидишь, Петр Семенович, что справимся, — уверенно заявил Мегудин.

Ученые научно-исследовательского института садоводства и виноградарства подробно ознакомились с планом Мегудина.

— Это дело, я вижу, вы знаете хорошо. Вы, наверно, давно работаете в этой области? — спросил старший научный сотрудник.

— В этой области я никогда не работал.

— Не может быть! Откуда же у вас такой опыт?

— Просто когда-то мы заложили небольшой виноградник в переселенческом колхозе имени Свердлова.

— Кто-то помог вам составить план?

— Никто. Я только советовался с одним человеком, который разбирается в этих делах.

— В вашем плане с научной точки зрения много ошибок, — заявил старший научный сотрудник, — но, по моему мнению, он имеет большое практическое значение. Можно, разумеется, по некоторым вопросам поспорить. Чем сможем, постараемся помочь. Консультанта пришлем вам, поможем отобрать сорта, которые пригодны в ваших условиях. Вопрос механизации трудовых процессов очень серьезный и требует особого внимания. Большого опыта в этой области еще нет, ибо таких обширных садов у нас еще почти не разводили… Мы этот вопрос продумаем.

Приехав домой, Мегудин вызвал к себе главного агронома Гриценко, с которым всегда советовался, но в этот план его не посвятил из-за того, что был не уверен, поддержит ли он его. Поэтому прежде всего старался заручиться поддержкой научно-исследовательского института, а теперь решил обо всем ему рассказать.

— Я проконсультировался со специалистами о сроках посадки фруктовых деревьев и виноградников, — сказал Мегудин.

— Что вам там сказали?

— Они со мною согласны, сроки можно сократить.

— На сколько и как? — спросил Гриценко.

— Как? Прежде всего нужно механизировать процессы, и по этому вопросу я обратился в институт механизации сельского хозяйства.

— Ну и что там сказали?

— Они обещали продумать, как нам помочь.

— На сколько же вы решили сократить сроки?

— Минимум наполовину, а может быть, и больше.

Гриценко вынул из полевой сумки план насаждений, внимательно обдумал его и сказал:

— Я не верю, чтобы это удалось.

— А я верю. Трудности будут, но мы своего добьемся.

— Ну что ж, попробуйте.

— Не я буду пробовать, а мы все вместе. Нужно, чтобы вы и все наши колхозники поверили в это дело так, как верю я.

Уверенность Мегудина немного поколебала Гриценко, он начал поддаваться.

— Что мы будем спорить и препираться? Посмотрим, — сказал главный агроном. — Жизнь покажет, кто прав… Мне ясно только одно, что если мы не создадим лесозащитных полос, которые защитили бы будущие сады и виноградники от северо-восточных ветров, и речи быть не может о получении урожая плодов. Поэтому это дело — важнейшее в нашей подготовительной работе. Я буду заниматься им в первую очередь. В некоторых отделениях нашего хозяйства уже приступили к таким мероприятиям. Лесозащитные полосы оградят будущие сады и виноградники, они защитят зерновые от суховеев. У нас уже есть около восьмидесяти километров таких полос.

— Мне думается, что вы слишком увлечены этими защитными полосами. Может, пока ограничимся старыми, которые мы создали для зерновых? — сказал Мегудин. — Мы должны экономить наши силы и средства.

— Это невозможно, — возразил Гриценко. — Экономить нужно на чем-то другом, но не на этом.

— Расходы на насаждение садов и виноградников мы возьмем главным образом от доходов со старых виноградников, — сказал Мегудин.

Гриценко улыбнулся:

— Вы хотите, чтобы наш старый небольшой виноградник содержал будущий молодой виноградник, который будет примерно в двадцать раз больше?..

Подумав, Мегудин ответил:

— Возможно, что часть средств придется взять от других отраслей нашего хозяйства, но это временно. Учтите, что уже в этом году мы получим урожай в четыре раза больше, чем в прошлые годы. Если наши виноградари возьмутся за дело как следует, они получат еще больший урожай, в особенности если мы их обеспечим водой.

— Вы хотите всех удивить, Илья Абрамович?

— Не я хочу удивить, а мы удивим, — поправил его Мегудин. — Вы специалист и не хуже меня знаете, какие урожаи могут дать виноградники при обильном поливе. Роль ваших «дозоров» — лесозащитных полос — значительно уменьшится.

— Свою роль они все равно выполнят.

— «Дозоры» «дозорами», но главное — это живые люди, — заметил Мегудин. — Не забудьте, что один гектар виноградника может дать нам в пятнадцать раз больше дохода, чем один гектар подсолнуха…

— Не агитируйте меня за виноградники, — перебил Мегудина Гриценко. — Я очень хорошо знаю цену этой культуры, но мы должны думать о наших возможностях.

— То, что невозможно было вчера, возможно сегодня. Надо немедленно создавать специализированные бригады для садов и виноградников. В бригады должны войти и трактористы, и механизаторы. Надо хорошо подучить их. Я договорился с институтом. Там подготовят наших людей. Они обещали даже создать у нас филиал их питомника.

— Это хорошо, — согласился Гриценко. — Бригадиром, я думаю, мы назначим Галыгу или Кузьменко. У них есть опыт работы в виноградарстве.

Как ни многообразно было хозяйство на более чем шестнадцати тысячах гектаров объединенного колхоза «Дружба народов», доминирующей культурой оставался хлеб.

Х л е б! Как благозвучно это обыкновенное, простое слово — х л е б! Самое нужное на земле, основа основ жизни, мощь страны, лучшая кормилица, без хлеба ни один человек не может обойтись ни в будни ни в праздники.

Хлеборобы видали здесь немало чудес, достойных быть занесенными в летопись края. Но тот день, когда в степь пришла вода Северо-Крымского канала, займет свое особо почетное место.

А пришла сюда вода однажды утром, когда в воздухе еще не рассеялась предрассветная мгла. Позолоченная отблесками восходящего солнца, предстала она перед глазами тех, кто так долго ее ждал.

— Есть вода!.. Пришла вода! — неслись со всех сторон голоса.

И стар и млад прибежали посмотреть это чудо. Люди обнимали друг друга, целовались, не верили, что сон превратился в явь.

Мощные потоки воды все прибывали и прибывали, а люди бежали сюда и, ликуя, восклицали:

— Вода пришла! Она уже здесь. Смотрите, как она бурлит!

Откуда-то появился старичок, белый как лунь, и с распростертыми руками бросился к Мегудину, словно желая обнять его:

— Илья Абрамович! Илюша! Помнишь, как в Новых Всходах мы обращали свой взор к небу, искали хоть маленькое облачко, желали хоть какого-нибудь дождика, чтобы спасти людей от голода. Мы молились всевышнему, читали псалмы, умоляли главного по дождям на небе — Илью-пророка, а он был жесток и неумолим, посылал на наши головы голод, гибель скотине. А теперь уж милости у него просить не придется, когда понадобится — будет дождь. Посмотрите, сколько здесь дождевальных машин, можно всю степь оросить. Хвала тем, кто сделал это чудо на земле!

По степи сновали экскаваторы, бульдозеры, самосвалы — техника только что созданных специализированных отрядов, которая должна удобрять эти поля.

— Теперь у нас будут расти пшеница и рожь, сады и виноградники, лишь теперь раскроются богатые кладовые земли! — с воодушевлением воскликнул Мегудин.

На отдельных участках уже шла работа по посадке садов и виноградников. Механизаторы специализированных бригад работали усердно. Специалисты из научно-исследовательского института успешно содействовали им дельными советами. Но этого было мало. Требовался агроном-садовод, который бы всецело отдавался этому делу и отвечал за работу.

Однажды в конторе правления колхоза появился парень в очках, с девичьи нежным лицом. По всему видно было, что это городской человек. Он вошел к Мегудину в кабинет, представился и предъявил назначение отдела кадров областного земельного управления.

— Вы, значит, тот агроном, которого мы так давно ждем? — оглядывая вошедшего, спросил Мегудин. — Вы, наверно, недавно закончили институт и опыта в работе у вас еще нет?

— Я был на практике в большом хозяйстве. Знаком с планированием садов и виноградников, с формированием деревьев. Несколько лет я работал на Украине, в Карпатах. Там мне приходилось планировать крупные сады, — ответил пришедший.

— Очень хорошо. А климатические условия степного Крыма вам знакомы?

— В студенческие годы я проходил практику в Таврии, в районе Мелитополя.

— Значит, вы знаете условия нашего района?

— Я знал, что поеду сюда, поэтому готовился, изучал опыт ряда передовых районов степного Крыма.

— Отлично. Отдохните. Вы уже устроились?

— Устроился.

На следующий день утром Мегудин встретил его как старого знакомого. Прежде чем приступить к деловому разговору, он спросил:

— Как устроились, Иосиф Наумович? Вы уже завтракали?

Блоштейн ответил коротко:

— Все в порядке.

Мегудин достал план, на котором были обозначены поля посадок фруктовых деревьев. Водя пальцем по карте, он сказал:

— На этом массиве нужно посадить сад.

Блоштейн наклонился над планом, сосредоточенно разглядывая его, и долго молчал.

— Массив большой… — наконец сказал он. — Надо полагать, что через пару лет здесь будет огромный молодой сад.

Вдумчивое отношение Блоштейна к делу, сдержанность в разговоре заставили Мегудина изменить мнение о молодом агрономе, которого он поначалу считал беспомощным. Окончательно он убедился в том, что первое впечатление его было ложным, когда тот заявил:

— По плану я пока ни о чем судить не могу. Должен все видеть в натуре — рельеф и особенности почвы, надо учесть и другие факторы. Тогда я смогу высказать мнение, какие насаждения требуются, какие сорта где и как сажать.

— Вы правы, Иосиф Наумович, — одобрительно сказал Мегудин. — Я вас познакомлю с нашим главным агрономом. Когда вы все продумаете, тогда мы встретимся и обсудим план.

Через несколько минут в кабинет вошел Гриценко.

— Познакомьтесь… Это наш главный агроном, — представил Мегудин Гриценко. — А вот этот товарищ — наш новый агроном по садоводству и виноградарству, — кивнул Мегудин на Блоштейна. — Покажите, пожалуйста, Иосифу Наумовичу площадь, которую мы выделили для сада и виноградника, побеседуйте с ним. Потом мы с вами опять встретимся…

— Хорошо. Идемте, Иосиф Наумович, — позвал Гриценко Блоштейна. — Мы поедем на двуколке, — умышленно сказал Гриценко, чтобы проверить, знает ли он, что это такое. — Погонять нам придется самим. Для трех человек там места нет.

— Зачем нам кучер? Надеюсь, что сам справлюсь с лошадью, — откликнулся Блоштейн. — В поле всегда один выезжаю на двуколке.

— Интересно поглядеть на агронома, который не может управлять лошадью, — улыбаясь, промолвил Гриценко.

— Наверно, бывают и такие, особенно теперь, когда лошади, можно сказать, в отставке, — промолвил Блоштейн. — Еще хуже, если бывают агрономы-механизаторы, которые не умеют водить машину и управлять трактором.

— Это плохо, очень плохо. Однажды в один из колхозов прибыл агроном, который не умел запрягать лошадь. Колхозники стали насмехаться над ним, а один не выдержал и сказал агроному: «Четыре года вас обучали в институте, но так и не научили запрягать лошадь». — «Нет такого курса в агрономии», — ответил тот.

— Есть в институте курс, и очень важный, и, если хотите, один из важнейших, — практика, — заметил Блоштейн. — Чтобы осмотреть землю для посадки сада, нужно пройтись пешком. Агроном является как бы сватом между каждым деревцом и клочком земли.

— Так будем устраивать свадьбы, — пошутил Гриценко. — Я всегда поля обходил пешком, и Илья Абрамович тоже любит ходить пешочком… — уже серьезно сказал он. — Я знаю наши земли как свои пять пальцев и все же каждый раз, когда нам заново что-то нужно посеять, снова обхожу их вдоль и поперек. Теперь приходится ездить. Хозяйство у нас большое — шестнадцать тысяч гектаров, шутка ли…

— А когда закладывается сад, после высадки саженцев надо к каждому деревцу присмотреться, это ведь живое существо, — заговорил Блоштейн. — Часто бывает, что саженец надо выпрямить, когда он начинает расти криво, перевязать, когда появляется трещинка, царапина. Мы трепещем над каждой веточкой, над каждым цветочком.

Гриценко почувствовал, что сердце парня забилось сильнее, когда он заговорил о насаждениях, убедился — молодой агроном влюблен в свое дело, которое стало его призванием.

— Вы говорите как поэт, — похвалил его Гриценко.

— Поэзия — это вдохновение, а если хотите, то в агрономии больше поэзии, чем где-либо… Разве есть что-либо красивее, чем цветущее дерево или созревшие яблоки и сливы… Разница только в том, что поэт красоту воспевает, а мы, агрономы, помогаем ее создавать.

— В природе красот достаточно, есть чем восторгаться, — заметил Гриценко после минутного молчания, — но не все еще понимают величие простого человеческого труда, который все создает в жизни. Хлеб, может, и не так красиво цветет, но без хлеба нет жизни…

В просторном хозяйственном дворе возле амбара Гриценко увидел конюха.

— Дядя Ваня, моя двуколка на месте? — спросил его Гриценко. — А чалая кобыла?

— Кроме вас, никто на ней не ездит.

— Выведите ее, пожалуйста. Мы с товарищем поедем в степь.

Конюх вывел чалую, напоил и хотел запрягать, но Гриценко забрал у него упряжь.

— Я сам, — сказал он.

Блоштейн и главный агроном сели в двуколку и поехали. Кобыла, слегка нагнув голову, выставила холку и, ловко перебирая ногами, понеслась так быстро, что двуколка подпрыгивала на ухабах. Гриценко, натянув вожжи, сдерживал лошадь.

— Тише, тише! Смотрите, как мчится! Ты только отпусти вожжи, никакой скорый поезд с нею не сравнится.

— Красивая лошадь! — сказал Блоштейн. — Я люблю лошадей. Жаль, что некоторые их недооценивают. Для агронома ничего нет удобнее двуколки.

Осматривая поле, Блоштейн начал расспрашивать:

— Какой севооборот у вас? Какой собираете урожай зерновых и других культур?

Гриценко по душе был интерес Блоштейна ко всему. В некоторых случаях он даже спорил с ним, но ему все было приятно. С удовольствием он подчеркивал:

— Оказывается, вы интересуетесь не только садоводством, а я думал… — Гриценко вдруг натянул вожжи: — Тпрру…

Он спрыгнул с двуколки и вместе с Блоштейном пошел осматривать выделенный под сад массив.

Блоштейн часто нагибался, рылся в земле, что-то записывал в блокнот.

— Какие сорта яблок вы решили посадить? — спросил он.

— Еще не решили. Об этом мы посоветуемся с научными сотрудниками Никитского ботанического сада.

— Разрешите посмотреть ваш план. На месте мне легче разобраться в нем.

— Прошу, — Гриценко вытащил из полевой сумки план и подал Блоштейну. — Вы здесь долго задержитесь?

— Пока не обойду всю площадь вдоль и поперек и не осмотрю как следует отведенный участок под сад, нам вместе здесь нечего делать, — ответил Блоштейн.

— Хорошо, я пока подъеду в третье отделение.

— Поезжайте, куда вам нужно, обратную дорогу я сам найду.

— Нет, домой поедем вместе. Через час, а может, и раньше я буду здесь. Если вы не устанете, мы еще сегодня поедем осматривать земельный участок, намеченный под виноградники.

По примеру колхоза «Дружба народов» колхоз «Россия» тоже отказался от пастбищ. Животноводы подняли шум:

— Как можно допустить такое?! Скот нуждается в подножном корму, в выгуле. Какой от него будет толк, если держать его на привязи?!

Перевержин, как и Мегудин, любил производить подсчеты и не раз убеждался, что пастбища себя не оправдывают, что землю выгоднее распахать и засеять зерновыми культурами и овощами, а для скота сеять сочные корма, тем более что трава летом на полях выгорает.

В первую весну после ликвидации пастбищ нужда в кормах была очень велика, председатели побывали всюду, но кормов достать было негде, и нечем стало кормить скот. И в колхозе «Дружба народов», и в «России» все запасы кончились, а до нового урожая было еще далеко. Перевержин и Мегудин пробовали сократить нормы, перевели скот на полуголодный рацион, но это тоже не было выходом из положения. Коровы давали меньше молока, молодняк перестал расти; продавать и этим уменьшить поголовье тем более было нецелесообразно, а брать взаймы было негде.

В эти напряженные дни, когда оба председателя больших хозяйств упорно искали выход, Перевержину пришла в голову счастливая мысль — поехать в один из отдаленных районов степного Крыма, где имеются свободные невспаханные земельные угодья, и там договориться об использовании их весной под выпас скота для обоих хозяйств.

Найдя подходящие пастбища и получив согласие от районных организаций, Перевержин приехал домой в хорошем настроении и, как обычно, когда ему нужно было провести серьезное мероприятие, сразу помчался к Мегудину.

Еще не переступив порога его кабинета, он с юношеской живостью воскликнул:

— Я нашел пастбища!..

— Как? Где? Ну рассказывай же… Что ты нашел?

— В Ленинском районе… Знаешь, где это?

— Ленинский район? Где-то возле Керчи… Да, да, там, кажется, есть большие массивы пустующих земель… Ты смотри, я до этого не додумался, это идея, Семеныч… Кто это тебе посоветовал?

— Никто не советовал, никто не подсказал, просто сам додумался.

— Это действительно счастливая идея, а мне такое и в голову не пришло, молодец! — похвалил его Мегудин. — Сколько километров до этих пастбищ?

— Точно не знаю. Примерно за четыре-пять дней стада дойдут.

— А через какие районы придется гнать скот? Есть ли по дороге колодцы, где можно будет напоить стадо? Можно ли достать в пути корм для него? Все это надо заранее выяснить. И очень важно узнать, нет ли по пути опасности заболевания скота…

— Немного подкормить в пути можно будет, — ответил Перевержин. — Что касается воды, то положение похуже. Только кое-где по дороге встречаются артезианские колодцы. Наверное, придется гнать небольшими партиями, легче будет напоить скот.

— Это хорошо, корм без воды — все равно что вода без корма, — откликнулся Мегудин. — Когда ты думаешь погнать туда первую партию?

— Надо бы побыстрее. Откладывать больше нельзя. Но сперва я пошлю человека разведать кратчайшую дорогу и выяснить все вопросы. За это время подготовимся и сразу погоним отары овец, а затем молодняк. А ты пошлешь туда свой скот?

— Нужно будет послать. Часть молодняка я, может быть, оставлю в бывшем колхозе имени Ленина. Мы там начали строить большую ферму. Часть земли отвели под виноградник, часть под овощи, и очень мало осталось для пастбища… С помещениями там тоже плохо. Чем больше скота туда отправим, тем больше корма останется здесь для дойных коров.

Не откладывая дело на следующий день, оба председателя приказали животноводческим бригадам немедленно отобрать стада для отправки в район пастбищ. Погонщики заблаговременно были обеспечены транспортом, небольшим количеством корма, медикаментами, продуктами и брезентом для укрытия стада от возможных штормовых ветров.

Дни и ночи стада колхоза «Россия» тянулись к пастбищам. Колхоз «Дружба народов» тоже отправил туда часть молодняка и малопродуктивного скота.

Как Перевержин, так и Мегудин приказали пастухам по прибытии на место немедленно сообщить, благополучно ли добрались и как устроились. Но прошло несколько дней — никаких вестей не поступало. И хотя Перевержин дозвонился в район и узнал, что люди со стадами прибыли на место и устраиваются там, однако Мегудин решил съездить туда сам.

Стояла теплая погода. Колхозы приступили к севу, и Мегудину пришлось со дня на день откладывать поездку в район пастбищ. Но каждый вечер, когда Перевержин заезжал к нему побеседовать и отвести душу или разговаривал с ним по телефону о разных хозяйственных делах, Мегудин прежде всего осведомлялся, получил ли он какие-либо сведения с пастбищ.

Накануне отъезда Мегудин заехал к Перевержину и немного у него задержался. Вечер был ясный, теплый. Петр Семенович проводил своего гостя почти до Петровки. Дул ветерок, насыщенный весенними запахами пробуждающейся земли, ароматом озимых хлебов и распускающихся почек на деревьях.

— Завтра будет чудесный денек, — сказал Перевержин, прощаясь с Мегудиным. — Хорошо, что стада уже на месте. Погода теплая, вырастет свежая травка…

— Да, да. Спасибо тебе, Петр Семенович, что ты надоумил нас на такое разумное дело.

При мысли, что скот обеспечен кормами, у них стало веселее на душе.

Звезды на небе ласково мигали Мегудину, предсказывая на завтра хороший день. Но постепенно они начали исчезать.

Попрощавшись с Перевержиным, Мегудин решил зайти в правление и подписать некоторые документы, которые нужно было отправить по назначению завтра утром до отъезда на пастбище. Едва он закончил просматривать бумаги, как вдруг до него донесся страшный гул ветра. Встревоженный, он подбежал к окну: стекла задребезжали с такой силой, что, казалось, вот-вот вылетят. Вой бешеного ветра, переходивший в рев, становился все сильнее.

«Ураган», — подумал он.

Вглядываясь в ночную мглу, Мегудин начал искать звезды в небе, которые всего час тому назад так ласково мигали ему и обещали хорошую погоду. Но за окном был мрак, не видать ни зги.

Дикий рев ветра, дребезжание оконных стекол, визг и вой, которые неслись со всех сторон, навели на Мегудина страх. Чтобы в течение одного часа ни с того ни с сего вдруг разбушевался такой ураган, смешавший небо с землей, такого еще не случалось в его жизни.

«Что делать?» — с тревогой подумал он, вглядываясь в темноту. Он подошел к двери и попытался ее открыть. Ветер с такой силой отбросил его, что он чуть не упал. Мегудин с трудом закрыл дверь и снова подошел к окну. Как ни пытался определить в этом бушующем хаосе, откуда дует ветер, сделать этого не смог.

«Ураган, наверное, идет с моря, от близлежащих к нему степей Керченского полуострова, где находятся наши стада, — с ужасом подумал он. — Что же делать? При таком неистовом ветре стада под открытым небом могут погибнуть… А с полями, с садами что будет? Буран может все испортить, все погубить».

Встревоженный, он снова подбежал к окну.

Кровь в нем застыла, когда он увидел наряду с густыми облаками пыли белые пятна.

— Снег! — вырвался из его груди крик. — Снег!.. Мы пропали! Вот напасть! Какое несчастье свалилось на нас. Снег весной, как рассказывают, у нас бывает, но редко, и надо же, чтобы это сейчас случилось.

В отчаянии он подбежал к столу, схватил телефонную трубку и закричал:

— «Россия»! «Россия»!

Телефон молчал, словно онемел, никто не откликался. Ураганный ветер ни на секунду не унимался. Прислушиваясь к его реву, Мегудин с тревогой подумал о беззащитных пастухах и животных, которые могут погибнуть в далеких керченских степях, а также о садах, виноградниках, посевах — обо всем, что выращено кровью и по́том и что ураган наверняка вырвет с корнем и засыплет взвихренной, смешанной со снегом землей.

Сидеть и слушать, как ветер не переставая бушует, он больше не мог, выходить на улицу тоже было опасно. Все же он решил пойти домой. Ветер взметал верхний слой земли со снегом и со всем, что попадалось на его пути, кружил и хлестал Мегудина в лицо, слепил глаза, невозможно было и шагу ступить. В бешеной круговерти он сбился с пути. Возвращаться было невозможно, идти вперед также… Некоторое время он плутал, но потом кое-как набрел на дорогу и с большим трудом добрался домой.

Лиза, которая глаз не сомкнула и все выглядывала, ждала его, все время подбегала к дрожавшим от порывов ветра окнам и двери и наконец услышала его голос:

— Открой, это я.

Едва живой, Мегудин ввалился в дом.

— Где ты был?.. Я уже не знала, что и думать, — сказала взволнованная Лиза.

— Я был у Перевержина и в правлении. Звонил и никуда дозвониться не мог, еле добрался домой.

Лиза побежала в кухню, согрела ужин, вскипятила чай. Мегудин поел, немного согрелся и начал названивать по телефону, пробовал вызвать «Россию», отделения «Дружбы народов», райком, райисполком, район пастбищ, куда отправили стада, но никуда дозвониться не смог.

— Что делать? — все больше тревожился он. — Ведь погибнут наши стада, пропадут поля, сады…

— Чем ты можешь помочь? Даже если голову свою подставишь?..

— Скот в степи, нужно срочно отправить туда пару кусков брезента, палатки, одежду для людей. Нужно и наши поля посмотреть, что там делается.

— Немного утихнет, тогда сделаешь все, что нужно.

— Нет, не могу, Лиза, я доберусь до кого-нибудь из шоферов и отправлю машину… в машине можно ехать, не страшно.

— Не пойдешь ты никуда… слышишь, Илюша, не пойдешь! Не пущу! Посмотри, что творится на улице.

— Я должен пойти. Не могу допустить, чтобы пропали пятьсот чистопородных телят. Ты понимаешь, что это значит? И весь скот Перевержина там… Я должен ему помочь.

— Цел будет твой скот… А что можно сделать, если, не дай бог, и погибнет?.. В жизни и большие беды бывают… Чем ты можешь помочь? Ты хочешь побороть стихию? Но это никому не под силу. Еще и сам можешь погибнуть.

— Не беспокойся, ничего со мной не случится. Если где-то пожар, разве можно сидеть сложа руки? Его надо тушить всеми средствами. И я должен сделать все, что в моих силах!

Мегудин стремительно направился к выходу. Лиза изо всех сил пыталась его удержать, но он вырвался из ее рук и ушел.

Мегудин с трудом добрался до домиков, где жили шоферы, провожавшие молодняк к пастбищам, приказал заправить машины и немедленно выехать туда. В гараже он вырвал из блокнота листок, написал на нем что-то и вручил записку одному из шоферов, чтобы тот по пути завернул в колхоз «Россия» и передал Перевержину. В записке Мегудин сообщал, что посылает пастухам одежду и продукты, и просил: если вдруг оттуда поступят какие-нибудь сведения, немедленно прислать к нему нарочного.

К утру ураган начал стихать. Когда после бессонной ночи Мегудин зашел в правление, его дожидались там Кузьменко и Галыга.

— Вот молодцы, — сказал он. — Хорошо, что пришли. Надо, чтобы вы вместе с главным агрономом проверили, не пострадали ли озимые и в каком состоянии находятся сады и виноградники.

Мегудин снял трубку, но телефон не работал.

— Зайдите, пожалуйста, к Гриценко, — обратился он к Кузьменко, — и скажите, что я прошу его прийти в правление. А вы, товарищ Галыга, найдите Блоштейна и передайте ему, чтобы осмотрел сады и виноградники, и установил, какой ущерб причинил ураган, и наметил, где какие меры надо предпринять.

Минут через пятнадцать вернулся Кузьменко и сообщил:

— Товарищ Гриценко на рассвете куда-то уехал.

— Вероятно, он уже в отделениях… Наверное, не смог дозвониться и сам поехал посмотреть, как там на полях. Поезжайте и вы, товарищ Кузьменко, туда, а я подожду нарочного из «России».

Прошел час, второй, но нарочного не было. Мегудин собрался уже поехать к Перевержину, но пришли Кузьменко, Галыга и Гриценко, сказали, что поля, сады и виноградники почти не пострадали от урагана. Лишь кое-где с корнем вырваны отдельные деревца и кусты.

В полдень приехал посланец из «России» и доложил, что их колхоз тоже отправил машины с продуктами и вещами на пастбища. Они ждут вестей оттуда. Как только что-нибудь прояснится, они сообщат.

Наступил вечер, а из «России» никаких сведений не поступало. Мегудин уже пожалел, что сам не поехал на пастбища. Едва дождавшись утра, он отправился к Перевержину. Петр Семенович радостно встретил его и вручил только что полученную газету:

— Пятнадцать минут тому назад приехал посланец с пастбищ. Наши стада спасены!

— Спасены? Правда?! — воскликнул Мегудин. — Расскажи, как!

— Читай газеты, там все сказано.

Статья в газете начиналась так:

— Да, Порельский — удивительный человек! — сказал Мегудин. — Не щадя своей жизни, он вместе со своими людьми спасал наших пастухов и наш скот. Я поеду и низко поклонюсь ему, а также всем, кто был с ним в ту ураганную ночь, и передам им нашу сердечную благодарность.

На следующий день ураган утих. Сразу же стало тепло и безветренно. На ясном, безоблачном небе ослепительно сияло солнце. Трудно было даже представить себе, что совсем недавно здесь бушевал ураган. Внезапно выпавший снег быстро растаял. В колхозе «Дружба народов» все вышли на работу, чтобы продолжить сев яровой пшеницы, подготовить почву под пропашные культуры, пересадить деревья и кусты, с корнем вырванные из земли.

В этот год правление колхоза решило вдвое увеличить площадь под бахчу. Проведенный к этим землям канал создавал все условия для получения богатых урожаев этих ценных культур. По времени уже пора было приступать к их севу, но Мегудин опасался, как бы после урагана опять не прихватил морозец. Однако оттягивать эти работы тоже было не с руки, так как хотелось, чтобы дыни и арбузы из их хозяйства появились на рынке раньше, чем у других, и принесли так необходимый им доход. Но как же все-таки установить, когда лучше начать сев?

Мегудин знал, что с этим вопросом вернее всего обратиться к перевержинскому чародею Вениамину Гиндину, и почти не сомневался, что тот скажет: «Еще рано».

Гиндин был поистине легендарной личностью. Все колхозы обычно внимательно прислушивались к его советам. А если кто и пробовал проводить сев раньше, их бахча, как правило, погибала от заморозков и холодной росы. И так как Гиндин в этом вопросе никогда не ошибался, ему верили как самому себе.

Мегудин нередко размышлял о том, как этому чародею удается точно определить сроки сева и почему бахчевые вырастают у него намного вкуснее и лучше, чем у соседей. И действительно, «дыни Гиндина» и «арбузы Гиндина», как их называли все в округе, были сладкими, ароматными, сочными и крупными, один в один.

Когда колхоз, который возглавлял Гиндин, влился в объединенное хозяйство «России», его бывший председатель внес ценный вклад в разведение не только бахчевых, но и зерновых культур. Высокосортные семена, выведенные этим замечательным селекционером, славились далеко за пределами района. Гиндин уже заметно постарел, ушел от многих дел, но бахчевые культуры все равно никому не доверял. И это происходило совсем не потому, что он ревностно хранил свои секреты. Напротив, настойчиво и терпеливо обучал он всех желающих. Но не родился еще такой человек, который в полной мере мог усвоить его необычайно богатый опыт.

— В чем же все-таки секрет, что ваши арбузы и дыни лучшие в районе? — часто спрашивал у Гиндина Мегудин. — И земля у нас вроде бы одинаковая, и небо над нами одно и то же. Я уже много лет ищу ответ на этот вопрос. А земля, словно старый скряга, который держит под спудом свои богатства, не хочет раскрыть мне эту тайну.

— Каждый из нас ищет свой ключик к земле, — обычно отвечал ему Гиндин, — но удается это, как вы знаете, далеко не всякому. Да и что скрывать? Никакого особенного секрета у меня нет. Просто ветерок мне шепчет одно, листочек, травка или стебелек — другое, вот отсюда я и знаю, что мне делать. У каждого из них свой язык, свои нравы, надо только научиться их понимать. Но об этом ни в одной книге не прочитаешь. Нужно только пытливо наблюдать за природой, и тогда обязательно подметишь что-то новое для себя, ранее не известное. Кто лучше матери знает своего ребенка? Никто, ибо она чувствует его каждой своей клеткой. Так и арбузы и дыни — это тоже дети матери-земли. Она вынашивает их, рожает, а мы обязаны ухаживать за ними. Мой отец и дед всю свою жизнь были баштанниками, и вы сами понимаете, сколько арбузов и дынь вырастили они на своем веку. Все, что они видели и подмечали, с раннего детства передавали мне. Вот и получается, что мы трудимся на бахче более ста пятидесяти лет. Срок большой, и понятно, что за такое время можно чему-нибудь научиться. Вот почему, наверное, мои бахчевые лучше, чем у других.

И теперь, когда Мегудину предстояло увеличить площадь под эти культуры, он первым делом решил съездить к Гиндину, чтобы посоветоваться с ним, когда начать сев. Как и предполагал Илья Абрамович, Гиндин выслушал его и, посмотрев на небо, сказал:

— Еще рано. Надо немного подождать.

— И долго?

— Этого я еще не знаю. Когда придет время — скажу.

— Но мне нужны ранние арбузы. Если сеять позже, значит, и позже убирать…

— Все же могут быть заморозки.

— То ли будет, то ли нет. А я люблю рисковать. Это поле разделим на участки и попробуем сеять в разные сроки. Всходы же постараемся уберечь от заморозков и холодной росы, укроем чем-нибудь… Ну что ж, рискну!

Лишь теперь, когда к разнообразной технике на необозримых полях колхоза «Дружба народов» прибавились еще новые дождевальные установки, создались все условия для получения таких урожаев, о которых раньше и мечтать нельзя было.

Зерновые культуры, орошаемые дождевальными установками, в первый же год дали урожай вдвое больше прежнего — по сорок пять центнеров с гектара. Но чтобы закрепить этот успех, нужно было еще решить ряд агрономических проблем. Прежде всего надо было создать на полях научно обоснованный севооборот. В последнее время Мегудину и Гриценко удалось кое-что сделать в этом направлении. Во всех отделениях завели книги, в них записывали «характер», свойства, качество каждого земельного участка. Были созданы механизированные отряды, которые имели в своем распоряжении экскаваторы, бульдозеры, самосвалы.

Мегудин повседневно следил, чтобы все агротехнические средства использовались творчески, применительно к конкретным условиям каждой отрасли, каждого земельного участка, чтобы сеяли только чистосортными, хорошо проверенными семенами. Вместе с агрономами он искал все новые и новые пути повышения урожайности.

В один из напряженных дней, когда Мегудин и Гриценко осматривали участки, приспособленные для орошения, главный агроном сказал:

— Мне все труднее и труднее становится нести бремя своих нелегких обязанностей.

— Какое бремя?.. О чем вы говорите?

Мегудин, возможно, догадывался, что хочет сказать главный агроном, но сделал вид, что не понимает.

— Ну, годы… фронт… сами понимаете…

Мегудин перебил его:

— Когда мне становится трудно, я нахожу в себе силы не поддаваться.

— Я болен, устал, начинаю сдавать. Сколько мог работал. Очень прошу назначить на мое место другого работника. Сколько смогу, буду помогать.

— Кого вы предлагаете на ваше место?

— Мне думается, что Мирошенко смог бы успешно выполнять мои обязанности.

— Мирошенко? — переспросил Мегудин. — Надо подумать. Но желательно, чтобы хотя бы севооборот мы ввели с вами.

— Я уверен, что Мирошенко успешно меня заменит. Он работал агрономом в большом хозяйстве. У него богатый опыт. Он великий знаток семеноводства, с успехом опробовал безостую пшеницу, которая вытеснила другие сорта в нашей области.

Машина остановилась возле участка, находившегося в зоне орошения.

— Что мы здесь сеяли в прошлом году, Александр Лаврентьевич?

Гриценко знал, что Мегудин не хуже его помнит, что было посеяно на этой земле, поэтому, хитро посмеиваясь, на вопрос ответил вопросом:

— Вы хотите испытать мою память?

— Почему? У нас сейчас столько полей, что можно и забыть. Я могу не помнить, где какую культуру сеяли, но вы, как главный агроном, обязаны знать, где, что и когда посеяно…

— Ну, если вы хотите испытать мою память, то готов ответить: в прошлом году мы здесь сеяли вику с овсом, два года тому назад кукурузу, три года тому назад — просо.

— Видите, какая у вас отличная память.

— У Мирошенко давно заведены книги, где записано, на каком поле когда и какие культуры были посеяны.

— Но книги не совсем заменяют память. Агроном должен помнить все… А насчет замены, если уж вы так настаиваете, то не сразу. Новый агроном должен раньше хорошо ознакомиться с работой.

Мегудин долго упорствовал и ни за что не хотел освобождать Гриценко от работы. Но в конце концов удовлетворил его просьбу с условием, чтобы он помогал новому главному агроному войти в круг его обязанностей и вместе с ним упорядочил бы севооборот.

Мирошенко начал вникать во все мелочи многоотраслевого хозяйства со всеми его заботами и хлопотами. Мегудин, как и раньше, ничего не выпускал из поля зрения и находил время и возможность уделить внимание людям, занимавшимся посадкой садов и виноградников.

Механизаторам удалось приспособить трактора, и они поднимали теперь по всем правилам агрономии «перевал»[13] для плантаций под виноградники.

В садах начали успешно применять машины новой конструкции для механизации работ по подготовке почвы и посадки фруктовых деревьев.

Намеченный десятилетний план был выполнен менее чем в три года. Перед мысленным взором Мегудина предстали мощно разросшиеся деревья, которые тянутся на многие километры от Петровки мимо Новой Эстонии, Миролюбовки, Ближней и далее на юг — до самой границы с «Россией». Деревья будут ломиться под тяжестью яблок, груш, слив, абрикосов, персиков, вишен, черешен. Но тут же эти увлекательные картины исчезали и начинались муки сомнений, правильно ли решило правление, когда пошло на то, чтобы поля так долго пустовали, пока сады начнут приносить урожай? При решении этого вопроса имелось в виду, что в первые годы, пока не разрослись молодые деревья, можно будет посадить в междурядья некоторые однолетние культуры и снимать хоть что-нибудь. То, что земля на первых порах ничего не дает, потом окупится сторицей. Доход хозяйства в годы, когда сады еще не плодоносят, будет покрыт за счет повышенной урожайности орошаемых полей. Но Мегудина это мало утешало, все равно, пока потери имеются, он с этим мириться не мог.

Шли год за годом. Деревья заметно выросли, и перед Мегудиным все острее вставал вопрос, как все-таки сократить время, пока сады начнут эффективнее плодоносить. Он снова и снова обдумывал предложение Блоштейна: переформировать деревья и заставить их приносить обильный урожай. Мегудин своими глазами видел в некоторых передовых хозяйствах такие переформированные деревья, как рекомендует Блоштейн. Все же это мероприятие казалось ему рискованным.

— Как можно с живого существа снять голову? — переспрашивал он Блоштейна. — Это ведь тысячи и тысячи живых деревьев, они растут и будут из года в год увеличивать урожайность… Погубить их ради эксперимента — это преступление.

— В каждом деле есть известный риск — выигрывают или теряют. В данном случае это нужно проводить по всем правилам науки. Тогда никакого риска не будет, — убеждал молодой агроном.

— Какой урожай могут дать переформированные деревья?

— По триста и даже четыреста центнеров с гектара.

— Вы в этом убеждены?

— Я в этом убедился на практической работе на опытных станциях. Надо только проследить, чтобы в междурядьях было достаточно влаги и удобрений.

— Если так, мы поедем на опытную станцию и подробно разузнаем… Я еще хотел побеседовать с Мириминским, он большой практик. Живет в Курмане и, кажется, работает в соседнем колхозе. Попробую пригласить его к нам на работу. Его дед посадил здесь первый сад. Он был кантонистом — прослужил царю двадцать пять лет и в вознаграждение за это получил клочок земли, на котором посадил два дерева и несколько кустов винограда. Отец Мириминского тоже был любитель-садовод, ставил опыты на деревьях и выводил новые сорта в своем саду. Когда я был бригадиром в колхозе Свердлова, Мириминский уже работал в садах и виноградниках. Он жил неподалеку от правления в побеленном домике из самана, каких много в Петровке, окантованном внизу черной полосой, с синими наличниками. Двор выделялся своим образцовым садиком, в котором росли несколько яблонь разных сортов и пара ореховых деревьев с красивыми кронами и побеленными стволами. Вход в садик украшали четырехугольные клумбы.

Мегудин открыл калитку. Из глубины двора послышался звонкий девичий голос. Приближаясь к дому, он увидел девушку, стоявшую у корыта с водой, в которой плавали желтовато-белые пухленькие гусята. Загоняя их домой, она пела: «Гули, гули, гусеньки, гусеньки домой».

Увидев Мегудина, девушка побежала сказать, что идет гость. Через несколько минут на пороге появился Мириминский — высокий, стройный, чисто выбритый, празднично одетый. Гостеприимно улыбаясь, он пригласил Мегудина в дом.

— Прошу, прошу, Илья Абрамович, пожалуйста, заходите!

— Садитесь, — показала на стул жена Мириминского — Шева.

К столу крепким солдатским шагом подошел сын Мириминского — Додик, поздоровался с Мегудиным.

— Ну как, кончили сегодня «перевал»? Трактор хорошо работал? — спросил Илья Абрамович.

— Да, кончили. Я хочу, чтобы и в садах работала новая техника.

Шева пододвинула Мегудину тарелку с фаршированной рыбой, налила рюмку вина, пригласила:

— Перекусите, Илья Абрамович.

— Благодарю. Я, кажется, зашел в неподходящее время.

— В самое подходящее время. Когда бы вы ни пришли, вы у нас самый уважаемый гость, — сказала хозяйка.

— Что же у вас за праздник? — спросил Мегудин.

Из соседней комнаты вышла девушка, которая возилась с гусятами.

— Это наша племянница, — сказала Шева. — Она недавно окончила зоотехникум, и ее направили на работу в «Россию».

— Жаль, что ее к нам не прислали. Мы нуждаемся в зоотехниках. — Мегудин повернулся к девушке: — Это вы пели песню «Гули, гусеньки домой»? Раньше, когда я жил в Новых Всходах, мы собирались во время молотьбы вокруг скирды и пели до рассвета. Каких только песен мы не пели! Но больше всего я любил песенку о гусях. Я мечтал завести в степи гусей, но водоемов у нас не было.

— Ее мать тоже жила недалеко от вашего поселка… Она тоже любила эту песню, — отозвалась хозяйка.

— Спой, Фаня, эту песенку, — попросил Мириминский племянницу. — Ведь сегодня у нас праздник.

— Так что же все-таки у вас за праздник? — спросил Мегудин.

— Сегодня день рождения Ефима. Так давайте выпьем немного вина из его собственного виноградника, — сказала Шева.

Хотя настроение было праздничное, все же Мегудин побеседовал с Мириминский о том деле, ради которого пришел.

— Мы собираемся поехать в институт садоводства и виноградарства познакомиться с их экспериментами, но я хотел прежде побеседовать с практиками, — пояснил Мегудин.

— Мой отец проделал много опытов на деревьях. Он любил этим заниматься. Со всего округа люди приезжали знакомиться с его садом, даже ученые интересовались его опытами. Я тоже немного занимался этим. Все, что я узнал, охотно вам передам, покажу на месте, — сказал Мириминский.

— Очень хорошо, приходите, пожалуйста, ко мне завтра утром в правление, мы побеседуем. Я хотел бы, чтобы вы перешли к нам на работу, — предложил Мегудин.

— Не обещаю, но чем смогу помогу вам. Приду завтра, поговорим, — сказал Мириминский, провожая Мегудина.

Женщины и девушки, работавшие в саду, были очень огорчены, когда узнали, что с яблонь собираются снять «головы» для переформирования кроны. Некоторые из них даже прослезились. Больше всех волновалась Нина Рындина. В распоряжении ее бригады было восемьдесят шесть гектаров сада. Кроме разных сортов персиков, вишен, черешен, слив на ее участке росли такие ценные сорта яблок: ренет Симиренко, сары синап, розмарин белый, пепин лондонский, ренет орлеанский.

Нина дрожала над каждой веточкой, оберегала, холила, нежила яблоню, как родного ребенка, а тут — отрежь голову!

— Разве можно это делать? — жаловалась она Блоштейну. — Мы столько труда вложили в сад, а тут собственными руками уничтожить то, что раньше создавали.

— Кто вам сказал, что мы потеряем яблони? — успокаивал ее Блоштейн. — Будьте уверены, обрезка пройдет как надо. Мы сажали не декоративные деревья для парка, а плодовые. Они должны давать нам большие урожаи, и как можно скорее. К этому мы стремимся. А если вначале будут незначительные потери, тоже не страшно, постараемся, чтобы их было меньше. Это в большой мере зависит от нас самих.

Хотя в садоводческих бригадах все еще волновались, спорили, Блоштейн уже готовился к предстоящей операции. Он привлек и механизаторов, и специалистов-садоводов. Предупредил, что операцию нужно провести быстро и со знанием дела, в определенные сроки, пока еще не тронулись в рост почки и не началось сокодвижение.

С каждым днем солнце все больше пригревало. Промерзлая земля постепенно начала оттаивать. В саду было еще сыро и грязно, но работы возле деревьев ни на минуту не прекращались. Механизаторы специально приспособленными плугами прорезали в междурядьях борозды для полива и внесения удобрений. Для механизации всех трудовых процессов были созданы необходимые условия.

Однажды Мегудин подъехал к молодому саду вместе с высоким седовласым человеком. Увлеченно беседуя, они вышли из машины и направились к рядам хорошо обработанных фруктовых деревьев. Проходя мимо работающих в саду женщин, седовласый человек почтительно поздоровался с ними и посоветовал, как обращаться с плодовыми деревьями старых, давно испытанных сортов и с новыми, которые еще предстоит испытать.

С другого конца сада подошел Блоштейн. Он сразу узнал гостя — известного селекционера Рябова, который давно обещал приехать к ним и которого с нетерпением ждали.

— Иосиф Наумович, — обратился Иван Николаевич к Блоштейну, — я уже почти ознакомился с вашим садом, очень хорошо, что вы осваиваете новые сорта яблонь, о которых во многих хозяйствах понятия не имеют. У вас богатая коллекция сортов фруктовых деревьев. Как вы их собрали?

— Отовсюду понемногу. Кое-какие сорта мы сами вывели в своем питомнике.

— Ваш питомник я еще не видел, — сказал Иван Николаевич. — Но похоже, у вас тут создается сад-лаборатория, где есть над чем поразмыслить именитым ученым.

— Для этого нам нужно еще много поработать, — сказал Мегудин. — Многого не хватает, чтобы создать сад-лабораторию. Нам не громкие названия нужны, нам нужны фрукты — это главное.

— Сад будет, это ясно. Раз посажены деревья, и правильно посажены, они будут расти, а будут расти — будут и фрукты, — заметил селекционер.

Рябов подробно расспрашивал о питомнике, советовал, как скрещивать разные сорта.

После беседы с ученым-селекционером Блоштейн хотел вернуться к садоводам, но Мегудин его задержал.

— У вас все готово для переформировки деревьев?

— Ждем распоряжения, — ответил Блоштейн отрывисто. — Сегодня обсудим этот вопрос. Иван Николаевич будет на этом совещании. Приходите с бригадирами, пусть приходят и другие садоводы. Чем шире обсудим этот вопрос, тем лучше.

— Ну, что говорит ученый, который приехал к нам? Надо ли срезать верхушки яблонь? — спросили садоводы у Блоштейна.

— Не волнуйтесь, решат как лучше, — ответил Блоштейн. — Сегодня этот вопрос будет обсуждаться. Приходите все.

— Наши деревья только начали цвести, такие молоденькие, а их уже собираются обезглавить, — послышался голос.

…Выступление Рябова на заседании правления успокоило и убедило всех в целесообразности переформирования фруктовых деревьев. Ученый-селекционер рассказал, что в опытных садах научно-исследовательского института у деревьев, над которыми проделали такие операции, улучшилось освещение крон, легче стало ухаживать за яблонями и снимать плоды, они дали большой и качественно лучший урожай.

— Если хотите быстрее получить фрукты в ваших садах, вы должны сразу приступить к переформированию деревьев, — заключил Рябов.

Стало ясно, что обрезка верхушек у яблонь неизбежна, однако садоводы переживали за свои деревья, боялись этой операции.

Рябов и Блоштейн снова прошлись по саду. Проверяли садоводов, усвоили ли они, как надо подвязывать ветки, чтобы не отломать их от ствола, как надеть резиновые кольца на деревья, чтобы не повредить кору, как забивать колья, чтобы они выдержали тяжесть деревьев, которые прикрепят к ним проволокой или веревкой.

Пауль Бютнер успел удрать из Курмана за два часа до вступления туда частей Советской Армии.

В пути он с несколькими полицейскими из немецкой комендатуры пристал к разгромленной части эсэсовцев.

В тяжелом бою был ранен, и из полевого госпиталя его эвакуировали в тыл. Подлечив, Бютнера с маршевой ротой снова отправили на фронт. В кровавых боях под Вислой он опять был тяжело ранен, и его в санитарном эшелоне увезли в глубь Германии, в Дюссельдорф.

Поправившись, с большим трудом он устроился у хозяина дешевого ресторанчика, где был сначала чернорабочим, а затем официантом. Остатки еды, оставляемые посетителями в тарелках, чаевые дали ему возможность немного прийти в себя, приобрести одежду. Судомойка, на которую он поглядывал, начала улыбаться ему, и, найдя небольшой угол для семейной жизни, они поженились.

Чем больше Бютнер пускал корни в новую почву, в которую старался активно врастать, тем больше его тянуло к отчему дому.

Все чаще он вспоминал отца и мать, дядю, у которого воспитывался. До боли его томила тоска по двору, где он вырос, по садику с фруктовыми деревьями. Он все бы отдал за сочные арбузы, за спелые, сладкие дыни, которые росли на отцовском баштане. Он скучал по жаркому крымскому солнцу, даже по ветру, по его неистовому вою.

Ему часто снился старый дом. Он просыпался, обливаясь потом, с криком.

— Что с тобою? — спрашивала жена.

— Ничего. А что?

— Ты так кричал…

— Разве?

Пауль теперь называл себя Герд — по документу, который он вытащил из кармана убитого немецкого солдата, стараясь скрыть свое прошлое. Даже жене он боялся раскрыть тайну своей души, рассказать о том, что произошло с ним в ту страшную ночь, когда он в крымских степях закапывал людей живыми. Перед его глазами стояли обезумевшие матери с детишками на руках, которые умоляли его: «Пауль, что ты делаешь? Ради бога, пожалей нас!..» А он беспощадно засыпал и засыпал землей яму…

Каждую ночь, как только закрывал глаза, он видел эту яму, детей, слышал душераздирающий крик матерей: «Пауль, что ты делаешь? Ты ведь хуже дикого зверя!..» Когда жена пыталась узнать, почему он ночью кричит во сне, Пауль отвечал:

— Мать с отцом снились… Наверное, с ними что-то случилось. Я каждую ночь вижу их во сне.

— Зачем думать о плохом? — пробовала успокоить его Марта.

Сколько бы она ни говорила с ним, ни вразумляла, успокоить не могла. Она верила, что причиной волнений мужа были постоянные тревожные мысли о судьбе родителей. Поэтому советовала ему поехать в Россию, попытаться их разыскать или хотя бы узнать, что с ними.

— Люди ведь едут в туристические путешествия, почему бы тебе не поехать туда?

Пауль не раз думал об этом. Совет жены пришелся ему по душе. Чтобы проверить, насколько искренне она говорит, он спросил:

— А где мы деньги возьмем? Такая поездка очень дорого обойдется.

— Мы немного накопили денег, чтобы приобрести кое-что из домашних вещей, так пока воздержимся от покупки.

— Россия велика, я даже не знаю, куда судьба забросила моих родителей и где их искать… — неопределенно сказал Пауль.

Он был уверен, что от бывших поселений, которые знал прежде, следа не осталось. И все же не мог решиться ступить на ту землю, которую опозорил, где столько невинной крови пролил. А жена не унималась, настаивала, чтобы он собирался в дорогу.

Наконец, набравшись храбрости, он обратился в туристическое бюро с заявлением о своем желании совершить путешествие в Крым.

Прошли недели и даже месяцы, прежде чем Пауль получил извещение о том, что его просьба будет удовлетворена, если он в течение пяти дней придет с нужными документами и деньгами для уплаты за путевку.

И, наконец, Пауль Бютнер упаковал чемодан и отправился на станцию.

Войдя в переполненный вагон, он увидел своих попутчиков. Это были люди разных возрастов и профессий. Сколько он ни вглядывался в их лица, знакомых не нашел.

Присев в уголок, он начал прислушиваться к разговорам попутчиков. Они вспоминали минувшие события на русском фронте.

— Хватит вспоминать этот ад! — кричал один. — Поговорим лучше о более веселых вещах, иначе и уснуть не сможем.

Вечером в вагон вошла пограничная охрана. Просмотрев документы, она ушла дальше. Поезд замедлил ход.

— Брест! — крикнул кто-то. — Брест! Россия!

Пассажиры побежали к выходу. Пауль направился за ними.

Брест запомнился ему таким, каким он его видел, когда их часть отступала отсюда. Он был охвачен пламенем, окутан клубами дыма и пыли. Мощные языки пожаров со всех сторон взвивались вверх. Тогда казалось, что ни одного целого дома там не осталось.

Теперь Пауль увидел город, залитый огнями, светлые улицы и многоэтажные дома.

Поезд мчался все дальше и дальше мимо полей, сел и огородов. Наконец он прибыл в Симферополь. Был летний солнечный день.

Сотрудник «Интуриста» объявил:

— Господа! Прошу, машина ждет вас на привокзальной площади!

Туристы с чемоданами в руках направились к автобусу. Прищурив глаза от яркого солнца, Пауль глядел по сторонам. Но никаких следов, которые напомнили бы ему о прошлом, он здесь не нашел.

Устроившись в гостинице и немного отдохнув, он пошел в город. Хотел найти рынок, куда ездил с отцом из колонии Ной-Берлин продавать мясо, молоко, фрукты, но рынка не было. Пауль искал его, искал другие запомнившиеся ему места, и ему казалось, что он блуждает в совершенно незнакомом городе.

До поздней ночи обычно засиживался Любецкий в своем кабинете. Когда в райкоме стихал стук пишущих машинок и умолкали телефоны, он, если позволяла обстановка, откладывал в сторону папки с документами, вытаскивал из шкафа книги и журналы и принимался читать. Любецкий понимал, что в нынешних условиях нельзя работать и принимать решения, полагаясь только на свой старый багаж. Для того чтобы руководить современным сельским хозяйством, необходимо опираться на глубокие знания в области экономики, агрономии и других специальных наук. Поэтому рядом со стопками общественно-политических журналов на полках у Любецкого лежали книги по полеводству, животноводству, механизации и организации хозяйства.

Ему, старому кадровому партийному работнику, уже не раз предлагали идти на повышение, но Любецкий каждый раз наотрез отказывался.

— Здесь теперь передовая, тут решается многое… — в таких случаях говорил он.

За долгие годы жизни в Курмане Любецкий как бы сроднился с его жителями. Многих он лично знал, знал их нужды и запросы. После гибели на фронте Маши он не мыслил своего существования без этих людей, и особенно без Мегудина и Перевержина, которые были ему наиболее близки и дороги. Любецкий видел, каких замечательных успехов добились эти инициативные, самоотверженные руководители хозяйств, и ему не хотелось расставаться с ними.

Последнее время раны, полученные на войне, все чаще и чаще давали о себе знать, порой причиняя нестерпимую боль. Но уходить от дел Любецкий не помышлял. В работе он видел главный смысл жизни. И лишь тоска по Маше была для него непреодолимой. Каждый раз, когда он рано утром уходил в райком и поздно вечером возвращался домой, на него с фотографии на стене смотрела, ласково улыбаясь, милая и обаятельная Маша. Как ее не хватало Любецкому. С ней можно было бы поделиться самым сокровенным. Она бы настояла, чтобы он лечился, не переутомлялся, отдыхал. Сколько времени прошло, но заменить Машу ему никто не мог.

Любецкий часто думал и о сыне, который вырос у бабушки и был крепко привязан к ней. С отцом виделся крайне редко, и нельзя сказать, чтобы часто писал ему. Окончив школу, сын уехал в Москву и поступил там в институт. Любецкого постоянно тревожило, что между ними никак не устанавливались близкие отношения. И когда в обком поступила разнарядка послать кого-нибудь в Москву на годичные курсы партийных работников, он неожиданно для всех согласился поехать туда.

Возможность получить глубокие систематизированные знания радовала Любецкого. За многие годы жизни привыкший без остатка отдаваться работе, он много и упорно занимался, готовясь к каждому семинару и практическому занятию. И конечно, его по-прежнему интересовала литература по сельскому хозяйству, полную подборку которой он нашел в читальном зале и в библиотеке. В немногие имеющиеся в его распоряжении часы досуга Любецкому нравилось бродить по Москве и знакомиться с ее достопримечательностями. Он охотно посещал выставки, музеи, театры и концертные залы. В эти походы вместе с ним обычно отправлялся его сын, к сердцу которого ему довольно быстро удалось подобрать ключик, и между ними установились доверительно-дружеские и неподдельно близкие отношения. Любецкого особенно радовало, что от прежней их отчужденности не осталось и следа.

Год учебы в Москве пролетел как один миг. Незадолго до отъезда домой Любецкому вместе с сыном удалось попасть в Большой театр на балет «Спящая красавица». После спектакля, все еще находясь под впечатлением чарующей музыки Чайковского, они молча шли к выходу.

— Григорий Михайлович! Товарищ Любецкий!

Любецкий оглянулся и увидел стоящую неподалеку от них, смущенно улыбающуюся Минну Хасину.

— Как приятно встретить земляка! — поздоровавшись, сказала она. — Вы давно из Курмана?

— Уже почти год. А вы какими судьбами в Москве?

— Я здесь учусь.

— А потом, конечно, поедете в Курман?

— Думаю, что нет… Страна у нас большая, выбор велик. Хочется пожить и в других местах.

— Неужели вас не тянет в родные места? Что ж, видимо, у вас есть свои причины не возвращаться туда… Вы, кажется, из Новых Всходов?

— Да. Неужели вы запомнили меня с тех времен? Я тогда была еще совсем юной.

— Как можно забыть первых комсомольцев из переселенцев? Это были замечательные парни и девчата! С ними можно было горы своротить!

— А как сейчас там, в Курмане? Вы, наверное, часто получаете оттуда письма?

— Конечно. Там все хорошо…

И Любецкий начал рассказывать ей о последних достижениях колхозов «Дружба народов» и «Россия», об общих знакомых. Он видел, с каким интересом слушала его Минна и какой радостью светились ее глаза, когда он вспомнил Мегудина, о судьбе которого она уже давно ничего не знала. Народу в фойе заметно поубавилось, и тут она заметила одиноко стоящего в сторонке юношу в модной синей куртке. Он был очень похож на Любецкого.

— Это ваш сын? — спросила Минна.

— Да. Он учится здесь, в Москве, в институте.

— Мой сын тоже студент…

Не торопясь они пошли к станции метро. Любецкий простился с сыном и поехал провожать Минну. По дороге они вспоминали дни своей молодости, комсомольцев и молодых переселенцев, поднявших целину в крымских степях. Возле дома, где жила Минна, они простились и договорились встретиться снова. Любецкий несколько раз потом приглашал ее в театр, и она чувствовала, с какой заботой и теплотой он относится к ней. Вскоре Минна получила назначение в животноводческий совхоз Курганской области.

— Жаль все же, что вы не возвращаетесь в Курман, — сказал Любецкий.

— Ничего, попробую свои силы на новом месте.

Они простились на перроне вокзала.

— Обязательно мне напишите! — попросил Любецкий Минну. — Я еще не знаю, куда меня направят работать, и поэтому пишите по адресу обкома. Оттуда письмо мне перешлют.

— Как только устроюсь, непременно напишу, — пообещала она.

После ее отъезда Любецкий еще некоторое время оставался в Москве. Он часто виделся с сыном, но замечал, как ему не хватает Минны, и удивлялся, почему раньше не обращал на нее внимания. Минна чем-то напоминала ему Машу: такая же энергичная, миловидная, душевная. И от этого она становилась ему еще дороже.

Незадолго до отъезда домой Любецкий получил письмо, в котором сообщалось, что красные следопыты отыскали Машину могилу, и поэтому его путь в Крым пролег через Ржев, где Маша погибла. Вскоре по возвращении в Симферополь Любецкого избрали секретарем обкома по сельскому хозяйству, и он энергично взялся за работу. Много ему приходилось разъезжать по области, знакомиться с хозяйствами колхозов и совхозов. Однажды после очередной такой поездки ему вручили письмо от Минны. Она писала, что устроилась хорошо, очень довольна работой и ждет от него письма.

Любецкого очень тянуло в родной Курман. Как-то раз, посещая степные районы Крыма, он решил ненадолго завернуть туда. Все в Курмане казалось ему дорогим и близким: каждое деревцо, каждый кустик, каждый бугорок. Проезжая мимо хозяйств «Дружбы народов» и «России», он увидел, какие большие изменения произошли тут за время его учебы в Москве. Любецкий с восхищением смотрел на фабрики и заводы, на строящийся колхозный город, заложенный еще в бытность его секретарем райкома. На одной из дорог он заметил машину Мегудина и попросил шофера притормозить.

— Ну, наконец-то выбрался и к нам! — воскликнул Илья Абрамович, обнимая Любецкого. — А то я думал, что ты стал большим начальником и загордился.

Дальше они поехали вместе, и Любецкий никак не мог удержаться от похвалы:

— Вот молодцы. Так держать!

Мегудин стал уговаривать его заехать к нему домой.

— Представляю, как обрадуется Лиза, — говорил он.

— Не могу, тороплюсь, заеду в другой раз, — отказывался Любецкий, но Мегудин настоял на своем.

Появление Ильи Абрамовича с таким дорогим гостем было для Лизы полной неожиданностью. Она засуетилась, принялась накрывать на стол.

— Не беспокойся, Лиза, я к вам ненадолго. Лучше посидим поговорим, — останавливал ее Любецкий.

— Ну нет, так не пойдет, — возражала Лиза, — все равно без обеда не отпущу.

Когда все расселись за столом, Лиза, показывая на сыновей, сказала:

— Видите, как они выросли за ваше отсутствие…

— А где старший?

— Он уже закончил институт. В отца пошел — агрономом стал.

За обедом Любецкий много рассказывал о Москве.

— Знаете, кого я встретил там? — сказал он. — Минну Хасину.

— Да ну! — оживилась Лиза. — Как она поживает?

— Ничего, хорошо. Поехала работать в Курганскую область. Недавно я получил от нее письмо.

— Она славная, Минна. Только жизнь ее как-то не сложилась, — заметила Лиза. — Я часто о ней вспоминаю. Если будете писать, передайте привет.