27 августа 1944 года

Париж был мне не по душе, как и любой другой город, где здания похожи на клетки, а из-за скопления людей кажется, будто воздух строго нормирован. Больше всего удручали выпотрошенные магазины, баррикады из мешков с песком и мотки колючей проволоки.

Солнце еще не поднялось над крышами домов, когда я добрался до рю де Вожирар.

«Будь осторожен, когда окажешься у Люксембургского дворца, — предупреждал меня старик, — и у Пантеона. Там идут бои. Опасайся партизан».

Я стряхнул с себя туман воспоминаний и стал огибать дворец, держа в поле зрения дороги и крыши. Стояла странная тишина. Мне было известно, что просторные сады, видимые мне лишь отчасти, люфтваффе уже не бомбит. Пробираясь по изрытым и загроможденным улицам, я все время оставался начеку.

Моя чрезмерная бдительность грозила задержать меня тут надолго, так что заливистый свист вызвал едва ли не облегчение. Самый опасный враг — тот, которого не видишь.

Я взглянул вперед. Как раз в этот момент солнце сверкнуло над куполообразным изгибом величественного каменного здания в конце прямой широкой улицы. И тут из тенистой от густой листвы аллеи на меня вышло семеро мужчин.

— Hé! Qui es-tu?[2]

— Où vas-tu?[3]

Выглядели они угрожающе. Двое со скрещенными ружейными ремнями на груди, еще один с толстым сучковатым посохом на плече. Они явно были на взводе, а тут еще я не вовремя перешел им дорогу. Как часто бывает, я оказался на голову выше самого рослого из них. Мужчины начали окружать меня, исподволь бросая тревожные взгляды, в которых читались усталость, голод и недоверие. Таково было лицо Сопротивления.

— Эй! Ты кто? — повторил тот, который обратился ко мне первым, и выпятил подбородок.

Я поспорил бы, что эти небритые и исхудавшие люди моложе, чем кажутся, — четыре года борьбы их изменили и закалили. Пока они перешептывались, я уловил слова carlingue и allemande — «гестапо» и «немец».

— Я не говорю по-французски, — сказал я, расставляя ноги пошире и перенося вес на переднюю часть стоп. Мои руки были опущены вниз, ладони раскрыты. — Je ne parle pas françals. — Фраза возникла у меня в голове неожиданно, и я с пугающей ясностью вспомнил паренька, который научил меня ей тридцать лет назад. Он был младше меня. Именно в тот момент, когда он расхохотался над моим кондовым произношением, немецкая пуля пробила его каску и череп. — Не понимаю.

— Ты — американец? — спросил самый малорослый, с виду совсем юный, но с металлическим блеском в глазах.

— Нет. — Я повернулся, чтобы держать всю компанию в поле зрения, так как малый с посохом направился ко мне за спину. — Я — валлиец.

— Валлиец… — Заговоривший первым явно был у них за вожака.

Они обменялись короткими фразами. Когда вожак вновь обратился ко мне, его лицо выражало презрение:

— Tu es anglais.[4]

— Нет, — жестко, в тон ему, возразил я. — Не англичанин. Валлиец.

Он сплюнул на землю.

— L’anglais — трусы. — И добавил продолжительную тираду на родном языке.

Знания французского не требовалось — интонации были достаточно красноречивы. Я напрягся, ожидая удара посохом, и услышал, как тот свистит в воздухе, метя мне в голову.

Я всю жизнь не выпускал пастушьего посоха из рук, и мне доводилось использовать его в качестве оружия. Перехватив палку прежде, чем удар достиг цели, я быстрым рывком с поворотом выдернул ее из рук нападавшего. Тот потерял равновесие, так что сбить его с ног оказалось проще простого.

Я крутанул посох и толстым концом ткнул парня, который ринулся на меня. Он закряхтел и упал, а я ударил следующего нападавшего в чувствительное место между горлом и ключицей. Тот вскрикнул, и я знал, что его правая рука повисла как плеть.

Но тут, получив прикладом винтовки в висок, я пошатнулся и упал на одно колено. Пока пытался вновь обрести почву под ногами, кто-то двинул сапогом мне в челюсть, и свет потух.

Я все понял еще до того, как открыл дверь.

Кровать была аккуратно заправлена. Одеяло, которое Айлуид сшила перед рождением сына, разложено на узкой постели. Я заглянул в письменный стол — пусто. С вешалки исчезло пальто, а с полки у двери — сапоги.

Я пересек двор и, сложив ладони рупором, принялся выкрикивать его имя. Ответило мне лишь эхо, разнесшееся по полям.

Пока я поднимался по южной дороге, под ногами хлюпала грязь. С вершины холма я увидел, как по долине петляет грузовик. Горы по-зимнему бурели, небо приобрело цвет студеного моря. Дорога вилась лентой, повторяя изгибы рельефа: то поднимаясь, то опускаясь, подобно бесконечной волне. От вымазанных в грязи овец на пастбищах пахло вереском.

Насколько хватало взгляда, вокруг не было ни души. Я споткнулся, внезапно осознав случившееся: он уехал.

В чувство я пришел от тычка под ребра. Четверо не пострадавших бойцов тащили меня к ближайшему бульвару. Очередной тычок в поясницу вызвал стон. Перед глазами все поплыло, но я умудрился ухватить ботинок, направленный мне в лицо, и свалить с ног его владельца.

— Arrêtez! Arrêtez![5]

Новый голос не впечатлял нападающих, пока не прогремел пистолетный выстрел. Осколки кирпичной кладки стены отлетели мне в щеку.

Я приземлился на локоть — парни отпустили меня и поспешили скрыться. В начале бульвара стояла женщина. Она стреляла поверх голов нападавших, но теперь направила пистолет на ближайшего из них:

— Arrêtez! Ou le prochain sera dans votre tête.[6]

Последовала перебранка. Звуки злобных голосов бухали по моей голове, как по наковальне. Мне стало дурно, но я исхитрился подняться на четвереньки, а потом полуползком дотащился до стены и привалился к ней. Подогнув колени и уложив на них локти, обхватил ладонями лицо.

Я не осознавал, что теряю сознание, пока кто-то не прикоснулся к моему плечу.

— Сэр.

Та женщина.

Говорила она тихо и с акцентом, но не с французским:

— Вы целы?

Я вскинул голову и, глянув ей за спину, даже не заметил, как хватаю ее за локоть и притягиваю к себе. Она испуганно вскрикнула. На бульваре никого не было.

— Они ушли. Опасности нет.

Когда я перевел взгляд на нее, передо мной все поплыло. Но нечеткая картинка не помешала разглядеть ее глаза цвета предгрозового неба Уэльса. Они были так мрачны и настолько полны возмущения, что казались скорее серыми, чем голубыми. Женщина пристально смотрела на меня, а потом наклонилась, взяла в прохладные ладони мое лицо и нахмурились.

— Вам нужна медицинская помощь. И нельзя тут оставаться. Выстрел наверняка услышали, а нынче лучше избегать толпы. Встать сможете?

Американка. Низкий и спокойный голос; говорит прямо и решительно. Без сомнений — американка.

— Так и есть, стоять могу.

Она выпрямилась и протянула мне окровавленную ладонь. Кровь запачкала и рукав платья.

— У вас кровь.

Ее глаза блеснули:

— Это ваша.

Я взглянул на свою руку и обнаружил следы крови. По щеке что-то текло, я дотронулся до правого виска и скривился, поняв, что это кровь.

— Не трогайте. Только хуже сделаете, — сочувственно произнесла она.

Я с трудом поднялся и прислонился к стене, ноги слушались плохо. Не успел возразить, как женщина поддержала меня сбоку, положив мою руку себе на плечо.

— Поторапливайтесь. И обопритесь на меня. — Макушка цвета меда едва достигала моих нагрудных карманов, зато хватка была уверенной.

— Могут прийти другие?

— Не исключено, но вряд ли. Похоже, нам удалось дать отпор. — Незнакомка наклонила голову и улыбнулась.

И мне показалось, что я снова дома и солнце проглядывает сквозь окутавший холмы утренний туман.

— А пистолет…

Его нигде не было видно.

— С пистолетом я сама разберусь. Вы не отвлекайтесь от дороги. Отвести вас куда-нибудь?

Я остановился на подгибающихся ногах и, едва не повалив ее, принялся шарить в кармане и успокоился, только нащупав мятые края письма. Кровь в голове пульсировала в ритм с сердцем. Женщина с нескрываемым любопытством уставилась на меня.

— Мне надо попасть на рю Турнефор, дом двадцать семь, — пробормотал я.

— Турнефор… Я знаю, где это. Но туда идти почти километр, а вашу голову срочно нужно осмотреть.

— Я должен…

— Вы едва держитесь на ногах. У меня тут поблизости живет подруга, медсестра…

Я попытался сопротивляться, когда она повела меня вперед.

— Прошу вас, — не сдавалась женщина. — Я работаю в Службе полевых госпиталей и способна определить симптомы сотрясения мозга. Если вы сейчас со мной пойдете, потом, когда Дионн осмотрит вашу голову, я провожу вас на рю Турнефор.

Дурнота подступала все ближе и ближе к горлу, так что мне пришлось уступить.

— Благодарю вас, мисс.

— Можно просто Чарли.

— Чарли?

Она ответила не сразу — первым делом осмотрела выходе бульвара:

— Нам сюда.

— Мой рюкзак…

Он лежал посреди улицы. Пошатываясь, я ждал, пока она сходит за ним и, перекинув себе через плечо, вновь подхватит меня.

Мы пошли по длинной прямой улице. Солнце светило мне прямо в глаза, оно уже позолотило купол каменного здания, маячившего впереди. Через квартал мы свернули на узкую боковую улочку, и я с облегчением сморгнул набежавшую на глаза слезу.

— Шарлотта Дюбуа, но все называют меня Чарли, — возобновила она разговор.

Со мной учился парень по имени Чарли. Он сильно смахивал на задницу борова, да и характер у него был не из лучших. Что называется, dim gwerth rhech dafad.[7]

— А я — Рис Гравенор.

— Вы из Уэльса. Они сказали, что вы англичанин.

— Я пытался их переубедить.

— Жаль, что они вас не услышали. — Шарлотта свернула подарку. — Сюда. — Достав из кармана ключ, она вставила его в замок.

Дверь со скрежетом отворилась, и мы вошли в подъезд, пол которого был покрыт ковром. Вокруг шахты лифта вилась лестница. Думаю, на моем лице отразилась неуверенность, потому что женщина, взглянув на кабину лифта, сделанную из стекла и дерева, пояснила:

— Он уже много лет не работает. Поднимайтесь осторожнее. Дионн живет на последнем этаже.

Круговой подъем вызывал головокружение. К тому моменту, когда мы достигли шестого этажа, меня шатало.

— Держитесь, держитесь, — бормотала Шарлотта, пока мы шли к самой дальней двери на площадке.

Она постучала, и несколько секунд спустя нам открыла темноволосая женщина.

— Retour si tôt? Ou…[8] — Хозяйка квартиры запнулась, увидев меня, и быстро заговорила с моей спутницей по-французски. Я изо всех сил старался не слишком сильно опираться на свою хрупкую спасительницу. Француженка отступила назад и распахнула дверь. — Отведи его к окну. Там лучше видно.

Несмотря на скудную и ветхую обстановку, в квартирке было чистенько и уютно. Когда мы подошли к окну, мне пришлось ссутулиться, чтобы не задеть наклонный потолок.

Я тяжело плюхнулся на стул, который пододвинула француженка, даже не подумав, что изящная рама может не выдержать. Я поморщился. Мое неловкое движение не ускользнуло от цепкого взгляда медсестры.

— Чарли, принеси воды и бинтов, — попросила она. — И мою сумку с медикаментами.

Как только Шарлотта исчезла за единственной, помимо входной, дверью — я предположил, что там была ванная, — хозяйка квартиры повернулась ко мне:

— Наклонитесь вперед, пожалуйста. Вас ударили по спине?

Я подчинился и уперся локтями в колени. Дионн выпростала мою рубашку из брюк и задрала ее мне до подмышек.

— Пнули. По правой почке.

Она прищелкнула языком.

— По почке, да. Появится синяк. — Она ощупала ушибленное место, едва дотрагиваясь теплыми пальцами до кожи, но я все равно скривился. — Будет болеть, и может пойти кровь.

Я кивнул и, выпрямившись, опустил рубашку.

Вернулась Шарлотта. Хозяйка квартиры встала передо мной;

— У вас к тому же отек и гематома на челюсти. Как ваши зубы? Не качаются? Не сломаны?

Я провел языком по зубам:

— Нет.

— Хорошо. Чарли, обработай ему голову, а я пока приготовлю припарку для лица и спины.

Она скрылась за занавеской, отделявшей комнату от кухни, и вернулась спустя минуту, держа в руках зеленые листья.

— Окопник?

— Дионн говорит, что нет ничего лучше для заживления ушибов, если кожа не повреждена. — Шарлотта поставила мне на колени тазик, положила на пол около моих ног санитарную сумку и, выдвинув из-за небольшого столика еще один стул, села напротив. Она обмакнула тряпочку в воду и аккуратно стерла кровь с моих лица и шеи.

— Моя мать тоже так говорит. — Я рассматривал ее. На бледных щеках — едва заметная россыпь веснушек. Завораживающие глаза. На тенистом бульваре они выглядели почти серыми, но теперь, когда утренний свет падал ей на лоб и нос, оказались голубыми, как зимнее небо.

Она хмурила брови, а когда наклонялась ко мне, обмакивая тряпочку и протирая кровь вокруг ссадины у меня на виске, я чувствовал свежий запах мяты.

— Вы — американка.

Шарлотта быстро глянула мне в глаза и тут же вернулась к своей работе. Она улыбнулась, и вновь ее лицо преобразилось, озаренное каким-то внутренним светом:

— Ну да.

Она отодвинулась, осмотрела мое лицо и потянулась к сумке. Дионн вновь заговорила по-французски, Шарлотта вырезала кривыми медицинскими ножницами квадрат из марли и передала остатки подруге. Затем выбрала из коробки с лекарствами ампулу с йодом, отломила кончик и вытряхнула содержимое на ватный тампон. Приложив к ране йод, Шарлотта закрыла ее марлей, ловким привычным движением оторвала кусок пластыря, чтобы закрепить повязку, и, расправив его, снова взглянула на меня:

— Как ваше зрение?

— Иногда все расплывается.

— Не тошнит? Голова не кружится?

Я начал было кивать, но потом передумал:

— Так и есть.

Забрав тазик с окрасившейся в розовый цвет водой, Шарлотта удалилась в ванную комнату. Ко мне подошла Дионн с двумя компрессами из листьев окопника, завернутых в марлю.

— Подержите вот это. — Она приложила компресс к моей распухшей челюсти. — Теперь наклонитесь вперед. — Хозяйка закатала мне рубашку и закрепила с помощью пластыря второй — на пояснице, в месте ушиба.

На меня пахнуло чистым свежим ароматом окопника.

— Ну, что опять случилось?

Моя мать распрямилась, прилепив компресс с окопником к шишке на лбу Оуэна, и вытерла руки о фартук.

— Билли Хьюз набросился на новенького, как черт.

— Следи за языком, Оуэн, — осадила его моя мать.

— Но ты же знаешь, это так и есть, mamgu.[9]

Мать уставилась на меня, и ее взгляд говорил, что хотя она и порицает поведение внука, но согласна с ним.

Я сдержал улыбку.

— Ну и?..

— Ну, и я его остановил.

Я глянул на костяшки его пальцев — гладкие и невредимые, — затем почесал в затылке и, выдвинув стул из-под стола, сел рядом с сыном.

— Ты снова позволил ему отлупить себя.

Оуэн понурил голову:

— Не позволил.

— Но и сдачи не дал?

— Нет… — едва слышно ответил он.

Я согнулся, положив локти на колени.

— Machgen i…[10]

— Я больше других ребят, nhad.[11] Я должен быть осторожным.

— Да знаю я. Но стоило бы поставить Билли на место.

— Не хочу никому причинять боль.

Я взъерошил сыну волосы и наклонил голову, чтобы заглянуть ему в глаза. В свои шестнадцать он был уже таким взрослым и в тоже время еще совсем ребенком.

— У тебя чуткое сердце, и я горжусь тем, что ты у меня такой добрый.

Оуэн улыбнулся мне.

— Но я не хотел бы, чтобы ты пострадал от этого, — улыбнулся я в ответ.

— Все хорошо. Я не пострадал, лишь чуть-чуть поранился.

— При сотрясении лучше всего поспать, — вернул меня обратно в реальность голос Шарлотты.

— У меня нет времени. — Я потер лоб.

— Но рю Турнефор до завтра никуда не денется.

Я посмотрел на нее:

— Я ждал целых пять лет.

Магазинчик с красным навесом на рю Паве долго искать не пришлось. Однако окна его были заколочены, а на двери желтой краской намалевана звезда Давида. На мой стук никто не ответил.

— Что будем делать? — Шарлотта всполошилась, когда я приналег всем телом и, надавив, открыл дверь. Брови моей спутницы взлетели вверх, и она принялась озираться, но немногие прохожие предпочитали смотреть в противоположную от нас сторону.

Я воспротивился, когда она попыталась войти в дом раньше меня:

— Осторожнее, мы не знаем, что там.

Шарлотта отодвинулась, дав мне войти первым.

Внутри ощущался запах затхлости: видно, помещение довольно долго простояло заколоченным. Однако вони от испортившихся продуктов не ощущалось. Полки и стеллажи пустовали. В магазине было чисто, хотя и пыльно, все осколки от разбитых окон сметены в кучу около стены.

— Кто-то побывал здесь после того, как магазин закрыли, — вполголоса заметила Шарлотта.

Я кивнул и притворил входную дверь, почти перекрыв доступ свету. Мы оба замерли, пока глаза привыкали к темноте.

Я заглянул в кладовку: там тоже было пусто.

— Рис…

Тревожный шепот Шарлотты заставил меня вернуться в зал. Она указывала на потолок.

Я посмотрел наверх, напрягая слух, и через секунду услышал тихий скрип шагов. Но как туда попасть? В зале была только одна дверь — та, через которую мы вошли. Я вернулся в кладовку, Шарлотта не отставала от меня ни на шаг. Там, в тени дальнего угла, мы наконец обнаружили узкую дверь.

Держась в стороне, я повернул ручку. Дверь открылась без звука. Подождав секунду, я заглянул в проем и увидел лесенку, ведущую на верхний этаж, откуда падал тусклый свет. Отсюда мне были видны только фрагменты окна и соседних крыш. Никаких признаков чьего-то присутствия.

— Ждите здесь, — прошептал я Шарлотте и начал осторожно подниматься по лестнице.

Не считая смятой койки, в помещении наверху было пусто. Зато обнаружилась еще одна дверь, и я некоторое время понаблюдал за ней. Под дверью мелькали тени, и я продолжал ждать. В тишине мне показалось, что я слышу чье-то хриплое дыхание.

Юноша, который внезапно появился из-за двери, казалось, был не меньше меня удивлен присутствием чужого. Дрожащими руками он поднял ружье и взял меня на прицел:

— Haut les mains![16]

Я стоял молча и не двигался. Он осторожно приблизился ко мне:

— Haut les mains!

Ему никогда не приходилось вести ближний бой. Я понял это, потому что глаза его бегали, а встал он слишком близко ко мне, не учтя моего преимущества в росте. Паренек, не старше пятнадцати-шестнадцати лет, явно перепугался. Он ткнул в меня ружьем и повторил приказ.

— Он хочет, чтобы вы подняли руки.

Голос Шарлотты напугал мальчишку еще больше, и дуло переместилось с моей головы в ее сторону. Я подался вперед и, молниеносно вздернув ствол вверх, выкрутил ему руки. Он вскрикнул и выпустил оружие, которое грохнулось на пол.

Я отпустил его и ногой подтолкнул ружье к Шарлотте. Она уже стояла в дверях и целилась в парня.

— Думал, вы ждете внизу.

— Не люблю оставаться позади, — не отрывая от мальчика взгляда, спокойно произнесла Шарлотта.

Палец на курке не дрожал. Такая стойкость приобретается ценой долгой практики. Я вновь задался вопросом, отчего эта женщина вызвалась мне помогать.

— Вы не смеете врываться сюда! — воскликнул парень с сильным акцентом. — У вас нет на это права!

— Я кое-кого разыскиваю, и мне необходимо переговорить с человеком по имени Альфонс. Слышал, что могу его тут найти.

— С какой стати я буду разговаривать с вами, вы…

— C’est assez, Pierre,[17] — прозвучало от затененного дверного проема, и пистолет моей спутницы тут же нацелился на мужчину, который оттуда появился. Он поднял руки в мирном жесте: — Я безоружен.

— А я, как видите, нет. — Ни голос, ни рука Шарлотты не дрогнули и на этот раз.

Мужчина опустил голову и повернулся ко мне:

— Я — Альфонс, тот, которого вы ищете. — Он изучал меня проницательным взглядом. — Ну же. Я знаю, зачем вы пришли. Нам лучше сесть и поговорить. Ваше оружие, мадемуазель, здесь не понадобится.

Шарлотта посмотрела на меня, и я кивнул. Выразив свое недовольство вздернутой бровью, она опустила пистолет.

Альфонс провел нас сквозь дверь, которая, как оказалось, вела в кухню. Там была еще одна дверь. Он открыл ее и вошел в кладовку.

— Рис, — понизив голос, произнесла Шарлотта, — вряд ли стоит… — Она осеклась, когда Альфонс отодвинул панель и за ней показалась смежная тайная комната.

— Боюсь, что все эти уловки и предосторожности необходимы. — Он отступил назад, пропуская нас.

Я протиснулся через кладовку и оказался в тайной комнате. Длинное широкое помещение, вдоль одной стены выстроились койки, в конце комнаты, под немытым окном — стол и стулья. У стены напротив коек аккуратно расставлены занавешенные картины, скульптуры и ящики.

Шарлотта прошла мимо меня и приблизилась к одной из картин. Она отогнула покрывало и всмотрелась в полотно в раме.

Мне эта картина была незнакома, но я услышал, как моя спутница втянула в себя воздух.

— Что это за место? — обернулся я к Альфонсу.

Он и парень вошли вслед за нами. Мальчишка понуро забился в угол и сгорбился на койке. Альфонс задвинул за ним панель.

— Это, если угодно, убежище. И хранилище. Пожалуйста, проходите, садитесь. — Он повел нас к окну, изучая меня, пока мы усаживались друг напротив друга за стол. — Сходство безошибочное.

— Вы ведь знакомы с Оуэном.

— Да, я знаю его. Теперь мы с вами связаны.

— Каким образом?

— Оуэн приходится мне… Как это по-английски? Он женат на моей племяннице.

Я откинулся на спинку стула. Шарлотта взглянула на меня и, неохотно вернув на место покрывало, оторвалась от картины и села рядом.

— Моя племянница Северин замужем за вашим сыном, — улыбнулся Альфонс.

Я почесал лоб и сдавил переносицу. Челюсть задеревенела, кровь пульсировала в голове, а из желудка поднималась дурнота.

— Так он жив?

Альфонс поочередно смотрел то на меня, то на Шарлотту.

— Точно сказать нельзя, но несколько месяцев назад я видел его живым и здоровым. Потом пришли вести из Нормандии. Оуэн и Северин в спешке уехали. А вам что-то другое известно?

Я промолчал, и Шарлотта ответила за меня:

— Нам сказали, что он исчез после облавы на «Вель д’Ив».

— Да. Так было нужно. Оуэну пришлось оборвать все связи с теми, кто… со всеми людьми, не задействованными в его работе. После погрома стало слишком опасно.

— Мой сын не еврей.

— Нет, не еврей. Но то, чем он занимается, запрещено в нацистской Франции, — скривив губы, произнес Альфонс.

Я глянул на ящики и картины, выставленные у стены.

— Я обязан его найти.

Альфонс проследил за моим взглядом.

— Вы, должно быть, догадываетесь, что Оуэн занят очень опасным делом. Он готов отдать за это жизнь, но не захочет подвергаться сам и подвергать вас смертельной опасности, если вы начнете его искать.

— Вам следует знать, что произошло между мной и Оуэном.

Альфонс, похоже, заколебался, но тут парень подал голос из угла:

— Оуэн не захотел бы вас тут видеть. Он рассказал моему отцу, как вы выгнали его. А я подслушал.

— Пьер! — шикнул на него Альфонс.

Парень смотрел на меня с вызовом.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы какой-то сопляк, ничего не знающий о моей семье, напоминал мне о ссоре с сыном, — ровным тоном проговорил я.

Мальчишка покраснел и отвернулся.

— Пожалуйста, простите моего сына. Он молод и поэтому многого еще не понимает.

— Если вы в курсе того, что произошло между мной и Оуэном, то знаете, насколько важно для меня найти его. Вы поймете меня, как отец отца.

Альфонс потер усы и глянул на сына.

— Да, я вас понимаю. Но могу сказать вам лишь то, что знаю сам. Оуэн сообщил мне место только первой встречи. Он говорил, что лучше, если никому не будет известен весь маршрут. На случай провала. — Альфонс отсутствующим взглядом посмотрел на стену, где стояли ящики и картины. — Его груз… он слишком ценный. Вы слышали про лес Фонтенбло?

— Мне он знаком, — сказала Шарлотта.

— К югу от леса есть городок Ларшан, а около восточной границы Ларшана лежат болота. На окраине болот стоит заброшенная церковь…

Анри

— В последний раз спрашиваю, месье. — Я раскатал рукава и застегнул манжеты. — Кто этот мужчина и чего он хотел?

Я всегда считал, что страх — более эффективное оружие, чем боль. В глазах старого еврея читалась явная враждебность. Он смотрел на меня с опаской, однако продолжал молчать.

А вот сынок его не закрывал рта во время допроса, он вопил и сыпал угрозами:

— Мой отец не скажет тебе ничего, предатель! Enculé![18]

Я вздохнул. Дети всегда действовали мне на нервы. Даже мои собственные двое, которым было хорошо известно, что лучше меня не перебивать и не смотреть на меня, когда я к ним обращаюсь. Я достал пистолет и выстрелил ему в голову.

Отец закричал, в меня полетел плевок. Покраснев от напряжения, еврей попытался рвануться к обмякшему телу парня. Старик повесил голову, послышались всхлипы и рыдания, а когда он поднял на меня взгляд, в темных глазах читалась ненависть, что я отметил лишь мимоходом. Возможно, некогда я наслаждался бы этим. Но со временем пришел к выводу, что ненависть, как и война, — просто факт.

— Теперь ты ничего от меня не добьешься, — хрипло прошептал старик.

— Тогда ты мне больше не нужен. — Следующая моя пуля пробила ему лоб, и я полюбовался точным попаданием: прямо между глаз.

Все как на картине, подумал я, оценивая зрелище. Оставшись недовольным композицией, я убрал пистолет в кобуру и принялся все переустраивать. Опрокинул стул сына, подвинул стул с отцом так, чтобы луч солнца из окна падал на дыру в его черепе.

Затем, чуть отступив, наклонился. Распределение светотени, густая кровь, натекшая вокруг головы парня, скорбь, навечно запечатленная на лице старика, были великолепны. Меня так и подмывало взяться за кисть. Однажды, если мне удастся выбраться из этой глухомани, я запечатлею на холсте всю эту сцену, стоя посреди виноградника; и у моих ног будет лежать собака…

Воспоминания расстроили меня. Герхард уже никогда не свернется у моих ног перед камином. Человек, месяц назад появившийся в моей квартире, швырнул на стол ошейник моего любимого шнауцера. На ошейнике были следы крови. Потом он протянул мне портсигар, и еще до того, как я открыл его, меня накрыло страшное предчувствие. Это изящное ухо было мне очень хорошо знакомо. Неужели прошло целых шесть лет, с тех пор как я обнимал Милу, купаясь в нежности возлюбленной жены, шепча ей о любви в это самое ухо, лежавшее теперь передо мной?

— Я думал, ты оценишь художественный выбор. Разве ваш Ван Гог не отрезал себе ухо?

Я испытал такой приступ ярости, что едва не кинулся на него через стол и не вцепился ему в горло.

— Это всего лишь одно ухо, — сказал он. — Мы можем еще долго привозить тебе ее по частям, если ты не вернешь то, что присвоил. У тебя — шесть недель.

До истечения поставленного ими срока оставалось две недели. Я нашел все, кроме коллекции Фридриха. Меня снедало отчаяние. Ошейник Герхарда и портсигар оттягивали карманы, мне казалось, что они прожигают материю и мою плоть прямо до костей.

Я не удосужился прибрать за собой. Просмотрел рамы и ящики, но ничего стоящего не обнаружил. Еще раз оглядев комнату, чтобы запомнить все получше, я покинул дом и без труда слился с толпой на улице. Я вглядывался в лицо каждого прохожего: тот мужчина, на которого я наткнулся чуть раньше, был очень похож на того, которого я искал. Я знал, что, если найду его, он приведет меня к Оуэну.

Пока мы выбирались из Парижа в южном направлении, нам попался всего один блокпост. Его охраняли трое молодых американских солдат. Их лица осунулись от войны, но все еще сохраняли непосредственность, присущую юности. Все трое засияли при виде Шарлотты.

В то время, как она смеялась и сыпала комплиментами, а солдаты проверяли наши документы, я отметил для себя, что ее улыбка действует не на меня одного.

Когда нас пропустили и мы продолжили путь, она повернулась ко мне и, улыбнувшись на этот раз не без лукавства, сказала:

— Я нахожу, что улыбка помогает мне получить то, чего я хочу.

Я ухмыльнулся и немного пожалел ее родителей.

— Мне ничего не стоит улыбаться и быть обаятельной, особенно когда нашим ребятам это так нужно.

— Женщина олицетворяет дом, — ответил я, не задумываясь. — Дом и нежность. Тепло. То место, куда ты можешь вернуться.

Она взглянула на меня, переключая скорость:

— Вы сражались в Первую мировую?

— Так точно. На Сомме. — Я побывал и в других схватках и сражениях, но именно Сомму до сих пор видел в ночных кошмарах. Я попытался отвлечься от мыслей о грязи, вшах и крови.

— Простите, — голос ее прозвучал тихо. — Мой дедушка участвовал в войне между штатами.

— В вашей Гражданской войне?

— Да. Но он никогда о ней не рассказывал.

— Порой прошлое лучше оставить в покое и не тащить в дом.

Шарлотта была не из тех, кто сотрясает воздух без причин, так что в машине воцарилась тишина, непринужденная и уютная. Чтобы не глазеть на свою спутницу, я уставился за окно. Пока я смотрел, как под колеса стремительно убегает земля, желудок мой не возмущался.

Постепенно городские улицы сменились деревнями, за которыми последовали равнины, некогда сельскохозяйственные угодья. Теперь, иссушенные солнцем, они превратились в пустоши, покрытые комками грязи. Дорога была изрыта глубокими колеями, из-под колес клубилась пыль. Машину, словно повозку, качало в убаюкивающем ритме. И, вопреки накопившейся за последние несколько недель усталости, я мысленно улыбнулся.

Зевнув, я дотронулся до распухшей челюсти. От изменения положения сустав щелкнул.

— Вам надо отдохнуть. Вы совсем выдохлись. — Голос Шарлотты заставил меня встрепенуться, когда я уже клевал носом. — Вы не спали всю ночь. Я проснулась, когда вы прикрывали меня одеялом, и наблюдала, как вы стоите у окна.

Я потер затылок.

— Что-то не спится.

Сидя чуть позади, я не мог видеть ее улыбки, но заметил характерное движение щеки.

— У вас акцент усиливается.

— Здесь не только я говорю с акцентом.

Шарлотта засмеялась и покачала головой:

— Поспите. До леса еще далеко.

— Если что…

— Я вас разбужу. Отдыхайте. Ваша помощь пока не требуется.

Я прикрыл глаза и задремал. Я спал своим обычным сном: когда ты в любую минуту готов проснуться, а сны так похожи на реальность. Мне снился дом.

Забор на северной стороне пастбища начинал осыпаться. Весна была сырая, и довольно много камней выпало из ограды после оползней.

Мальчишки помогли мне расчистить осыпавшуюся крошку и убрать камни. Дейви и Невилл, которые были слишком малы, чтобы помогать Стивену и Питеру поднимать камни, занялись смешиванием раствора, а я таскал валуны.

Круживший над холмами резкий ветер все еще нес с собой зимнюю стужу. Из-за свиста ветра я не услышал, как меня окликнули. Невилл тянул меня за рукав.

— Что случилось, cariad bach?[19]

Он ничего не ответил. Этот белобрысый мальчуган не произнес ни слова, с тех пор как четыре года назад его привезли на ферму вместе с десятью другими детьми. Он снова потянул меня за рукав, я повернулся и глянул туда, куда указывал его маленький пальчик.

Выше на склоне холма трудилась моя мать. Весь подол ее платья залепила грязь. Она отчаянно махала руками, зовя меня.

Я встревожился и, распрямившись, попытался удержать бросившихся к ней ребят:

— Ждите тут.

Поспешив к матери, я успел подхватить ее, когда она поскользнулась на мокрой земле.

— Рис! — охнула мать и ухватилась за мою руку.

Озадаченный, я слегка отстранился, чтобы разглядеть ее. Побледневшее лицо, покрасневшие глаза.

— Что случилось? Пришли новости о родителях ребят?

Она покачала головой и молча протянула мне зажатый в кулаке клочок бумаги.

Письмо. Испачканное, с рваными краями. Чернила, которыми были написаны мое имя и адрес фермы, выцвели, но я узнал почерк. Пальцы едва слушались, когда я разворачивал листок. Но едва я начал читать, письмо запылало и, опалив мне руки, обратилось в пепел. Падая сквозь пальцы на землю, пепел превращался в кровь.

Очнувшись от сна, я тут же проверил нагрудный карман и успокоился, только нащупав конверт. Письмо было там, куда я положил его в тот день, когда получил, — потрепанное, но целое и невредимое. Этот сон преследовал меня последние несколько месяцев. Я вытащил из кармана сигарету и сунул ее в рот.

Угасающее солнце опускалось за горизонт. Равнина еще не кончилась, но по обеим сторонам дороги теперь высились деревья.

— Да ничего, курите, — усмехнулась Шарлотта.

— Я не курю. — Я вернул сигарету в карман и подался вперед, уперев локти в колени, уловив легкое движение ее бровей. — Долго я спал?

— Всего-то какой-нибудь час. Я уже собиралась вас будить. Лучше остановиться до захода солнца. Ночью нас легко могут пристрелить.

— В здешних лесах есть немцы?

— Партизаны. Они имеют привычку сначала стрелять, а потом задавать вопросы.

Я коснулся своего забинтованного лба:

— Так и есть. А вода тут найдется?

— Вон там, на востоке, течет Сена.

— Давайте разобьем лагерь поблизости от нее.

Она свернула на дорогу, ведущую к реке, и вскоре мы въехали в лесную чащу. По мере того как мы приближались к воде, по бокам, словно часовые, вырастали валуны. Обогнув их скопление размером выше нашего грузовика, мы внезапно выехали из леса на поляну на берегу реки. Шарлотта направилась было туда, но я удержал ее руку, переключавшую скорости:

— Нет, место слишком открытое. Возвращайтесь назад, за валуны, там и устроимся на ночлег.

Она подала назад, уверенно маневрируя между каменными глыбами и зарослями, будто управляла легким джипом.

— Когда вы научились так хорошо водить?

Она поставила машину на тормоз, и двигатель постепенно перестал тарахтеть. Лесную тишину нарушали только птичьи пересуды да плеск воды. Напряжение, стискивавшее мою грудь последние недели, ослабло, и я глубоко вздохнул.

— У моего деда была табачная плантация. Теперь она перешла к отцу. И дедушка стал позволять мне водить его «Фордзон», как только мне исполнилось восемь. — Она улыбнулась. — Мама с бабушкой просто взбесились, когда узнали.

Мы вылезли из грузовика и направились к воде. Перед тем как выйти на открытую поляну, я махнул Шарлотте рукой, чтобы она оставалась среди деревьев. Птицы продолжали свистеть и щебетать. Все было тихо.

Река медленно и лениво несла свои воды по широкому руслу. Глубина начиналась в двух метрах от берега. На обоих берегах я не увидел ничего, кроме деревьев.

Я обернулся — Шарлотта с пистолетом в руке осматривала берег.

— Вроде все спокойно, — сказал я.

Я напился восхитительно прохладной воды. Плеснул на лицо, и струйки потекли за воротник. Шарлотта вздохнула, когда я развернулся к ней снова. Пистолет уже исчез. Волосы у нее были мокрыми, ресницы — влажными и слипшимися.

— Как думаете, можно тут искупаться? — По щеке моей спутницы скатилась капелька воды.

— Давайте сначала все осмотрим, а потом искупаемся по очереди.

Мы обошли местность по километровому периметру, но не обнаружили следов стоянок ни немцев, ни партизан. Я постарался слегка укоротить шаг, учитывая, что рядом идет женщина, и она не отставала и не жаловалась.

Шарлотта купалась первой. Она вручила мне свой кольт, и я сел спиной к воде, стараясь не обращать внимания на шуршание одежды и всплески. Она ахнула.

— Холодная?

— Ледяная! Но какое счастье!

Я вытащил из рюкзака чистую одежду и осторожно снял повязку с правого виска. На ощупь рана была еще открытой и мягкой, но, отведя руку, крови на пальцах я не увидел.

— Вы еще не плавали в Тауи.

— Это река в Уэльсе?

— Так и есть. Она начинается в Кембрийских горах и протекает по моей долине. Она настолько холодна, что перехватывает дыхание и сжимает… — Я запнулся, сообразив, с кем говорю. — В общем, она зверски холодная, да.

Шарлотта засмеялась, и ее смех перекликался с журчанием воды.

— Там, откуда я родом, — плавая, стала рассказывать она, — летняя жара и влажность окутывают словно мокрым одеялом. У нас за домом была заболоченная протока, но искупаться в ней можно было только с риском достаться на ужин аллигатору.

Ее рюкзак лежал у моих ног.

— Аллигатору?!

— Это такие существа из ночных кошмаров. Громадные доисторические чудища, способные проглотить лошадь.

Представить себе такое создание я был не состоянии.

— И вы плавали рядом с подобными тварями? — Я нагнулся, делая вид, что развязываю шнурки, а сам тем временем сунул руку в ее рюкзак.

— Ни в коем случае! Мы проползали под забором и брызгались в соседском коровьем пруду.

Я перебрал ее одежду, стараясь не нарушить аккуратный порядок.

— У вас есть братья и сестры?

— Младшая сестра. Этот коровий пруд теперь принадлежит ей. Она вышла за соседского сына. — Послышался еще всплеск и потом — вздох. — Думаю, я уже стала теткой. Но ведь почта не ходит, так что я не знаю.

Мне было известно о почтовых запретах.

— Когда все закончится, вы вернетесь домой?

Бог весть что я рассчитывал обнаружить, однако в сумке Шарлотты нашлись только те немногие вещи, которые она упаковала при мне.

Ответа не было так долго, что я уже решил, что спутница меня не услышала. А когда Шарлотта наконец откликнулась, ее голос, приглушенный одеждой, которую она натягивала, прозвучал совсем рядом:

— Наверное.

Я подавил острое желание резко выдернуть руки из ее сумки. Осторожно, чтобы не выдать себя, я высвободил их, оставаясь на корточках, и, быстро развязывая шнурки, убедился, что сумка выглядит нетронутой.

— По правде говоря, я еще об этом не думала, — продолжила Шарлотта. — Война идет так долго, что я привыкла жить одним днем. Вы считаете, все кончится?

Я выпрямился и отставил в сторону ботинки.

— Война? Учитывая продвижение американцев по Европе, отступление немцев — это вопрос времени.

— А когда вы найдете сына, вернетесь в Уэльс? — Она дотронулась до моего плеча.

Я подождал, когда Шарлотта зайдет за валун. Пистолет я оставил на камне и сложил свою чистую одежду на траве. Волосы у нее потемнели от воды и прилипли к голове и шее. Распущенные, они достигали ее плеч. Когда волосы не заслоняли лицо, глаза казались большими и синими. Она переоделась в зеленое платье, этот цвет ей очень шел, а мокрое голубое свернула и держала в руках.

— Хотите взять мое мыло? Вам не грозит заблагоухать розами.

Я усмехнулся и взял у нее мыло. Потом, дождавшись, когда она сядет и отвернется, разделся и зашел в реку. Вода была прохладной и освежающей, бодрящая температура успокоила боль у меня в голове, челюсти и пояснице. Я искупался, прополоскал брюки и рубашку, а потом поплыл на глубину.

— Ну, так вернетесь? — напомнила мне про свой вопрос Шарлотта.

Она причесывалась, и я с трудом избежал искушения полюбоваться изгибом ее тела и таким чувственным движением деревянного гребня по волосам.

— Конечно. Это же мой дом.

В молодости я мечтал уехать, гнушаясь тяжелого труда, которым занимались отец, дед и его отец до него. Но, сидя в окопе, согнувшись в три погибели, я поклялся себе, что если доберусь до дома, то не покину его никогда. Я всем существом был привязан к этому клочку земли. Дернете за соответствующую ниточку, и мой позвоночник завибрирует. И не имело никакого значения, насколько далеко я сейчас находился оттуда.

— Рис?!

Тревога, прозвучавшая в голосе Шарлотты, заставила меня поплыть обратно к берегу, рассекая воду мощными гребками. Когда я достиг отмели, она стояла, повернувшись лицом к лесу. Пистолета в ее руках, однако, не было.

— Я тут, — тихо произнес я, лишь на мгновение остановившись, чтобы надеть чистые штаны.

— Не шумите. Не хочу спугнуть его.

Я подкрался ближе и посмотрел на нее, оказавшись сбоку.

Шарлотта повела подбородком:

— Вон там.

Я проследил взглядом в указанном направлении и увидел темную тень на окраине леса. Тут же расслабившись, я свистнул:

— Ко мне, bach! Сюда.

Поджарый голенастый пес вышел из леса и с опаской уставился на нас. Густая черная курчавая шерсть была полна репьев. Он сдержанно повилял обрубком хвоста.

Я опустился на колени и спокойно заговорил с ним, поняв, что обращаюсь к нему на валлийском, только когда Шарлотта спросила:

— Что вы ему сказали?

— Что он симпатичный парень и здесь ему ничего не грозит. Мы не желаем ему зла.

Пока мы говорили, пес приблизился. Я протянул к нему руку, и это стало решающим фактором: он преодолел остававшееся между нами расстояние бегом. Пес прижался мордой к моей ладони, а потом, отодвинув руку, уткнулся головой мне в грудь.

— Бедняжка! — Шарлотта присела на корточки и нежно погладила его по спине. — Господи боже мой! У него тут пол-леса в шерсти запуталось. Интересно, откуда он взялся? Под всеми этими колючками и листиками он вроде бы пудель.

— Так и есть. — Я прощупал его спину от загривка до хвоста, осмотрел лапы. — Ран нет. Похоже, он в хорошей форме, если не считать того, что голоден и нуждается в уходе.

Я обхватил ладонями его морду и поднял голову, чтобы осмотреть зубы. Он покорно стоял, не демонстрируя ни малейшей агрессии или неловкости. Зубы у него были в отличном состоянии, и я прикинул, что ему лет пять-шесть. Прозрачно-карими глазами он смотрел на меня с непреходящими мудростью и терпением, присущими собакам. Я почесал ему за ушами, и он, прикрыв глаза, положил голову мне на руку.

— Ну что ж, если вы разведете огонь, я отправлюсь ловить ужин для нас троих.

Оба — и Шарлотта, и пес — заулыбались. Я извлек чистую рубашку, надел ее, застегнул и заправил в штаны. Молодая женщина собрала свою мокрую одежду, разложенную на камне, и, прихватив также мои вещи, лежавшие на траве, похлопала по ноге:

— Пойдем, псинка! Нам надо придумать для тебя имя.

Пес смотрел то на меня, то на мою спутницу, бил хвостом по земле и скулил.

— Иди, иди с ней, — сказал я. — Я не против.

Он пустился вслед за Шарлоттой.

Когда я вернулся к нашему лагерю с пятью сазанами, посреди расчищенной за грузовиком площадки пылал костер. Мокрые вещи свисали с боковых зеркал машины, а женщина и собака ждали меня у огня. Шарлотта взяла гребень, которым причесывалась, и выдирала им колтуны и репьи из шерсти пуделя. Он расслабленно лежал на боку, выставив вверх выпрямленную заднюю лапу. По ходу работы женщина напевала себе под нос, и я залюбовался этой парочкой.

Слушая, я занимался костром, потрошил и чистил рыбу, а потом вдруг вспомнил мелодию:

— Пуччини?

Шарлотта посмотрела на меня, и, глядя на ее лицо, обрамленное волосами, я невольно отметил, как она красива: шелковые пряди, темные глаза и лучезарная улыбка. Доверять я ей не мог, но устоять перед ее красотой был не в состоянии.

— Так вы — знаток оперы?

Пес положил лапу ей на бедро, требуя, чтобы она не прерывала своего занятия. Теперь, когда его избавили от самых страшных колтунов, он больше походил на избалованного домашнего любимца, чем на бездомное животное.

— Как-то раз на Nadolig, это Рождество по-нашему, отец подарил матери граммофон. Вот она любит оперу, а мне нравится далеко не все. Порой звучит так, как будто завывает cyhyraeth.

— Cyhyraeth?

— Это дух, который вопит и мечется над будущим покойником.

— Вроде банши?

— Так и есть. У ирландцев — банши, а у нас, валлийцев, — cyhyraeth. Некоторые оперы уж больно похожи на звуки, производимые духами.

Она засмеялась, откинув назад голову и обнажив изящную линию белой шеи.

Мне захотелось, чтобы она снова засмеялась, и я добавил:

— Летом, когда окна по вечерам были открыты, граммофон моей матери наводил ужас на соседей.

Усилия были вознаграждены. Пудель, недовольный новой заминкой, вздохнул, поднялся и пошел исследовать рыбу. Я почесал его за ухом:

— Ты свою долю тоже получишь, малыш.

Шарлотта вытерла глаза.

— Если говорить о завываниях cyhyraeth, то один из моих любимых композиторов — Вагнер, — говорила она уже без смеха. — Но, когда напеваешь его музыку, она звучит не так уж мирно. И мне очень трудно не осуждать его за то, что он немец.

Теперь настала моя очередь хохотать.

Я выступил перед Шарлоттой и поднял руки. В этот момент пистолет в руке солдата дернулся. На моих плечах натянулась рубашка: Шарлотта схватила меня сзади.

— У меня тоже с собой пистолет, — прошептала она.

Я не сводил глаз с раненого. Несколько напряженных мгновений он выдерживал мой взгляд, а Шарлотта сжимала пальцы у меня на спине. Лицо солдата искажала гримаса боли, широко распахнутые глаза затравленно рыскали по сторонам, и в них читался страх. Дышал он поверхностно и отрывисто. Я видел, как тяжело ему целиться в нас.

— Нет. Прекратите.

Пистолет упал на землю — у солдата иссякли силы.

— Отто… — прошептал он. — Kommen sie.[20]

Пес послушно приблизился к нему. Немец опустил веки. Он был немолод. Почти моего возраста, может, даже постарше. Теперь я разглядел, что форму он носит офицерскую. Он обнял пуделя, и в уголке его глаза блеснула слеза.

— Bitte.[21] — Немец поднял на меня взгляд, и я почувствовал, как он пытается сдержать дрожь в голосе. Он подтолкнул пса ко мне: — Nimm ihn. Bitte.[22]

— Что он говорит? — спросила Шарлотта.

— Он понимает, что ему недолго осталось. — Я не имел представления, сколько он тут пролежал и как вообще смог прожить с таким ранением даже несколько часов. — Думаю, хочет, чтобы мы забрали себе собаку.

— Bitte, — повторил офицер. Пудель заскулил и лизнул хозяина в лоб. — Er heisst Otto.[23]

— Возьмите пса, Шарлотта. Его зовут Отто.

Она выпустила мою рубашку.

— Ко мне, Отто! Ко мне, дружок!

Пес заскулил и неуверенно смотрел то на нас, то на хозяина.

Я кивнул раненому:

— Мы заберем его. Он будет в безопасности.

Может, он и не понял слов, но распознал интонацию, так как опять закрыл глаза.

— Danke. Vielen dank.[24]

Я присел рядом с ним. От раны исходил характерный запах. Я видел достаточно много смертей, чтобы распознать ее приторный аромат. Пуля вылетела из самого центра его живота, нанеся страшный урон. Я острожными движениями перекатил немца набок. Пуля вошла в поясницу, повредив спинной мозг.

Я снова уложил его на спину и потер себе затылок, прежде чем повернуться к Шарлотте. Она присела рядом с Отто и обняла его.

— Возьмите. — Я протянул ей люгер, упавший на землю.

— Что вы делаете?

Я взял раненого за руку и усадил его.

— Прошу прощения. Сейчас будет больно.

Подхватив немца, я закинул его себе на спину, постаравшись, чтобы с моими плечами соприкасались бедра, а не многострадальный живот. Потом помешкал, принимая удобное положение, и встал на ноги. Я старался как можно меньше тревожить нашего подопечного, но он все равно стонал.

— Рис?..

— Сам ничего не понимаю… — честно ответил я.

Мы ворвались под защиту деревьев, с треском ломая молодую поросль. Истребители пронеслись у нас над головами. Подскочив, мы встали на месте. Из кузова послышался вой Отто.

Я выпрыгнул наружу.

— Рис!

— Оставайтесь в машине! — прокричал я, устремляясь к краю рощицы. Я приложил ладонь козырьком к глазам, всмотрелся в небо и даже пошатнулся от облегчения. — Выезжайте из-под деревьев! Это американцы. Они не станут стрелять по машине, когда увидят крест.

Самолеты кружили над нами, группируясь. Моя спутница завела мотор грузовика.

— Быстрей, Шарлотта!

— Мы застряли! Что-то попало под днище.

— Coc oen![30] — Я рванул обратно к грузовику, на ходу бросив винтовку Шарлотте; подставил плечо под металлическую решетку радиатора и, не обращая внимания на жар, ухватился за буксирную балку, толкнув ее что было силы. — Газуйте! — заорал я, перекрикивая рев надвигавшихся истребителей.

Раздался стон металла, и машина с жутким скрежетом дернулась назад, да так внезапно, что я упал на колени.

— Давайте! Давайте! Давайте!

Шарлотта включила задний ход и выехала из зарослей на открытую местность. Это случилось как раз в тот момент, когда истребители уже нависали над нами. Все четыре самолета резко развернулись и взмыли в небо, улетая прочь.

Сердце мое колотилось, я поднялся и поспешил к кабине грузовика. В кузове истошно лаял Отто.

— Вы поранились.

Шарлотта моргнула широко распахнутыми глазами:

— Что?

Я протянул руку и стер с ее щеки кровь. За скулой виднелся узкий порез, был содран слой кожи.

— У вас тут царапина.

Она вздрогнула при виде крови на моих пальцах и прижала тыльную сторону ладони к ране.

— Наверное, веткой задело. — Шарлотта откинулась и открыла дверцу. — Закрой пасть, Отто. Успокойся. — Она слезла с сиденья и, приземляясь, чуть не потеряла равновесие. — Наверное, рессора полетела.

— Это можно починить?

— Да, но… — Она взглянула мне за спину, и глаза у нее округлились.

Я повернулся и увидел, что к нам приближаются танки, джипы и много людей. Земля дрожала у нас под ногами, оглушающий грохот нарастал.

Шарлотта схватила меня за руку:

— Вильгельм…

— Мы могли бы сдать его им, но в этом нет нужды. Он всего лишь раненый солдат, к тому же без пяти минут мертвец.

Она всмотрелась мне в лицо и кивнула.

Командирский «додж» отделился от колонны и направился к нам. По обеим сторонам капота развевались красно-белые флаги, один с тремя звездами, другой — с вышитой цифрой «три». В машине стоял высокий мужчина, солнце отражалось от его полированной каски. «Додж» поравнялся с нами. Высокие сапоги офицера коснулись земли еще до того, как машина окончательно остановилась. Он устремился в нашу сторону широкими шагами. Слегка вихляющая походка выдавала человека, привыкшего много времени проводить в седле. По бокам у него висели револьверы с рукоятями, украшенными слоновой костью. Из «доджа» ему вдогонку выскочил бультерьер. Я с удовлетворением хмыкнул, когда увидел боевые жетоны на шее у собаки.

Я считал, что с годами утратил старые привычки, но взял под козырек, как только офицер подошел.

— Что здесь произошло? — с выраженным американским акцентом спросил он.

— Мы не поняли, что вы американцы, генерал.

— Эти истребители — чертовски устрашающее зрелище. Скорая в порядке?

— Да, сэр, — ответила Шарлотта. — Но думаю, что рессора полетела.

Он сфокусировал на ней ироничный взгляд:

— Так это вы тут за водителя?

— Да, сэр! — распрямила плечи она.

Хотя мрачное выражение как будто отпечаталось на его лице навсегда и на лбу и вокруг глаз пролегли глубокие морщины, ответ Шарлотты неожиданно вызвал у него мальчишескую улыбку.

— Черт меня побери! У нас так много отстойных водил, не могу не порадоваться, встретив хорошего шофера. К черту обходные маневры, мисс! Будь вы мужчиной, я счел бы за честь принять вас в нашу Третью армию.

Я и сам едва не улыбнулся, когда щеки Шарлотты зарделись.

— Благодарю вас, сэр.

— У вас в кузове раненые?

— Один, — осторожно сказал я. — Тяжелый.

— Наши хирурги могут что-нибудь для него сделать?

— Нет, сэр. Травма спины и огневое ранение. Вопрос времени.

— Ах ты ж, мать твою! Я бы хотел с ним переговорить.

Краем глаза я увидел, как напряглась моя спутница.

— Он почти все время бредит, сэр.

— Я недолго.

Я кивнул Шарлотте, и после минутного колебания она отперла заднюю дверцу. Складные ступеньки американцу не понадобились, он влез в кузов. Отто лежал в ногах у хозяина, но сел, когда дверь открылась.

— Какой у вас тут красавчик! — Генерал потрепал пса по голове и тут же склонился над бесчувственным Вильгельмом, положил руку на его плечо, снял с себя каску и прижал ее к сердцу.

— Ты выполнил свой долг, сынок. Покойся с миром. — Генерал надел каску, улыбнулся Отто и выбрался наружу. — Какой у вас отличный немецкий пистолет!

Проклиная себя за легкомыслие, я постарался ответить ровным голосом:

— Конфисковал у нацистского солдата.

— Молодца! — Он хлопнул меня по спине с такой силой, что, будь я посубтильней, сбил бы с ног. — Как только наша Третья армия разберется с этими фрицами, у них не останется ни оружия, ни их поганых жизней. Так держать! — И он удалился к командирскому джипу. — Вилли, за мной! — Бультерьер отвлекся от обнюхивания колеса грузовика и устремился за своим хозяином.

Шарлотта наклонилась ко мне:

— Что я сейчас видела?..

— То же, что и я.

Мы смотрели, как генерал подозвал группу военных к своей машине. Те поспешили к нему и внимательно выслушали его инструкции, дружно поглядывая на нас. Потом генерал забрался в «додж», вслед за ним вспрыгнула его собака, и они укатили.

Солдаты подошли к нашему грузовичку. Один сказал:

— Старик велел помочь с ремонтом вашей скорой.

— Мы будем вам очень благодарны. — Шарлотта вдруг заговорила с чарующими интонациями.

— Рядовой, помогите перенести раненого! — приказал главный.

Низкорослый коренастый парень выступил вперед и забрался в кузов грузовика. Он взялся за ручки носилок в головах, я взялся с другого конца, и мы вынесли Вильгельма под тень деревьев. Пока мы укладывали носилки на землю, раненый лишь стонал. Отто занял позицию рядом с хозяином.

Когда я вернулся, молодая женщина вылезала из-под грузовика. Я наблюдал, как все шестеро наших помощников бросились ей помогать.

— Задняя рессора, — объявила она. — Треснула пополам.

— Шарлотта, сумеете ее починить? — спросил я.

— Нет, ее нужно менять. Я бы сделала это, имей мы запасную.

— Достанем для вас рессору, мэм!

— Благодарю…

— Капрал Орин, мэм.

— Благодарю, капрал Орин. Сможете раздобыть заднюю рессору? Они длинней, чем передние.

— Так точно, мэм, рядовой Эдвардс — лучший наш механик, — отчеканил капрал, указывая на парня, который помогал мне переносить раненого. — Он сам все заменит.

— В этом нет никакой необходимости. — Шарлотта улыбнулась рядовому, и у того вспыхнули уши. — Но от помощи не откажусь.

Рядовой поспешил за запчастью, а капрал спросил:

— Чем еще мы можем помочь, мисс?

— Пожалуйста, зовите меня просто Чарли. Нам придется подпереть все колеса, кроме правого заднего, и приподнять ось над землей с помощью домкрата.

— Куррер, Эллис, пока мы устанавливаем домкрат, вы двое отыщите камни, чтобы подложить под раму.

— А я достану инструменты, — улыбнулась Шарлотта.

Мы двигались на юг, против течения Луары, пока не достигли того места, где река соединялась со своим левым притоком, Алье, и далее последовали на юг вдоль него.

Мы миновали Мулен, а также несколько маленьких деревушек, безмолвных и покинутых, и объехали брошенные блокпосты. Лес становился все гуще, протекавшая по долине река то расширялась, то сужалась. На некоторых участках посередине реки песчаные отмели образовали небольшие островки и полуострова — там, где помельче. Река, извиваясь, несла свои воды сквозь пойменный лес, но по мере приближения к Виши ее русло постепенно расширилось и выпрямилось.

К полудню мы добрались до места и припарковались в переулке на окраине города.

— Возможно, уезжать придется в спешке, — предостерег я Шарлотту, когда она пошла выводить из строя машину.

На ее лице отразилось сомнение:

— Но все-таки лучше потратить несколько минут, чем рискнуть, а потом прийти и обнаружить, что скорую угнали…

Я сдался и, пока она откручивала крышку распределителя, незаметно забрался в кузов. Отто забарабанил обрубком хвоста. Я положил руку ему на голову и протянул Вильгельму винтовку. Он посмотрел на меня вопросительно, и я пояснил:

— Мы спрятали скорую в укромном месте, но бог весть, кто забредет в этот переулок.

Он кивнул и отрывисто обратился к собаке по-немецки. Услышав команду, Отто моментально переменился: из ласкового домашнего любимца он, весь подобравшись, превратился в служебного боевого пса.

Я вылез из кузова, закрыв за собой дверцы. Шарлотта обогнула грузовик.

— Не знаете, где находится библиотека?

Она покачала головой:

— Нет, но думаю, что в центре города. Мы направимся туда и будем спрашивать дорогу, если понадобится. Смотрите в оба. Здесь у милиции репутация хуже, чем у гестапо.

Мы осторожно пробирались по улицам города, замершего в предчувствии беды. Подозрительность, стыд и ликование в разной степени отпечатались на лице каждого встречного.

Пожилая женщина при виде нас резко окликнула троих мальчишек, игравших с обручем и палкой. Те замерли, обруч хлопнулся на землю, а они уставились на нас. Старушка позвала их во второй раз, и они, проскочив мимо ее юбок, бросились под ненадежную защиту дома. Она последовала за ними и заперла дверь.

Деревянный обруч остался лежать на улице выцветшим символом детской невинности. Когда мы проходили мимо, я поднял его и прислонил к крыльцу дома, в котором они скрылись.

— Рис, вон та женщина… — Шарлотта поймала мою руку и схватилась за нее; по напряженным пальцам я чувствовал, как она нервничает. — Почему у нее обрита голова?

Я проследил за ее взглядом и на противоположной стороне улицы увидел женщину. Та шла быстро, глядя под ноги, скрестив руки на груди и сгорбившись, словно от сильного удара.

— Держитесь рядом, — тихо сказал я. — Наверное, она помогала евреям, поэтому ее и обрили.

— Может быть, — кивнула Шарлотта.

Все время, пока мы продолжали наш путь по улицам, она не выпускала мою руку.

Нескладный и понурый мужчина с особым тщанием подметал крыльцо, и когда мы поравнялись с ним, Шарлотта спросила:

— Pardon, monsieur, savez-vous où est la bibliothèque missionnaire?[35]

Он повернул голову на голос, но посмотрел куда-то поверх плеча моей спутницы, и я понял, что мужчина слепой. Они обменялись несколькими фразами. Как только он закончил объяснять, как пройти в библиотеку, Шарлотта поблагодарила его и обратилась ко мне:

— Он сказал, что Дом миссионеров находится на рю Мунэн, около термальных бань. Библиотека должна быть внутри здания. — Она улыбнулась. — Он слышал, что здание большое и белое и называется «Бетани», но лично ему библиотека никогда не понадобилась.

— Могу себе представить, — хмыкнул я.

Следуя указаниям слепца, мы с легкостью нашли Дом миссионеров. Как только мы вошли в сводчатую дверь, нас приветствовала женщина. Пошептавшись с Шарлоттой, она повела нас через все здание в библиотеку.

В помещении стояла благоговейная тишина, характерная для святилищ. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, из высоких арочных окон струился свет. Мы прошли еще немного, и Шарлотта наконец выпустила мою руку. Полки, словно ребра, тянулись вдоль всего длинного узкого зала.

Проводившая нас женщина позвала кого-то. Ответа не последовало, и она, сказав что-то Шарлотте приглушенным голосом, удалилась прочь.

— Она предложила нам подождать тут, пока она ищет библиотекаря. — Шарлотта отошла и принялась рассматривать полки, заполненные книгами.

Я последовал ее примеру и двинулся вдоль стеллажей. Единственное название, которое я смог прочитать, было напечатано золотыми буквами на толстом кожаном потрескавшемся корешке на полке у меня над головой: «La Bible».[36]

Взяв увесистый том в руки, я обнаружил среди страниц тонкую деревянную пластинку. Я обхватил рукой корешок, осторожно раскрыл книгу, перелистнул тончайшие страницы — и мне открылся спрятанный в середине рисунок: портрет, выполненный в темных приглушенных тонах.

Не повышая голоса, я позвал Шарлотту. Через мгновение она присоединилась ко мне. Без слов я протянул ей Библию.

Когда она подходила, брови ее вопросительно поднялись, но стоило ей увидеть мою находку, как глаза у нее округлились. Я услышал подавленный вдох.

— Рис… — с трепетом прошептала она. — Я думаю… Я думаю, что это Рембрандт.

— Голландский художник?

Ее пальцы зависли над портретом, но не касались его.

— Живописец, гравер, рисовальщик. Само воплощение великого художника. — Она оглядела нагруженные книгами полки вокруг. — Какие еще сокровища тут спрятаны?

— Bonjour…[37] — чуть слышно обратился к нам издалека женский голос.

Моя спутница вздрогнула. Я аккуратно закрыл Библию и поставил на место.

Шарлотта повела меня между рядами стеллажей, а из-за дальних рядов нам навстречу выступила та, что нас окликнула, — просто одетая девушка с приятным лицом, черты которого подчеркивал темный шарф, обернутый вокруг головы.

— Puis-je vous aider?[38]

Шарлотта ответила ей:

— Demain, dès l’aube, a l’heure où blanchit la campagne, je partirai.[39]

Девушка отшатнулась, будто от удара, потом посмотрела на меня, и ее глаза расширились. Было видно, каких усилий ей стоило вновь заговорить.

— Vois-tu, je sals que tu m’attends. J’irai par la forêt, j’irai par la montagne. Je ne puis demeurer loin de toi plus longtemps…[40] — Голос ее дрогнул.

Шарлотта расслабилась, и я понял, что моя спутница услышала именно то, о чем предупреждал Бенуа. Она начала было отвечать, но библиотекарша удержала ее за руку, призывая замолчать, и обернулась, указывая на пустой дверной проем.

— Вам нельзя тут находиться, — прошептала девушка по-английски, но с сильным акцентом.

— Я…

— Я знаю, кто вы. Вам нельзя тут находиться. За нами следят.

— Кто? — Шарлотта стрельнула глазами в меня.

Девушка покачала головой, заламывая руки.

— Вы узнали меня, — сказал я.

— Оуэн вас очень любит. Но его здесь нет.

— Когда вы его видели в последний раз?

Она пожала плечами и, шагнув к полкам, принялась поправлять книги.

— В прошлом месяце. Он связывается с нами лишь время от времени, и мы не всегда знаем, когда ему вновь понадобится убежище.

— Кто это «мы»? — спросила Шарлотта.

Раздался стук, и дверь со скрипом открылась. За ней показался мужчина средних лет в церковном облачении.

— Нанетт?

Когда он заговорил, Шарлотта присмотрелась к ним обоим.

Девушка сглотнула, у нее перехватило горло; раздавшийся голос зазвучал хрипло.

Священник вошел в комнату.

— Вы — отец Оуэна?

— Да. Я ищу его. Если вы что-нибудь слышали о нем или знаете, где он может быть, вы мне очень поможете.

— Они с Северин были здесь недель пять назад. Мы…

Нанетт вскрикнула, когда Шарлотта вдруг потянулась и сдернула с ее головы шарф. Волосы, как и у той женщины на улице, были грубо сострижены почти налысо. Закрыв глаза, девушка упала на колени перед священником.

Лицо его побледнело, рука, протянутая к ее голове, задрожала. Он не дотрагивался до волос, только шевелил пальцами.

— Боже, Нанетт. Что ты наделала?

— Господи… — произнесла Шарлотта. — Вы не евреям сочувствуете, вы сочувствуете нацистам.

Девушка посмотрела на священника. По ее щеке скатилась слеза. Она затараторила что-то по-французски, но я перебил ее:

— Вы выдали моего сына?

Она вздрогнула и повернулась ко мне, не поднимая глаз:

— Мне пришлось.

Шарлотта выхватила пистолет и направила его на девушку. Та опустила голову и вся сжалась. Священник, заслоняя ее, встал рядом на колени. Он не дал мне задать вопрос и сам озвучил его треснувшим голосом:

— Почему?

Ее объяснения хлынули слезливым потоком, и лицо священника принимало все более растерянное выражение. Он шумно сглотнул и на этот раз положил руку на голову Нанетт со словами:

— Ты глупое, неразумное дитя.

— Куда мог Оуэн отправиться отсюда? Смотрите на меня! — потребовал я и подождал, пока она поднимет зареванное лицо. — Вы ведь знаете адрес следующей остановки в его подпольной сети?

За Нанетт ответил священник:

— На берегу Роны рядом с деревней Бальм-ле-Гротт есть пещеры.

Я развернулся и покинул здание, выйдя на дневной свет. Согнувшись пополам и упершись руками в колени, я пытался продохнуть. Легкое прикосновение к спине заставило меня вздрогнуть. Когда я выпрямился, Шарлотта убрала руку.

— Почему она выдала Оуэна? — спросил я.

Моя спутница вздохнула:

— Они угрожали священнику и библиотеке. Ей сказали, что вытащат его и все книги на улицу и подожгут.

Душу мне вовсе не грело то, что Нанетт пожертвовала моим сыном в обмен на жизнь другого человека.

— Если она говорит правду, нам надо побыстрей уезжать. Нельзя тут задерживаться. Не теперь, когда… — Я осекся.

— Понимаю. — Она взяла меня под руку. — Не хотелось бы попасться ни партизанам, ни милиции. Ни те, ни другие не задают вопросов. Они допрашивают.

Пока мы шли по узким улочкам, Шарлотта пыталась идти как можно быстрей, но я, сжав пальцы спутницы, заставил ее замедлить шаг:

— Если мы побежим, то привлечем к себе внимание.

Она кивнула, глядя прямо перед собой, натянутая как струна. Мы наугад выбирали, куда сворачивать, останавливаясь только для того, чтобы убедиться, что не зашли в переулок, который заканчивается тупиком. При каждом повороте я украдкой оглядывался.

— Шарлотта, насколько быстро вы сумеете завести скорую?

— Закрутить крышку распределителя я смогу очень быстро.

— Тогда нам лучше разделиться, чтобы у вас было время.

— За нами следят? — Она споткнулась, но назад не посмотрела.

— Так и есть. Он вроде один, других я не заметил. Но это ничего не значит.

— Партизаны решат, что мы приходили к Нанетт по заданию немцев, а милиция — что мы входим в сеть вашего сына.

— Для нас опасно и то, и другое.

— Найдете дорогу к скорой?

Я посмотрел на запад. Между невысоких домов четко просматривался закат солнца.

— Найду. Давайте быстрее. Когда дойдем до следующего поворота, заворачивайте и возвращайтесь к грузовику. Я немного пройду вперед, а потом отправлюсь туда же. — Мы повернули за угол и ускорили темп. Следующая улица, ведущая на север, была узкой, и она пересекала другую, параллельную той, на которой мы стояли. Я оглянулся. Тип, который следил за нами от самого Дома миссионеров, еще не появился из-за угла. — Давайте!

Шарлотта оторвалась от меня и побежала по боковой улочке. Я продолжил идти вперед, обернувшись только после того, как отошел от поворота на приличное расстояние. Мужчина, уже не прячась, упорно шел за мной.

Мы давно миновали центр города, и вскоре я оказался на окраине Виши, недалеко от того места, где Шарлотта оставила грузовик. Я решил действовать: добежал до ближайшего переулка, завернул за угол и, прижавшись спиной к каменной стене, расстегнул рубашку, чтобы легче было достать из потайной кобуры пистолет. Тяжесть его я ощущал у себя на боку.

Когда мужчина дошел до угла, я ринулся в атаку. Я был на голову выше, так что ухватить преследователя за шею и воспользоваться инерцией его тела, чтобы развернуть и ударить о стену, не составило особого труда. Он пошатнулся, но оттолкнулся от стены и попытался ткнуть меня локтем. Однако я успел отступить и использовать свое преимущество: вытянул длинные руки и нанес ему удар по ушам, подобный удару молота по наковальне.

Он свалился на землю как мешок с картошкой, обхватив голову. Я подождал, пока звон у него в ушах поутихнет.

— Кто ты и что тебе надо? — Я пнул его ногу. — Зачем ты следишь за мной?

Он скривился в ухмылке и глянул мне за спину.

Я успел уклонится в сторону, и пролетевшая пуля не попала мне в шею, а лишь задела плечо. Замешкавшись на мгновение, я выхватил люгер и дважды выстрелил в направлении нападавших, а затем всадил третью пулю в грудь того, кто лежал у моих ног и уже лез за своим оружием. Его револьвер с шумом упал на булыжники, а сам он свалился набок. Быстро присев на корточки, я завладел его оружием.

Запихнув револьвер за пояс, я прокрался в конец переулка и, опустившись на колени, решился выглянуть из-за угла. В каменную кладку над моей головой тут же ударила пуля, я отпрянул назад, и на меня просыпались осколки стены. Похоже, стрелявший находился метрах в десяти от того места, где я засел. Я бегом вернулся туда, где лежал убитый мужчина, и, ухватив его за шиворот, поволок к углу и там прислонил к стене.

Я выпрямился и глубоко вздохнул, перед тем как выставить на линию огня плечо мертвеца. В него тут же полетели пули, а я, высунувшись, выстрелил подряд три раза. Один из выстрелов поразил стрелка в колено, и он, закричав, упал на землю. На помощь раненому выскочили двое. Выстрелив в них дважды, я попал одному в руку. Нажал на курок еще раз, но ответом мне был лишь щелчок.

Затвор замер в открытом положении, магазин был пуст. Патроны кончились. Я засунул люгер в кобуру и достал револьвер. В барабане было четыре патрона. Я размял плечи и почувствовал боль справа. Переулок у меня за спиной заканчивался тупиком, и я не имел ни малейшего желания оказаться в западне, как затравленный заяц.

Хорошо знакомый звук двигателя долетел до меня в тот момент, когда я уже решился выскочить на улицу. По мере его приближения обстрел возобновился. Только на этот раз огонь был направлен не на меня, а на приближавшуюся машину.

Я вернул барабан внутрь револьвера, выступил из своего укрытия и выстрелил дважды. Противник отступил в переулок. Я повернулся и побежал по улице к приближающейся скорой. Каждый мой шаг по булыжной мостовой отдавался ударом сердца. Под пулями, которые били машине в лобовое стекло и взрыхляли землю вокруг меня, Шарлотта замедлила ход ровно настолько, чтобы я смог ввалиться внутрь кабины, после чего под скрежет передач и визг шин включила задний ход.

Я скрючился на полу. Было тяжело дышать, плечо пульсировало от боли.

— Не высовывайтесь.

Она так низко пригнулась к рулю, что вряд ли видела, куда мы едем. Но кивнула и, не отрывая взгляда от боковых зеркал, продолжила мчаться задним ходом.

— Вы ранены?

— Нет. — Я высунулся из машины, чтобы выпустить по противнику две последние пули. — Как вы?

— Не ранена. Держитесь! — И она выкрутила руль вправо так резко, что я не вылетел из кабины только потому, что успел изо всех сил вцепиться в дверную раму. Скорая встала как вкопанная. Сзади послышался глухой удар, неистово залаял Отто. Шарлотта переключила передачу, прибавив скорость, и машина, хоть и протестуя, ускорила ход и рванула вниз по улице, грохоча мотором.

Я опустил голову, пытаясь восстановить дыхание. Я мог нормально фокусировать зрение и контролировать себя, лишь кровь стучала в висках, и затекшие пальцы сжимали револьвер. Я убрал его обратно за пояс.

Шарлотта выпрямилась и посмотрела на меня, глаза у нее расширились:

— Вы же сказали, что не ранены!

Я вывернул шею, чтобы разглядеть плечо. По рукаву и груди расползалось ярко-красное пятно.

— Это всего лишь царапина. Займусь ею позже.

Мы неслись по улицам, направляясь на восток. Не прошло и нескольких минут, как я разглядел в боковое зеркало неизбежное:

— У нас гости. — Я еще не закончил фразу, как прозвучал глухой удар и грузовик дернулся. Шарлотта крепче вцепилась в руль. — Что это было?

— Нам прострелили шину, — мрачным тоном объявила она. Затем сняла руку с руля и, вытащив из-за пазухи кольт, протянула его мне: — Здесь семь патронов. Подождите, пока эти люди окажутся совсем близко.

— Сумеете от них оторваться?

— Сколько их?

Я всмотрелся в боковое зеркало:

— Трое, на мотоциклах.

Шарлотта переключила скорость и резко ушла налево, потом еще раз, быстро входя в повороты и твердо держа руль. Она петляла по улицам, пока мы наконец не покинули Виши и не помчались по его окрестностям.

— Все еще на хвосте?

— Не вижу.

— Но это ненадолго. — Подъехав к горбатому мосту, Шарлотта остановилась и выскочила из машины. Через несколько секунд она уже забралась обратно в кабину. — Давление в шине падает. Стремительно.

— Сколько у нас времени?

— Очень мало.

— Тогда проедем, сколько сможем. Мне понадобится винтовка. — Я вернул Шарлотте кольт и открыл дверцу кузова. Пудель при виде меня радостно заскулил, и я положил руку на его склоненную голову. — Тише, Отто, мальчик, все будет хорошо. — Я посмотрел на Вильгельма. — Мне нужна винтовка.

— Нас преследуют?

При звуке английской речи Шарлотта, переключавшая скорости, застыла и бросила на меня быстрый взгляд.

— Так и есть.

Немец порылся в кармане брюк и извлек магазин с патронами:

— Это для люгера. У меня всегда с собой запасная обойма.

Я с благодарностью кивнул и вставил магазин в рукоять люгера. Потом взвел затвор, досылая патрон, после чего сунул пистолет в кобуру и потянулся за винтовкой. Но Вильгельм возразил:

— Разрешите мне задержать их. Я перед вами в долгу. Позвольте мне отплатить вам.

Я замялся:

— Вас убьют, как только кончатся патроны.

— Я и так уже покойник, вы же знаете.

Гнилостный запах, который он источал, подтверждал его слова. Он протянул руку и поймал морду Отто. Они сблизились, касаясь друг друга лбами. Пудель лизнул щеку хозяина, в ответ послышался булькающий смех Вильгельма. Он что-то зашептал псу по-немецки, а потом повернул голову к Шарлотте:

— Не выпускайте Отто. Он будет рваться ко мне. Команда bleib означает «место», fuss — «рядом», platz — «лежать». — При последней команде пес лег на живот.

Шарлотта сглотнула:

— Я присмотрю за ним.

— Я знаю, — через силу улыбнулся немец.

Она удерживала собаку, пока я переносил Вильгельма из скорой и, под его руководством, укладывал у каменного парапета на краю моста. Он морщился, а когда я усадил его, из живота полилась темная зловонная жидкость. Отто залаял, отчаянно подвизгивая. Шарлотта заперла его в кузове и подошла к нам, держа винтовку в руке.

Я было потянулся за оружием, но Шарлотта встала перед Вильгельмом на колени и сама вручила ему винтовку:

— Спасибо вам.

Под мостом журчала вода, где-то среди веток щебетала птичка. Нас обдувал легкий ветерок, Вильгельм закрыл глаза и откинул голову назад, подставляя лицо солнцу. Но как только послышалось тарахтение двигателей, он раскрыл глаза и крикнул:

— Бегите!

Я хлопнул его по плечу, потом, схватив Шарлотту за локоть, поднял ее с земли. Мы побежали, я подсадил свою спутницу в кабину и забрался туда сам. Лишь на мгновение оглянувшись на Вильгельма, она привела грузовик в движение. Мы переехали мост и, набирая скорость, понеслись прочь. Первые выстрелы и последовавшая какофония перестрелки прозвучали, когда мы уже скрылись из виду. В кузове завывал Отто.

Анри

Не напрасно я столько лет прикидывался французом и внедрялся в ряды Сопротивления. Мне доверяли, даже относились ко мне с пиететом. Едва я отдавал команду этим незадачливым юнцам, как они бежали в нужном направлении и палили. В моих руках они были оружием, и я спускал курок. Совсем мальчишки, к тому же французы, неотесанные, плохо подготовленные и не слишком умелые, так что я сначала наблюдал за ними, а потом брал дело в свои руки.

Пуля пробила колесо скорой, но женщина была лихим водителем, и ей удалось затеряться в лабиринте узких улочек города. Я мысленно улыбнулся. Когда я вернусь к своим виноградникам, краскам и кистям, надо почаще рисовать женщин. Мне всегда было трудно уловить страстность и нежность, таящиеся в женских разуме и теле. Их часто недооценивают, но они на многое способны. И при этом обладают безжалостным, дьявольским рассудком.

Я отпустил ручку газа и велел остальным сделать то же самое. Когда треск мотоциклов смолк, я начал вслушиваться, закрыв глаза.

— Туда! — скомандовал я, уловив, что грузовик все еще движется на запад от Виши.

Когда мы достигли окраины города и пуля пробила мне переднее колесо, я решил, что мы их нагнали. Пока мотоцикл окончательно не потерял управление, я уложил его на бок и сам повалился вслед за ним на землю. Мои французы оказались неопытными. Когда им точными выстрелами продырявили передние шины, оба вылетели из мотоциклов, паля в воздух.

Я встал и отряхнулся. Мужчина, лежавший у каменного парапета, продолжал нажимать на курок, но в ответ раздавались лишь безобидные щелчки. Патроны в винтовке кончились. Я посмотрел за мост, однако скорой нигде не увидел. Он был один, а человек, так сильно похожий на Оуэна, выскользнул у меня из рук. Но, по крайней мере, я знал, куда он теперь направится.

Я вытащил пистолет и подошел к французам, которые со стонами пытались выпрямиться. У одного была сломана рука. Он глядел, как я приближаюсь к нему.

— Анри…

Я выстрелил в него. Второй изумленно воззрился на меня, и моя пуля тут же навсегда погасила страх и боль, нараставшие в его глазах. Оба стали для меня обузой.

Я обернулся — лежавший на земле мужчина наблюдал за мной.

— Вы не француз, — заметил он по-немецки.

— Nein.[41] — Как же приятно говорить на родном языке! Я подошел к нему на слегка подкашивающихся ногах. — Расскажите мне о вашем попутчике.

Он был слишком слаб, поэтому лишь едва махнул рукой:

— Просто отец, который ищет сына. Вам не стоит из-за него суетиться.

— А вот это я уже сам решу.

Он склонил голову и пригляделся ко мне:

— Больше ничего не могу сказать.

Я вытащил из кармана сигарету с зажигалкой и предложил ему. Он кивнул. Я воткнул сигарету ему в угол рта и, сложив ладони вокруг зажигалки, вызвал пламя и поджег ее.

Он прикрыл глаза и, глубоко затянувшись, закашлялся.

— Danke.

— Bitte, — ответил я и выстрелил ему в голову.

Сигарета вывалилась у него изо рта, я поднял ее с земли и затянулся, не сводя глаз с дороги, ведущей на восток.

Внезапно все смолкло, даже пес. Шарлотта съехала с дороги, остановила грузовик между деревьями, не заглушая мотор, словно давая машине перевести дух. Тишину разорвал одиночный выстрел, и молодая женщина сморщилась. Я опустил голову и потер затылок.

Оставаясь под прикрытием леса, мы напряженно ждали. Тишина была абсолютной: ни малейших признаков работающих моторов.

Шарлотта включила передачу, и мы поехали дальше в лес.

— Первым делом колесо, — сказал я.

Мы заменили заднее колесо в полном молчании. Потом она, тоже не говоря ни слова, наложила повязку мне на плечо. Оба мы были погружены в раздумья, Отто поскуливал в кузове.

— Хочу осмотреться, — тихо произнес я.

— Сегодня обойдемся без костра, — так же вполголоса откликнулась Шарлотта.

Я вернулся к дороге. Присев в зарослях, я наблюдал и ждал, пока росли тени. Как только солнце начало опускаться за горизонт, я встал, несмотря на хруст в коленях и сильную пульсирующую боль в плече, и прошелся по кромке леса на несколько километров в обе стороны. Нас никто не преследовал и не искал.

Уходящее солнце оставило на небе бордово-оранжевое пятно. Когда я возвращался к грузовику, тени стали густыми, переходя в синеву между деревьями. Сначала я увидел большой квадратный силуэт грузовика, а потом услышал бормотание Шарлотты. Я приблизился и наконец смог различить ее фигуру в темноте.

Она сидела, прислонясь к поврежденной шине, вытянув вперед ноги. Пудель улегся на них, уткнувшись мордой ей в живот. Она с нежностью проводила гребнем по его шерсти и разговаривала с ним таким тихим голосом, что, когда скорбящая собака подскуливала, у меня перехватывало горло.

Я присел рядом и положил руку пуделю на бок. Он завилял хвостом.

Есть мы не стали. Когда забрались в кузов, пес вспрыгнул на носилки, на которых раньше лежал его хозяин. Шарлотта вытащила длинную веревку и, привязав один конец за металлический выступ на носилках, другой закрепила на шее Отто. Она затянула петлю не слишком туго, чтобы псу было комфортно, но в то же время достаточно крепко, чтобы он не смог бы освободиться от веревки.

— Очень не хочется этого делать, — сказала Шарлотта, хотя Отто вовсе не возражал.

— Но так и правда лучше.

Шарлотта кивнула, наклонилась и поцеловала пса в длинную морду, а потом забралась на верхние носилки. Я улегся на вторые нижние, рядом с Отто. После всего того, что произошло за день, веки у меня слипались, хотя мозг продолжал судорожно работать.

— Где находится Бальм-ле-Гротт?

— Я смотрела по карте, это к востоку от Лиона, за день можно доехать.

— Там все еще нацисты, или американцы уже успели туда добраться?

— Без понятия. Но в любом случае на скорой нас должны пропустить.

Вновь воцарилась тишина. Мы оставили двери кузова открытыми. Я наблюдал, как лес погружается в ночь. А во сне меня ожидало поле битвы.

Пулеметные очереди пронзали кровавыми швами человеческие тела, и те валились как подкошенные. Я не мог решить, что громче: стрельба или крики.

Я полз, подтягиваясь на локтях и подталкивая себя коленями, падал в дымящиеся воронки, оставленные снарядами, и карабкался через распластанные изувеченные тела. Артур не отставал от меня, сзади раздавалось его отрывистое натужное дыхание.

Я почти достиг деревьев, когда из-под прикрытия леса поднялся солдат и с криком бросился на меня. Он держал винтовку как копье, на штыке играло солнце. Я с трудом встал на колени и приготовился к встрече. Он хотел заколоть меня одним ударом, но промахнулся и угодил прямо на выставленный мною штык. После недолгого сопротивления ткани и плоти мой штык утонул в животе противника, с легкостью лопаты, входящей во влажную почву.

Солдат хрюкнул, издав чуть слышный животный звук, и замер надо мной. Приклад винтовки упирался мне в живот, и я удерживал его, стараясь подняться на ноги. Немец был явно моложе, он уставился на меня пустыми голубыми глазами. Из уголка его рта вытекала струйка крови и капала на подбородок.

Пока я пытался устоять, он все больше наваливался на мой штык, и я уперся рукой ему в плечо. Его глаза закрылись, я выдернул лезвие из его живота и отодвинулся в сторону, давая ему упасть.

Я переступил через его ноги и со страшным криком, рвавшимся из груди, встретил следующего солдата.

— Рис.

Кто-то вырвал меня из Мамецкого леса, положив руку на плечо, и я судорожно вцепился в нее.

— Эй, полегче. Это я. Шарлотта. Вам что-то снилось… — Ее голос, так же как и пульс под моими пальцами, был ровным и спокойным.

Собачий вой и толчок вернули меня к действительности. Я тут же выпустил из тисков хрупкие пальцы.

— Прошу прощения. Вам больно?

— Нет. Не хотела напугать, но вы не откликались, когда я звала.

Я сел и потер лицо. Плечо пронзила боль, и я не сразу сообразил, что рана от пули, а не от штыка.

— Прошу прощения, — повторил я.

— Не стоит… Нормально себя чувствуете?

— Да.

Она встала и перед тем, как взобраться на свою койку, положила руку на мое здоровое плечо.

Отто тыкался мне в бок. Когда я снова прилег, он устроился вместе со мной. На койке едва хватало места для меня одного, но пес втиснулся в оставшееся пространство и положил голову мне на грудь. Он сопел, пока я чесал ему за ухом, и я почувствовал, как замедляется мое сердцебиение под его мордой. На этот раз, провалившись в глубокий сон, я не увидел никаких кошмаров.

Анри

Я без труда обнаружил его в полевом госпитале. Он и лежа выделялся огромным ростом, и у него в ногах пристроился пудель, который вытащил его из пожара.

В соборе царила суматоха: американские солдаты и французские медсестры метались, оказывая помощь раненым и успокаивая растерянных и испуганных погорельцев. Петляя между коек, я добрался до него. Пудель уставился на меня, и я заговорил с ним спокойным голосом. Замечательный немецкий пес, не такой крепкий и мощный, как мой шнауцер, но поджарый и сообразительный. Я почувствовал тяжесть ошейника Герхарда и портсигара у себя в карманах.

Я протянул пуделю руку, но он не стал ее обнюхивать. Он не сводил с меня глаз, и я осознал, что мой план зависит не от того, заметят ли меня медсестры и солдаты, а от того, позволит ли добросовестный пес-сторож забрать своего хозяина. Я дождался, когда уйдет женщина, но не взял в расчет пуделя. Только варвар нанесет вред животному, так что я срочно внес в план поправки и принялся рассматривать мужчину.

Поразительное сходство — издалека их можно было принять за братьев, даже перепутать. Но вблизи я разглядел обветренное лицо мужчины, посеребренные виски, морщины вокруг глаз. Его лицо носило печать твердого характера и прожитых лет в гораздо большей степени, чем лицо его сына. Он был ближе ко мне по возрасту: лет на десять моложе моих пятидесяти пяти.

— Вы — врач?

Я обернулся на женский голос и отметил симметричные и яркие черты лица, живые глаза. Не то чтобы красавица, но некая особая притягательность заставляла приглядеться к игре света в ее глазах. Такие глаза невозможно нарисовать, но я знал, что все равно когда-нибудь должен попытаться.

Ее лицо было пугающе знакомым. Когда она наклонила голову и наморщила лоб, я увидел, что я тоже показался ей знакомым, и напряг память.

Она повторила свой вопрос по-французски, и я ответил на том же языке:

— Да, я врач. Его состояние намного лучше, чем ожидалось. Я опасался, что он надышался дымом, но его легкие в порядке. Я уверен, что он выздоровеет.

Она не скрывала облегчения, и я вздохнул, когда она отвлеклась от меня. Женщина положила узелок с вещами в ногах койки и принялась гладить пуделя по голове. Тот ненадолго прикрыл глаза и застучал хвостом.

— Благодарю вас, доктор.

Я кивнул ей и перешел к следующей койке, продолжая играть свою роль. Когда я вновь краем глаза глянул на женщину, она сидела на койке и тихо разговаривала с пуделем, поглаживая его по спине и не отрывая взгляда от мужчины. Я гадал, в каких они отношениях и как использовать это, чтобы добиться от него признания.

Не дожидаясь, пока пробужу ее память или привлеку внимание военных, я ушел, а потом выбрал укромное место и стал наблюдать.

Меня разбудил чей-то смех. Все еще находясь во власти сна, я вытянул руку, но нащупал рядом с собой лишь пустую и холодную постель. Там, где раньше спала нежная теплая женщина, не было никого. Я перевернулся на спину, окончательно проснувшись, и почувствовал едкую горечь на языке.

Бледный свет холодного дня за окном рассеивало серое небо, контрастируя со снежным покрывалом на земле. Я положил руку на грудь и на миг представил, что вместо бьющегося сердца там лишь зияющая пустота. Но потом ощутил, как кровь пульсирует по его камерам. Кислота забурлила в желудке, и я, скинув одеяло, поднялся на ноги.

Одевался я механически, пока снова не раздался смех. Я перекинул подтяжки через плечи и выглянул в окно. Но никого не увидел.

Я пошел на кухню, где, тихо напевая, хлопотала мать. «Пуччини», — определил я, хотя мать фальшивила и местами вообще не попадала в мелодию. Я поцеловал ее в макушку, она протянула мне кружку с чаем.

— Мам.

— Тебе надо поесть, сынок.

В последнее время мой желудок не отвергал только чай. У меня совсем не было сил, и я чувствовал, как все больше слабею. Я понимал, что не имею права сдаваться, но кислота у меня в желудке никак не отступала. Я быстро опустошил кружку.

— Может, попозже поем. Где Оуэн и отец?

— Во дворе. Ночью опять шел снег, — улыбнулась мама.

Я шел по тихо скрипевшему снегу, проваливаясь по щиколотки. Я отыскал их по раскатам смеха: оба были за домом, поглощенные сражением. Дед кидал во внука маленькими легкими снежками. Оуэн в ответ швырял в деда комки снега, которые не держали форму и рассыпались. Рианнон с лаем носилась кругами вокруг этой парочки, подпрыгивая в воздух и норовя схватить зубами падающие снежинки.

Я загляделся на сына и не заметил летевшего в меня снежка, пока тот не угодил мне прямо в лицо. Смех и лай стихли одновременно, я вытер лицо рукавом тулупчика. Отец глядел на меня с деланым выражением невинности, а сын — раскрыв рот и округлив глаза.

Радость на его лице сменилась нерешительностью, и я внезапно вспомнил, как утром он тянул меня за рукав со словами: «Папа, папа, пойдем во двор, поиграем». А я отмахнулся от него и повернулся на другой бок.

Оживившись, я сказал себе: «Довольно!» Хватит упиваться горем. Я присел и слепил комок, достаточно крепкий, но не слишком, чтобы не причинить боль жертве. Вставая, запустил его и попал Оуэну прямо в грудь, снежок взорвался и окутал его облаком снежинок.

Моргая глазами и вытираясь, он грохнулся на зад. А потом, издав боевой клич, достойный лучших кельтских воинов, вскочил на ноги и бросился на меня. Я позволил ему повалить себя на землю и забросать пригоршнями снега. Он хохотал, а Рианнон с лаем носилась вокруг.

Когда из моей груди вырвались первые смешки, мне стало стыдно. Казалось, эти звуки пронзают мне сердце, но пока я, смеясь, барахтался в снегу с сыном, вся сердечная боль куда-то ушла.

Я пробудился так резко, что зашелся в приступе кашля.

Тут же рядом возникла Шарлотта, которая помогла мне сесть и дала попить из фляжки. С жадностью поглощая прохладную воду, я чувствовал, как успокаивается мое саднившее горло. Я попытался осмотреться, в глазах жгло, их щипало, и все вокруг расплывалось. Шарлотта протянула мне носовой платок, я полил его водой и протер лицо и глаза.

— Полевой госпиталь устроили в соборе, — объяснила она. По обе стороны нефа и в центре стояли ряды коек, врачи-и медсестры еле протискивались между ними. — Ожогов у вас нет — только подпалины и волдыри. Но врачи беспокоились за легкие. И, кстати, могу поклясться, того доктора я уже где-то встречала…

Я попытался заговорить, но из горла вырвались лишь каркающие звуки.

— Попейте еще, — уговаривала Шарлотта, присев на край койки. — Вы меня напугали. Когда здание начало рушиться… — Она отвернулась, на минутку примолкла и, глубоко вздохнув, указала подбородком на другую сторону нефа: — Похоже, нашему псу больше нравится врачевать, чем воевать. Он тут прошелся по всему залу, ни одного пациента не пропустил.

Пудель лежал на коленях у одного из раненых, и тот поглаживал его по голове. Простыня, прикрывавшая его ноги, после коленок словно проваливалась. Раненый, должно быть, поймал мой взгляд, потому что посмотрел на меня и кивнул.

— Сколько людей погибло? — Хриплый шепот обдирал мне горло.

Шарлотта повернулась ко мне:

— Двое. Раненый и врач. Последний раз их видели на третьем этаже.

Я кивнул. Я знал, что произошло с раненым.

— Однако спасены почти сто пятьдесят человек.

— А нашли, кто… — Кашель заклокотал в легких, и я отпил еще глоток из фляжки. — Нашли тех, кто стрелял по больнице?

— Нет. Сопротивление вышло из-под контроля. Полковник был прав. Тут словно революция бушует.

Голос мой по-прежнему едва слышно хрипел, но кашель утих.

— Долго я тут нахожусь?

— Меньше суток. Пожар случился вчера.

В голове вновь зазвучал смех сына. Я свесил ноги вниз и опустил голову, пережидая, пока перед глазами перестанет плыть и восстановится равновесие. Мои руки по локоть были покрыты россыпью волдырей.

— Мы задержались. Нам надо…

Шарлотта положила мне на колени стопку одежды: запасной комплект, приготовленный мною для путешествия. Между майкой и брюками лежала кобура с люгером.

— Все остальное выбросили. Одевайтесь и уходим отсюда.

Они остались лежать там, где упали. По положению переплетающихся конечностей я понял, что их загоняли в пещеру, словно скот, и методично расстреливали. С безжалостной педантичностью здесь лишали жизни мужчин, женщин и детей. Кровь растеклась по полу пещеры и пропитала одежду жертв, засохла в волосах, образовав чернеющие лужи под телами.

Обмякшее и посеревшее тело младенца лежало на изрешеченной пулями материнской груди. Старик и старуха упали замертво, обнимая друг друга в последний раз.

Шарлотта споткнулась о худенького ребенка, убитого выстрелом в голову. Он запутался в раскинутых в стороны ногах своего отца. Продолжая прижимать к себе женщину, я наклонился и извлек из сплетенных рук и ног фонарь.

Я осветил всю пещеру. Не меньше сотни мертвецов, чудовищным ковром покрывающих все пространство. Вот мы и нашли жителей деревни.

Шарлотта застонала, зажимая рот ладонями.

— Не смотрите туда! — велел я ей, освещая то место, где посреди кучи трупов стоял Отто. Он наклонил голову набок и издал траурный вой, от которого у меня зашевелились волосы на затылке.

— Ко мне, малыш! Сюда!

Он перестал выть и принялся тыкаться носом в тела, лежавшие вокруг.

— Отто, ко мне! — Пес глянул на меня и заскулил. — Подождите тут, — сказал я Шарлотте.

Она молча кивнула, не открывая глаз.

Чтобы проложить путь между трупами, пришлось раздвигать их руки и ноги. Пол пещеры был липким. Я старался не смотреть в пустые глазницы мертвецов, которые высвечивал фонарь, но не мог не заметить ужаса, застывшего на лицах старых и молодых. Пудель стоял среди группы школьников. Тут же лежали три монахини, и Отто вновь заскулил, тыкаясь носом в одну из них.

Я положил руку ему на спину и присел рядом.

— Тише, дружок.

Я не понимал, почему пес так суетится над этим телом. Одеяние было испачкано кровью, вытекшей из раны в верхней левой части груди. Я откинул покров и нащупал шею.

Глаза монахини распахнулись, и она вцепилась в мою руку. Я вздрогнул, сердце заколотилось у меня прямо в горле. Женщина судорожно огляделась и уставилась на меня.

— Оуэн… — выдохнула она.

— Вы в безопасности. Вам ничего больше не угрожает, — заверил я ее.

У нее были запавшие глаза, бескровные бледные губы. Монахиня попыталась что-то сказать, но горло у нее лишь заходило ходуном. Мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова.

— Les enfants,[48] — выдавила она. — Les en… — Она потеряла сознание, глаза закатились, и рука соскользнула с моей кисти.

Я осторожно поднял ее и понес, переступая через тела. Отто шел за мной.

— Она жива? — Шарлотта опустилась на колени около монахини, как только я положил ту на пол в тоннеле.

— Пока да. — Я осветил фонарем пещеру и посмотрел на сидевшего тут же Отто. Он тяжело дышал и все ближе придвигался к нашей спутнице. — Судя по его реакции, выжила только она.

Шарлотта обняла рукой собаку.

— Она произнесла имя моего сына. Назвала меня Оуэном. — Я сделал глубокий вдох. — Я должен узнать…

Шарлотта бросила взгляд в источавшую миазмы смерти пещеру и побледнела.

— Я вам помогу.

— Нет, вы не обязаны…

— Но так будет быстрее, — отрывисто возразила она.

Мы бродили по мрачному морю мертвых тел, словно обыскивали берег во время отлива. Одно за другим мы осматривали лица, переворачивая трупы, если они лежали ничком. Некоторые были изуродованы выстрелами, но ни один из них не соответствовал телосложению и высокому росту моего сына.

— Хватит, — наконец сказал я, когда мы достигли дальнего угла пещеры, в которой обнаружили полуживую монахиню. — Не стоит дальше искать. Остались только дети. Оуэна здесь нет.

Вытащить тяжело раненную женщину из пещер было нелегко, но мы с Шарлоттой справились. Выбрались из подземного лабиринта мы уже после полудня. После мрака пещер солнце ослепило нас, и всю дорогу до фермерского дома мне приходилось щуриться от яркого дневного света. Когда я донес монахиню до дивана в столовой, дыхание у нее было поверхностным, пульс едва прослушивался.

— Шарлотта, вы не…

Она прошагала мимо меня, Отто следовал за ней по пятам. В пещере она пыталась не показывать чувств, но теперь ее движения стали дергаными.

Я наблюдал за молодой женщиной. Она швырнула кольт на кухонный стол, отыскала щетку и кусок мыла и быстро вышла через заднюю дверь.

Стоя в проеме, я увидел, как Шарлотта сняла платье. Оно отлетело в сторону и плавно опустилось на пол, а его хозяйка направилась к колонке. Сначала она отвязала от пояса кобуру и положила ее на траву. Потом резкими, почти судорожными движениями принялась накачивать воду в ведро, пока та не начала переливаться через край. И, подняв ведро, опорожнила его над головой.

Я поморщился, зная, как холодна вода из колонки. Отбросив ведро, она схватила мыло и стала натирать себя щеткой, пока не покраснело все тело. Я подошел и, повесив ведро на кран, наполнил его и поставил на солнце, чтобы вода хоть немного согрелась.

— Дайте мне ботинки, — предложил я мягко. — Я их почищу.

Пока Шарлотта расшнуровывала свои оксфорды, подбородок у нее трясся. Она протянула мне их и осталась дрожать в бюстгальтере, поясе и носочках.

Вернувшись на заднее крыльцо, я с помощью пригоршни листьев стер все следы крови с ее обуви, а затем занялся своей.

— Когда их убили?

Я обернулся. Шарлотта, стоя на коленях, отмывала лапы Отто, но его она терла не с таким ожесточением, как себя. Кожа у нее местами была содрана.

— Меньше недели назад, — сказал я, припоминая груды уродливо раздувшихся, гниющих тел на поле боя в Мамецком лесу и на Ипре.

— Они никого не пощадили, даже… — Она отвернулась и провела запястьем по глазам. — За что? Я ничего не слышала о том, что случилось в этой деревне. Тут ведь жили одни крестьяне. За что им устроили такую… бойню?

Я встал и расстегнул рубашку, чувствуя непреодолимое желание смыть с себя могильные запахи.

— Чтобы другим неповадно было.

Анри

По их лицам я понял, что именно они нашли в пещерах. Глаза у женщины, бледной как полотно, были широко раскрыты и потемнели. Лицо мужчины помрачнело и застыло. Монашка, которую он вынес оттуда на руках, выглядела так, будто не протянет и до утра.

Как только они скрылись из виду, направившись на ферму, где остановились накануне вечером, я сам исследовал пещеры. Из-за подземной реки там было влажно. Совершенно неподходящее место для картин. Художник-любитель, пусть и не лишенный таланта, в искусстве Оуэн смыслил мало. Он просто хотел внести свой вклад в войну, помогая евреям.

Углубляясь в лабиринты все дальше, я ухмыльнулся. Внести свой вклад. Отдельные личности — капли в океане бытия. Меня никогда не переставало забавлять тщеславное стремление этих энтузиастов отдать жизнь ради великого дела.

Я никогда не обманывался на сей счет. Мое имя будет забыто, стерто из памяти, возможно, еще до того, как меня не станет. Ничто не вечно, кроме искусства.

Я ничего не имел против того, чтобы Геринг конфисковал большую часть бесхозных коллекций, найденных мной для его парижских рабочих групп. Он делал это без любви. Жирный хитрый боров собирал произведения искусства, потому что хотел прослыть интеллектуалом. Но меня вывело из себя, когда на коллекции попытался наложить свои скользкие ручонки Гитлер. Этот dummkopf[56] не отличит рококо или барокко от бумажки, которой подтирает свой зад.

Лучшее я, разумеется, придержал для себя. И прокололся. Я считал, что мне все сойдет с рук, и такая самоуверенность стоила жизни моему верному преданному Герхарду. У меня сжимались внутренности при мысли о том, как эти ублюдки явились в мой дом, хлестали мое элитное вино, рассиживались на моей мебели. Лапали, мучили мою жену.

Я спустился в чрево земли, пройдя все тоннели, обыскав каждую пещеру.

«Ты должен найти их, Генрих, — сказал Геринг. — Его творчество — это сердце Blut-und-Boden.[57] Мы не имеем права оставлять эти произведения в грязных руках».

Два года назад я их нашел. Правда, доложить Герингу не удосужился. Когда я увидел картины на малюсеньком чердаке в Париже, то сразу же представил, как замечательно они будут смотреться у меня в библиотеке.

А теперь они могут стоить жизни моей Миле. Я закрыл глаза. Я много лет не был дома, но помнил каждую его деталь. Какая доска скрипит под ногами, как ночной ветерок разносит ароматы с виноградников, мягкую текстуру волос Милы под моими пальцами, низкий лай Герхарда и вес его тела на моих ногах. В тот дом мне уже никогда не вернуться. Теперь я это знал. И виной тому — моя собственная жадность.

В этот раз мне не удалось отыскать картины. Если Оуэн и спрятал их, то так глубоко, что не было никакой гарантии, что я найду обратный путь оттуда. И все-таки пещера смерти меня не напугала. Здесь, в недрах земли, я обрел душевный покой. Теснота напоминала об окопах. Там я написал лучшие из своих портретов. В этой обстановке каждый штрих казался возвышенным и важным, я бы сказал, существенным. Страдания и печаль порождают шедевры.

Однако и я набрел на то, что так расстроило отца Оуэна и его спутницу. Я поморщился от зрелища, сразу сообразив, чьих это рук дело. Некоторые только ждали повода, чтобы дать волю жестокости, чрезмерной и неоправданной. Не всем доступно искусство полутонов и намеков, иные признают лишь грубость и прямолинейную демонстрацию силы. И к этой категории, безусловно, принадлежал Мясник.

Я знал, где его искать.

Покинув пещеры, я обошел все фермы в западной части городка, чтобы набрать еды, заодно простучал стены и чердаки в поисках картин, но не обнаружил ничего интересного. А потом сел на мотоцикл и направился в Лион.

Собор был погружен в тишину и мрак, лишь от свечей, установленных на алтаре, исходило мерцающее сияние. Уперев локти в колени, я потер затылок.

— Скажи мне, что это неправда.

— Отец, позволь мне объяснить…

— Нечего тут объяснять. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Рис, прошу тебя, — вступилась моя мать.

— Ты все знала?

— Да, и знала, что тебе…

— Мне пришлось услышать от Гарета Дрискола, что мой сын — чертов уклонист! — Мой голос перешел в крик. Я отвернулся, растирая лоб и сжимая переносицу.

— Я не хочу быть солдатом.

— Когда идет война, не имеет значения, что ты хочешь или не хочешь. Ты вернешься и…

— Не вернусь.

Я набросился на него. Он подскочил, стул под ним заскрипел. Мы стояли лицо к лицу, и он выдержал мой взгляд, не моргнув.

— Есть способы сражаться, не беря в руки винтовку.

— Наивный дурачок!

— Я не буду участвовать в убийстве людей.

Я ткнул в него пальцем. Оуэн задрожал, но это я отметил как-то отстраненно.

— Не потерплю, чтобы мой сын трусил!

Он вздохнул, побледнел и ссутулился.

— Убирайся! И не смей возвращаться, пока не научишься быть мужчиной! Пока не научишься выполнять свой долг!

— Рис, не надо…

На этот раз Оуэн поднял руку, чтобы остановить бабушкины протесты. Он посмотрел мне в глаза, распрямил плечи и протиснулся мимо меня, удаляясь в свою комнату.

Наутро мой сын уехал.

Я очнулся от звука приближавшихся шагов и по легкому свежему запаху мяты узнал Шарлотту. Она присела рядом со мной на скамью, не пытаясь завести разговор, но меня успокаивало само ее присутствие.

— Где Отто? — помолчав, спросил я.

— В крипте, с малышами. Им спокойней с ним, да и он купается в их ласке.

Я провел пальцами по своим волосам.

— Святые угодники! Это же дети, Шарлотта!

— Я знаю. — Ее рука покоилась на моем плече.

— Их держат в гестапо в Лионе… — Внутри у меня все сжалось. — Он был совсем рядом.

— Но мы не могли об этом знать.

— Сосед рассказал мне, что Оуэн — сознательный уклонист. Я пришел в ярость, и… — Я с большим трудом выдавил из себя слова. Мне пришлось сглотнуть. — Мне стало стыдно за него. Я устыдился собственного сына. — Я принялся тереть лицо ладонями, задевая побледневшие синяки на виске и на подбородке. — Война уничтожила бы его. Она разрушает людей, гораздо более крепких, а мой сын всегда был такой… тонкой натурой. Я знал это. И страшился за него. Но мужчина должен делать то, что от него ожидают, то, к чему призывает его долг. — Я повернулся и посмотрел Шарлотте в глаза. — Я назвал его трусом, я отрекся от него. — Я ткнул себя большим пальцем в грудь. — Это я оказался трусом. Я позволил чувству стыда взять верх над любовью к сыну… — Глаза наполнились слезами, и я не смог разглядеть выражения лица собеседницы.

Я прижал ладонь к сердцу: оно будто рвалось наружу. Но Шарлотта, придвинувшись ко мне, взяла обе мои руки в свои и мягко, но убежденно произнесла:

— Разозлиться, сорваться, наговорить такого, о чем придется пожалеть, — свойственно людям. Все ошибаются. Абсолютно все. Отцы и дети. Но вы приехали сюда, в чужую страну, раздираемую войной, и без устали ищете сына. Рассуждайте о своих ошибках хоть до бесконечности, но, по-моему, ваши поступки показывают, какой вы человек и отец, лучше, чем некогда произнесенные слова, которые преследуют вас и поныне.

— Мне нужно его найти, — прошептал я. — Я должен это сделать.

Она сжала мои пальцы:

— Мы его найдем. Если уедем вечером, уже завтра будем в Лионе. А можем уехать прямо сейчас.

— Нет. — Шепот застал нас врасплох. Я моргнул, чтобы рассмотреть говорящую. Аббатиса подошла неслышно, но стремительно. Она была встревожена. — Прямо сейчас вам обоим нужно спрятаться. У ворот стоят немцы.

Взгляд у аббатисы был отрешенный, из рассеченной губы по подбородку текла кровь, левый глаз распух. Но маска отрешенности быстро спала, и на лице отразился ужас.

Я поднялся на ноги и помог встать Шарлотте.

— Ты не ранена? — Я провел рукой по волосам подруги, чтобы убедиться, что ее не задела пуля.

Она замотала головой, но по ее телу прокатилась волна дрожи. Шарлотта медленно подошла к настоятельнице, и та позволила ей забрать винтовку из трясущихся рук.

— Что я наделала! — безутешно произнесла она, осеняя себя крестом.

— А что вы наделали? — Мы с Шарлоттой переглянулись. — За ними придут другие. Дети…

— Куда Оуэн отвозил детей? — Я посмотрел на Шарлотту.

— Мы можем доставить их в безопасное место, — произнесла та, не дожидаясь, пока я продолжу.

Матушка Клеманс покачала головой:

— Вы не понимаете. Я… я не знаю. Только Оуэн и Северин знали это.

— Должна же быть карта.

— Никакой карты нет. Есть лишь записка, которую Оуэн оставил для Северин.

— Записка?

— Да. Они почти никогда не ездили вместе. Только в последние месяцы. Аббатство служило для них местом встречи. Но Оуэн оставлял инструкции для Северин на случай, если он… задержится. Они ни разу не пригодились. До этого дня. Только нам их не прочесть.

— Почему?

В ответ на вопрос Шарлотты настоятельница пожала плечами и беспомощно развела руками:

— Она написана на каком-то странном языке. Это не французский и не английский. Мы не…

— Дайте мне посмотреть!

Обе вздрогнули от моего резкого тона. Аббатиса кивнула.

— Позвольте, я сначала помогу сестре Анжелике. А потом встретимся у меня в кабинете.

От Клюза до Сикст-Фер-а-Шеваль дорога уходила все выше в горы, покрытые густым лесом. После того как мы переехали через реку, поселения попадались нам все реже, а ухабы — все чаще.

В бодрящем воздухе разносились ароматы елей и сосен. Вдоль дороги текла река, казавшаяся белой от облаков, которые скользили над горными вершинами, заслоняя поднимающееся солнце.

Река делила Сикст-Фер-а-Шеваль на две половины, мы двинулись по северной. Над высокими крутыми крышами из труб клубился дым.

— Холодает. — Шарлотта замедлила ход, осматривая затихшую деревню, перед тем как бросить взгляд на горы в облачной вуали. — Чем выше, тем холоднее.

— Как у тебя с шитьем?

— Неплохо. А у тебя?

— Сносно. Придется задержаться на день-другой, пока не соберем все необходимое. — Я присмотрелся к неровной узкой грунтовке, которая тянулась вдоль реки. — Похоже, эта дорога скоро закончится.

Следуя речным изгибам, мы углублялись все дальше в долину. Сначала миновали небольшой каменный крест у дороги, потом — дома, стоявшие на окраине западной части деревни. Нам пришлось плестись за какой-то повозкой. Лошадь еле переставляла ноги, но возничий вскоре сдал на обочину. Когда мы обгоняли его, он разглядывал нас с явным подозрением.

Грунтовка становилась все уже и ухабистей. Хлипкий деревянный мостик, перекинутый через реку, скрипел и стонал под колесами машины.

После крутого виража Шарлотта, охнув, остановилась. Мы оба подались вперед, чтобы разглядеть сквозь лобовое стекло представшее нашим глазам зрелище.

— Невероятно! Никогда не видела ничего столь великолепного!

Полукруглые скалы громоздились друг на друга, образуя над лугом амфитеатр. Облака словно зацепились за утесы, и в лучах невидимого отсюда солнца крутые известняковые склоны казались голубыми. Их обрамляли зеленеющие леса, прошитые белыми швами водопадов, которые ниспадали с головокружительной высоты. Я насчитал пять потоков, но легко было представить, что весной их становится намного больше от таящих на вершинах снегов.

Я достал из кармана записку Оуэна и перечитал ее еще раз.

— Это и есть Лошадиная Подкова.

Дорога заканчивалась на дальнем краю луга, и земля снова вздыбилась холмами. На опушке леса стояла сторожка, построенная из бревен и камней. Труба не дымила, все окна были наглухо закрыты. Вокруг виднелось несколько хозяйственных построек.

— Вы с детьми подождите тут, — велел я, когда Шарлотта подъехала к домику.

У задней стены, под навесом, я заметил поленницу, но поблизости не было ни души.

Сторожку оставили на зиму. На мой стук никто не ответил, и я толкнул дверь. Та поддалась без особых усилий; внутри не раздавалось ни шума, ни голосов. Я поискал на стене выключатель и, не найдя его, отпер оконные ставни и распахнул их. В неярком свете, развеявшем темноту, можно было разглядеть обстановку.

Мебели оказалось немного: грубо сколоченные скамьи, стулья и стол. Каменный очаг посреди комнаты и печь были вычищены.

В спальне перед уходом тоже навели чистоту. Матрасов на кроватях не было, но в ногах всех четырех коек стояли сундуки. Открыв их, я обнаружил постели, одеяла, несколько свитеров и пар брюк. Пока я исследовал содержимое сундуков, раздвигая слои стружек, помещение наполнялось ароматом кедра.

Я вышел наружу. Шарлотта ждала меня у кузова.

— Останемся здесь, пока не подготовимся к переходу. Только надо быть начеку.

Она посмотрела на парящие пики.

— Это так необходимо? Путешествие опасно, а они такие маленькие. Хорошо бы пристроить их в семьи…

— Кому тут можно доверять? И как знать наверняка, что союзники не отступят?

— Понимаю, — кивнула она.

— Ты не обязана идти со мной в горы. Я знаю, что ты не для этого пересекла всю Францию.

Она долго молчала.

— Когда я перевозила военнопленных из госпиталя обратно в концлагерь, некоторые из них умоляли меня не делать этого. Но были и такие, кто молчал… Так вот. Мучительнее всего мне вспоминать о них… О тех, кто лишь смотрел на меня… — Шарлотта перевела дыхание. — Я хочу помочь тебе доставить детей в безопасное место. — Она махнула в сторону возвышавшихся над нами гор. — Просто все это кажется таким… неприступным.

Как только мы завели детей в дом и спрятали среди деревьев выведенный из строя грузовик, Шарлотта принялась снимать с детей мерки, чтобы переделать плащи, которыми нас снабдила аббатиса. А я обыскал шкафчики и на самой верхней полке нашел то, что мне требовалось: топографическую карту.

Пододвинув стол поближе к открытому окну, я развернул ее и расстелил на столе. Отто, потыкавшись мне в ноги, с громким вздохом пристроился под столом.

Внимательно изучив карту, я отыскал Сикст-Фер-а-Шеваль в департаменте Верхняя Савойя, на окраине долины Жиффр. Скалы Лошадиной Подковы находились на границе со Швейцарией.

Я почувствовал чье-то присутствие и обнаружил, что на меня глазеет Гуго. Я взъерошил ему волосы и получил в награду сияющую улыбку. Он встал на цыпочки и несколько мгновений изучал карту вместе со мной. Но это ему быстро наскучило. Мальчик опустился на четвереньки и заполз под стол к Отто.

— Белая лошадь. Как это по-французски?

— Le cheval blanc.

Склонившись над картой, я изучил окрестные горы. Та, на которую ссылался в записке мой сын, пересекала границу на юго-востоке Подковы. На северо-востоке лежало озеро. По прямой до горы было всего километров пять, но я понимал: в этих краях расстояния обманчивы. На карте значилось, что нужная нам гора достигает трех тысяч метров над уровнем моря. Там, где мы сейчас находились, высота составляла немногим более девятисот пятидесяти.

Почесав затылок и проведя по карте пальцем, я обратился к Шарлотте:

— Я могу оставить тебя одну с детьми?

— Думаю, да. — Она отвлеклась от подшивания подола плаща, в котором утонула одна из младших девочек, встала, положила руки на бедра и с гримасой выгнула спину. — Если ты закончил, я смогу ставить детей на стол. А то у меня уже и спина, и колени болят.

— Стол в твоем распоряжении.

Скатав карту, я вернул ее на место.

— Нашел то, что искал?

— Да, и гору, и озеро рядом в Швейцарии. Но мне проще искать путь на местности, а не по карте.

— Конечно, — улыбнулась Шарлотта. Из-под стола выбрался Гуго, и они с Отто подбежали ко мне. — Возьми его с собой, так тебе проще будет понять, смогут ли дети там пройти.

Я протянул мальчику руку, и он схватился за нее обеими теплыми ручонками.

— Мы обернемся еще до… — я оценивающе взглянул на короткие ножки малыша, — до наступления темноты. Запри за мной дверь.

Гуго задавал темп. Он был одним из троих самых младших, но я понимал, что девочку на год или два младше его придется нести на руках. Мальчик не отставал от меня, топая рядом и выпуская мою руку только для того, чтобы присесть и обследовать камешки в высохшем русле ручья, который мы пересекали. Отто вился около него, вынюхивая землю после своего товарища. Пудель то и дело сбивал ребенка с ног, и Гуго с хохотом падал на бок. Отто был не прочь поддержать игру, тыкался в мальчика мордой и вылизывал ему лицо.

Я с улыбкой понаблюдал за их возней и обернулся, чтобы исследовать русло ручья. На верхних склонах оно делилось на четыре протоки и тянулось к основаниям отвесных скал. Я изучил восхождение русла и вернулся к своим спутникам. Посмеиваясь, потрепал Отто за ушами, затем поднял и поставил на ноги Гуго. Подстраивая свой шаг под детский, я устремился на юг.

Холмы, по которым мы бродили, густо покрывала зелень, дарившая прохладу и ароматы. Следующая речушка, встретившаяся на нашем пути, была шире первой. Неглубокая и быстрая, она несла вниз талые горные воды.

Отто понюхал воду и принялся лакать. Я присел и зачерпнул водицы. Ледяной поток холодил мои пальцы. Я сложил ладони ковшиком, чтобы умыться и попить. Гуго, последовав моему примеру, ахнул:

— Il fait fraud![68]

Он отдернул руку и вытер ее о штанину.

Перед тем как встать, я положил руку ему на макушку: — Mae’n oer.[69]

Мальчик повторил за мной, и у него отлично получилось с первого же раза. Он засиял, увидев мою одобрительную улыбку.

Мы шли вдоль русла ручья на юг. Я думал, вода поможет нам взбираться ввысь — она так долго точила свой путь в этих камнях, что проложила его и для нас. Но когда мы добрались до места слияния рек у подножия скалы, все оказалось по-другому. Подъем там был слишком крут.

Мы вернулись — мальчик и пес не отставали от меня ни на шаг, — прошли вдоль русла дальше и выше по склону и оказались в тенистом прохладном ущелье. Каменные склоны были не пологими, но и не отвесными.

В самом глубоком месте ущелья мы обнаружили исток ручья. Вода стекала небольшим каскадом с выступа в скале. Выступ прикрывал узкую щель, которая змейкой поднималась и резко уходила в горы. По весне, во время таяния снега, вода заливала стремнистое русло, проложенное в скале. Но теперь, когда осень вступила в свои права и приближалась зима, русло было сухим.

Я отвлекся от созерцания расселины. Гуго с раскрасневшимся лицом тянулся, чтобы подставить ладошку под водопад. Поскольку мы двигались медленно, до сих пор он поспевал за мной без каких-либо трудностей, но я сомневался, что мальчик справится, когда путь станет по-настоящему тяжелым.

— Гуго, Отто! Пошли, ребята!

Оба поспешили за мной в расселину. Шустрый и проворный пес устремился вперед.

Расселина была настолько узкой, что я мог коснуться ее стен, расставив руки. Я с опаской посматривал на скалы, нависавшие над головой. Угроза камнепада была вполне реальной, да и камни под ногами нельзя назвать устойчивыми.

— Тише, тише, — мягко велел я бежавшему впереди меня пуделю и мальчику, который шел следом.

Словно карабкаясь по шаткой наклонной лестнице, я осторожно ставил ногу перед собой и, только убедившись в надежности камней, переносил на них вес тела. Каменные ступеньки были неровными, некоторые из них — еще и высокими, так что мне приходилось поднимать Гуго, чтобы помочь ему преодолеть препятствие.

Очень скоро он начал задыхаться, и щеки его запылали, как сигнальные флажки. Я и сам дышал с трудом: разреженность воздуха с высотой увеличивалась. Я все чаще останавливался, чтобы дать мальчику передохнуть. Тропинка становилась все круче и опасней.

Гуго лез вверх, помогая себе руками и ногами, и вдруг из-под него выскользнул камень. Охнув, ребенок упал на четвереньки и начал съезжать вниз.

Я метнулся и схватил его. Уцепившись за меня, он держался, пока мы выбирались на устойчивое место.

Подбежавший к нам Отто обнюхивал влажные щеки Гуго, а я, усадив мальчика на валун, осматривал царапины на его ладошках и коленках. Ничего страшного не произошло, но я понимал, что он выбился из сил и падение его порядком напугало.

Мы не поднялись и до середины расселины, но мне надо было сообразить, преодолеем ли мы гору в этом месте. Вовсе не хотелось притащить девять детей в такую даль лишь для того, чтобы вернуться с ними обратно.

Я потер затылок и взглянул на своих спутников, пристроившихся на валуне. Гуго провел тыльной стороной ладони по мокрым глазам.

— Вы двое, оставайтесь тут. — Я подкрепил слова жестами. — Сидите и ждите.

Когда я собрался продолжить путь вверх, Гуго захотел пойти со мной.

— Non, non![70] — Он колотил кулачком по моей ноге. — Ne те quitte pas.[71]

— Успокойся. Тише, тише! — Осознав, что мальчика не усмирить, я поставил его на камень уровнем чуть выше и повернулся спиной, чтобы он смог забраться мне на закорки. Я похлопал себя по плечу, Гуго обхватил меня руками за шею и обвил ногами туловище. Я поправил его руку так, чтобы он не цеплялся за место пулевого ранения. — Ну, теперь держись!

Я карабкался со всей осторожностью, учитывая груз за спиной и то, как он влиял на мое равновесие. Отто тоже стал передвигаться спокойнее и с оглядкой. Последние полкилометра пути мы поднимались по практически отвесной лестнице из валунов.

Расселина заканчивалась естественным амфитеатром. Если наш переход представить как лестницу из четырех ступеней, то мы достигли вершины первой.

Упершись руками в колени, я перевел дух, а затем обернулся назад и оглядел долину, из которой мы поднялись. Открывшийся вид заставил меня испытать благоговение. Изумрудная долина была глубокой, хребты окутал туман. Он вился вокруг верхушек деревьев, словно белая пена на гребне отливной зеленой волны. От этого зрелища, сурового и прекрасного, будто разжались тиски, сдавившие меня изнутри.

Однако груз у меня за спиной напоминал об ответственности. Я повернулся и начал изучать впадину, в которой мы оказались.

Напрямую подниматься по следующей гряде мы не могли: нам угрожал сход лавин. Хотя снег, прикрывавший склоны, смерзся и превратился в лед, было бы достаточно одного-единственного сорвавшегося голыша, чтобы вызвать цепную реакцию и погубить нас.

Обойти этот опасный участок и добраться до зоны тундры можно было лишь по хребту, который тянулся сначала на север, а потом резко поворачивал на восток. Дальше предстояло пересечь зону ледника. Но Белая Лошадь маячила еще выше над нами.

Перед началом спуска я еще раз оглядел окрестности и, приметив долину к северу от того места, где прятались Шарлотта с детьми, решил исследовать ее завтра. Возможно, там обнаружится более легкий путь, а если нет, мы перейдем гору и достигнем безопасного места по этому маршруту.

Спуск оказался сложнее, чем подъем. К тому времени, когда мы добрались до основания расселины, у меня взмокла спина и разболелись колени и плечи.

Я поставил Гуго на землю, и мы с жадностью припали к струям водопада. От холодной воды сводило зубы, зато она освежала после тяжелого перехода. Я подставил голову под струю, ледяная влага потекла по шее и залила рубашку. Гуго, попытавшийся последовать моему примеру, завизжал от холода.

— Mae’n oer, — произнес он.

— Ydy,[72] — усмехнулся я.

День клонился к вечеру, когда мы наконец добрались до сторожки. Гуго и Отто вернулись в свое логово под столом и тут же заснули.

— Мы сможем перейти через гору.

Шарлотта с облегчением выдохнула, расслабив плечи:

— Ты уверен? Даже малыши?

— Нам придется идти медленно и не один день. Но я знаю, как мы пойдем. Это трудно, но выполнимо. Еды, которую мы прихватили с фермы, хватит.

— А что насчет одежды? Ночью в горах будет холодно. — Сдвинув брови, она смотрела на детишек.

— Думаю, обойдемся свитерами из сундуков и плащами из аббатства.

Пока не наступили сумерки, я обыскал хозяйственные постройки. В сарайчике обнаружились моток веревки, два ледоруба и пара альпинистских кошек, и там же, на полке, я приглядел молоток и коробку с ледовыми крючьями. Я не рассчитывал, что нам придется лезть на гору, но на всякий случай захватил и их. Поперек балок навеса лежал топор.

Вернувшись в сторожку, я забрался на чердак и снял четыре рюкзака, которые висели на крючках на стене. Похоже, они были швейцарского производства: практичное сочетание прочной кожи и толстого брезента. Я принес их в комнату и разложил на полу.

— Симона! — позвал я трехлетнюю девочку, но она вжала голову в плечи и спряталась за старшего брата.

— Ее придется нести? — Шарлотта отложила шитье в сторону.

— Так и есть. Она не сможет взобраться по склону ущелья. Безопаснее нести ее в рюкзаке, тогда я не буду переживать, что она не удержится.

Шарлотта подвела девочку, тихо разговаривая с ней по-французски, и помогла ей залезть в рюкзак. Та, свернувшись калачиком, поместилась в нем почти целиком. Младшие дети посмеивались, пока Шарлотта помогала мне надеть рюкзак и отрегулировать лямки. Девчушка у меня за спиной была словно маленький теплый комочек и весила не больше ягненка.

Я залез по лестнице на чердак, потом спустился. Рюкзак сидел надежно, швы держали хорошо, и ноша была нетяжелой, так что я мог взять еще один рюкзак поверх первого, понести Гуго или Иветту, если потребуется.

Я снял ношу с плеч, осторожно поставил на пол, и, откинув клапан рюкзака, увидел бледное личико. Девочка напоминала перепуганного лесного зверька, которого внезапно потревожили в его норе. Под большими черными глазами темнели круги. Никогда еще я не видел таких взрослых глаз на детском лице.

Я улыбнулся ей. Она долго на меня смотрела, а потом робко ответила тем же.

— Хорошо. — Я достал малышку из рюкзака.

С момента нашей встречи в подземной часовне аббатства все дети, за исключением Гуго, поглядывали на меня с опаской. Но теперь, пока я переносил три оставшихся рюкзака на стол, Симона не отходила от меня ни на шаг.

— В один положим съестные припасы, в остальные — одеяла, постели и другие вещи. — Я забрал с полки карту, нашел компас. — Надо что-то придумать для младенца.

— Могу соорудить для Анны-Мари переноску из одного одеяла. Второе пущу на шарфы для всех.

— Объясни, как шить.

Огонь в очаге мы не разводили, а когда темнота сгустилась, закрыли ставни и зажгли лампу. Младшие дети сгрудились вокруг нас, пока мы шили плащи, сметанные Шарлоттой раньше. Трое старших сидели в стороне, наблюдая за нами, словно дикие недоверчивые зверьки, привлеченные светом, но слишком напуганные, чтобы выйти из темноты.

Я размышлял о том, как мой сын пришел к этому. Сколько раз он рисковал жизнью, спасая детей? Я осмотрелся в поисках каких-нибудь знаков, которые он мог оставить в этом горном убежище, но в темной убогой хижине ничто не напоминало об Оуэне.

Я исколол все пальцы, проталкивая иглу сквозь толстую шерстяную материю, и с трудом мог что-то разглядеть в слабом свете лампы. Когда Шарлотта разогнулась и покрутила плечами, ее суставы захрустели и защелкали.

— Можем завтра закончить. — Она размяла пальцы.

— И уйти с первыми лучами солнца послезавтра?

— Да.

Мы поели ветчины и сыра, закусив пятью дозревшими персиками. Завершив вечерний туалет и перепеленав младенца, устроили детей на ночь на чердаке. Я сдвинул кровати в сторону, и Шарлотта постелила матрасы на полу. Вместе спать было теплее, так что мы с Шарлоттой легли по бокам, защищая ребят, будто переплет — книгу.

Нагнувшись задуть лампу, я услышал легкое поскуливание. Бедный Отто стоял внизу у лестницы, виляя хвостом с выжидательной собачьей улыбкой на морде. Я спустился, и он запрыгнул мне на руки. Я взял его в охапку, как малое дитя, и поднялся вместе с ним.

— Тебе никто не сообщил? Ты — собака, а не человек.

В ответ он лизнул меня в щеку. Я усмехнулся и, поставив его на все четыре лапы на пол, почесал за ушами. Он растянулся в ногах у детей. Гуго заерзал под одеялом, чтобы улечься головой к своему мохнатому приятелю.

Шарлотта поймала мой взгляд и улыбнулась, поправляя одеяла. Я дождался, когда она закончит, и задул лампу. А потом лег на спину, сложив руки на груди, и заснул так крепко, что мне ничего не снилось.

Анри

К моему приезду фасад военно-медицинского училища уже лежал в руинах. Я пробрался через разбомбленные развалины, спустился по разрушенной лестнице и разыскал вход в тайные тоннели.

Меня тут же остановили двое, прижав к стенке, и, пока я держал руки воздетыми, подвергли быстрому обыску.

— Я прибыл к гауптштурмфюреру. — Какое же это облегчение — наконец заговорить по-немецки! Патрульные прислушались. — Я служу в Sonderstab Bildende Kunst.[73]

Солдаты провели меня по лабиринту переходов и тайных комнат. Один из них постучался в дверь и отдал честь, когда ему открыли.

С представшим передо мной человеком я уже встречался в сорок третьем. Он воплощал все то, чего не должно было произойти с национал-социалистической партией. Я с первого взгляда невзлюбил его и уверен, что взаимно.

— Генрих Ягер, какой приятный сюрприз! — воскликнул он, широким жестом приглашая меня войти в комнату. — Присоединяйтесь к нам.

Его улыбка вызвала у меня подозрения, и причину их я понял сразу, как только вошел. В нос мне ударили металлический запах крови и аммиак мочи. Я почувствовал приступ тошноты. А взглянув на Клауса, увидел, как его губы искривились в ухмылке.

Появилось острое желание стереть ухмылку с его лица одним ударом. Еще незрелый юнец, преисполненный чувства собственной важности, он лопался от ощущения власти и наслаждался возможностью причинять боль другим. Это было видно по вздутию на его штанах: он явно возбуждался, наблюдая, как Франсуа Андре по прозвищу Кривая Рожа[74] избивает девушку шипованным ядром, прикрепленным к дубинке. В процессе того, как Кривая Рожа наносил удар за ударом, его искореженное лицо оставалось неподвижным.

Я с отвращением отвернулся, мне пришлось сдержать эмоции, когда у девушки хрустнул позвоночник. Она была настолько ослаблена пытками, что больше не кричала. Лишь застонала в агонии и умолкла, потеряв сознание.

От удовольствия Клаус засмеялся, как ребенок.

— Достаточно, Франсуа.

Когда Кривая Рожа покидал помещение, его лицо казалось перекошенным сильнее, чем всегда.

Я заставил себя улыбнуться Клаусу и, наклонив голову, произнес:

— Отличная работа, гауптштурмфюрер.

— Разумеется. Не хотите выпить?

— Нет.

Остановившись, чтобы провести рукой по истерзанной кровоточащей плоти девушки, он подошел к столу и налил в стакан янтарной жидкости. На декантере остался кровавый след.

— Скучаю по нашему пиву. Но вы-то предпочитаете вино, не так ли?

— У меня лучшие в стране виноградники.

— Когда вся эта заваруха закончится, я, возможно, навещу вас и попробую вашего вина.

— Почту за честь, — улыбнулся я, хотя воображал, как прикончу Клауса прямо посреди виноградника. Надо сделать это бескровно. Вовсе не хочется отведать его вкус в урожае следующего года.

— Итак, что привело вас сюда?

— Я ищу человека, которого, как я полагаю, вы арестовали.

— А что заставляет вас так думать?

Следовало действовать осторожно. По тону голоса я понимал, что Клаус не прочь сыграть в одну из своих зловещих игр.

— Мастерство, с которым была проведена операция в Бальм-ле-Гротт, говорит о том, что за ней стояли именно вы.

Он выпятил грудь:

— Вы имеете в виду англичанина.

— Он из Уэльса.

Гауптштурмфюрер пожал плечами:

— Оба у нас: он и его жена.

Я постарался скрыть удивление: не подозревал, что парень женат.

— У меня есть должок перед ними.

— Так это личное? Вы просите об одолжении?

Я не мог подкрепить просьбу приказом, поэтому изобразил покорную мину:

— Да.

Клаус почесал подбородок.

— Это создаст определенные неудобства. Мне нужно получить от него кое-какую информацию. — Его слишком увлекали сами пытки, чтобы заботиться о получении ответов от несчастных. Девушка, привязанная к опрокинутому стулу, застонала. — Я слышал, что ваша коллекция живописи не хуже, чем у Геринга.

Слухи соответствовали действительности — во всяком случае, соответствовали раньше, — но я меньше всего хотел ему в этом признаться. А что осталось от моей коллекции теперь, я и сам не представлял.

— У Геринга восхитительное собрание, — сказал я. — Сомневаюсь, что с ним что-то может сравниться.

— Я хочу получить одну из тех картин Дега, что вы вывезли из Парижа. Одну из «Обнаженных». — Он наклонился и провел рукой по телу измученной девушки. Она отдернулась от него. — Нет, две. Я ведь вам двоих отдаю.

— Очень хорошо. Только они у меня дома. Я не смогу доставить вам картины немедленно.

Скорее сожгу полотна Дега, чем отдам ему в лапы.

Гауптштурмфюрер посмотрел мне в глаза:

— Может быть, в следующий раз оказавшись в Германии, я навещу вашу жену и заберу картины. Я слышал, в ваше отсутствие к ней заезжали гости. Еще один не помешает. Верно?

Улыбка у меня получилась натянутой — я с трудом расслабил челюсть.

— О, она — замечательная хозяйка.

Пожалуй, я его придушу. Обхвачу горло и буду смотреть, как его морда становится багровой, глаза наливаются кровью и жизнь уходит сквозь мои пальцы.

— Итак, решено. Подождите, пока я приведу их. И прошу вас, — протянул он мне свинцовую дубинку, — не отказывайте себе ни в чем.

Я принял дубинку, представляя, как размозжу его голову шипованным ядром.

— Вы так любезны, гауптштурмфюрер…

Когда он вышел, я отбросил дубинку и приблизился к девушке. Она заплакала.

— Тихо, мадмуазель.

— S’il vous plait, ne me blessez pas…[75] — Голос у нее надломился.

— Я и не собираюсь. — Я почти шептал, поглаживая ее волосы. Как если бы обращался к собаке. Она плакала, голова ее болталась в неестественном положении: Клаус и его идиоты привязали ее вверх ногами. Пряди касались пола, лежали в луже крови. Позвоночник у нее был сломан. Через рассеченную кожу виднелись обломки белой кости. — Тише, тише. Он больше не причинит тебе вреда.

Она издала содрогающийся вздох, рыдания сотрясали ей грудь:

— Merci,[76] месье.

— На здоровье, моя милая, — сказал я и сломал ей шею.

Звуки выстрелов испугали меня, я замер, проклиная свою глупость. Распахнув дверь, я протиснулся мимо охранников и бросился по тоннелю на крики. Конечно же, он убьет их, прежде чем передать мне.

— Подготовь детей. Нам пора уходить. — Чтобы не напугать малышей, я старался говорить ровным тоном, хотя и задыхался после пробежки.

Шарлотта посмотрела на меня округлившимися глазами:

— Что произошло?

Я взглянул на сидевших вокруг нее ребятишек. Напряжение и страх, все же прозвучавшие в моем голосе, отразились на их лицах.

— Выйдем на минутку.

Шарлотта отложила шитье и последовала за мной.

— Что-то не так, Рис? — Она отряхнула грязь, налипшую на мою рубашку. — Ты ранен?

— Немцы всего в нескольких километрах отсюда.

Она вскинула голову и заглянула мне в глаза:

— В северной долине?

— Так и есть. Человек тридцать, стоят лагерем на дальнем конце ущелья.

— Они тебя видели?

— Нет. Те, которых видел я сам, — нет. Но на высотах могут быть выставлены часовые.

— То есть, возможно, они знают о нас?

— Да. Держу пари, что они отступают и просто пытаются как-то спрятаться и избежать столкновения с авангардом. Но их слишком много. А с детьми на руках…

— Нет, рисковать мы не вправе. — Наморщив лоб, Шарлотта вглядывалась в северную долину. — Ты собери рюкзаки, а я займусь детьми.

Пока Шарлотта надевала на детей плащики и завязывала им шарфы, они беспокойно жались поближе к Отто. В воздухе еще стояла утренняя прохлада. Ничего, как только мы начнем восхождение, они согреются. Шарлотта сняла свои ботинки-оксфорды и переобулась в сапоги с шерстяными носками, которые привезла из Парижа.

У нас имелись шесть матрасов и восемь одеял, инструменты, которые я захватил из сарая, оружие и боеприпасы солдат — из аббатства, аптечка первой помощи — из скорой. Еды нам должно хватить на неделю. В самый маленький рюкзак я засунул одеяла и аптечку, постаравшись не перегружать его, так как нести этот рюкзак предстояло старшему из детей. Продукты, припасы, оружие и матрасы я поровну распределил между двумя другими рюкзаками.

Шарлотта завернула Симону в одеяло и помогла ей забраться в рюкзак. Когда я пристроил его у себя за спиной, моя подруга подняла другой рюкзак и, накинув лямки мне на плечи, уложила его поверх первого, с ребенком.

— Ей удобно?

Я подтянул внешний груз, закрепив его на бедрах. Он опустился довольно низко, но не настолько, чтобы вывести меня из равновесия. Мне приходилось носить овец и потяжелее.

Шарлотта заговорила с девочкой, и из-за спины до меня донеслось приглушенное «Да».

Из одеяла мы соорудили переноску и закрепили ее так, чтобы Шарлотта несла Анну-Мари спереди. Я связал концы вокруг талии — под попкой ребенка — и на спине молодой женщины, между лопаток. На виду осталась только прильнувшая к груди Шарлотты пушистая макушка полугодовалой девчушки.

Я поднял последний рюкзак и поддерживал его, пока Шарлотта прилаживала и подтягивала лямки. Она подвигалась, покрутила плечами, пристраивая груз.

— Ты справишься с обоими? Я могу…

Она дотронулась до моей руки:

— Справлюсь.

Я вгляделся в ее лицо. В неярком свете глаза Шарлотты казались темно-серыми. Она посмотрела на меня:

— Пошли отсюда.

Запрятанная среди деревьев машина не бросалась в глаза, да и в любом случае была выведена из строя. Мы оба добавили на пояс по второй кобуре с дополнительным пистолетом и патронами.

Я показал на дальний край подковы, которой выстроились скалы:

— Идите на юг, к тому хребту. Я вас догоню.

Шарлотта кивнула и свистнула, подзывая Отто. Пудель побежал впереди, а дети зашагали за женщиной. Гуго остановился и побежал ко мне, но Шарлотта поймала его за руку и, спокойно разговаривая, повела прочь.

Я следил за ними, пока они не скрылись под пологом леса. Потом нашел укромное местечко среди деревьев за хижиной, присел и стал ждать.

Мы с Шарлоттой обвязали каждого из детей вокруг пояса, оставив немного свободной веревки между узлами. Сами мы устроились на концах связки.

Я подтянул потуже лямки рюкзака с Симоной, а Шарлотта укрепила переноску с малышкой.

— Готова?

Она кивнула.

Я свистнул пуделю:

— Вперед, bach. Иди первым.

Поставив лапу на скользкий склон и не почувствовав сцепления, он нерешительно топтался на краю ледника. Тогда я опустился на колено и положил пуделя себе на плечи. Он заерзал, устраиваясь поудобней.

— Напомни детям, что идти можно только по моим следам.

Мы неспешно пересекли ледник. Никаких неприятностей не случилось, и мы благополучно поднялись на вершину Белой Лошади, приблизившись к безопасной Швейцарии.

Озеро состояло из двух больших бассейнов, разделенных с севера каменистым выступом. Оно располагалось в высокогорной долине, защищенное скалистыми пиками. От берегов верхней части озера нас отделял крутой каменистый склон. Пришлось нести Отто на плечах и не отвязывать маленьких подопечных от веревки.

По насыпи мы прошли тем же манером, как и пересекали ледник: спускались по склону по диагонали, а не прямо вниз. Несколько раз кто-то из детей оступался, вскрикивая от испуга, когда земля уходила из-под ног. Но благодаря соединявшей нас всех веревке, мы с Шарлоттой всякий раз предотвращали падение.

Мы достигли каменистого берега озера, когда солнце у нас за спиной начало садиться. Я поставил Отто на землю и освободил детей от веревочных пут.

Дальше путь лежал по кромке между валунами. В это время года воды было немного, а выступ, разделявший озеро на две части, весь зарос соснами. На этой стороне горы ветер не так свирепствовал, но по мере того, как росли тени, воздух становился прохладней.

От ветра отчасти спасали деревья. Пока Шарлотта устраивала детей на ночлег, мы с Отто пошли по едва заметной тропе вдоль хребта, огибавшего южную границу нижней части озера.

«Смотри на воду». Я не видел ничего похожего на то, о чем писал мой сын, пока мы не дошли до дальнего конца озера. Там начиналась грунтовая дорога. Я присел у обочины и принялся изучать едва заметные следы от колес. Их оставили несколько дней назад. Судя по ширине колеи, тут проехал грузовик.

Мы с Отто прошлись вниз по дороге до поворота. Оттуда открывался вид на серпантин, который спускался по горе и исчезал за соседним хребтом. Я присел и стал наблюдать за нижним участком дороги. Солнце зашло, все было тихо: ни потревоженной дорожной пыли, ни посторонних шумов, кроме шелеста ветра и плеска воды.

Я достал из кармана письмо, полученное много месяцев назад, и аккуратно развернул тонкий листок. После многократного прочтения края письма, написанного быстрым наклонным почерком моего сына, сильно обтрепались.

Отто, завершив собственное обследование местности, вернулся ко мне и со вздохом лег на пыльную обочину. Я положил руку ему на спину. Свет убывал, но я и так мог прочесть письмо. Я читал его бесконечное количество раз, оно преследовало меня.

— Так и есть, machgen i, — прошептал я, и Отто навострил уши. — Так и есть. Я горжусь тобой.

Я успел подхватить Шарлотту. Ноги не держали ее. С женщиной на руках я спустился с небезопасного хребта на тропу, идущую вдоль берега озера. Встав на колено, я снял с Шарлотты рюкзак и запасную кобуру, отбросил и то и другое в сторону и, осторожно придерживая голову, уложил Шарлотту на землю. Голова у нее была теплой, а волосы струились между пальцев, словно прохладный шелк. Отто, скуля, кружил вокруг нас.

— Тихо, bach! Лежать! Место!

Он повиновался, свернувшись около головы Шарлотты и положив морду ей на плечо.

Трясущимися руками я расстегнул пальто и отогнул ворот.

— Esgob annwyl, святые угодники, Шарлотта. Cachu hwch, вот дерьмо.

— Что, все так плохо? — Голос у нее задрожал.

Пуля оставила дыру под левой грудью. По голубой ткани платья вниз до середины бедра расходилась кровавая полоса.

Я встал.

— Жди меня. Грузовик недалеко уехал, я…

Она ухватилась за край моей штанины.

— Это привлечет ненужное внимание к детям и тем женщинам. Недалеко отсюда, во Франции, есть больница. И… я не хочу расставаться с тобой.

Я встал рядом с ней на колени и провел рукой по лицу.

— Cachu. Ffyc.

— Это что, ругательства?

— Так и есть. — Руки у меня дрожали. — Дерьмо. Твою мать. Coc oen. Хрен бараний.

Она рассмеялась, но смех захлебнулся стоном.

— Впервые слышу, как ты ругаешься.

— А как ты думала? Я злюсь. Глупая женщина! Enaid, душа моя, почему ты мне ничего не сказала? — Она потянулась к ране, но я перехватил ее руку. — Не надо. — Не рассчитав движений, я прижал ее ладонь к щеке и коснулся губами пальцев.

Она сглотнула и заморгала.

— Не было особого смысла тебе об этом говорить. Я… я думаю, уже слишком поздно.

— Не говори ерунды. — Я выпустил ее руку и снял с себя рюкзак.

В аптечке первой помощи, похоже, ничего для данной ситуации предусмотрено не было. Мне захотелось швырнуть железной коробкой о скалу. Я расстегнул пять пуговиц от воротничка до пояса, потом ножом разрезал ткань до живота.

— Мог бы разорвать, — с трудом проговорила Шарлотта. — Не думаю, что это платье удастся восстановить.

— Молчи!

Я осторожно оторвал набухшую кровью ткань от раны. Темная маленькая дырка зловеще выделялась на коже. Тихо-тихо я перекатил Шарлотту на другой бок и проверил спину. Выходящего отверстия не было.

Кровь толчками вытекала из раны. Доставая из аптечки бинт, я чувствовал на себе взгляд Шарлотты, но не решался посмотреть на нее. Она казалась такой невыносимо хрупкой. Ее ребра походили на птичью клетку. Гладкая бледная кожа была заляпана кровью. У меня перехватило горло и защипало глаза. Развязав тесемки на поясе и бедре, я снял с молодой женщины кобуру и спрятал кольт в рюкзак.

Потом я прокашлялся и наложил на рану повязку. Руку Шарлотты я положил поверх повязки.

— Держи так, но не дави. — Концы я обмотал вокруг тонкого туловища. — Так сойдет.

Шарлотта постепенно убирала руку, а я продолжал обматывать ее бинтом, пока его не осталось лишь для того, чтобы завязать узел на боку. Я извлек из аптечки еще одну упаковку и повторил манипуляцию.

Закончив, я встретился с Шарлоттой взглядом — ровно в тот момент, когда слеза выкатилась из уголка ее глаза и потекла по виску. Отто ткнулся мордой ей в шею, а я успел поймать большим пальцем слезу, пока она не попала в волосы.

— Тебе больно?

Шарлотта покачала головой:

— Мне страшно.

Я сглотнул. Мне тоже было страшно.

— Не стоит бояться. Все будет хорошо.

— Я не смогу идти дальше, а ты не сможешь перенести меня через гору.

Я надел на себя рюкзак и снова завернул ее в пальто.

— Держись за шею! — Я поднял Шарлотту на руки и осторожно встал, стараясь не потерять равновесие на неровной тропе. Она положила голову мне на плечо, а я прижался губами к ее волосам. — Смогу и перенесу.

Дорога вокруг озера показалась вдвое длинней. Когда я достиг хребта, мое внимание привлекло некое движение у берега. Из высоких воздушных потоков спикировал орел. Отразившись в озере, он крыльями поднял рябь на воде, затем приземлился на выступе, за которым ранее прятались четверо немцев, спугнув стаю воронов. Вдоль берега кралась лисица.

Наконец я дошел до соснового леса, где мы ночевали несколько дней назад, и бережно опустил Шарлотту на землю.

Глаза у нее были закрыты, лицо напряжено от боли. Отто обнюхал женщину, а когда она не отреагировала, принялся тыкаться ей в лоб. Я похлопал ее по щеке, взял тонкую руку и, нащупав слабый пульс, с облегчением закрыл глаза.

— Шарлотта… — прошептал я, отводя пряди волос с ее лба.

Она открыла глаза:

— Только ты меня так называешь…

Отто лизнул ей ухо и щеку, и она слабо усмехнулась.

— Ну, хватит, bach! — сказал я псу, а потом обратился к ней: — Чарли — мужское имя. Оно не годится для красивой девушки.

— Мне нравится, когда ты называешь меня Шарлоттой, — улыбнулась она.

Я расстегнул ей пальто и отогнул полочку платья в сторону. Кровь из раны просочилась сквозь бинты.

— Ты теряешь слишком много крови.

Я расчистил на опушке место под костер. Хворост занялся быстро, пламя ярко разгорелось и не гасло. Я добавил толстых веток, огонь заполыхал, оранжево-красные языки выбрасывали в утренний воздух снопы искр.

Я весь взмок, но Шарлотту знобило, ее кожа покрылась мурашками от горной прохлады. Скинув тулуп, я прикрыл им молодую женщину. Потом достал со дна рюкзака толстое одеяло и укутал ей ноги.

Шарлотта следила за мной, ее глаза казались огромными и темными на изнуренном лице.

— Тебе тепло? — спросил я.

— Так и есть.

Я улыбнулся ее попытке подражать мне.

— Прости, что солгала про твоего сына.

— Уже простил. Я понимаю, почему ты мне сразу не сказала.

— Ты должен бросить меня.

Я отвернулся, уставившись на костер.

— Не брошу.

— Я тебя задерживаю. Ты не можешь…

— Хватит! — Мой голос прозвучал резче, чем я рассчитывал, и я попытался смягчить его. — Достаточно. Это не обсуждается. Даже слушать не хочу.

Я смазал йодом лезвие ножа, и, когда огонь выгорел, положил нож на угли. Пока металл нагревался, я отломил ветку длиной с ладонь.

— Ты собираешься вынуть пулю?

Я сглотнул.

— Нет. Я не знаю, где она сейчас, и не могу ковырять рану вслепую. Хочу остановить кровотечение. — Посмотрев Шарлотте в глаза, я протянул ей палочку: — Зажми ее зубами.

Дыхание клокотало у нее в груди, в потемневших глазах стояли страх и боль, но она повиновалась.

Я приподнял промокшие бинты и йодным тампоном обработал кожу вокруг раны. Кровь все еще вытекала. Шарлотта вздрогнула от моего прикосновения.

Нож, лежавший на углях, еще не раскалился докрасна. Я вытащил его из костра, вернулся к Шарлотте и приказал ей:

— Зажми покрепче.

Она стиснула зубами палочку и повернула лицо к пуделю. Я набрал в грудь побольше воздуха и мягко приложил горячее лезвие к ране.

Кожа зашипела и обуглилась. Шарлотта закричала, самодельный деревянный кляп заглушил душераздирающие звуки. Потом крик оборвался, тело обмякло, и я понял, что она потеряла сознание. Мне стало легче.

Отто вскочил и принялся, подвывая, бегать вокруг нее. Я поднял лезвие и продолжал прикладывать его вокруг раны короткими движениями, пока не запечатал дыру и кровь не остановилась.

Тогда я отбросил нож. Меня мутило, и я растирал себе лицо трясущимися руками. Мне не сразу удалось распаковать новый тампон с йодом, чтобы обработать рану. От ее страшного вида и запаха горелой кожи я испытал приступ тошноты. Пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем я смог последним бинтом обмотать Шарлотту, чтобы рана не терлась об одежду.

Я поправил платье, испачканное в крови, и застегнул пальто до самого подбородка Шарлотты. Потом собрал еду и припасы в один рюкзак, взяв с собой только один матрас, и укутал женщину в одеяла.

Инфекции было не избежать, я боялся этого больше, чем прижигания раны от пули, засевшей в теле. Сунув нож обратно в сапог, я затоптал костер, надел рюкзак и взял Шарлотту на руки. Ее голова болталась около моего плеча. Отто, поднявшись на задние лапы, уперся передней лапой ей в бедро и ткнулся мордой в локоть. Рука Шарлотты соскользнула вниз и повисла.

— С ней все будет хорошо, Отто-bach, — я старался говорить уверенно, пытаясь убедить скорее себя, чем его.

Путь был тяжелым, но я всю жизнь гонял овец по опасным дорогам, и хватка моя оставалась крепкой, даже когда я несколько раз поскальзывался, карабкаясь по осыпающимся склонам. Отто резво бежал впереди, выбирая дорогу.

Гору мы перешли, когда солнце стояло в зените над головой.

Шарлотта очнулась, стоило мне положить ее на землю. Мне надо было нацепить кошки.

— Рис?

Наклонившись, я взял в ладони ее лицо:

— Я тут.

Ее бесцветная кожа была прохладной и липкой на ощупь.

Она улыбнулась мне, но потом ее глаза закрылись.

Я похлопал молодую женщину по щеке:

— Не отключайся, fy nghariad aur.[79] Ты должна оставаться со мной.

— Я останусь, — еле слышно, так, что мне пришлось напрячь слух, пообещала она.

Я вступил на ледник. Пес последовал за мной, но заскользил по насту. Попятившись назад, он заскулил.

— Ко мне, Отто! Иди сюда!

Но он не подчинился и отчаянно залаял.

Шарлотта вздрогнула у меня на руках:

— Отто? Где он? Ко мне, мальчик!

— Он не может идти за нами по льду.

— Не бросай его. Прошу, не бросай его! — В ее голосе звучала тревога, она даже попыталась заглянуть мне за плечо.

— Тихо. Не брошу. — Я повернулся, стараясь не оступиться на опасном склоне, и двинулся обратно к пуделю, бешено замахавшему хвостом. — Глупое животное… — с нежностью произнес я. — Готов напасть на вооруженного солдата, а по льду пройти боишься.

И я пустился в переход по леднику с собакой на плечах и женщиной на руках. Когда лед кончился, я поставил Отто на землю и снял кошки, затем снова взял Шарлотту на руки и двинулся в долгий путь вниз по склону через тундру.

Дойдя до расселины, я вынужден был остановиться, чтобы передохнуть. Нести раненую по осыпающемуся склону, не имея даже возможности посмотреть себе под ноги, мне было не под силу. Я снял рюкзак, распихал по карманам наши документы и приторочил ее кобуру с кольтом себе на бедро. Затем связал руки Шарлотты и, накинув их себе на шею, как петлю, подвесил женщину на закорки и закрепил веревкой.

Спуск по расселине оказался трудным испытанием. Несколько раз Шарлотта приходила в сознание и пыталась уцепиться за меня, но в основном просто болталась у меня на спине, и только веревка, которой мы были надежно связаны, не позволяла ей соскользнуть.

Когда мы достигли выступа и русла ручья, солнце, окрашивая небо в бордово-красные тона, уходило за горизонт. Шарлотту начало трясти.

Я обрезал веревки и уложил ее на землю. Мы с Отто напились из маленького водопада. Я промочил пересохшие губы Шарлотты, не рискнув побеспокоить, чтобы напоить.

Она то приходила в себя, то бредила. Проверяя рану, я приподнял бинты, и Шарлотта застонала. Прижигание помогло, и дырка от пули не раскрылась.

Я снова завернул молодую женщину в пальто и одеяла. Она застонала, когда я приподнимал ее, и тогда я прижался губами к ее лбу. Кожа была теплой и влажной.

Километры быстро уходили из-под ног, Отто едва поспевал за мной. Мы достигли дороги, ведущей к деревне, когда синие сумерки перешли в черноту ночи. Луна была в последней четверти, на ущербе. Полумесяц поднялся над верхушками деревьев, и тропа, по которой мы шли, оказалась хорошо освещена. Тени были прохладными и густыми, и облака, проплывавшие по небу, сгущали их еще больше.

Редкие снежинки, видимые в зыбком лунном свете, таяли, не долетев до земли. От тепла, исходившего от Шарлотты, у меня на спине взмокла рубашка. Неровная тропа, вившаяся вдоль русла реки, перешла в дорогу, ведущую в Клюз. Когда мы достигли Сикст-Фер-а-Шеваль, деревня уже спала: ставни в домах были захлопнуты на ночь. Ни вывески доктора, ни больницы. Однако я понимал, что Шарлотте необходима помощь, которой простой сельский врач оказать не в состоянии, поэтому продолжал идти.

Плечи ныли, но я ускорил шаг и ухватил покрепче свою ношу. Шарлотта стонала и бормотала что-то неразборчивое. Я вцепился в нее и принялся рассказывать о доме: о каменном заборе, который пора чинить, о коттедже, который построил мой прапрапрадед; о том, как ветер поет на холмах. Я рассказал ей о детстве Оуэна, о том, как однажды он попытался подоить соседского быка; как построенный им плот начал тонуть посреди холодной реки, и мне пришлось прыгнуть в воду, чтобы вытащить сына.

Несколько часов спустя, когда мы миновали кладбище Клюза, где я похоронил младенца, Шарлотта уже горела от жара и бредила.

До больницы я добрался с первыми лучами озарившего восток солнца. Дверь оказалась запертой. Я начал барабанить ногой.

— Откройте! Мне нужен доктор! — кричал я до тех пор, пока изнутри не раздались шаги.

Дверь открылась, и показалась молодая девушка.

— Месье…

Я оттолкнул ее плечом и вошел в здание. Девушка устремилась за мной:

— Monsieur, vous ne pouvez pas…[80]

Я чуть не сбил с ног медсестру с суровым лицом, вышедшую из палаты в коридор. Чтобы удержаться на ногах, она ухватилась за одеяла, в которые была закутана Шарлотта. Увидев лицо раненой, медсестра накинулась на меня с расспросами.

— Прошу вас! Мне нужен доктор. Срочно! — не слушал ее я.

Сказав что-то шедшей за мной девушке, она кивнула:

— Проходите. Что с ней случилось?

— Она ранена, пуля вошла в левый бок. Вчера утром. — Я шел вслед за медсестрой по больничному коридору. Мы завернули направо, в другое крыло. — Я прижег рану. Иначе она истекла бы кровью.

Суровая женщина привела меня в операционную и указала на стол:

— Кладите ее сюда.

Я подчинился. Затем погладил Шарлотту по щеке. На лишенном красок лице резко выделялись брови и ресницы. Она не отозвалась, когда я прошептал ее имя.

Меня выпроводили в коридор, а в операционную поспешили врачи и персонал.

— Вам придется подождать в главном вестибюле, — объяснила мне суровая медсестра. И с мягкой улыбкой опустила взгляд. — Вашей собаке тоже.

Отто семенил вслед за мной, пока я выходил из хирургического крыла. Прислонившись к стене, я сел на корточки, он свернулся рядом и пристроил морду на моем колене. Я положил руку ему на голову, и мы вместе принялись ждать.

Она запустила пальцы в мои волосы, а я приложился щекой к ее округлившемуся животу.

— Мне кажется, я их слышу.

Айлуид засмеялась, покачав головой, и я откатился, чтобы увидеть ее лицо. Она с нежностью улыбнулась мне:

— Какой же ты глупый! И почему это ты так уверен, что это «они»?

Закрыв глаза, на этот раз я приложил к ее животу ухо. Ткань платья была мягкой и изношенной, кожа под ней — теплой и душистой. В животе происходило движение, словно бабочки трепетали крыльями в ночи или ветер шевелил занавеску. Нас обдувал ветерок, наполненный ароматами вереска и плодородной почвы.

— Да я просто чувствую это.

Она нежно провела пальцем по моим бровям, а я осторожно ее обнял. Мирная жизнь давалась мне с трудом, но присутствие жены делало мое существование не таким невыносимым. Земля под одеялом, на котором мы сидели, все еще была холодной после зимы. Солнце, прорываясь сквозь ветви, осыпало нас солнечными зайчиками.

— Dadi! Dadi!

Дрожащий голос звучал расстроенно. Я привстал. Короткие плотные ножки Оуэна несли его под гору на такой скорости, что он вот-вот мог упасть. Перед мальчиком с лаем металась Рианнон, пытаясь его остановить.

Я подхватил сына на руки, как только он подбежал. Лицо у него было испачкано грязью вперемежку со слезами.

— Что случилось, machgen i?

Он протянул мне руки, которые до этого прижимал к своей щуплой груди. В розовых ладошках лежало птичье яйцо, расколотое пополам.

— Я только хотел посмотреть, dadi. Я не хотел ничего портить. — Мальчик всхлипнул, содрогнувшись всем телом.

— Успокойся. — Я взял у него разбитое яйцо и отложил его в сторону. — С некоторыми вещами нужно обращаться с особой осторожностью, потому что они слишком хрупкие.

Он уткнулся мне в грудь и зарыдал. Я прилег на одеяло. Рианнон со вздохом устроилась у нас в ногах. Айлуид перекатилась на бок и поглаживала сына по спине, пока его рыдания не перешли во всхлипы, и он, потяжелев, не привалился ко мне.

— Рис, пообещай мне кое-что, — прошептала она, как только малыш заснул.

— Все, что хочешь.

— Обещай всегда присматривать за Оуэном.

Я повернулся и посмотрел ей в глаза:

— Ты же знаешь, что я всегда буду заботиться обо всех вас.

— Знаю, но Оуэн — особенный. — Разглаживая спутанные волосы сына, она не отрывала от него взгляда. — У него такое нежное сердце. Как одна из тех очень хрупких вещей.

Я положил руку сыну на спину, накрыв ее почти полностью. Своей грубой ладонью я ощутил, какой он теплый и крепкий и в то же время хрупкий. Его спина вздымалась и опускалась в мерном ритме сна. Айлуид положила свою руку поверх моей, и наши пальцы переплелись.

— Обещаю.

Я почувствовал, как кто-то прикоснулся к моему плечу, и понял, что заснул. Я поморгал, разглядывая присевшую передо мной женщину, и не сразу узнал ее без монашеского облачения и головного покрывала.

— Матушка Клеманс.

— Просто Берта. Думаю, та часть моей жизни уже позади.

Она сидела по другую сторону от Отто, так же, как и я, вытянув и скрестив ноги.

— Как девушка? Анжелика.

Когда она горько улыбнулась, морщины вокруг ее глаз и рта углубились.

— Не выжила.

— Мне жаль.

Без покрывала, с короткой стрижкой Берта казалась такой уязвимой и беззащитной.

— Я утешаю себя мыслью, что она больше не терзается, и боль ее утихла. Она так мучилась, с тех пор как… — Берта глубоко вздохнула. — Тут я не могла ее защитить, а Господь по какой-то причине не захотел. Если бы не моя вера, мною овладело бы отчаяние.

Много лет у меня не было никакой веры, но я постарался обрадовать бывшую аббатису, чем мог:

— Дети в безопасности.

Она подняла взгляд, и ее лицо смягчилось:

— Благодарю вас. Если бы не вы, они бы не выжили.

— Если бы не Оуэн.

Берта опустила голову:

— Конечно.

— Как вышло, что Оуэн начал в этом участвовать?

Она внимательно посмотрела на меня:

— Не начал участвовать, а сам создал по всей стране сеть из школ и аббатств, где прятали детей.

Я откинулся к стене.

— Так это была его сеть…

— Да. Сеть Гравенора. Так мы привыкли называть ее.

— А с чего все началось?

Берта погладила Отто.

— Оуэн никогда не рассказывал. Это было небезопасно. А он не из тех, кто любит болтать о себе.

— Так и есть.

— Но от его жены я слышала, что сначала он перевозил предметы искусства из Парижа. Работал с Ротшильдами, Вейл-Пикардами, Селигманами, человеком по имени Канн и сотрудниками Лувра. Однажды Оуэн обнаружил на чердаке детишек. Родители спрятали их накануне погрома «Вель д’Ив».

— С этого все и началось… — Я потер лоб и ущипнул себя за переносицу. — И сколько детей удалось спасти?

— Считая тех, что переправили вы? Пятьсот двадцать семь. Насколько я знаю.

Потрясенный, я закрыл глаза.

— Хорошо, что вы вернулись, — вновь заговорила она. — У меня есть новости.

Я напрягся и повернулся лицом к ней, но бывшая монахиня избегала моего взгляда.

— Северин нашлась. Она в больнице. В Лионе.

— А Оуэн?

Ответ я знал еще до того, как Берта посмотрела на меня и покачала головой.

Анри

— Произошло недоразумение, — сказал Клаус, но улыбка его говорила о другом. — Ему не понравилось, как мы обращались с его женой. — Он пнул человека, распростертого на полу. — Похоже, он убил одного из моих охранников.

Я глянул за спину Клаусу, и моим глазам предстала бойня. Охранник валялся на полу, его лицо было сплошным месивом из крови, костей и кожи. При виде женщины меня чуть не вырвало. Ее привязали в похабной позе, как на разделочном столе мясника. Была бы она моей женой, я бы тоже размозжил башку охраннику, сотворившему такое. Я присел рядом с Оуэном и перевернул его на спину. Его избили и изуродовали до неузнаваемости. Но он еще дышал, пулевые ранения ноги и руки были не смертельными.

— Кто-то должен мне помочь вынести их на улицу.

— Ну разумеется! — Клаус, само гостеприимство, кивнул охранникам, чтобы те помогли.

Охранники донесли пленных по тоннелям до подвала, но показаться на улице не решились. Я спрятал Оуэна в бойлерной, а сам с его женой на руках выбрался из руин. Она была без сознания, обмякшая и на удивление легкая. Пока я бегом тащил женщину, ее голые грязные ноги колотились по моим бедрам.

Как только я вошел в здание больницы и позвал на помощь, меня тут же окружили медработники, и я передал им свою ношу. Затем, не привлекая к себе излишнего внимания, выскользнул на улицу и вернулся туда, где оставил Оуэна.

Пока я нес его до ближайшего здания, он все время стонал. В заброшенном доме до войны был магазинчик. На досках, которыми заколотили разбитые витрины, желтой краской было написано: «Juif».[81] Это здание я присмотрел, когда вернулся в Лион. На втором этаже находилось пять квартир. Пустующих, если не считать аскетичной меблировки.

— Северин… — хрипло прошептал Оуэн.

Вспомнив, что он плохо владеет французским, я ответил по-английски:

— Она в безопасности.

Нести его было нелегко. От рук и ног остались лишь кожа да кости — в гестапо с ним не церемонились. Я вспомнил того улыбчивого и сдержанного крепыша, с которым познакомился когда-то. Поначалу я принял Оуэна за слабака, но он был добрым, а не слабым. По рукам я догадался о его происхождении, прежде чем мне стало известно, что он родился на ферме в Уэльсе.

Руки ему больше не пригодятся — скоро от них останутся только ладони и большие пальцы.

Мне удалось затащить его на второй этаж в квартиру, где я устроил себе логово, пока по всему Лиону выслеживал Клауса. Он оставался в городе, хотя союзники уже вступили туда. Из больницы, куда я пристроил жену Оуэна, я стащил все необходимые медикаменты. Я предвидел, что, если после встречи с Клаусом валлиец все еще будет жив, ему понадобится медицинская помощь. И не ошибся.

Пока Оуэн был без сознания, я извлек пули из его руки и ноги, прочистив раны и посыпав их сульфаниламидным порошком. Забинтовал его руки и лицо, прикрыв зияющую рану в пустой глазнице, также обеззаразив все порошком. Методы Клауса вызывали у меня отвращение. Безвкусные, необдуманные и напрочь лишенные нюансов.

Я впихнул в Оуэна несколько таблеток сульфаниламида, потом, придвинув к его койке один из двух имевшихся в комнате стульев, сел ждать. Прежде чем начать допрос, я дам ему немного отдохнуть.

— Пришлось многократно делать ей переливания крови, но опасность сепсиса еще не миновала. Мы даем ей пенициллин, чтобы побороть инфекцию.

Я прошел вслед за суровой медсестрой в палату для выздоравливающих. Отто семенил за мной.

— Значит, вы считаете, что она выздоровеет?

Продумав, она произнесла:

— Ее оперировал ученик доктора Черчилля из Америки. Думаю, надежда у нас есть.

В палате было тихо. В дальнем углу стояла одна-единственная койка.

— Она еще не приходила в себя, но это было предсказуемо.

Не в силах говорить, я кивнул. Перед тем как удалиться, медсестра положила ладонь на мою руку.

Отто неуверенно приблизился к койке, обнюхав пальцы Шарлотты. Она лежала навзничь, накрытая простыней, руки вытянуты вдоль тела. Будь она в сознании, не потерпела бы такой позы. Никогда не видел ее спящей на спине.

Пудель лизнул Шарлотте руку и, с опаской запрыгнув на койку, свернулся у нее в ногах. Я придвинул стул и сел. Меня поразили ее хрупкость и болезненный вид. Волосы разметались по подушке, их медовый оттенок потускнел. На фоне бесцветного лица на носу и щеках выделялись веснушки, под глазами полумесяцем пролегли темные тени.

Я прикоснулся к ее пальцам, вздрогнув оттого, насколько они холодны. Я подышал на них и принялся массировать — сначала одну руку, потом другую. До тех пор, пока кожа не порозовела и не согрелась.

За весь день и всю ночь Шарлотта ни разу не пошевельнулась. Мы с Отто покидали ее только по нужде. Медсестры навещали регулярно. Наутро пришла Берта.

— Моего племянника попросили сопровождать военный транспорт до Шамбери, — сообщила она. — Там требуются врачи — в местной нацистской тюрьме творилось что-то ужасное.

Опустив голову, я потер затылок.

— Я договорилась, и вы сумеете поехать вместе с ним и другими медиками.

— Когда они отправляются?

— Сегодня днем. Оттуда всего сто километров до Лиона.

Я чувствовал, как она пристально смотрит на меня, но не мог отвести глаз от безжизненного лица Шарлотты.

— Я пригляжу за ней, — мягко произнесла бывшая аббатиса.

— Спасибо, что помогли мне.

Она встала и положила руку на голову Отто.

— Это самое малое, что я смогла для вас сделать.

Как только Берта вышла, я наклонился и, обняв Шарлотту, прижался лицом к ее ногам. Хрустящая белая простыня под моей щекой тут же стала влажной. Я не сразу ощутил у себя на шее прикосновение холодных пальцев. Вскинув голову, я посмотрел в серо-голубые глаза. У меня еще сильней сжалось горло, и я не смог выдавить ни слова.

— Где мы? — слабым хриплым голосом спросила Шарлотта.

Она перевела взгляде меня на Отто, потом осмотрела палату.

Я взял ее руку и прижал к лицу, ощущая губами слабый пульс жизни в тонких синих венах.

— В больнице, в Клюзе. — Я рассказал ей обо всем, что с нами произошло, и сообщил о новостях от аббатисы.

— А Оуэн? — прошептала она.

Я смог лишь покачать головой. Потом прочистил горло:

— Только Северин. Она в Лионе. В больнице. Не знаю, в каком состоянии.

— Тебе надо ехать.

Я закрыл глаза.

— Так и есть. Сегодня днем. Аббатиса договорилась: до Шамбери меня довезет военный транспорт, а оттуда доберусь сам.

— Жаль, что мне с тобой нельзя.

Наши пальцы сплелись, и я уткнулся в них лбом.

— А мне жаль, что я не могу остаться здесь, с тобой…

— Знаю… — Свободной рукой она провела по моим бровям, потом опустилась ниже, до подбородка. — Ты выглядишь усталым. Приляжешь со мной ненадолго?

— Конечно. — Я развязал шнурки ботинок.

Для троих кровать была слишком мала, и я лег, оставив на весу ноги. Я старался не задевать Шарлотту, но она поймала мою руку и прижала к себе.

— Иди сюда.

— Я не хочу сделать тебе больно, — ответил я, подчиняясь.

— И не сделаешь. — Она вздохнула, пока я осторожно пристраивался к ней под бок.

Я положил подбородок ей на макушку и прижался к ее телу. Отто согревал нам ступни.

— Как же я буду по тебе скучать… — прошептал она.

— А я по тебе. Мне жаль, что мы так и не отыскали ответов на твои вопросы.

Она уткнулась лицом мне в грудь и обхватила руку, которой я ее обнимал.

— Зато я нашла кое-что другое.

Шарлотта была изящной и слабой, отзывчивой и страстной, нежной идо бесконечности храброй. Я мог бы до конца жизни держать ее в объятиях, так и лежать, пока не наступят сумерки последнего дня. Я закрыл глаза и прижался губами к ее макушке. Шарлотта оставалась для меня загадкой, хотя мы и не разлучались предыдущие две недели. Но я точно знал, что она пылкая, бесстрашная и преданная, и мне была невыносима мысль о расставании с ней.

Время летело слишком быстро. Мы оба не спали, просто лежали в обнимку. Когда настал полдень, во дворе начал собираться военный конвой.

— Я бы подождал тебя…

— Знаю… — прошептала она. — Но теперь ты должен идти.

Я высвободился из ее объятий, расправил простыни и спрятал кольт под подушку. Присев на край койки, принялся надевать ботинки. Отто переместился так, чтобы его морда лежала у меня на бедре, пока я завязывал шнурки. Наконец я выпрямился и запустил пальцы в его черные кудряшки, прощупывая уши.

— Ты — славный парень, — мягко сказал я ему. Брови у него дернулись. — Я так благодарен тебе за то, что ты нашел нас тогда у реки и провел со мной все эти дни. Я знаю, что ты любишь ее не меньше моего, так что я не буду эгоистом и не позову тебя с собой. Оставайся с Шарлоттой и позаботься о ней.

Пес смотрел на меня своими темными глазами внимательно, с почти человеческой проницательностью. Он постучал хвостом по постели и ткнулся мордой мне в руку. Я наклонился и почесал его между ушами, погладил по спине. Когда я отстранился, Отто лизнул меня в щеку.

Поднявшись, я вновь повернулся к Шарлотте, склонился над койкой и, оперевшись обеими руками о края кровати, прислонился лбом к ее голове. В горле у нее захрипело, а лицо прижалось к моей шее. Я почувствовал, что из ее глаз льются слезы.

— Нет женщины с сердцем храбрее, чем твое, — прошептал я.

Она всхлипнула:

— Я найду тебя после войны.

— Обязательно! Hwyl fair am nawr. Это значит «прощай», но только до следующей встречи. — Я взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы, теплые и мокрые от слез. А потом заставил себя отпустить ее.

Остановившись в дверях палаты, я оглянулся. Отто сидел на кровати и смотрел на меня, навострив уши. Шарлотта повернула ко мне голову, прикрывая рот рукой. Когда я помахал им, взгляд у меня затуманился.

И я пошел прочь, все еще чувствуя соленый вкус ее слез на своих губах.

Мы со скорбью давние попутчики. Но теперь мне пришлось столкнуться с ней в непривычном обличье. Когда я потерял Айлуид и близнецов, а позже и отца, меня переполняли боль и гнев. Скорбь походила на дикого зверя, мечущегося в груди, прогрызающего сердце, воющего и озлобленного.

Новая же скорбь не оставила во мне живого места. Как будто с меня заживо содрали кожу. Мое разбитое обескровленное сердце продолжало биться просто по привычке, а не из желания жить. Прежде скорбь была исступлением и мукой, теперь же уподобилась пронизывающему ветру, который проносится над пустыней. Я был совершенно опустошен. Стоило расслабиться, и я бы утонул во всепоглощающем отчаянии. Но я не мог позволить себе поддаться чувствам теперь, когда от меня зависела жизнь других.

Северин с криком проснулась в ночи. Ее всхлипывания разрывали мне сердце, когда я думал о том, что ей пришлось пережить. О том, что пришлось выдержать Оуэну.

Она вцепилась в мою руку, дыхание у нее было сбивчивым, лицо — мокрым от слез. Я пододвинул стул к ее кровати и рассказал о детстве Оуэна, о смышленом, пытливом и заботливом парнишке, каким был мой сын. Когда Северин наконец начала засыпать, я попытался убрать руку, но она ухватилась за нее и открыла глаза.

— Вы заберете меня домой? — прошептала она с мукой в голосе.

Несмотря на страшные синяки и ссадины, несмотря на дитя, жившее у нее под сердцем, она оставалась юной девушкой, которой едва исполнилось двадцать лет.

— Заберу. Отсюда до Парижа всего два дня пути. Как только ты поправишься…

— Нет. Не в Париж. — Она сглотнула. — Мы с Оуэном собирались после войны вернуться домой. К нему домой, к вам. Он часто говорил об этом. — Я отвернулся, чтобы не показывать эмоций, и тогда она нерешительно дотронулась до моей руки. — Вы не против? Вы этого не хотите? Я не…

Я бережно сжал ее пальцы, тонкие, как у ребенка. Она носила в себе частицу моего сына — единственную связь с мужчиной, которым он стал после того, как я изгнал его.

— Я хотел бы отвезти тебя домой.

Улыбка у нее была робкой, жалкой тенью ее прежней улыбки, я в этом не сомневался. Но плечи Северин расслабились.

На следующий день я начал готовиться в обратный путь. На север, до Западного вала отправлялся военно-медицинский конвой, и они согласились взять нас с собой. Мы разделимся с ними перед тем, как они повернут на восток, а оттуда до Парижа останется один день пути — на северо-запад. Дальше можно найти машину до побережья. Если придется, я угоню лодку и переплыву через Ла-Манш на веслах. Никогда не думал, что до этого дойдет. Но, в конце концов, разве я предполагал, что мне придется проехать всю Францию в грузовике скорой помощи и перейти через заснеженные Альпы.

Анри

Когда я вернулся, он не спал. Возвращаться в больницу было рискованно, но меня беспокоило ее состояние. Я вспомнил о Миле и прижал руку к сердцу — туда, где в нагрудном кармане лежал портсигар.

Я вздохнул с облегчением, узнав, что жена Оуэна поправляется. Меня нисколько не удивило, что его отец все-таки разыскал ее. Он произвел на меня впечатление упорного человека.

По смещенным путам на предплечьях Оуэна, привязанного к стулу, я понял, что он пытался их ослабить. Он присматривался ко мне, щурясь единственным глазом, а когда узнал, его изуродованное лицо исказилось.

— Я думал, что ты умер, — хрипло произнес он.

Его голос звучал так, будто ему запихивали в глотку стекло и колючую проволоку.

— Было время, я и сам так считал.

Я потер грудь, ощутив узелки шрама. Всегда симпатизировал этому парню. И знал, что он не доверяет мне. Он был умным, бесстрашным и честным, но при этом податливым и наивным. Так, по крайней мере, я думал, пока два года назад на темном чердаке он не пустил пулю мне в сердце. Но я не испытывал к нему ненависти. Мужчины все время убивают друг друга, особенно на войне. Просто у нас были разные критерии для убийства.

— К счастью для меня, ты неважно целишься.

Он ухмыльнулся и выдохнул со свистом:

— Я всегда знал, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

— Да, знал, и я уважаю это. — Я пододвинул стул вплотную к его коленям. — А теперь ты должен рассказать мне то, что тебе известно.

Его единственный глаз затек кровью, но он не отвел взгляда:

— Ты услышишь от меня то же, что и они.

Я внимательно присмотрелся к нему:

— Верю. Полагаю, ты оказался крепче, чем они думали. Но я не такое животное, как Клаус, поэтому не заставлю тебя смотреть, как она мучается.

Глаз расширился, и Оуэн рванулся из пут.

— Нет. Нет!!! Ты же сказал, что она в безопасности. — Подбородок у него задрожал. — Прошу тебя.

Я встал и подошел к двери.

— И будет, как только ты скажешь мне. — Я раскрыл дверь и крикнул: — Начинайте.

Больно было слушать, как она кричала. Однако вопли Оуэна были еще страшней: он взвыл, словно дикий зверь, и так сильно дернул веревки, которые его связывали, что опрокинул стул. Парень ударился головой об пол, но не оставил попыток вырваться. Я его хорошо понимал. Окажись на ее месте моя Мила, я бы так же неистовствовал.

— Хватит! — Оуэн так громко взревел, что я вздрогнул. — Хватит! Я все скажу. Я расскажу все, что ты хочешь знать. Только, прошу… — Голос у него сорвался. — Прошу, больше не мучай ее.

— Очень хорошо.

Я вышел из комнаты. Женщина, стоявшая в конце коридора, увидела меня и оборвала свой крик на середине.

— Отличное исполнение, мадмуазель.

— Это все? А мне заплатят? — Худое землистое лицо выражало отчаяние.

— Да, конечно.

Я вручил ей пакет с продуктами, которые прихватил с фермы. Она прижала его к груди и так заторопилась, будто боялась, что я отниму еду. Мое сердце обливалось кровью.

Когда я вернулся в комнату, Оуэн упирался головой в пол и едва хрипел. Я поднял стул и дал ему попить воды из фляжки. Он слишком быстро пил и начал захлебываться. Тогда я вернулся на свой стул и стал ждать, пока он успокоится и восстановит дыхание.

— Это было сделано, чтобы привлечь твое внимание и склонить к сотрудничеству.

Он поднял голову, и я отшатнулся. Не было больше того парнишки, с которым я познакомился в начале войны: наивного, ищущего смысл жизни. На меня смотрел мужчина — взглядом твердым и решительным, закаленным прошедшими годами.

— Так ты — один из них.

— Немец — да. Но в гестапо не служу. Это удел мелких людишек. У меня же совсем другие задачи.

Его лицо оставалось бесстрастным:

— Если у тебя другие задачи, тогда я не понимаю, что ты хочешь от меня узнать.

— Картины! — Я наклонился к нему. — Куда делись картины, которые хранились на том чердаке, где ты меня подстрелил?

— Картины?

Меня озадачило замешательство в его голосе. Отодвинув назад стул, я встал и принялся шагать по комнате.

— Их было три; все написаны Каспаром Давидом Фридрихом. Одна из них — его последняя работа в черно-белом. Я должен знать, где они.

Сказанное доходило до Оуэна постепенно. От улыбки его распухшая губа треснула, и кровь закапала на подбородок.

— Они все еще на чердаке.

Теперь настала моя очередь уставиться на него:

— Ты их не забрал?

— Нет. Я их оставил. Надо было спасать детей.

Я пристально посмотрел на него:

— Ты столько сил потратил, чтобы коллекции не попали в руки нацистам, а теперь с легкостью сдаешь мне эти шедевры?

— Для меня важны только жена и ребенок, которого она носит. — Горло у него заходило ходуном, он не сводил взгляда с двери. — А искусство ничего не значит.

— Только искусство вечно, — рассеянно заметил я, подходя к окну.

Я засмотрелся на крыши Лиона. Обыскать каждый тайный склад в Париже, но не догадаться заглянуть на тот чердак. Откинув голову, я захохотал:

— Was für ein Trottel![86]

Крики зазвучали по-другому: появился второй, более низкий голос, в котором слышалась неизбывная невыносимая мука. От него у меня волосы на затылке зашевелились.

— Хватит!!!

Я вздрогнул. Вопль был таким мощным, что наверняка прогремел на все здание. Крик уже стих, но эхо от него продолжало звучать у меня в ушах. Над головой послышались гулкие шаги, сверху донеслись невнятные голоса.

Я подкрался к лестнице, но пришлось отпрянуть в тень: кто-то спускался. Появилась молодая женщина. Она выглядела невредимой — точно такой же, как когда тот мужчина подошел к ней на улице. К груди она прижимала пакет. Она растерянно пометалась по магазину и выскочила наружу.

Я ждал, глядя на ступеньки, но никого не увидел, хотя разговор наверху продолжался. Я осторожно, все время глядя вверх, поднялся по ступенькам, стараясь не скрипнуть половицей.

Второй этаж был освещен лучше первого. В коридоре я насчитал пять дверей, через пороги пробивался слабый свет. Обломки внезапно прерванной жизни были разбросаны по коридору и в углах комнат. Я держался поближе к стене, заглядывая в каждое покинутое жилище и не отрывая глаз от самого дальнего входа.

Дверь была приоткрыта, и хотя разговор происходил на полутонах, я сумел различить два голоса. Оба мужские. Один — такой родной, что у меня перехватило дыхание.

Я ступал осторожно. Сердце стучало в ушах, а каждый вздох казался слишком громким.

Все квартиры, за исключением последней, пустовали. Я оставался в тени, стараясь рассмотреть происходившее в комнате через приоткрытую дверь. Удалось увидеть лишь часть забинтованного профиля. Молодой человек сидел, наклонившись набок, его заведенные назад руки и ноги были привязаны к стулу.

— Только искусство вечно.

Я насторожился, услышав, что другой ответил это по-английски. Я видел лишь его тень, когда он отошел от своего пленника. Он говорил без выраженного акцента, и тон у него был, как ни странно, вежливый. Внезапно он рассмеялся.

Я воспользовался моментом и приоткрыл дверь пошире. В комнате находились только они двое. Мужчина, которого я преследовал от больницы, стоял у окна. Голова его запрокинулась от хохота. Следующую фразу он, несомненно, произнес по-немецки.

Я выступил из тени и наставил на него люгер. И когда он, все еще усмехаясь, обернулся, выстрелил ему в грудь.

Анри

Я повернулся к Оуэну, продолжая смеяться, и в этот момент меня сразила пуля. «Оуэн тогда попал мне почти в то же место», — подумал я, падая. Пуля пробила портсигар, и мне показалось, что обломки его проникают мне в сердце. Я качнулся назад, к стене и сполз по ней, земная ось перекосилась перед глазами. Все поплыло, но я умудрился моргнуть и на мгновение сфокусировать взгляд.

Мужчина, которого я встретил в Париже и за которым проехал через всю Францию, ворвался в комнату и встал на колени перед Оуэном. Из окна падал свет, и было видно, как отец взял в ладони голову сына, и они прижались друг к другу лбами.

Я просунул руку в карман и взялся за ошейник Герхарда. Я улыбался, при дыхании в груди у меня что-то булькало. Все это очень походило на картину, которую я надеялся запомнить.

Не дожидаясь, пока немец упадет, я ворвался в комнату и, подбежав к сыну, привязанному к стулу, опустился перед ним на колени.

— Оуэн. — Оттого, что я произнес это имя, сердце мое чуть не разорвалось. — Machgen i.

Он уставился на меня. Пол-лица закрывала повязка, на месте глаза выделялось желто-бурое пятно. Во втором глазу отразилось изумление.

— Nhad… — В едва слышном шепоте прозвучали надежда, неуверенность и благословение одновременно.

Глаз закрылся, из уголка выкатилась слеза и поползла по разбитому и изуродованному лицу. Я обхватил ладонями голову сына и прижался к его лбу.

Я посадил Оуэна на стуле прямо и вытащил из ботинка нож, чтобы перерезать его путы. У меня перехватило дыхание, когда я увидел изуродованные кисти моего сына. Я взглянул на повязку у него на лице и провал под ней. Несмотря на изодранную и окровавленную одежду, на руку и ногу были наложены чистые бинты.

— Что они сделали с тобой, machgen i? — выдохнул я в потрясении и ужасе.

Я разрядил бы люгер в лежавшее на полу тело, но это было бы слишком бессмысленным поступком.

Убрав пистолет в кобуру, я вздохнул полной грудью, сбросив с себя многолетний тяжкий груз зла. Однако боль и гнев за то, что с ним сотворили, засели у меня в сердце острым ножом.

Оуэн напрягся:

— Северин…

До меня наконец дошло, почему он так кричал, и я взглянул на убитого немца. На губах покойника застыла легкая улыбка.

— С ней все хорошо. И с ней, и с ребенком. Они уже несколько дней в больнице, тут неподалеку.

Оуэн привалился ко мне, уткнувшись лбом в плечо. Когда я крепко обхватил его, он содрогнулся от всхлипа. Мы оба дрожали, и я не мог с точностью сказать, исходила ли дрожь от него или от меня. Но теперь в моих объятиях ему ничто больше не угрожало. Я провел трясущейся рукой по своему лицу. Пальцы стали влажными.

Я бережно взвалил Оуэна себе на плечо и поднялся. С секунду я стоял, приноравливаясь к тяжелой, но желанной ноше. Я надежно держал сына, готовый, если придется, пронести его через всю разрушенную войной страну до самого моря, к вересковым холмам с пасущимися на них стадами овец.

— Пора возвращаться домой.

Октябрь 1945 года

Оуэн

Путь домой был нелегким.

В мае Германия капитулировала перед союзниками. Из десяти детей, эвакуированных на нашу ферму из Англии, четверо так и не получили вестей из дома. Пока что, и это продлится столько, сколько понадобится, они — неотъемлемая часть нашей семьи. Моя дочь стала пятой из детей Гравеноров: Айлуид-Шарлотта. В честь мамы, которая запомнилась мне теплыми руками и мягкой улыбкой. И в честь женщины, которая помогала отцу в поисках меня.

Иногда я думаю, как повлияла на нас с Северин боль, которую мы перенесли: связала ли она нас навсегда или возвела между нами непреодолимую стену. Скорее, и то и другое. Возможно, если ты стал свидетелем невыразимых мук любимого человека, то уже никогда не станешь прежним. Возможно, нам не избавиться от чувства вины за то, что ни один из нас не смог спасти другого. Но также возможно, что однажды, если только мы до этого доживем, мы встретимся взглядами и увидим друг друга, а не наши страдания.

Иногда по ночам в ее прикосновениях я чувствовал нежность и приглашение. Тогда мы пытались обрести в объятиях утешение и прощение. Весной, в пору окота овец, родился наш второй ребенок.

Война, может быть, и закончилась, но внутри меня она продолжалась. В такие ночи война возвращалась ко мне с таким натиском, что боль не позволяла нам с Северин даже дотронуться друг до друга. И я отправлялся бродить по залитым звездным светом холмам, чтобы скоротать бессонницу. И всякий раз отец был рядом со мной.

Он стал для меня спасением от безумия, всегда спокойный, стойкий и преданный. Порой мой разум не выдерживал, я начинал рыдать и кричать. Временами я, казалось, терял рассудок. Боль становилась такой же реальной, как там, в лионской камере. И только его рука на моем плече и спокойный голос были способны вернуть меня в настоящее.

— Это когда-нибудь закончится? — вопрошал я с мольбой и мукой.

Сидя рядом, он обхватывал мою голову ладонями.

— Нет, machgen i. Но ты научишься с этим жить и даже сохранять рассудок, почти всегда.

Я плакал, сгорая от стыда, терзаемый старыми страхами. Он обнимал меня, словно я еще был маленьким мальчиком. Но когда я позволял горечи и жалости к себе взять верх, он отказывался это принимать.

— Ты сильный, ты не можешь позволить себе валяться, когда вокруг столько дел, — сказал он, войдя как-то в полдень ко мне в спальню и обнаружив меня в постели. — Если не можешь больше стричь овец, делай что-нибудь другое.

И я делал. Я научился обходиться без пальцев рук и без глаза. Постепенно ко мне вернулась былая сила. Я заметил, что, по мере того как я вдыхаю запахи реки и болот, холмов и вереска, овец и верной собаки, все дальше от меня отступают воспоминания о крови, поте и страхах. Чем больше я работал в горах бок о бок с отцом, тем спокойней мне становилось. Он вернул мне чувство достоинства и желание заново собрать себя по кусочкам.

Мне не раз приходилось видеть, как отец как-то странно смотрит на дорогу. В его взгляде печаль смешивалась с нежностью. Я размышлял о том, что могло произойти с ним во время его поездки во Францию.

Тем ясным осенним днем мы чинили каменную ограду в горах на северном пастбище. Внезапно я почувствовал в воздухе легкий запах мяты. Я выпрямился, чтобы осмотреть холмы.

У подножия одного из них, глядя на нас, стояли женщина и собака. Они словно знали, что принадлежат друг другу: женщина положила руку на голову псу, а он прильнул к ее ногам.

Отец и мальчики работали в отдалении, так что навстречу женщине пошел я. По мере приближения я обратил внимание на то, как она смотрит на моего отца. Точно так же он смотрел на дорогу, и теперь я понял, что так люди тоскуют друг по другу.

Я подошел, видя, как тяжело ей оторвать взгляд от отца. Женщина заметила меня: цвет ее глаз изменился, будто холодное небо перед грозой. Она изучала меня открыто и оценивающе.

Мы встретились взглядами, и на ее лице расцвела неотразимая улыбка. Женщина словно светилась изнутри, из привлекательной став прекрасной.

Я помнил это лицо по тайным передачам картин, которые происходили во время ее поездок по лагерям, расположенным за пределами города. Но осознал, что тогда она никогда не улыбалась.

— Оуэн. — Голос у нее был приветливым, а американский акцент — малозаметным и мягким.

Пудель — настоящий красавец, черная шерсть на морде и лапах аккуратно подстрижены, — завилял хвостом. Я погладил его по голове, когда он шагнул ко мне навстречу и понюхал мою беспалую ладонь.

— Я рада, что он вернул тебя домой.

От ее слов во мне что-то перевернулось.

— Он ждал вас.

Женщина посмотрела мимо меня, и ее взгляд снова остановился на отце.

— Он мне это обещал.

Отец заметил, что меня нет, разогнул спину, обернулся, осматривая холмы, — и замер.

Пес радостно заскулил.

— Вперед, Отто, — прошептала женщина, и пудель помчался, как пущенная из лука стрела. Он рванул через поле, распугивая овец.

Отец опустился на колени и развел руки. Пес прыгнул в его объятия с такой силой, что отец покачнулся. Женщина коснулась моей руки и, улыбнувшись, последовала за пуделем — не так быстро, но не менее радостно.

Я позвал мальчишек, и хотя они глазели на гостью с нескрываемым любопытством, все-таки пошли за мной. Я оглянулся лишь однажды и увидел, как отец наконец оторвался от собаки, которая так и льнула к его ногам и взирала на него с откровенным обожанием. Отец смотрел на приближавшуюся женщину. Она подошла и прижалась к его груди, а он крепко обнял ее, склонив голову к волосам цвета меда.

Мы с мальчиками перелезли через каменную ограду и направились к дому. Mamgu, Северин и девочки собирали овощи на огороде. Жена помахала мне рукой. Сегодня ее взгляд был ясным и спокойным, не отяжеленным воспоминаниями. Ночью обниму ее, и на несколько часов у нас все станет хорошо. А завтра будет новый день. Я уже научился не загадывать вперед и жить настоящим моментом.

Моя дочка, вся вымазанная в земле, вопя от восторга, бросилась ко мне навстречу так быстро, как только позволяли ее короткие ножки. Вслед за ней припустили все шестеро щенков Бесс, заливаясь лаем от погони и радости, бьющей через край. Я подхватил дочку на руки, чмокнул в пухлую щечку и присел, окруженный резвыми щенками. Бесс, оставив свой пост подле моей матери, рванула к нам, чтобы приструнить своих отпрысков. Я положил руку на спину колли, и она прижалась ко мне.

А потом я с глубоким вздохом погладил темные кудряшки дочери. Она захихикала, уткнулась мне в плечо и защебетала на своем непонятном языке. Умиротворение, словно вьющийся над крышей дым из трубы, проникло ко мне в душу и обосновалось там, оттеснив призраки прошлого.

Я начал понимать, за что мой отец так сильно любит эти холмы, почему они всегда притягивали его. И тогда наш дом и для меня превратился в рай, где на открытых горных пространствах нет места мраку, где запахи вереска и овец поглощают боль и страх, где свежий ветер уносит прочь тяжесть из груди и головы.

Эта женщина права: отец вернул меня домой.

Невозможно написать увлекательный исторический роман, не изучив множество источников.

Я хотела бы выразить признательность Ассоциации по сохранению военной техники (Military Vehicle Preservation. Association), которая направила меня к Йену Янгу. Мистер Янг порекомендовал мне посмотреть фильм «Трудный путь в Александрию» (Ice Cold in Alex) 1958 года и прислал из личного архива фотографии грузовика «Остин К2/У», известного под именем Кейти, а в случае Шарлотты — Кэтрин.

Когда я изучала историю Виши в библиотеках города, бесценным источником информации для меня была Фабьенн Желен. Она любезно поделилась содержанием своей научной работы «История библиотек Виши 1866–2016 годов, 150 лет перипетий» (Histoire des bibliothèques de Vichy 1866–2016, 150 ans de péripéties).

Немало валлийцев воевали в Первой мировой войне. Мой герой прошел ее в составе 38-й пехотной дивизии. Она участвовала в битве на Сомме в 1916 году, в третьей битве под Ипром в 1917-м и сыграла важную роль в закрытии Бельгийского фронта во время Стодневной войны в 1918 году. Несмотря на то что 38-я дивизия пользовалась дурной славой — солдаты были плохо обучены, а командование бездарно, — в конечном итоге она была признана частью элитных войск.

С начала Второй мировой войны тысячи жителей Лондона, Ливерпуля и Бирмингема были эвакуированы в Уэльс. В Аберистуит в основном привозили детей из северных промышленных городов Великобритании. Чтобы использовать в тексте валлийские слова, я прибегла к помощи группы из «Фейсбука» — Heritage and History of Wales — и лично мистера Адриана Прайса.

Моей главной целью было создать правдивую, но и захватывающую книгу. Прежде чем взяться за перо, я два года собирала информацию и смею рассчитывать, что мне удалось создать историю, которая покорит и увлечет читателей. И вместе с тем я позволила себе некоторые вольности.

Генерал Паттон во главе Третьей армии находился на крайнем западном фронте наступления союзников во Франции. Третья армия продвигалась из Нормандии прямиком через всю Францию к границам Германии. Я немного изменила даты, однако встреча Шарлотты и Риса со Стариком и его Третьей армией могла состояться.

Свидетельств о том, что работы Камиллы Клодель действительно прятали от нацистов, на самом деле нет. Скорее всего, Шарлотта и не могла видеть ее произведений и, следовательно, не сумела бы их узнать. В марте 1913 года Клодель по инициативе брата поместили в клинику для душевнобольных. Несмотря на обращения врачей, призывавших родственников забрать ее, Клодель так и умерла в полной изоляции в 1943 году. Большинство работ она уничтожила, но около девяноста статуэток, набросков и рисунков все же сохранилось. В 1951 году брат устроил ее выставку в музее Родена в Париже. А в 2017 году во Франции открылся национальный музей произведений Камиллы Клодель.

В Доме миссионеров действительно находится знаменитая библиотека, но я подстроила ее под свой сюжет, а молодая библиотекарша, которая выдала сына Риса, — целиком и полностью плод моей фантазии. Никаких данных о связи миссии с подпольем я не обнаружила.

Пуделей в качестве служебных боевых собак в американской армии использовали вплоть до 1944 года. Однако немцы предпочитали немецких овчарок, доберманов, эрдельтерьеров и боксеров. Но, поскольку пудели как порода были выведены в Германии, я придумала образ Отто. Мною двигала особая любовь к большим пуделям.

Деревня Бальм-ле-Гротт существует, также как и пещеры на севере от нее. Во время войны члены Сопротивления использовали эти подземные лабиринты, но расстрелянная деревня — чистой воды вымысел.

На заброшенной ферме Шарлотта играет «Вокализ» Рахманинова. Я не уточняю, в чьей именно интерпретации, но моя любимая, Алана Ричардсона, была написана только в 1951 году.

Шарлотта упоминает месье Жожара, имея в виду реально существовавшего директора Национальных музеев Франции Жака Жожара. Вместе с кураторами и историками искусства Жожар эвакуировал и спас коллекцию Лувра. Он был награжден орденом Почетного легиона и медалью Сопротивления, в его честь назван главный вход в школу Лувра.

«Монголоид» — устаревшее название синдрома Дауна. Я использовала его, потому что термин «синдром Дауна» появился лишь в семидесятые годы XX века.

Антибиотики появились во время Второй мировой войны, я специально указала пенициллин и сульфаниламиды. Упомянутый доктор Черчилль — это прославленный американский хирург и просветитель, доктор Эдвард Делос Черчилль.

Клаус Барбье (Барби) возглавлял гестапо в Лионе. Он заслуженно получил прозвище Лионский Мясник. После войны американские разведслужбы использовали его в своих целях в Южной Америке. Когда Анри встречается с ним в разрушенном штабе, Барбье, скорее всего, готовится отступить из Лиона в Брюйер. Я воспользовалась этим зигзагом во времени, чтобы реализовать свои задумки.

Каспар Давид Фридрих — немецкий художник-пейзажист, живший в XIX веке. Он умер за сто лет до начала войны, однако нацистская пропаганда, которая использовала его работы, чуть не похоронила его репутацию. Я не обнаружила никаких сведений о том, что во время Второй мировой его работы находились во Франции, тайно или открыто, но включила упоминание о них в сюжет книги.

Шарлотта говорит правду: коллекции, которыми обладали еврейские семьи, действительно были весьма ценными, и когда нацисты объявили евреев вне закона и те потеряли право владеть собственностью, все их имущество объявили бесхозным.

Так называемые рабочие группы рейхсляйтера Розенберга занимались тщательной массовой экспроприацией предметов искусства во Франции. По документам 1944 года в стране было реквизировано 21 903 художественных объекта. Подавляющее большинство похищенного так и остается утраченным, несмотря на многочисленные усилия спасти произведения искусства от нацистов, предпринятые во время войны, особенно в конце нее. Попытки вернуть их продолжаются и по сей день. Подробную информацию о судьбе пропавших объектов искусства можно найти в фонде «Люди-памятники» (Monuments Men Foundation).

Сети Гравенора не существовало, но была сеть Марселя и еще ряд других. История сети Марселя вдохновила меня, и я придумала, как молодая супружеская чета, рискуя жизнью, спасает детей.

Сирийскому эмигранту Муссе Абади было всего тридцать три, а его будущей жене Одетте Розенсток — двадцать восемь, когда они застряли в оккупированной немцами Франции. Несмотря на смертельную угрозу, используя фальшивые документы, молодая пара прятала еврейских детей в католических школах и монастырях, в протестантских семьях. К 1943 году их подпольная организация — «Сеть Марселя» — стала самой успешной в системе еврейского сопротивления в Европе. К концу войны Абади спасли жизнь пятисот двадцати семи детей.

Когда Меган Холлоуэй впервые наткнулась на чердаке на книжку про Нэнси Дрю, ей было восемь лет. Девочку тут же захватила и покорила эта отлично написанная история. Сначала она научилась управлять самолетом, а потом овладела вождением автомобиля. На пылающем Юге Меган защитила диплом по литературному мастерству и отправилась на ветреный Север, чтобы получить ученую степень по библиотечному делу и информационным наукам. Она проводила лето в штате Мэн, собирая персики и яблоки, несколько лет путешествовала по миру, несла вахту по борьбе с преступностью в Архивном отделе полицейского управления. Сейчас она живет у подножия Аппалачей со своим пуделем и занимается научной работой — непременно в очках, но без лабораторного халата.

Уильям Шекспир. «Генрих V», акт III, сцена 1, 1–6.

Эй! Ты кто? (фр.).

Ты куда идешь? (фр.).

Ты — англичанин (фр.).

Стойте! Стойте! (фр.).

Остановитесь! Или следующая полетит прямо в вашу голову (фр).

Не стоил и пука овцы (валл.).

Уже вернулась? Или… (фр.).

Бабушка (валл.).

Мальчик мой (валл.).

Отец (валл.).

Здравствуйте, мадам (фр.).

Нет, нет, мне очень жаль (фр.).

Облава «Вель д’Ив» (фр.). Крупнейшая серия массовых арестов евреев во Франции во время Второй мировой войны. С 16 по 17 июля 1942 года в Париже и его предместьях арестовали свыше тринадцати тысяч человек, более трети из которых составляли дети. Большинство впоследствии были убиты, менее сотни человек выжили.

Национальное валлийское блюдо. Мясо, варенное в воде с овощами.

Руки вверх! (фр.).

Довольно, Пьер (фр.).

Ублюдок (фр.).

Милый малыш (валл.).

Ко мне (нем.).

Пожалуйста (нем.).

Возьмите его. Пожалуйста (нем.).

Его зовут Отто (нем.).

Благодарю. Большое спасибо (нем.).

Спасибо, спасибо. Меня зовут Вильгельм (нем.).

Да (нем.).

А завтра на рассвете, чуть солнце день осветит, я в путь пойду. (Виктор Гюго. «А завтра на рассвете…» Пер. с фр. М. Леже).

Его отец (фр.).

Любимая, ангелочек (нем.).

Валлийское ругательство, буквально — «Бараний хер!».

Папа (валл.).

Дедуля (валл.).

Волшебное существо из валлийского фольклора, иногда дружелюбное по отношению к людям, а иногда опасное для них.

Веселого Рождества! (валл.).

Простите, месье, вы не знаете, где находится библиотека миссионеров? (фр.).

Библия (фр.).

Здравствуйте (фр.).

Я могу вам помочь? (фр.).

А завтра на рассвете, чуть солнце день осветит, я в путь пойду.

Я знаю, что ждешь ты меня. Пойду я лесами и горами; на этом свете я не могу быть где-то долго без тебя…

Нет (нем.).

Что это такое? (фр.).

Американцы пришли! (фр.).

Помогите… помогите мне! (фр.).

Умоляю! Помогите! (фр.).

Спокойной ночи (валл.).

Пибгорн, также пибкорн, хорнпайп — старинный шотландский и валлийский духовой язычковый музыкальный инструмент, сделанный из рога или копыта.

Дети (фр.).

Все хорошо, дитя мое (фр.).

Он хочет нам навредить (фр.).

Нет. Нет, он этого не сделает. Это хороший человек, добрый человек. Он вам не навредит (фр.).

Это правда, моя дорогая (фр.).

Ты помнишь Оуэна? Это его отец (фр.).

Его отец? (фр.).

Его зовут Отто (фр.).

Болван (нем.).

Кровь и почва (нем.). Идеология «Крови и почвы» — концепция, рассматривающая взаимосвязь национального происхождения («крови») и родной земли, дающей нации пропитание («почвы»), как основополагающую константу, стержень национал-социалистской расовой политики и культурно-политического воспитания.

Что такое? (нем.).

Дерьмо! (нем.).

Назад! Иди… (нем.).

Барышня (нем.).

Что? (фр.).

Поторопитесь, дети (фр.).

Пожалуйста, папа! (валл.).

Да поможет нам Господь (фр.).

Золотая моя (валл.).

Мне очень жаль (фр.).

Холодно! (фр.).

Холодно! (валл.).

Нет, нет! (фр.).

Не бросай меня (фр.).

Да (валл.).

Немецкий специальный штаб по изобразительному искусству, занимавшийся конфискацией предметов искусства, в том числе принадлежавших еврейским семьям.

Исторический персонаж, коллаборационист из Лиона.

Прошу вас, не бейте меня (фр.).

Спасибо (фр.).

В небесных атласах фигура Возничего держит на спине козу, а на левой руке — двух козлят.

Твою мать! (валл.).

Мое сокровище (валл.).

Месье, вам нельзя… (фр.).

Еврейский (фр.).

Я больше не могу это терпеть (фр.).

Вам нехорошо? (фр.).

Я не хотел (фр.).

Подождите! (фр.).

Ну и придурок! (нем.).