В качестве дежурного офицера в тот день лейтенант Джок Слейтер внимательно следил за движением вдоль причала. В Западной Африке стоял знойный вечер. Королевская яхта Britannia стояла на якоре в столице Гамбии, Батерсте, в том месте, где река Гамбия впадает в Атлантику. Королева заканчивала свое турне по Западной Африке в 1961 году после напряженного посещения Ганы, незадолго до того получившей независимость. Несмотря на угрозы террористов и перепады настроения президента Ганы Кваме Нкрумы, поездка оказалась очень успешной. Оттуда Королева и герцог Эдинбургский отплыли в Сьерра-Леоне и Либерию, где их приветствовал президент Уильям Табмен, одетый в плотный сюртук и черный цилиндр. Наконец, Britannia пришла в Батерст (ныне известный как Банжул). Долгое турне заканчивалось, настроение у всех было приподнятое. Королева только что посвятила в рыцари капитана яхты перед самым его уходом в отставку. На прощальный ужин Королевы накануне ее отплытия в столицу Сенегала Дакар, а оттуда – домой нескончаемым потоком прибывали высокопоставленные гости. Внезапно к Слейтеру подошел посетитель, имени которого точно не было в списке гостей, – парень, сжимавший в руках жестянку из-под печенья с дырявой крышкой. Он объяснил Слейтеру, что принес подарок Королеве и с ним надо обращаться осторожно. Крышку сняли, под ней лежал детеныш крокодила. Слейтер поблагодарил парнишку и отправился за советом к всезнающему заместителю личного секретаря Королевы, Мартину Чартерису.

– Мартин велел мне положить его к нему в ванну, – вспоминает Слейтер.

И там крокодил и жил до самого возвращения в Британию, где его перевели в более подходящее жилье. По воспоминаниям Слейтера[17], «в Лондонском зоопарке он вымахал до приличных размеров».

Записи показывают, что Королева посетила по крайней мере 126 стран и территорий, многие – по нескольку раз. Никто точно не знает, сколько миль она проехала. Одна только королевская яхта прошла более миллиона морских миль, оставаясь на плаву более четырех десятилетий, и перелеты многократно покрыли это расстояние. Количество посещенных ею стран также спорно, поскольку многие из этих государств меняли свое название и статус в промежутках между визитами Королевы. Именно поэтому Букингемский дворец не предоставляет их официальное число.

Южная Родезия была колонией, когда Королева, тогда еще принцесса, впервые посетила ее в 1947 году. Сорок четыре года спустя Королева вновь приехала в эту страну, но теперь это была гордая Республика Зимбабве. Пакистан, который Королева посетила в 1997 году, был значительно меньше страны, в которой она побывала в 1961 году, его большая часть откололась, превратившись в Бангладеш, страну, которую Королева также посетила в 1983 году. Из пяти ее государственных визитов в Германию дважды она приезжала в бывшую Западную Германию и трижды – в Федеративную Республику. Карибский остров Ангилья прошел путь от колонии до независимости в пределах федерации, а потом, к тому времени когда Королева посетила эту страну в 1994 году (и за пару дней встретилась почти с четвертью населения), снова приобрел статус колонии. Мало что может лучше проиллюстрировать масштаб перемен, произошедших за время ее правления, чем тот факт, что большинство наций на Земле сегодня возникли уже после того, как Королева взошла на трон. И все же она посетила большинство из них.

В 2017 году, когда Королевская коллекция хотела организовать выставку, посвященную взаимодействию Королевы с постоянно меняющимся миром на протяжении шестидесяти пяти лет, это было решено сделать через призму подарков. Даже малая часть полученных ею подарков заняла все парадные покои Букингемского дворца. Представленные все вместе, они красноречиво и выразительно давали ответ на вопрос, которым люди задаются с 1952 года: что можно подарить женщине, у которой и так все есть? Президент России Борис Ельцин подарил серебряный самовар. Папа Римский Франциск остановил выбор на копии указа семнадцатого века о канонизации короля Эдуарда Исповедника. В 2012 году жители Маршалловых островов в Тихом океане решили, что Королева должна получить сумочку вроде тех, с которыми ходила Жаклин Кеннеди, только целиком изготовленную из листьев кокосовой пальмы. Шестью десятилетиями ранее девушки-гиды из Новой Зеландии преподнесли ей гигантское изображение Новой Зеландии в виде паззла, а также прелестную книгу, в которую каждая из девушек-гидов вписала свое пожелание. Во время своих путешествий по Африке Королева часто получала в подарок троны и кресла – концепция трона не уникальна для Британии, в их числе был и замысловато украшенный бисером табурет из Кении, и ярко раскрашенный кухонный стул, на котором она сидела во время встречи Содружества 2007 года в Уганде.

Весь мир, и Содружество в частности, проявили невероятную щедрость, в результате чего у королевы появился очень личный набор Драгоценностей Короны с монограммой E II R[18] в дополнение к коллекции, которую она унаследовала. Среди этих украшений – брошь «Огненная лилия», которую она, когда была еще принцессой, получила в 1947 году от детей Южной Родезии, Андамукский опал весом 203 карата, преподнесенный ей Австралией в 1954 году, золотая брошь в виде дикобраза, которую подарил король Ашанти в 1961 году, а также изысканная брошь-снежинка с сапфиром и бриллиантами, которую Королева получила от народа Канады в 2017 году. И стеклянный кубок с гравировкой, который Королеве вручили во время ее первого государственного визита в США в 1957 году, и верблюды из золота, отдыхающие под серебряными пальмами, увешанными аметистовыми финиками, которые она получила от принца Саудовской Аравии в 1997 году, и потрясающий портрет ее – каждый из подарков тщательно регистрируют, отмечают и помещают на хранение в надежное место ради будущих поколений. Возможно, однажды все эти экспонаты будут собраны и представлены в музее, посвященном самому долгому царствованию в истории Британии.

Множество подарков так никогда и не попали внутрь Букингемского дворца. Детеныш крокодила в жестянке из-под печенья был отнюдь не самым экзотическим. В 1968 году во время государственного визита в Бразилию Королеве подарили двух ягуаров, Маркиза и Айзиту. В 1972 году президент Камеруна Ахиджо преподнес ей слона. Как ягуары и крокодил, он отправился в Лондонский зоопарк. К сожалению, не все эти добрые жесты имели счастливый конец. Королевская принцесса помнит, как в Джибути ей подарили двух газелей.

– Это была трагическая история. Иногда есть то, что действительно не хочешь получать в подарок, – говорит она. – Вот уже более сорока лет с Африканского Рога[19] к нам запрещен ввоз парнокопытных. И животные оказались в лондонском аэропорту, где их чуть не застрелили на взлетной полосе. Мы убедили Air France отвезти их обратно в Париж. После пребывания в зоопарке они вернулись в национальный парк в Найроби, но, боюсь, прожили там недолго.

Теперь принцесса оставляет любые живые подарки in situ[20].

– У меня, кажется, есть три монгольские лошади, но, к счастью, они до сих пор в Монголии.

Когда в 1956 году в Канаде Королеве подарили пару лебедей-трубачей, она передала их в птичий заповедник сэра Питера Скотта в Глостершире. Немногие страны были столь щедры и заботливы, как Канада, но Королева посещала ее чаще, чем любую другую страну за пределами Британии. Горячо любимая Королевой кобыла Бирманка была подарком от Королевской канадской конной полиции[21].

Именно в Канаде Королеве преподнесли самый большой подарок, который она когда-либо получала (не считая 437 000 квадратных километров Антарктиды, названных в ее честь Землей Королевы Елизаветы). Этим подарком был тотемный столб весом 12 тонн и высотой 30,5 м, преподнесенный вождем народа квакиутль и посвященный столетию Британской Колумбии в 1958 году. После того как столб был подарен Королеве, его отправили в долгое путешествие на корабле вдоль Тихоокеанского побережья, через Панамский канал и Атлантику. Баржа с ним прошла немного вверх по Темзе, а потом два грузовика, двигавшиеся со скоростью пешеходов, доставили груз в Большой Виндзорский парк. Там Корпусу королевских инженеров было поручено установить столб в 7402 километрах от места его создания. Священный статус этого столба означает, что проводить ремонтные работы на нем может лишь родственник его создателя, как это и было весной 2018 года. Опасаясь, что другие провинции могут считать себя вынужденными придумать для подарка нечто еще более объемное, Дворец в преддверии следующего визита Королевы в Канаду составил некие мягкие указания. В будущем, объясняли чиновники, Королева станет чувствовать себя более осчастливленной, если любые подарки большего размера будут представлены в виде пожертвований в стипендиальный фонд. С тех пор Канадский исследовательский фонд Королевы Елизаветы II значительно вырос. Простое человеческое желание преподнести могущественному и важному гостю подарок никогда не меняется.

Ни одному монарху – возможно, ни одному из мировых лидеров – не довелось увидеть такую большую часть планеты и столько ее народов, как Королеве Елизавете II. С первых дней ее правления и до последнего зарубежного визита, менее чем за полгода до ее девяностолетия, каждая поездка представляла свои неожиданные трудности и дарила свои удовольствия. Цели и приоритеты менялись из года в год. Высшие чиновники Министерства иностранных дел, считавшие, что Королеве было бы неплохо подружиться с диктаторами, или пригласить на ланч Иди Амина, или отправиться охотиться на тигров в Непал, давно ушли в отставку или отбыли в вечное посольство в лучшем мире. Смотреть кадры кинохроники или дипломатические файлы, рассказывающие о некоторых ранних путешествиях Королевы – значит видеть мир и образ мыслей, которые сегодня кажутся более созвучными эдвардианскому мышлению, а не нынешним временам. И все же многое другое ощущается поразительно современно. С годами люди в окружении Королевы становятся моложе, ее Содружество растет, а восхищение ею возрастает в геометрической прогрессии.

Основное содержание многонациональной монархии ничуть не изменилось. За редкими исключениями, которые можно пересчитать по пальцам – все они связаны со скаковыми лошадьми, – Королева никогда не ездила за границу ради удовольствия. Другие члены королевской семьи, от королевы Виктории до принцев Уильяма и Гарри, возможно, наслаждались идеей иностранного отдыха. Для Королевы каникулы всегда являются синонимом пребывания в Шотландии. Поездка за границу равнозначна служению долгу. Королева также приняла в Великобритании больше глав государств и других мировых лидеров, чем любой другой правитель. Конечно, многое зависит от долголетия – и от изобретенного сэром Фрэнком Уиттлом реактивного двигателя. Многое также зависит от чистой притягательной силы мирового лидера, который выполнял одну и ту же работу практически одинаковым образом еще задолго до того, как родилось большинство из ныне живущих людей; и который очень счастливо продолжает заниматься этим при поддержке своего сына и наследника и остальных членов своей семьи. Итак, как же это постоянно присутствующее в жизни людей лицо продолжает взаимодействовать с непрерывно меняющимся миром и его жителями?

Задолго до того как будет принято решение о каком-либо визите, в конференц-зале Министерства иностранных дел и по делам содружества (FCO) собирается немногочисленная группа самых высокопоставленных госслужащих страны на ежеквартальное заседание Королевского комитета по визитам. Возглавляемый главой Дипломатической службы, постоянным заместителем секретаря, Комитет также включает личных секретарей Королевы, принца Уэльского и герцога Кембриджского. Там же находится вице-маршал дипломатического корпуса, известный также как директор протокола, который выступает посредником между Дворцом и Министерством иностранных дел. Сэр Роджер дю Буле, сам бывший вице-маршал, вспоминает, что в семидесятые годы в Комитет также входили два высших чиновника, секретарь кабинета министров и глава Государственной службы. Необходимо тщательно уравновешивать требования британского правительства, с его центристско-британским фокусом, и ожидания пятнадцати других владений Королевы. Тому, хочется ли в реальности королевской семье отправляться куда-либо с визитом, уделяется мало внимания. Однако Комитет все же надо уведомлять, если по какой-либо причине кому-то сильно не хочется ехать в конкретное место.

– Мы начинали с британской внешней политики: куда мы отправляемся и в каком порядке? – рассказывает сэр Роджер.

В преддверии этих встреч Министерство иностранных дел и по делам Содружества назначает заседание своего собственного внутреннего комитета, чтобы определить, кто из лидеров стран мог бы посетить Королеву или, наоборот, принять ее у себя. Оказывается, даже в разгар холодной войны правительство Маргарет Тэтчер обдумывало идею послать Королеву за Железный занавес. Протокол заседания подкомитета FCO в октябре 1979 года свидетельствует, что Королевский комитет по визитам рассматривал возможность турне Королевы по «Китаю, СССР и Восточной Европе». FCO хотел пригласить руководителя СССР Леонида Брежнева прибыть с государственным визитом в 1982 или 1983 году, после чего потребовался бы ответный визит Королевы. Только после того как Королеве пришлось принимать у себя ненавистного румынского диктатора Николае Чаушеску, Королева, похоже, вовсе не горела желанием отправляться в страны Восточного блока. «Главной проблемой был СССР, – отмечено в протоколе. – Королеве не хотелось ехать туда, хотя она хотела побывать в Китае»[22].

Предстоящие в 1979 году визиты в Италию, Норвегию и Швецию были запланированы заранее, но давнее предложение послать Королеву в Египет было отклонено как «слишком спорное». Возможно, этим объясняется тот факт, что два года спустя принца и принцессу Уэльских попросили включить в программу медового месяца ужин с президентом Садатом.

Что касается гостей Королевы, на первом месте среди них был президент Мексики Портильо, тогда как президент Филиппин Маркос входил в запасной список. Затем было решено, что в конечном итоге его позицию и в этом списке следует несколько понизить, по крайней мере до 1982 года, но не из-за его клептомании, или авторитарного правления, или его репутации в сфере прав человека, а «из-за нестабильности его режима». Как бы там ни было, к 1986 году Маркосу предстояло уйти со своего поста, так и не побывав в Великобритании с официальным визитом.

Что касается предполагаемого визита 39-го президента США Джимми Картера, то было решено не строить никаких четких планов до предстоящих президентских выборов. «Любой визит Президента всегда можно организовать ad hoc[23]», – заключили в Комитете. Планирование государственного визита в США оказалось несколько более проблематичным к тому времени, когда 45-й президент США Дональд Трамп возглавил администрацию в 2017 году.

С годами все большее значение при планировании поездок стали приобретать финансовые императивы. Сегодня в состав Королевского комитета по визитам также входят Хранитель частного кошелька, отвечающий за королевские финансы, и руководитель Отдела торговли и инвестиций Великобритании. Там, где это возможно, поездки королевской семьи должны окупаться – как с коммерческой, так и с политической точки зрения.

– Они являются важным дипломатическим активом, поэтому я считал своей обязанностью использовать их наилучшим образом, – говорит сэр Саймон Фрейзер, глава Дипломатической службы с 2010 по 2015 год. – В частности, я старался увязать их с повесткой дня того времени, а в основном она затрагивала обстановку после экономического кризиса и международные экономические отношения. Очевидно, что для государственных визитов нужно искать то, что существенно повысит политическую и дипломатическую ценность, а не просто укрепит дружбу.

После экономического кризиса 2008 года особое внимание уделялось странам Персидского залива, Китаю, Индонезии и Мексике. После того как Королева решила сократить число дальних поездок, во время своего Бриллиантового юбилея в 2012 году она пригласила глав далеко расположенных государств посетить ее в Лондоне. Затем она совершала кратковременные государственные визиты в такие страны, как Германия, Италия и Франция, в то время как другие члены королевской семьи регулярно приезжали в такие владения, как Австралия, Канада и Новая Зеландия. Все это происходит после детальных консультаций на самом верху. По закону Королева была бы обязана отправиться с визитом в Тимбукту[24], если бы премьер-министр порекомендовал ей это, но раз за разом правительства, за некоторым исключением, старались сделать так, чтобы Королева посещала – или принимала у себя – только тех, кого ей действительно хотелось видеть.

Каждый мировой лидер, говорит Дэвид Кэмерон, рад ее видеть, особенно если дела на внутреннем фронте идут не слишком хорошо. Он обращает внимание на то, как президент Франции Франсуа Олланд организовал в 2014 году несколько мероприятий в честь семидесятой годовщины высадки союзных войск в Нормандии, сделав акцент на присутствии Королевы, он даже устроил главную международную церемонию там, где в июне 1944 года находился британский сектор.

– Если вы страдаете так, как страдал президент Олланд, что может быть лучше, чем посидеть с Королевой на Сорд-Бич? Все прошло очень хорошо.

На подобных мероприятиях, объясняет Кэмерон, на членов королевской семьи большой спрос, гораздо больше, чем на британских политиков.

– Боже милостивый, они бросились туда с головой. Члены королевской семьи были повсюду, – говорит он. – Сам я ушел домой, а они еще не закончили.

Прежде чем Королева сможет куда-либо отправиться, ей требуется приглашение. Она никогда никуда не ездила без приглашения. Да и принять приглашение не всегда бывает просто. Хорошо говорить, что Королева будет счастлива посетить Страну А, но ведь соседняя с той Страна Б может быть глубоко оскорблена тем, что на нее не обращают внимания. Поэтому лидеру Страны Б может потребоваться приглашение посетить Лондон в более позднюю дату или получить заверение в том, что к нему приедет с визитом принц Уэльский. Когда в 1979 году Кения выпала из списка вероятных для посещений Королевой мест в Африке, неудивительно, что несколько месяцев спустя президент Кении Мои проехал по улице Мэлл[25] в одной карете с Королевой. В 1996 году, согласно телеграмме британского посла в Бангкоке, король Таиланда был не только в восторге от того, что Королева нанесла ему государственный визит на пятидесятом году его пребывания на троне, но и счел «особой честью» тот факт, что больше она никуда не собиралась ехать. Каждую деталь каждого визита скрупулезно изучают эксперты протокола, уточняя, нет ли малейших признаков предпочтения одних или пренебрежения другими.

Если во время одного турне Королева собирается с визитами в несколько стран, дипломатам приходится ломать голову, в каком порядке она в них отправится. Задолго до того, как было официально объявлено о предстоящем турне Королевы по Южной Америке в 1968 году – первом турне кого-либо из правящих монархов в этот регион, – в британских посольствах по всему континенту поднялась суета, едва лишь были разосланы конфиденциальные циркуляры. Стало известно, что Королева планирует также посетить Бразилию и Чили. В Чили ощутили некоторое огорчение, узнав, что их страна будет не единственным пунктом назначения Королевы. Как сообщил своему руководству британский посол Фредерик Мейсон, президент Фрей, «видимо, полагал, что визит состоится только в Чили». Если президент Фрей и был раздосадован, узнав, что Бразилия также включена в программу визитов, он был еще более недоволен, узнав, что Бразилия станет первым пунктом турне. Министр иностранных дел Бразилии был непреклонен в том, что именно его страну Королеве надо посетить прежде всего, иначе визит в Бразилию будут рассматривать как «придаток» к визиту в Чили.

Впрочем, соперничество Чили с Бразилией менее всего занимало Министерство иностранных дел. Согласно служебным документам, Министерство иностранных дел также испытало значительное давление, целью которого было включить в программу турне визит в Аргентину, причем не последнюю роль играл герцог Эдинбургский, побывавший там незадолго до того. Несмотря на то что он стал объектом гнева националистов в связи с принадлежностью Фолклендских островов Великобритании – в резиденцию британского посольства стреляли, и кто-то пытался закидать его фруктами, – он все же хотел туда вернуться. Личный секретарь Королевы Мартин Чартерис писал главе Дипслужбы сэру Полу Гор-Буту, что герцог опасается, как бы исключение Буэнос-Айреса из турне не было «очень неверно воспринято аргентинцами». Как выразился сэр Майкл Кресуэлл, посол Британии в Буэнос-Айресе, если Королева не поедет в Аргентину, это будет расценено как «беспричинное пренебрежение и свидетельство недоброжелательности».

Никаких подробностей турне еще не было обнародовано. Королева считала, что деликатные планы предстоящего путешествия следует скрывать как можно дольше, хотя Гор-Бут опасался подобного промедления. «Вероятен высокий риск утечки информации в интересах некоторых заинтересованных латиноамериканцев», – предостерегал он в служебной записке Министерству иностранных дел.

Когда в апреле 1968 года, наконец, было объявлено о турне, был достигнут компромисс по вопросу Аргентины. Визит туда все еще оставался «возможным». Из-за этого, в свою очередь, возникли новые проблемы. Британский посол в Монтевидео написал своему руководству, предупреждая, что Уругвай испытал «глубокое разочарование», узнав о возможном визите к своему более крупному соседу, но не в Уругвай. Министерство иностранных дел должным образом разослало инструкции всем посольствам Британии в Южной Америке с указаниями, что надо отвечать, когда раздосадованные президенты и диктаторы начинают выспрашивать, почему Королева не едет с визитом именно к ним.

В мае Джон Бейт, помощник заместителя министра иностранных дел, написал Кресуэллу, послу в Буэнос-Айресе, передавая информацию из Дворца. Королева не сможет посетить Аргентину, не посетив также своих британских подданных на Фолклендских островах. Кресуэлл пришел в ужас. Об этом не могло быть и речи, ответил он Лондону на следующий день. Аргентинцы, предупредил он, расценят такой шаг как «невероятную неловкость или, что более возможно, как намеренную провокацию». Если Королева ступит на свои острова, это окажет «крайне пагубное воздействие на наши взаимоотношения и торговлю с этой страной». Документы показывают, что Кресуэлл уже был занят попытками проведения переговоров по поводу меморандума о взаимопонимании с Аргентиной в качестве первого шага к разделу или даже отказу от британского суверенитета над Фолклендскими островами. Поскольку эти переговоры велись за спинами жителей островов, утверждал он, они наверняка придут в ярость, когда все узнают. Это повлекло бы «самые нежелательные последствия» для любого визита Королевы и поставило бы ее в политически неловкое положение. Направив письмо Гор-Буту 22 мая, Личный секретарь Королевы сэр Майкл Адин упомянул, что он все это с ней обсудил и что она имеет очень четкие взгляды на этот вопрос. Будет «нецелесообразно» посещать Фолклендские острова, писал Адин, «не посещая также Аргентину». Он продолжал: «С точки зрения общественного мнения здесь, было бы еще хуже посетить Аргентину, а не Фолклендские острова».

Вдобавок ко всему этому имелись и серьезные практические проблемы. На островах не было взлетно-посадочной полосы, подходящей для королевского авиалайнера, что означало бы «продолжительное морское путешествие по, скорей всего, очень неспокойному морю» на королевской яхте, так что Королева вернулась бы домой не раньше 30 ноября. «Это создало бы различные административные трудности, которые, хотя и не были бы непреодолимыми, были бы неудобны», – писал Адин, отмечая, что самое большое событие в календаре мероприятий Дворца, Дипломатический прием, уже назначен на 28 ноября. По всем этим причинам, заключил Адин, «Королева не готова предпринять морское путешествие на Фолклендские острова». В таком случае об Аргентине тоже не могло быть и речи.

Недовольство не утихало еще несколько недель. «Советуя Королеве не посещать Фолкленды, правительство ведет себя позорно», – гремела газета The Daily Express в статье под заголовком «Не предавайте их». В статье говорилось: «Не должно быть и мысли о том, чтобы Королева посетила эту часть света, не давая возможности 2000 жителям Фолклендских островов выразить ей свое почтение. И вовсе не важно, если Argentinos [sic[26]] возражают». На самом деле Королева уклонилась от неразрешимой дипломатической проблемы, ловко сославшись на вопросы логистики.

Следующим этапом любого визита становится разведывательная миссия, или recce, в которой участвуют обычно представители всех отделов Королевского двора. Руководит командой один из трех Личных секретарей Королевы, трио ее старших советников, по крайней мере один из которых всегда находится на службе в любой день года в любой точке мира. Некоторые из них приходят после отставки из Государственной службы, Министерства иностранных дел или бизнеса. Некоторые, получая повышение, приходят из пресс-службы Дворца. Это работа, которая требует навыков дипломата, знаний юриста конституционного права, умений менеджера по связям с общественностью, терпения работника благотворительной организации и вымуштрованности сержанта-строевика, плюс определенного сходства с Дживсом[27].

– Бесполезно считать себя чиновником высшего ранга. Вы еще и нянька, – с типичной для приватного секретаря скромностью пояснил однажды сэр Майкл Адин, бывший главный Личный секретарь. – В одну минуту вы пишете Премьер-министру. В другую – несете плащ маленького мальчика.

Личному секретарю под силу предпринять усилия и подобрать наилучшее сочетание гражданских добродетелей, добрых дел и участия молодежи для однодневной поездки Королевы в Манчестер, не говоря уже о необходимости жонглировать взаимоотношениями с пятнадцатью различными правительствами, помимо британского. Именно Личный секретарь является прямым проводником между Королевой и всеми ее владениями. Если правительство делает что-то, что Королева искренне не одобряет – вроде попытки Тони Блэра упразднить должность лорда-канцлера в 2003 году, – именно Личный секретарь свяжется с его или ее оппонентом в правительстве и постарается предотвратить неприятности. Все будет сделано максимально тактично. Конечная задача Личного секретаря во всех делах – быть ненавязчивым смазывающим веществом.

Перед каждой recce Личный секретарь уже получает от правительства принимающей страны предложения по программе визита. Если речь идет о государственной поездке в зарубежную страну, к работе привлекают посла или верховного комиссара[28] Великобритании. Если планируется визит в одно из владений, работа ведется более прямолинейно. Дворец может связаться непосредственно с правительством принимающей страны через представителя Королевы, генерал-губернатора. Обычно в подготовке участвуют чиновники, которых хорошо знает персонал Королевы. Сэр Уильям «Билл» Хезелтайн, который поступил на работу во Дворец из Государственной службы Австралии и стал главным Личным секретарем Королевы, вспоминает совершенно иную атмосферу в таких местах, как столица Фиджи Сува, в те дни, когда это было еще владение Британии.

– В Фиджи я начал чувствовать себя как дома, – говорит он, объясняя, что все, начиная с долго находящегося на своем посту премьер-министра Рату Мары и заканчивая лорд-мэром и редактором The Fiji Times, давно стали добрыми друзьями.

Куда бы ни готовилась поездка, Королева и герцог внимательно изучают ее программу на ранних стадиях и делают соответствующие замечания. Так, например, когда Королева и принц Филипп планировали свое турне по Африке в 1979 году, правительство Замбии стремилось назначить на единственный «день отдыха» на всем маршруте амбициозное сафари. Как Личный секретарь, ответственный за эту конкретную поездку, Билл Хезелтайн был уполномочен передать, что его руководство надеется, что день «отдыха» станет именно таким.

– Я сказал, что ни Ее Величество, ни Его Королевское Высочество не испытывают особого желания отправляться на поиски диких животных, они предпочитают провести спокойный день в приятной обстановке, без всякого внимания со стороны хозяев, какими бы благими намерениями они ни руководствовались, – говорит он.

По мере того как шли годы и Королева становилась все старше, Хезелтайн старался внести в программу визитов больше свободного времени для нее, хотя и обнаружил, что она не всегда в восторге от этой идеи.

– В последнее время я часто пытался сделать программы несколько менее напряженными, – объясняет он. – Но и Королева, и герцог чувствовали, что лучше двигаться полным ходом, сколько бы времени на это ни потребовалось, а потом вернуться на несколько дней в Виндзор, или Сандрингем[29], или Балморал, чтобы отдохнуть и прийти в себя, а не пытаться сделать это посреди долгого визита. Мы довольно часто планировали в турне день или два без обязательных встреч, но я думаю, что оба высших лица считали, что предпочтительнее продолжать дела и раньше вернуться домой.

Помимо Личного секретаря в состав разведмиссии также входят офицер полиции и сотрудник пресс-службы, которым предстоит разработать детальный план каждого этапа маршрута со своей точки зрения. Часто приглашают шталмейстера Королевы. Многообещающий молодой офицер, которого выбирает по очереди одна из трех Служб, он находится в нарядной форме рядом с Королевой на протяжении всего визита, в качестве дополнительной пары глаз, ушей и – чаще – рук он получает и регистрирует подарки, следит за временем и расчищает путь через толпу. Сэр Джок Слейтер, которому довелось служить шталмейстером с 1968 по 1971 год, вспоминает, как в 1969 году его отправили проверить подготовку к визиту Королевы в Норвегию. Ей предстояло отправиться туда на королевской яхте с остановкой на Шетландских островах, где собиралась осмотреть выставку местных товаров. Скрупулезно обдумывая каждую деталь, Слейтер спросил, как идет подготовка к церемонии вручения подарков, на которой герцогу Эдинбургскому планировали вручить пару вязаных гетр. Слейтера даже познакомили с пожилой женщиной, которая все еще вязала подарок для принца и беспокоилась, когда именно ей надо будет вручить подарок. Слейтер пообещал, что подмигнет ей в нужный момент, и сделал для себя соответствующую пометку. Наступил день визита, и он подмигнул.

– Не успел я ее остановить, – вспоминает он, – как бабуся, шаркая, подошла к принцу Филиппу и громко сказала: «Вот ваши носочки!»

Если Королева планирует принимать у себя гостей, как она обычно делала, то в разведмиссию также включают старшего сотрудника из подразделения Мастера Королевского двора, если не самого его шеф-повара, чтобы проверить все, от кухонных принадлежностей до посуды и водоснабжения. Дворцовую команду обычно с распростертыми объятиями встречает посол в любой из стран, с волнением ожидающий прибытия высокой гостьи.

– У них обычно бывает множество превосходных идей, – говорит сэр Фрэнсис Ричардс, Верховный комиссар в Намибии, куда Королева совершила первый (и пока единственный) визит в 1991 году. То, что кажется относительно простым событием – например, прием в саду на лужайке в Верховном комиссариате, – могло внезапно превратиться в минное поле протокола, как только намечалось участие Королевы. Даже старания по сдерживанию толпы могут стать проблемой.

– Дворец был вынужден предлагать для решения этих проблем множество ответов, – вспоминает Ричардс, – например, выложить на земле в два ряда покрытые известкой камни, чтобы получилась тропинка для Королевы. Блестяще.

Положить две линии побеленных камней на землю, чтобы создать путь для Королевы. Блестяще.

Спросите любого посла или верховного комиссара, принимавшего монарха, какие аспекты визита представляли наибольшую сложность, и списки гостей всегда будут занимать видное место. Прослужив в различных должностях от Москвы до Гибралтара (где он был губернатором), сэр Фрэнсис Ричардс твердо верит в то, что он называет «законом Ричардса» в связи с визитами Королевы.

– Все очень просто. Количество тех, кто окажется обижен на вас, всегда вдвое превышает количество тех, кого вы пригласите, – объясняет он, – поэтому надо стараться не приглашать неподходящих людей.

Перед тем государственным визитом в Намибию Ричардс должен был как можно дипломатичнее объяснить принимающей стороне, что Королеве не нравится путешествовать так, как некоторым другим главам государств. Президент Намибии Сэм Нуйома и его штаб уже отдали приказ о создании вокруг Виндхука, столицы страны, кольца противовоздушной обороны на все семьдесят два часа пребывания там Королевы. Намибийцы также полагали, что в королевских путешествиях главное – скорость.

– Их план состоял в том, чтобы доставить Королеву в город со скоростью 160 километров в час в сопровождении зигзагом снующих перед ее кортежем мотоциклистов. Мне пришлось объяснить, что Королева это не понравилось бы, – говорит Ричардс. – Поэтому я пошел с ними на гоночную трассу, чтобы согласовать скорость движения кортежа.

В большинстве турне Королева просила полицейских сопровождать ее спереди и сзади, но не рядом с ее машиной на том основании, что толпы народа, выстроившиеся вдоль улиц, желали, скорее всего, мельком увидеть ее, а не смотреть на мотоциклы.

Еще большее значение приобретало то, каким образом Королева планирует добраться из Британии до принимающей стороны. Являясь единственным главой государства G7, не имеющим собственного специального самолета, Королева пользовалась Королевскими ВВС или фрахтовала самолеты на время большинства своих зарубежных поездок. В последнее время, пока в 2014 году Дэвид Кэмерон не предоставил для VIP-использования правительством и Королевой многоцелевой самолет Королевский ВВС Voyager, Дворец пользовался различными авиалайнерами British Airways, в зависимости от расстояния и размера сопровождения Королевы. На протяжении всего царствования при обычном государственном визите свита состояла примерно из тридцати пяти человек, включая министра иностранных дел, двух фрейлин, двух Личных секретарей, шталмейстера, врача, пресс-секретаря, четырех полицейских, дизайнера Королевы, камердинера герцога Эдинбургского, парикмахера, нескольких секретарей (ранее известных как «леди-клерки»), а также одного-двух пажей и нескольких лиц, ответственных за багаж. Свита могла становиться более многочисленной, если Королева планировала принимать гостей с большим размахом, как на саммите Содружества, и не имела в своем распоряжении королевской яхты. В таком случае свита могла насчитывать более пятидесяти человек, причем в хвосте самолета сидели лакеи и повара.

Даже зафрахтованный авиалайнер, рассчитанный на 150 пассажиров, казался переполненным к тому времени, когда сиденья начинали заполнять униформа, подарки и ритуальные венки из маков. Помимо изменения конфигурации салона, чтобы предоставить Королеве и герцогу дополнительное пространство, любой зафрахтованный лайнер непременно оборудовался двумя дополнениями: зеркалом в полный рост и медальоном святого Христофора. Как известно, Королева стоически относится к неизбежным опасностям королевской жизни – она сводит численность кортежа сопровождения к минимуму, отказывается выходить из Букингемского дворца, когда ей сообщают о риске обстрела террористами; она спокойно отреагировала, когда на ее машину бросили кусок бетона, заметив только: «Это прочная машина». Однако она никогда не была большой любительницей воздушных путешествий. Если святой Христофор, покровитель путешественников, может обеспечить дополнительную защиту, тем лучше. Фотограф Реджинальд Дэвис, который освещал многие поездки Королевы в первые годы ее правления, хорошо помнит, как обсуждал это с ней на каком-то приеме.

– Я никогда не расслабляюсь в полете, – сказала она ему.

Она всегда особенно настороженно относилась к вертолетам несмотря на то, что у нее два ее сына и два внука (принцы Чарльз, Эндрю, Уильям и Гарри) служили профессиональными пилотами вертолетов. Только после двадцати пяти лет на троне она, наконец, забралась в вертолет, хотя и без особого энтузиазма. По соображениям безопасности во время празднования ее Серебряного юбилея это был самый лучший способ попасть в Северную Ирландию и вернуться оттуда в то время, когда террористическая угроза была особенно сильна. Сегодня Королева регулярно пользуется вертолетом Sikorsky, который Королевский двор арендовал для пользования всей королевской семьи. Тем не менее она старается не летать на вертолете с октября по март, когда часто бывают туман, дымка и плохая освещенность. Монарх, перетянувшая на себя внимание всех зрителей и ошеломившая миллиарды людей на церемонии открытия Олимпиады в Лондоне в 2012 году, когда она «парашютировалась с вертолета» в компании Джеймса Бонда, на самом деле предпочитает авиацию с неподвижными крыльями.

Большую часть своего правления Королева предпочитала путешествовать на надежном Vickers VC10 либо от Командования воздушной поддержки Королевских ВВС, либо от BOAC (государственного предшественника British Airways) и совершать посадку каждые 2000–3000 миль для дозаправки. В руководстве ВВС по эксплуатации королевского борта 1007, предназначенного для государственного визита во Францию в 1972 году, приведена типичная схема самолета. Королева и принц Филипп занимают переднюю часть салона VC10 Mk 1 Королевских ВВС, у них С-образный диван по правому борту и обеденный стол на четверых по левому борту, а также кухня, бар и откидные, закрываемые ширмами койки по обе стороны прохода. Туалет для VIP-персон, расположенный сразу за кабиной пилотов, в два раза больше примыкающего к нему туалета для экипажа. Самым большим отсеком в самолете была королевская «гардеробная», отгороженная, кроме двери, специальным занавесом. В задней части королевского салона располагались тридцать восемь обращенных к хвосту самолета сидений для королевского персонала и экипажа, включая гардеробную меньшего размера.

Хотя ее полет в Париж проходил днем и продолжительность его была не более часа, борт Королевских ВВС вез «VIP-фарфор, стеклянную посуду, льняные салфетки, скатерти» и «впечатляющий» бар. Несмотря на то что в баре были виски, джин, бренди, водка, херес, сухой и сладкий мартини, пиво и сигареты, а также миксеры с ангостурой[30], горьким лимоном, тоником и вустерским соусом, на борту не было ни капли вина, не говоря уже о бокале шампанского. Возможно, это сочли излишним при поездке во Францию.

В начале правления акцент был сделан на длительных турне по британским колониям и владениям Содружества или протекторатам. За первые три года своего пребывания на троне Королева провела почти полгода на своих территориях и всего шесть дней в странах, не входящих в Содружество (три из них со старым другом Британии, королем Норвегии). Однако республикам Содружества, таким как Индия, пришлось дожидаться визита девять лет. В преддверии разнообразных попыток Великобритании присоединиться к Общему рынку был отмечен заметный рост королевского внимания к европейским странам. Реактивные двигатели самолетов совершенствовались, так что продолжительность турне и путешествий заметно сократилась. Например, на возвращение Королевы из Австралии в 1970 году потребовалось чуть более двадцати шести часов полета на Super VC10 от BOAC плюс еще три часа на земле во время четырех дозаправок в разных местах. Данные рейса BOAC показывают, что Королева летела четыре часа из Сиднея в Нанди (в течение которых был подан ужин: копченый лосось, стейк и неаполитанская кассата), шесть часов и двадцать минут из Нанди в Гонолулу (поздний холодный ужин: холодный утенок и апельсиновый салат), пять часов и двадцать пять минут из Гонолулу в Ванкувер (с полным английским завтраком), шесть часов и двадцать минут из Ванкувера в Гандер (за это время ланч превратился в дневной чай, а за ним последовал ужин: канадский лосось под майонезом и телятина марсала) и, наконец, четыре часа и сорок пять минут из Гандера в Лондон (с еще одним приготовленным на борту завтраком). В отличие от поездки во Францию, в меню была винная карта: шабли 1967 года, Chateau Mouton 1964 года и игристое Mumm Cordon Rouge.

Однако маловероятно, что Королева много ела или пила. Твердо придерживаясь убеждения, что все хорошо в меру, она всегда воздержанна во время долгих турне, изобилующих официальными обедами и ужинами. Фрэнк Джадд[31] на посту министра иностранных дел сопровождал Королеву во второй части ее турне по Ближнему Востоку в 1979 году. Летя домой на королевском самолете (зафрахтованном лайнере British Airways), он был рад приглашению присоединиться к Королеве во время ужина.

– Самолет был разделен на своего рода бизнес-класс для чиновников и специальный отделенный отсек для Королевы, – вспоминает он. – За столом нас было шестеро. Администрация British Airways буквально превзошла себя и представила потрясающее меню, и мы все его рассматривали. Королева обвела взглядом стол, обезоруживающе улыбнулась нам и сказала: «После всех приемов во время этой поездки я буду только одно блюдо!» Нам пришлось поступить так же.

Некоторые турне и впрямь могут стать настоящей пыткой чревоугодием. Сэр Уильям Хезелтайн вспоминает путешествие домой на королевской яхте после государственного визита во Францию в 1972 году.

– Президент Помпиду и сэр Кристофер Соумс [британский посол] соперничали, стараясь превратить поездку в главный успех века. Оба были гурманами и полны решимости превзойти друг друга в великолепии блюд. Помнится, когда мы отбыли, я спросил Королеву: «Вы не будете против, если я не приду к ужину?» Я не мог больше проглотить ни кусочка. У меня не было сил смотреть на еду.

Как известно всем политикам и дипломатам, сопровождавшим Королеву в путешествиях, она готовится к ним еще дома. Бывший министр иностранных дел Джек Стро узнал об этом, когда в 2003 году сопровождал Королеву в Лагос.

– По пути в Нигерию я присутствовал на ланче Королевы в компании герцога и доктора, – говорит он. – Она была очень хорошо информирована, и я знал, что тоже должен быть очень хорошо подготовлен. Не то чтобы она пытается вас поймать на чем-то, но у вас должна быть база знаний. Мы говорили о событиях в Нигерии и о том, что страна разделена на мусульманский север и христианский юг – это прямое наследие империи.

Он заметил, что Королева провела большую часть полета, изучая содержимое толстой папки на кольцах с алфавитным указателем.

– Папка была подготовлена специально для нее, и она читала ее, – говорит Стро.

Такие материалы, как правило, содержат самые основные сведения о предстоящих мероприятиях, включая запланированное время (до секунды). Там также приводятся заметки об отдельных личностях, предоставленные FCO. В те дни, когда электронной почты и риска мгновенной утечки информации еще не было, составители записок от FCO выражались без прикрас. Об одном из первых министров иностранных дел Зимбабве, достопочтенном докторе Уитнессе Мангвенде, в записках FCO говорилось: «Плохой министр иностранных дел. Вероятно, своим положением обязан личным связям. Крупный, грубоватый человек с ограниченным интеллектом и тяжеловесным чувством юмора. Мировоззрение – „антиимпериализм“ на уровне коленного рефлекса и особенно антиамериканизм. К Британии относится с подозрением. Практически бездумно готов поддержать любые радикальные инициативы. Жена – Элен, умная и красивая».

Подготовительные заметки перед саммитом Содружества 1979 года в Лусаке читаются как список персонажей мыльной оперы. Там упоминался африканский министр, который «проводит время попеременно в офисе и на своем заводе по разливу минеральной воды… Обожает la dolce vita[32]… Возбудим и, вероятно, ксенофоб, отчего находиться в его обществе неприятно. Его теперешняя жена – интриганка»; был министр иностранных дел Малайзии – «дружелюбный, симпатичный, честный, с манерами английского сельского сквайра. Один сын в Челтнеме[33], одна дочь в Бенендене[34]»; а также некий министр из Папуа – Новой Гвинеи, который «имеет проблемы с алкоголем, что приводит к отвратительному поведению. На это часто не обращают внимания в PNG».

Многие сведения столь же показательно свидетельствуют о мышлении автора, как и о предмете записок. В преддверии государственного визита в Турцию в 1971 году принимавший Королеву президент Джевдет Сунай был представлен как «солдат старой школы; эффективный; лояльный; твердый и лишенный воображения; незаметная на первый взгляд мягкость характера… юмор с оттенком иронии [sic], которым он умеет к месту пользоваться… интеллигентный интерес к международным делам… Вовсе не человек из глуши, которым кажется».

Помимо заинтересованного изучения подготовленных к поездке заметок, Королева с еще большим интересом знакомится со списком «Тем, которые следует избегать».

– Она обнаружила, что зачастую именно благодаря им получается поддерживать хорошую беседу, – говорит бывший Личный секретарь.

В случае Турции, например, документы Министерства иностранных дел показывают, что в 1971 году было запрещено упоминать следующие вопросы:

«Меньшинства. В частности, что, по мнению самих турков, в Турции нет никаких курдов. На крайнем юго-востоке, возможно, есть люди (3 миллиона) “весьма специфического происхождения”, но они “турки”…

Турецкие древности.

Британская оккупация Стамбула после Первой мировой войны. Упоминания о том, что президент Сунай был британским военнопленным, также, вероятно, следует избегать, если он сам не затронет этот вопрос…

Ислам в Турции. Приняты строгие законы против религиозной пропаганды… Гражданское законодательство Турции разрешает мужчинам иметь только одну жену, тюрбан и феска запрещены.

Кипр.

Топонимы: только Стамбул, никакого Константинополя.

Турки – не арабы.

Действующих гаремов больше нет…»

Джек Стро уже был знаком с тем, что он называет «энциклопедическими знаниями» Королевы о местах и людях. В бытность свою министром внутренних дел он был официально обязан присутствовать при инвеституре епископов и был поражен способностью Королевы держать в памяти епархиальные мелочи. Теперь, на посту министра иностранных дел, он видел все это снова. Во время своего визита в Нигерию в 2003 году подготовительные записки напомнили Королеве, что в ходе ее первого визита туда в 1957 году девятилетняя принцесса подарила ей букет цветов. Ту же принцессу предполагалось представить Королеве снова.

– Она ее помнила! – говорит Стро.

Королева также любила забрасывать странными вопросами принца Филиппа, который обычно был погружен в книгу или работал с документами. Иногда она просто озорничала. Бывший министр иностранных дел сэр Малькольм Рифкинд вспоминает, как в 1996 году отправился вместе с Королевой и герцогом в Прагу, где один из членов экипажа Королевских ВВС вручил им копию траектории полета.

– Филипп, – пробормотала Королева, – что это за место – Praha?»

– Это Прага, – возразил ей герцог.

– Почему бы им не назвать его Prague? – продолжала Королева.

– Это как Paris и Париж, – ответил герцог, не отрываясь от своей книги.

Рифкинд не знал, куда смотреть.

– Мы с женой делали вид, что ничего не слышим, но это было похоже на скетч от «Монти Пайтон», – посмеивается он. – Я думаю, Королева просто развлекалась. Она слишком сообразительна, чтобы всерьез недоумевать, почему Прага указана на карте как Praha.

Королева также использовала все возможности для сбора дополнительных драгоценных крупиц информации, которую она, возможно, не получала от своего премьер-министра.

– Создавалось ощущение, что надо быть осторожнее, чтобы не вмешиваться в аудиенции премьер-министра, но ей всегда хотелось поговорить, особенно во время перелетов. Это самое лучшее время для разговоров с ней, – говорит Дэвид Оуэн, бывший министр иностранных дел в конце семидесятых.

После приземления Королева обычно встречала своего посла для короткой серии представлений на красной ковровой дорожке в аэропорту. Большинство глав государств, включая саму Королеву, предпочитают устраивать официальный государственный прием не в аэропорту, а в более атмосферном и интересном для показа по телевидению месте, будь то лужайка Белого дома в Вашингтоне или Квиринальский дворец[35] в Риме. Некоторые, как король Таиланда Пхумипон, любили делать и то и другое. Когда Королева прибыла к нему с государственным визитом в 1996 году, он и его семья отправились приветствовать Королеву и герцога в аэропорту. Там был момент краткого замешательства, когда зафрахтованный для перелета Boeing 767 от British Airways прокатился мимо красной ковровой дорожки и ступенек трапа. Затем две королевские семьи направились на очередную церемонию приветствия, для чего на большой скорости проследовали по Бангкоку в одном из самых длинных кортежей, которые Королева когда-либо видела, в нем было более пятидесяти автомобилей, в том числе много «роллс-ройсов» цвета тайской династии (желтого).

С течением времени эти помпезные церемонии прибытия становились все более сложными для монарха. Когда Королева впервые посетила Таиланд в 1972 году, она прибыла на борту королевской яхты в начале относительно неторопливого шестинедельного турне по Юго-Восточной Азии. Смена часовых поясов была незначительной проблемой. В 1996 году, в год своего семидесятилетия, сразу после пересечения семи часовых поясов, Королеве пришлось с ходу взяться за дело. Через несколько часов после приземления она присутствовала на государственном банкете в честь Золотого юбилея монарха, к которому она обратилась «брат мой». Точно также когда-то королева Виктория обратилась к предку короля Пхумипона, королю Монгкуту. Если у нее и случались моменты усталости, она, возможно, размышляла о том, как ей повезло, по сравнению с ее августейшим собратом. Пхумипон пережил семнадцать военных переворотов, двадцать одного премьер-министра и пятнадцать различных конституций со дня своего вступления на престол полвека назад после загадочной смерти своего старшего брата. («Последовала ли гибель короля в результате убийства, несчастного случая или самоубийства, так никогда и не было окончательно установлено»[36], – отмечалось во внутренней записке Министерства иностранных дел.)

Первый день становится проверкой всех основных требований каждого турне: написание речи, вручение подарков, предоставление прессе какой-либо информации и разбор королевского гардероба. Не зря же у этого королевского борта VC10 такая большая гардеробная. Те, кто только поступает на работу в Королевский двор, всегда поражаются, сколько раз служебные обязанности могут требовать смены одежды. Дама Маргарет Беккет, первая в Британии женщина на посту министра иностранных дел, вспоминает, как она и ее муж Лео впервые оказались в самолете вместе с Королевой и герцогом.

– Чего я никак не ожидала, так это… того, что мы находились в передней части самолета, – вспоминает она. – Мой муж был изумлен быстротой, с которой Королева меняет наряд. В хвосте самолета есть одно место, она заходит туда и – зип-зип-зип – появляется снова в совершенно другом наряде для другого мероприятия. Во время турне в Таиланд в 35-градусную жару Королева появлялась в течение дня по крайней мере в четырех разных нарядах, и все они были подобраны ее дизайнером, Анджелой Келли. Дизайнер Королевы является весьма влиятельной и весомой фигурой при дворе Елизаветы II. С самых ранних лет принцесса Елизавета была предана Бобо Макдональд, дочери шотландского фермера, которая была ее няней, с ней принцесса в детстве жила в одной комнате, а повзрослев, делилась своими секретами на протяжении всей жизни. Когда принцесса отправилась в свадебное путешествие, она взяла с собой Сьюзен, собачку корги, и Бобо.

– Позаботься о принцессе вместо меня, Бобо, – прошептал король Георг VI, последний раз прощаясь с дочерью в 1952 году.

Бобо могла говорить с Королевой о таких вещах, о которых никто другой – за исключением, возможно, принца Филиппа – не осмелился бы заговорить. Новых сотрудников в окружении Королевы предупреждали: «Не расстраивайте мисс Макдональд, а то испортите день Королеве».

На борту королевской яхты, где ее называли «Королева Елизавета Третья», у Бобо была своя каюта, которая запиралась на ключ и никогда не использовалась никем другим, кроме Бобо, даже если ее не было на борту. На протяжении большей части царствования именно Бобо планировала, в каких дневных или бальных платьях и украшениях появится Королева на каждом этапе каждого королевского визита. Самые старшие члены окружения и правительства подчинялись ей, а также обращались к ней за помощью. Один из бывших Личных секретарей с улыбкой вспоминает сложный момент перед грандиозным обедом в Канаде.

– Королева сказала, что не хочет надевать тиару, так как для этого пришлось бы делать другую прическу. К сожалению, канадцы ожидали, что Королева появится перед ними в полном блеске, – рассказывает он. – И тогда кто-то посоветовал: «Переговорите с Бобо!» Так я и сделал и помню, как она сказала: «Ой, моя маленькая девочка совсем разбаловалась!» И она все уладила. И правда, Королева вышла к обеду, выглядя на миллион долларов.

Бобо ни разу не выходила замуж и жила над апартаментами Королевы в Букингемском дворце до своей кончины в 1993 году, в возрасте восьмидесяти девяти лет.

Каким бы знаменитым ни был модельер, если «мисс Макдональд» что-то – или кто-то – не нравилось, наряд был обречен. Во время первого после коронации мирового турне Бобо отвечала за более 100 платьев, включая и Коронационное платье, которое Королева надевала трижды. Его создатель, кутюрье Норман Хартнелл, разработал большую часть нарядов для гардероба в турне, включая и «акациевое» платье Королевы – глубоко символичный наряд с кринолином, украшенный национальными цветами Австралии и увековеченный на портрете Королевы Австралии работы сэра Уильяма Дарджи. Путешествуя с раннего детства, она стремилась использовать моду в качестве инструмента дипломатии, что было совершенно недоступно для королей и принцев. Так, для поездки в Нигерию в 1956 году Хартнелл разработал вечернее платье из атласного дюшеса для выступления Королевы в Палате представителей. Он также использовал жемчуг и бисер, создав то, что в Королевской коллекции назвали «удлиненной вышивкой вокруг выреза в стиле, напоминающем ожерелья африканских племен». В 1961 году во время турне по Индии и Пакистану Хартнелл предложил для ее первого вечера в Нью-Дели вечернее платье, на котором жемчугом был вышит цветок индийского лотоса[37]. В первый вечер пребывания Королевы в Пакистане наряд был еще эффектнее. Хартнелл придумал платье из атласного дюшеса цвета слоновой кости и зеленого изумруда, идеально сочетающееся с орденом Пакистана, который президент Аюб-хан преподнес ей ранее в тот же день. В довершение всего, на Королеве была Владимирская тиара[38] с Кембриджскими изумрудами. В тот вечер Бобо превзошла саму себя.

Еще одной классикой от Хартнелла стало бирюзовое платье из шелкового крепа для поездки Королевы в Канаду в 1976 году и Олимпийских игр в Монреале, дополненное переплетающимися кольцами (даже знаменитый увлечением судебными процессами Международный олимпийский комитет не стал преследовать главу канадского государства за нарушение авторских прав во время Игр, проходящих у нее дома).

С годами Хартнелл постепенно уступал место Харди Эмису, еще одному модельеру старой школы, чье имя стало синонимом королевской моды.

– Все очень просто, – много лет спустя отозвался Эмис о Хартнелле. – Он был глупой старой королевой, а я – умной старой королевой.

Эмис, как и его самая важная клиентка, был равнодушен к тому, что было или не было модным в конкретный момент, хорошо понимая, что монарху нельзя ни следовать моде, ни быть вне ее, скорее, Королева должна быть выше моды.

– Позиция Королевы такова, что она всегда должна быть одета уместно, обычно расчет идет на многочисленную толпу людей среднего класса, по отношению к которым она хочет выглядеть дружелюбно, – сказал он в 1997 году, за шесть лет до своей смерти. – В шикарных нарядах всегда есть что-то холодное и жестокое, чего она старается избегать.

Шикарны или нет были наряды от Эмиса, но они обходились недешево.

– Благодарю вас за огромный счет, на оплату которого потребуется некоторое время, – написала ему однажды Королева в ответ, получив от него счет.

Именно благодаря Эмису Королева познакомилась с человеком, который на протяжении десятилетий создавал ее шляпы, с уроженцем Австралии Фредди Фоксом. Перед их первой встречей Эмис дал ему три совета: «Не прикасайтесь к Королеве, не задавайте ей вопросов и не поворачивайтесь к ней спиной». Время шло, и Фокс был удостоен чести создавать аксессуары для трех поколений королевской семьи – королевы-матери, самой Королевы и принцессы Уэльской. Главной его целью при разработке шляп Королевы было сделать поля такой ширины, чтобы солнце не попадало ей в глаза, но при этом лицо оставалось видно публике.

Работа Фокса была по достоинству оценена во время знойного турне по Таиланду в 1996 году, наряду с платьями от Джона Мура, который занял пост директора по дизайну Дома Харди Эмиса после отставки его основателя[39].

Во время поездки в такую колоритную страну, как Таиланд, дизайнер получил некоторую свободу действий с оттенками – в один день Королева могла появиться в нарядах белого, мандаринового, светло-голубого, малинового и золотого цвета. Как обычно, на торжественном банкете Королева должна была надеть украшения, подаренные ей хозяином. Мур создал белое вечернее платье, расшитое бисером, чтобы акцентировать широкую ленту-перевязь горчичного цвета, большой крест и орденскую цепь Прославленного ордена Королевского дома Чакри[40].

К этому времени почетная обязанность Бобо перешла к новому дизайнеру, Анджеле Келли, еще одной близкой наперснице и прямолинейной хранительнице королевского гардероба, которая также проявляет большой талант дизайнера. Именно мисс Келли (которую Королева зовет «Анджелой») придумала то, что Королева называет «очень полезным платьем», а другие во Дворце прозвали «нарядом кредитного кризиса». Для ряда государственных мероприятий Королева переделывала одно и то же платье, для чего на нем крепились различные эмблемы в зависимости от того, куда его предполагалось надеть – например, кленовые листья для визита в Канаду или национальные птицы для стран Карибского бассейна. Другие наряды просто используются вновь. Любимое пальто Королевы – от Анджелы Келли, темно-розового цвета с отделкой цвета сливы – было замечено по меньшей мере на дюжине разных мероприятий.

Модные критики на некоторых этапах правления Королевы были настроены к ней недоброжелательно. Однако в более позднее время ее очевидная уверенность в собственном стиле – как, впрочем, и верность изготовленным в Уолсолле сумкам от Launer и изготовленным в Лондоне туфлям Rayne с квадратным каблуком (чтобы лучше распределялась нагрузка на стопу) – заставила критиков умолкнуть. В ходе государственного визита Королевы в Италию в 2000 году она посетила в Милане прием для гигантов швейной промышленности, включая Prada, Krizia, Fendi, Missoni и Ferre. Нервничающие пресс-чиновники Дворца пытались удержать британских репортеров подальше от богов моды, опасаясь едких замечаний в их адрес. К счастью для Королевы, у них ничего не вышло. Торговые марки наперебой не скупились на похвалы.

– Она безупречна в одежде, которую выбирает, – таков был отзыв Джанфранко Ферре о серебристо-голубом платье и жакете Королевы от Karl-Ludwig Rehse и такой же соломенной шляпе от Philip Somerville.

– Королева выше моды, – провозгласила Мариучча Криция.

– Она просто является одной из самых элегантных женщин в мире, – признала Миучча Прада.

В числе других доверенных дизайнеров последних лет – модистка Рэйчел Тревор-Морган и дизайнер Стюарт Парвин.

– У нее удивительный цвет лица, а это значит, что я могу одеть ее в любой цвет, – сказал Парвин, хотя Королева склонна выбирать цвета, которые помогают ей быть заметной. Как она однажды сказала модистке:

– Я не могу надевать бежевый цвет, ведь тогда люди не поймут, кто я.

Как заметила графиня Уэссекская, это делается из уважения к публике:

– Не забывайте, когда она появляется где-нибудь, толпа собирается в десять-пятнадцать рядов, и ведь людям хочется иметь возможность сказать, что они видели хотя бы край шляпы, когда Королева проезжала мимо. Ей нужно быть заметной, чтобы люди потом могли сказать: «Я видел Королеву».

В преддверии Бриллиантового юбилея 2012 года журнал Vogue в течение двенадцати месяцев проводил опрос читателей, выясняя их мнение по поводу нарядов Королевы, и выявил явное предпочтение оттенков синего (29 %), за которыми следуют цветочные узоры (13 %), а также зеленые и кремовые тона (оба по 11 %).

Королева также в полной мере осознает, что ее гардероб для турне должен хорошо держать форму. Анджела Келли искусна в поиске тканей и фасонов, на которых не образуются складки. В тех случаях, когда Королева попадала под сильный дождь, она предпочитала потом не садиться и не сушить одежду на себе, так как знала, что, если она присядет, то наряд помнется. Стюарт Парвин сказал, что узнал от своих предшественников важный совет. Он закупает в отделе штор у Peter Jones маленькие свинцовые цепочки-утяжелители и вшивает их в подол королевских нарядов не только для поддержания формы одежды Королевы, но и для предотвращения того, что теперь принято называть «непорядком с гардеробом». Во время турне по Новой Зеландии в 1963 году порыв ветра подхватил юбку Королевы в столице, после чего по всему миру замелькали заголовки статей типа «Ветреный Веллингтон». Фотограф Реджинальд Дэвис запечатлел этот момент для британской прессы – «мы чуть было не увидели…» – однако, когда в 1963 году он представил это фото на премию «Фотограф года», жюри отказалось принять его из-за недостатка вкуса. В 1991 году произошло то же самое, когда Королева прибыла в Намибию и ветер подхватил подол ее юбки, пока она спускалась по трапу самолета. Ветер представлял собой непредсказуемую опасность во время поездок на протяжении большей части ее правления. Однако свинцовые утяжелители помогли решить эту проблему.

Они могут периодически приводить в ярость дипломатов и чиновников Дворца, но Королева всегда понимала роль СМИ в ходе своих поездок. Регулярным мероприятием в начале большинства королевских турне был прием для СМИ, на котором всех журналистов, освещающих визит, приглашали опустить камеры, убрать блокноты и час или около того общаться с Королевой и герцогом наедине. В первые годы правления в Букингемском дворце даже устраивался перед турне особый прием для прессы (на котором Королева не присутствовала), на котором гости иной раз так увлекались освежающими напитками, что в конце подобного приема в 1961 году фоторепортеры принялись гонять на своих автомобилях по четырехугольному двору Дворца.

Несмотря на все усилия местных сил безопасности, ярых сторонников монархии и более уважительно настроенных сил в Министерстве иностранных дел затруднять работу СМИ на протяжении многих лет из убеждения, что они делают Королеве некое одолжение, на самом деле королевская семья не хочет исключать прессу из поездок. Хотя бывали случаи, когда королевской семье хотелось, чтобы земля поглотила пресс-центр. Герцог Эдинбургский пережил периодические столкновения с прессой в ходе большей части своей жизни, начиная с кануна бракосочетания 1947 года, когда он и его друзья оказались под прицелами фотовспышек камер фотографов в день его мальчишника в отеле Dorchester. Однако королевская семья сознает, что бессмысленно продвигать Британию за рубежом, если никто о ней ничего не знает. В конфиденциальной депеше о государственном визите в США в 1991 году британский посол сэр Энтони Экленд напомнил своим коллегам из Министерства иностранных дел: «Те, кто организует визит, и те, кто сообщает о нем, одинаково заинтересованы в его максимально полном освещении». Предоставление прессе «по крайней мере одной хорошей истории каждый день, – советовал он, – занимает их и не дает подыскивать глупости, за которые они цеплялись бы в противном случае».

В первые годы правления королевские чиновники любили цитировать викторианское предостережение Уолтера Бейджхота о том, что «нельзя давать свету дня озарять магию», и все же Королева любит утверждать и другое:

– Чтобы мне верили, я должна быть на виду.

Она и ее Личные секретари помнят слова другого великого викторианца, лорда Солсбери. «Уединение – один из немногих видов роскоши, который не могут позволить себе королевские особы, – писал будущий премьер-министр. – Власть, которая проистекает из привязанности или из преданности, нуждается для поддержки в почти неограниченной публичности». Как всегда признавали самые мудрые из советников Королевы, самая большая угроза институту – не республиканство, а бесполезность и безразличие.

Баланс между тем, что пресса назвала бы «общественным интересом», и тем, что старая дворцовая гвардия назвала бы «вмешательством», остается неустойчивым. В течение первых шестнадцати лет правления пресс-секретарем Королевы был коммандер Ричард Колвилл, выпускник школы Харроу, увенчанный наградами отставной офицер Королевского ВМФ, который почти не пытался скрыть свое презрение к прессе, не говоря уже о том, чтобы любезничать с ней.

– Я не из тех, кого вы, североамериканцы, называете офицером по связям с общественностью, – заявил он однажды, давая решительный старт очередному турне.

Как указал Филип Мерфи, профессор истории Британии и Содружества в Университете Нью-Йорка, лондонская пресса была не одинока в своем недовольстве Колвиллом. В сентябре 1948 года Министерство по делам колоний организовывало в Лондоне конференцию африканских лидеров, и постоянный заместитель госсекретаря сделал запрос, можно ли будет делегатам сфотографироваться с Королем. Колвилл с пренебрежением ответил, что это невозможно и может создать опасный прецедент. Министерство по делам колоний через голову Колвилла пожаловалось Личному секретарю короля, сэру Алану Ласеллсу. Было отмечено, что, поскольку король с радостью позировал незадолго до того для фото с австралийской крикетной командой, выйдет крайне неловко, если он не сумеет сделать то же самое и с африканскими лидерами. Король согласился, и Министерство по делам колоний после публикации фото с радостью сообщило о «заметном воодушевлении и лояльности» в колониях.

Колвилл оставался на посту более двадцати лет, до своего ухода в отставку в 1968 году. Перед его уходом Министерство иностранных дел подготовило уничижительный доклад о недостатке воображения у Дворца и слабости его контактов с международными СМИ. Джон Литлджон Кук, глава информационного отдела Министерства иностранных дел, писал, что «строгие ограничения на присутствия прессы и фотографов» и скучные мероприятия «имеют тенденцию вызывать определенную апатию» и ощущения вроде «все это мы уже не раз видели». Он указал на серьезное отсутствие интереса СМИ к государственному визиту Королевы в Бельгию в 1965 году. Исполненное насмешек освещение визита было оскорбительно для хозяев и «несоизмеримо с огромными усилиями, приложенными как нами, так и бельгийцами».

Еще хуже было то, что Колвилл «практически не разрешал прессе фотографировать во Дворце», вплоть до того, что на единственном снимке приехавшего с визитом премьер-министра Конго был только его затылок. «Что действительно необходимо, так это теплые, доброжелательные, неформальные фото, на которых Королева и герцог предстали бы тет-а-тет со своими гостями», – писал он. Официальные распространяемые Министерством иностранных дел фотографии Королевы были настолько устаревшими, что на них она была изображена лишь с тремя детьми (без родившегося в 1964 году принца Эндрю).

Однако совокупное влияние культурных, политических и социальных изменений на общественную жизнь в шестидесятые годы не осталось незамеченным во Дворце. Телевидение приобретало все большую популярность, а почтительности становилось все меньше. В 1968 году Контролер канцелярии Великого камергера (церемониального отдела Букингемского дворца) окончательно отказался от своей исторической роли цензора всех театральных постановок – эта аномалия восходила еще к 1737 году. Контролер и его команда ощутили определенное облегчение. Даже ярые сторонники монархии вынуждены были признать, что не следует поручать отставному армейскому офицеру во Дворце принимать решения по поводу упоминания в текстах пьес Бога, гомосексуальности или коррупции в полиции. В том же году Королева повысила в должности заместителя Колвилла, не привыкшего ко Дворцу австралийца, бывшего сотрудника Государственной службы, назначив его на место коммандера. Уильям Хезелтайн, на талант которого впервые обратил внимание премьер-министр Австралии сэр Роберт Мензис, интуитивно понимал, насколько важны как традиции, так и связи с общественностью. Цветное телевидение тогда только что появилось, а принц Чарльз и принцесса Анна готовы были присоединиться к активной общественной жизни. Хезелтайн превосходно сознавал опасность ситуации – монархия все больше отдалялась от общества, которое должна была представлять. В Министерстве иностранных дел многие не могли дождаться, когда же смогут взглянуть в спину человеку, которого пресса называла «Отвратительным господином “нет”».

Завершая свой доклад, Литтлджон Кук писал: «Образ современной монархии, который мы представляем, занимает центральное место во всех наших усилиях показать правильный образ Британии за рубежом, причем не только в Содружестве, но и на развитых европейских и американских рынках». Его единственная надежда, сказал он, состояла в том, что «назначение мистера Хезелтайна пресс-секретарем может открыть новую эру».

Хезелтайн, конечно, стар работать по-другому. Он курировал создание первого документального телефильма, «Королевская семья», ему часто приходилось иметь дело с местными СМИ, которые никогда раньше не встречались с королевскими особами. Одним из самых ярких воспоминаний, по его словам, по-прежнему остается государственный визит Королевы в Турцию в 1971 году, во время которого турецкие фотографы устроили суету перед поездкой в Эфес.

– Я обратился к ним со сцены амфитеатра в Эфесе, того самого, откуда апостол Павел проповедовал эфесянам! – говорит он.

В отличие от святого Павла, послание Хезелтайна было намного проще: пусть фотографы соберутся только на одной стороне зала, и тогда они все смогут сфотографировать Королеву и герцога на другой. И это сработало.

В семидесятые и восьмидесятые годы график отношений между Дворцом и прессой продолжал показывать улучшения, по мере того как численность королевской семьи увеличивалась, предоставляя Британии поводы радоваться в непростой политический период. Затем кривая резко пошла вниз. Мало кто помнит, что 1992 год вообще-то был Рубиновым юбилеем Королевы. Она сама называет его annus horribilis[41] – год супружеских драм, публичных дебатов о королевских финансах, а потом еще и пожар в Виндзорском замке. Пять лет спустя смерть Дианы, принцессы Уэльской, ознаменовала низшую точку в отношениях королевской семьи со средствами массовой информации. На публичной церемонии в честь золотой свадьбы Королевы три месяца спустя враждебность Дворца по отношению к СМИ была так велика, что британской прессе было предоставлено только одно место из отведенных для прессы 2000 мест. Золотой юбилей 2002 года, однако, знаменовал начало новой эры рабочего сосуществования, которая продолжается до настоящего времени, включая и три бракосочетания в королевской семье (принца Уэльского и обоих его сыновей), и Бриллиантовый юбилей.

Во время каждого турне, к постоянному разочарованию Министерства иностранных дел, СМИ с большей готовностью интересуются всевозможными мелочами, чем великой двусторонней стратегией. Часто внимание привлекает еда, в частности жареная пака – грызун из джунглей, – которую подал на стол в 1985 году генерал-губернатор Белиза (после чего появились заголовки «Королева ест крысу»), или морской слизняк, которого сервировали годом позже в Китае. Во время государственного визита в Италию в 2000 году экскурсия Королевы по древнему форуму в Риме была омрачена тем фактом, что премьер-министр Италии подал ей козлятину. Никаких жалоб от Королевы не поступало. Ее штат всегда рекомендует принимающей стороне воздержаться от подачи на стол моллюсков, а также острой или неопрятно выглядящей пищи, но ей вполне можно простить желание время от времени привнести в турне некоторое разнообразие. Тем не менее меню редко меняется от одного десятилетия к другому. Ланч Королевы с Верховными комиссарами во время ее турне по Австралии в 1963 году («шотландский лосось и куриная грудка») мало чем отличался от ланча 1970 года в Ботническом заливе Австралии («холодный лосось и тушеная баранина») или ланча 2000 года в Балларэте, также в Австралии («тасманийский лосось, баранья отбивная»). Другой неизменной особенностью каждого королевского турне является питьевая вода – это всегда Малвернская вода[42], независимо от качества местного водоснабжения. В более длительных поездках, когда это было возможно, всегда устраивали барбекю, которое готовил принц Филипп, пока Королева занималась салатом. Предложения помочь им никогда не приветствовались[43].

Хотя Королева получает всевозможные подарки во время своих путешествий, она тоже привозит с собой множество даров как для лидеров стран, так и для персонала.

– Она очень внимательна к подаркам, – говорит один из чиновников.

Когда дело дошло до выбора подарка для королевы Испании перед государственным визитом короля Филиппа VI в Великобританию в 2017 году, Королева полностью занималась этим сама. Именно она выбрала для королевы Летиции шарф от Burberry. Она сказала: «Это очень модная молодая женщина», – и попросила показать ее подборку шарфов.

В преддверии большого турне закупается немало подарков. Например, во время своего государственного визита в Таиланд в 1996 году Королеве преподнесли шелка и золото. В ответ она вручила королю серебряное блюдо с выгравированными на нем королевскими монограммами и чайный сервиз фарфоровой фабрики Royal Crown Derby для королевы Сирикит. Необходимо было помнить и о других членах семьи. Тайскому наследному принцу – своего рода bon viveur[44] – подарили пару кувшинов для кларета. Для принцессы Сириндхорн, известного ученого, была привезена эдвардианская чернильница и оригинал совершившей прорыв в науке статьи Алана Тьюринга об искусственном интеллекте. Один из старых работников Дворца вспоминает, что Королева любила дарить игрушки детям своих хозяев, будь то отпрыск сумасбродного короля Марокко Хасана или Джастин, «очень шустрый» юный сын Пьера Трюдо, четвертого премьер-министра Канады, с которым довелось сотрудничать Королеве. Много лет спустя тот же самый мальчик, став на ее памяти уже двенадцатым премьер-министром Канады, приветствовал Королеву на саммите Содружества в 2015 году, выразив признательность за «постоянное присутствие в жизни Канады» и отметив, что она «повидала в Канаде больше, чем почти любой канадец».

Помимо подарков Королева любит вносить личные штрихи в свой маршрут, например открытку и торт в день рождения правителя страны. Во время своего государственного визита в Люксембург в 1976 году она устроила обед, чтобы поблагодарить Великого герцога за гостеприимство, и получила небольшой сюрприз. Великий герцог, англоман, во время войны служил вместе с англичанами и очень гордился своим почетным званием полковника Ирландской гвардии. Когда обед закончился, Королева неожиданно вызвала полковых волынщиков Ирландской гвардии, чтобы они сыграли вокруг стола.

– Великий герцог не мог в это поверить, – говорит сэр Энтони Экленд, посол Британии в то время. – Он воскликнул: «Это же мои волынщики!» Если удается организовать такие моменты, имеющие глубоко личное значение для главы государства, это очень много значит.

Сэр Энтони еще раз стал свидетелем выступления волынщиков, выступая в качестве британского посла в Соединенных Штатах во время государственного визита Королевы в Вашингтон в 1991 году. Среди подарков для принимающей стороны было новое музыкальное произведение, которое волынщик Джим Мазеруэлл сочинил в честь президента Джорджа Буша. Королева дала ему название в честь недавней победы союзников в войне в Персидском заливе. Докладывая в Министерство иностранных дел, Экленд отметил, что Буш был «искренне восхищен исполненным маршем ”Буря в пустыне” (за что его изумленный композитор и исполнитель сержант-волынщик Мазеруэлл получил на следующее утро рукописную благодарственную записку, написанную рукой самого президента)».

Подавляющее большинство подарков во время любого королевского визита предназначается персоналу и чиновникам, которые все организовали. Список подарков для турне по Австралии и Новой Зеландии в 1963 году занимал несколько страниц, в нем были серебряная сигаретница с гравировкой для леди Мензис, жены премьер-министра Австралии; пепельница для Эрнеста Вениарда, дворецкого Королевы в Аделаиде; книга о мериносовых овцах Джорджа Илла для председателя Новозеландской Комиссии по производству шерсти; даже шарф для горничной Королевы в Grand Hotel в Данидине. Во время государственных визитов принимающих в них участие британских дипломатов награждают орденами. Дипломаты обычно получают награды от Министерства иностранных дел, чаще всего это Орден Архангела Михаила и Святого Георгия, но в таких случаях награды вручает сам монарх, чаще всего это Королевский Викторианский орден. Это означает, как правило, что дипломат с буквами VO[45] после своего имени в тот или иной момент помогал организовать королевский визит. Главы миссий в большой стране обычно получают рыцарское звание, становясь рыцарем-командором (KCVO) или дамой-командором (DCVO); в меньшей стране посол может стать просто командором (CVO). На следующих ступенях вниз по дипломатической лестнице стоят LVO (лейтенант ордена) и MVO (член ордена).

В памяти множества сотрудников штата Королевы, как прошлых, так и нынешних, навсегда остается ее чувство командной работы во время этих турне. Близкие к ней люди отмечают, что Королева всю свою жизнь провела среди военных. Ее отец, муж, сыновья и внуки – не только главнокомандующие Вооруженными силами, но и офицеры, и она редко покидает дом без шталмейстера в форме. Ежегодно в честь ее дня рождения проходит военный парад. Хотя ее собственная военная карьера была недолгой, она по-прежнему очень гордится тем, что служила униформе во время Второй мировой войны. Так что, когда Королева находится в турне, она ощущает себя командиром своего подразделения. Линда Чалкер[46], министр по вопросам развития заморских территорий, принимала участие в турне Королевы по Карибскому бассейну в 1994 году. Они шли на церковную службу, когда нога Чалкер попала между листами фанеры, закрывавшими дыру в тротуаре.

– Полицейские вытащили меня, и мы вошли в церковь. Королева спросила, все ли со мной в порядке. Я ответила: «Немного больно». И Королева произнесла: «Господа, немного льда». Ее забота о других людях огромна. И таких историй немало.

Как у настоящего командира, у Королевы во время турне бывало немного времени на «женскую болтовню». Ко всем членам свиты относились примерно одинаково, и к тем, кто поспевал за происходящим с трудом, относились без большого сочувствия. Канадский политик Элвин Гамильтон рассказал писательнице Салли Беделл Смит о долгом дне поездки по Саскачевану, во время которого Королева ни разу не запросила «необходимую остановку».

– Не переживайте, – сказал ему ее Личный секретарь. – Ее Величество натренирована на восемь часов.

В нескольких случаях Королева настаивала на том, чтобы ее сопровождали только женщины. После стрельбы в начальной школе Данблейна в 1996 году она попросила своего помощника Личного секретаря Мэри Фрэнсис сопровождать ее на встречу с семьями пострадавших и погибших и персоналом школы.

– Она действительно чуть не сломалась там, – говорит один из членов ее команды. – Она сказала: «Я хочу, чтобы со мной была женщина, потому что они понимают». Она знала, как будет себя чувствовать.

Хотя Королева не принадлежит к числу тех, кто в обычный день в офисе праздно болтает с сотрудниками, занимающимися своими делами, во время турне она часто бывала в совершенно ином настроении. Однако каждый член команды прекрасно понимает, что на любом официальном мероприятии Королева всегда должна оставаться в центре внимания.

Фрэнк Джадд вспоминает момент, когда он сам нарушил это железное правило во время королевского турне по Персидскому заливу в 1979 году. Министр иностранных дел Дэвид Оуэн попросил его прервать поездку на несколько часов, чтобы лично выразить порицание местному эмиру, нарушившему международные санкции против Родезии. Джадд также был уполномочен провести неофициальный брифинг для одного журналиста. На следующий день, однако, его замечания были напечатаны полностью, и Джадд со своей секретной встречей вдруг оказался во всех новостях. Фокус внимания сместился с королевского турне в сторону.

– Могу лишь сказать, что никто, ни сама Королева, ни ее окружение, не сказал мне ни слова, – вспоминает он. – Но у меня сложилось отчетливое впечатление, что она дает мне понять, что нужно держаться ближе к ней.

Джадд выполнил свою работу, его подвел журналист, и Королева ясно давала понять, что не держит на него зла. Он был частью команды – ее Команды.

– Меня это очень тронуло, – говорит он. – Я подумал: «Вот это моя Королева!», если вы понимаете, что я имею в виду.

Министр, оказавшийся на борту королевской яхты, всегда считался частью Королевского двора. Джадд помнит, как его попросили присоединиться к королевской семье на одном из барбекю принца Филиппа на пустынном пляже, пока Britannia курсировала по Персидскому заливу. Он снова был тронут, когда через несколько месяцев прибыл в Букингемский дворец. Консерваторы Маргарет Тэтчер только что победили на выборах 1979 года, и Джадд вместе со всеми другими уходящими в отставку бывшими министрами лейбористской партии был приглашен на официальное прощание с Королевой. Он вспоминает, что после долгой и сложной избирательной кампании атмосфера на встрече была довольно веселой, пока оставшиеся без работы политики стояли и сплетничали перед выходом Королевы.

– Мы были почти бездумно счастливы и очень расслаблены, – говорит он. – И вдруг я сообразил, что рядом с нами кто-то стоит и ждет, и это оказалась Королева. Я сказал: «Здравствуйте, мэм», а она ответила: «У меня для вас кое-что есть, на память о счастливых временах». И она вручила мне конверт, на нем было мое имя и слова «На память о счастливых днях», написанные ее рукой. Это были фото, которые она сама сделала на том барбекю. А еще там были снимки, на которых мы с ее Личным секретарем сидим в шезлонгах и едим стейк, очень забавные фотографии, которыми я дорожу по сей день.

Известный на протяжении всей своей жизни как «международный социалист-нонконформист», Джадд был заинтригован тем, что узнал, путешествуя с Королевой по Персидскому заливу. Было совершенно ясно, что, несмотря на все дипломатические тонкости, теплые слова и подарки в виде драгоценных ковров, она прекрасно сознавала проблемы в странах, которые посещала. Есть старая дворцовая шутка о том, что, по мнению королевской семьи, весь мир пахнет свежей краской. Джадд обнаружил, что Королева не питает подобных иллюзий.

– Мне хотелось бы сказать, что за время этого турне я окончательно убедился в ее либеральной гуманности, – говорит он. – Она не позволяла пустить пыль себе в глаза. И она сама очень ясно понимала важность некоторых глубинных проблем – тех, что мы сейчас называем правами человека. И в приватной обстановке она давала волю своим чувствам.

Он не разглашает того, что было сказано, из уважения к нейтралитету Королевы, но с восхищением говорит о том, как она контролировала себя как за границей, так и дома.

– Вся суть конституционной монархии в том, что она абсолютно иррациональна. Это не имеет никакого логического основания, – рассуждает он. – Это замок в конституции. По воле случая кто-то является монархом и по воле случая он играет эту роль. За этой ситуацией может последовать катастрофа, но наша Королева – кто угодно, только не катастрофа.

В королевском календаре немало событий, которые происходят регулярно, как по часам, год за годом. А вот во время гастролей и государственных визитов все обычно идет не по сценарию. Иногда это невинное замечание, подобное тому, что сделал мэр, показывая Королеве старинные регалии в витрине.

– Когда вы их надеваете? – спросила она, чтобы поддержать светскую беседу.

– Только по особенным случаям, – последовал ответ мэра, и эту фразу ему припоминают дольше, чем помнят сами регалии. Как и все члены королевской семьи, Королева наслаждается моментами, когда все идет не совсем по плану.

В 1982 году она была приглашена в Канаду для подписания на большой публичной церемонии Акта о Канаде, отражающего ключевые конституционные изменения. Затем члены канадского правительства должны были подписать соответствующий документ, но при этом премьер-министр Пьер Трюдо умудрился сломать кончик официальной ручки. Следующим был министр юстиции Жан Кретьен, который обнаружил, что подписывать ему нечем.

– Merde[47]! – пробормотал он недостаточно тихо, так что Королева вполне могла его расслышать.

Потом он вдруг опомнился и поднял глаза. Королеву это очень позабавило. А в 1952 году во время своего турне по Кении она познакомилась с маленьким мальчиком, родившимся в тот же день, что и принц Чарльз, и получившим в честь этого имя Принс. Те, кто думал, что он расстанется с букетом цветов, который, как предполагалось, следовало вручить уважаемой гостье, заблуждались. Подношение цветов и представления, в том числе и неофициальные, являются изобильным источником королевских развлечений на протяжении многих лет, как и отключения электроэнергии.

– Одеваться в темноте – ужасно. Я как раз надевала свою тиару! – пошутила Королева, когда генерал-губернатор Ямайки сэр Говард Кук при свечах повел ее к обеденному столу в своей резиденции в Кингстоне во время визита в рамках празднования Золотого юбилея Королевы в 2002 году. В тот вечер электричество отключали дважды – в какой-то момент снаружи выстроились представительские автомобили, освещая зал фарами, – но, похоже, почетная гостья наслаждалась неожиданными сложностями.

В конце концов, при планировании и осуществлении государственного визита часто упускается из виду тот факт, что главы двух государств должны получать удовольствие от общения друг с другом. Самое счастливое воспоминание Дэвида Оуэна о его поездке в Саудовскую Аравию в 1979 году – ужин, который Королева дала в Дахране на королевской яхте в честь короля Халиду.

– У нас получилась очень хорошая вечеринка, и все чувствовали, что она проходит очень хорошо, – вспоминает лорд Оуэн. – Старый король ковыляет вниз по ступенькам с герцогом Эдинбургским, а я стою рядом с Королевой. Король садится в свой «роллс-ройс», и вдруг из окна машины высовывается палка. И примерно на протяжении 300 метров эта палка машет нам из окна, так что он, видимо, чертовски хорошо провел время.

В таких случаях посторонние мельком видят настоящую Королеву. Одно из качеств, которое отметили многие, – ее спокойствие. Даже во время одного из самых важных и сложных визитов за все свое правление, государственного визита в Ирландию в 2011 году, Королева ни разу не выдала, что нервничает, хотя вся остальная ее свита определенно была на взводе.

– Не было никаких признаков напряжения, – вспоминает Уильям Хейг, министр иностранных дел во время той поездки. – Можно было подумать, что мы направляемся просто на прогулку. Она была совершенно спокойна. Она уже владела собой.

Первый генеральный секретарь Содружества Арнольд Смит писал о ее «спокойном принятии» любых противоположностей. Ему часто приходилось сообщать ей, что еще одна из ее колоний планирует добиваться независимости и не хочет, чтобы Королева оставалась главой государства. Он противопоставлял «естественную» реакцию Королевы собственнической ярости ее деда Георга V, который мог выйти из себя при малейшем противодействии его королевской власти. В 1923 году он пришел в ярость, узнав, что Канада имела неосторожность подписать с Соединенными Штатами договор о ловле палтуса, не посоветовавшись предварительно с ним.

За мягким, не склонным к конфронтациям фасадом всегда скрывается стальное чувство цели, «спокойная настойчивость», свидетелем которой был Генеральный секретарь Содружества Сонни Рэмфэл. Те, кто ее окружал, никогда не принимали Королеву и ее мнение как должное.

– Я всегда очень нервничала с Королевой. По правде говоря, я и сейчас нервничаю, – говорит Линда Чалкер. – Я думаю, она всегда очень хорошо осознает, что, стоит ей сказать всего несколько слов всего за несколько секунд, это будет иметь потрясающий эффект.

Один из самых высокомерных лидеров Содружества в девяностые годы был также самым молодым главой государства в мире в то время. Валентин Штрассер был младшим офицером армии Сьерра-Леоне в 1992 году, когда явился в президентский дворец с несколькими другими солдатами, чтобы пожаловаться на задержку выплаты жалованья и отсутствие снабжения своих людей. Опасаясь худшего, президент вскочил в вертолет и скрылся, после чего Штрассер решил взять власть в свои руки, причем ему было двадцать пять лет – фактически столько же, сколько и Королеве, когда она сама стала главой государства.

В следующем году он прибыл на саммит Содружества на Кипре и, как и все лидеры, был приглашен на прием у Королевы на борту королевской яхты. Сэр Роберт Вудард, капитан яхты, вспоминает, что Штрассер «вел себя очень скверно», проигнорировал протянутую ему руку и таким образом не получил от Вударда вежливое предупреждение о пороге на пути в помещение для приема. Он споткнулся и упал лицом вниз.

– Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, – говорит Вудард.

На следующий день Штрассер вернулся на личную аудиенцию у Королевы.

– На этот раз он поднялся на борт и пожал мне руку, мне показалось, я коснулся мокрой копченой рыбы, – говорит Вудард. – У него сдали нервы, потому что он понял, что останется наедине с Ее Величеством.

Как и все аудиенции, встреча проходила за закрытыми дверями, но позже выяснилось, что Королева дала вспыльчивому молодому диктатору несколько суровых советов. Ему следует принять демократию, сказала она, если он желает остаться в Содружестве и вообще остаться в живых. Она также сказала Штрассеру, что поможет ему, познакомив с кем-нибудь, кто знает, как изменить его положение. Несколько часов спустя, на банкете, который Королева давала для лидеров стран, ее стратегия стала ясна: Штрассера усадили рядом с Робертом Мугабе из Зимбабве, которого хозяйка уже предупредила, о чем следует побеседовать с молодым человеком[48].

Бывали моменты, когда Королева решала выпустить пар, как, например, во время государственного визита в Люксембург в 1976 году, когда она удивила гостей и принялась играть на ударных после веселого ужина. Однако ее окружение никогда не воспринимает такие моменты как намек на переход к излишней фамильярности.

Точно так же все понимали, что происходит, когда окружение не оправдывало надежд Королевы. В ходе королевского круиза в мае 1976 года, когда Britannia шла из Финляндии, с Балтики, через Кильский канал, экипаж попросили сообщить Королеве, когда яхта будет проходить мимо известного конного завода.

Эту просьбу никто не выполнил, и Королева упустила возможность посмотреть лошадей. В тот момент, когда она вышла к обеду, было очевидно, что она в тихой ярости. Воцарилось холодное молчание, когда присутствующие офицеры нервно заняли свои места, после чего им представился редкий шанс увидеть, как Королева справляется со своим гневом. Неожиданно она прикрыла лицо салфеткой. Затем медленно отняла ее, и все увидели ее преобразившееся лицо, она тепло улыбнулась и сменила тему.

– Это было похоже на фокус, – говорит один из гостей. – Вдруг перед нами явилась совсем иная, улыбающаяся Королева. Это было невероятно. И принц Филипп сделал то же самое.

Данное событие не только стало откровенной демонстрацией железного самообладания, но и помогло понять, что по ощущению Королевы жизнь – непрерывное, бесконечное представление, даже на своей территории, среди близких доверенных лиц. Несмотря на прощение, экипаж яхты Britannia никогда больше не повторял такой ошибки.

Хотя Королева, возможно, самая знаменитая женщина в мире, по характеру она всегда была застенчива, во многом напоминая своего отца; она беззаветно защищает своих и сознает свое положение и в то же время скромна в отношении своих собственных способностей.

– Что мне известно? – пожаловалась она одному из своих министров во время ланча на борту Britannia. – Я всего лишь женщина на своем месте.

Такие качества всегда помогали ей отождествлять себя с теми, кого встреча с Королевой приводит в ужас. Да, есть старое клише, согласно которому Королева помогает другим почувствовать себя «непринужденно», но эту фразу то и дело повторяют на протяжении многих лет. Ветеран королевской фотосъемки Реджинальд Дэвис вспоминает, что Королева могла быть обезоруживающе стеснительной на приемах для СМИ во время турне.

– Она была великолепна, но на приеме для прессы всегда стояла, опустив глаза вниз. Может быть, это была нервная реакция, – говорит он.

Многие замечали, что Королева предпочитает умалчивать о неловких происшествиях. В 1961 году в ходе турне по Западной Африке в Батерсте на борту королевской яхты был неловкий момент во время государственного банкета: супруга одного из VIP-гостей из Гамбии, когда ей предложили подливку, налила ее в свой бокал для вина. Королева и глазом не моргнула.

Она осталась так же невозмутима и сделала вид, что ничего не заметила, когда какой-то фотограф выронил бокал хереса и залил им весь ковер на приеме для прессы, устроенном на борту яхты Britannia в Нью-Йорке в 1981 году. Несколько часов спустя, когда тот же фотограф пытался запечатлеть ее прибытие на вечернее мероприятие, раздался резкий грохот – это он выронил объектив.

– Ах Боже мой. Сегодня просто не ваш день, – утешила его Королева.

Сэр Джок Слейтер, служивший шталмейстером Королевы во время турне по Австралии в 1970 году, вспоминает, как выстраивал гостей в очередь на посвящение. Один из них все беспокоился, что ему надо будет делать и что говорить, когда он подойдет за своей наградой, поэтому Слейтер постарался успокоить его, объяснив, что проще всего не сделать промаха, повторив все, что сделает стоящий в очереди перед ним. К тому времени, когда Слейтер заметил, что его собеседник встал в очередь следом за женщиной, было уже слишком поздно. Мужчина, по словам Слейтера, сделал «настолько хороший реверанс, насколько у него получилось».

– И по сей день я не уверен, понимал ли он, что учудил, так как Ее Величество хотя и была изумительна, протянула ему руку, чтобы помочь подняться, словно это было самым естественным делом в мире.

Помимо умения помогать людям чувствовать себя «непринужденно» неоднократно отмечают еще одно качество Королевы – ее способность заставить их ощутить себя самым интересным человеком из присутствующих. Том Флетчер, бывший британский посол, вспоминает свою первую встречу с Королевой на саммите Содружества, когда он работал Личным секретарем Министра иностранных дел. Он показал Королеве фотографию своего деда, который встречался с ней в Нигерии во время ее турне в 1956 году.

– Я знаю, у всех есть такие истории, – говорит он, – но глаза у нее загорелись, и я пережил те несколько секунд, когда она была полностью захвачена моментом и глаза ее сияли и искрились.

– Когда вы разговариваете с ней, вы для нее – единственный человек на свете, – говорит Камалеш Шарма, пятый Генеральный секретарь Содружества. – Я видел, как она беседует с миллионами людей, и все дело в том, что она умеет сосредоточиться на каждом человеке.

Как и подарки, одежда и многое другое, еще один аспект любого турне, требующий долгого обдумывания, – речи. По традиции, в первый же вечер на государственном банкете можно произнести большую речь, а во время визита – одну или две короткие. Если Королева находится в одном из своих владений, этим занимается правительство этой страны, а Министерство иностранных дел Британии будет иметь не большее право голоса в этом вопросе, чем посол из Брюсселя или Боготы. Если она отправляется в турне в качестве королевы Соединенного Королевства, то проект выступления готовят местное британское посольство и Министр иностранных дел. Вряд ли этот проект останется без изменений после того, как Королева пройдется по нему красной ручкой. Согласно священному договору, все, что Королева делает или говорит публично, за исключением ее выступления в прямом эфире на Рождество, должно получить одобрение ее демократически избранных министров. Такой порядок называется действием или выступлением «по совету». Однако это, конечно, не означает, что Королева – автомат, зачитывающий подготовленный правительством спич.

– Посол или Министерство иностранных дел готовят набросок речи, а затем Королева высказывает свое мнение, – говорит сэр Уильям Хезелтайн.

То, что может показаться достаточно августейшим послу, не всегда соответствует мнению монарха, и речь могут вернуть со значительными изменениями.

– Мартин Чартерис, бывало, говорил, что его «откоролевили», – сообщает Хезелтайн и добавляет, что цветистые метафоры и экспансивные прилагательные «не продержались бы и минуты».

Как мы увидим, когда Министерство иностранных дел попыталось украсить речь Королевы беззастенчивой похвалой в адрес ЕЭС в преддверии вступления Великобритании в Общий рынок, окончательный вариант речи вышел куда более сдержанным.

Ключевое влияние на все речи Королевы часто оказывал герцог Эдинбургский. По закону, разумеется, он не мог ничего добавлять к их содержанию. Королева, однако, очень ценила его советы. Сэр Роберт Вудард вспоминает типичный день отдыха на яхте, когда королевская чета работала одной командой на основе своих заметок в одном из помещений на верхней палубе – в ее ярко украшенной гостиной по правому борту и в его отделанном панелями из тика кабинете по левому борту.

– Королева писала свою речь на следующий день и то и дело заходила в его кабинет, отдавая новые варианты, – вспоминает Вудард.

Королева могла воспользоваться своими речами, чтобы сделать важные замечания, которые не мог надеяться сделать ни один посол или политик – и она была счастлива делать это. В преддверии ее визита в Малави в 1979 году Верховный комиссар Британии Майк Скотт пожаловался Министерству иностранных дел на то, что президент доктор Гастингс Банда крайне неохотно признает в публичных выступлениях финансовую поддержку со стороны Великобритании. С момента обретения независимости в 1964 году бывшая британская колония получила 140 миллионов фунтов стерлингов в качестве помощи, это была самая значительная поддержка, оказанная ей какой-либо другой страной, а благодарности не было практически ни слова. «Более серьезный аспект кроется в том, что президент Банда не упоминает об этом, когда так часто сравнивает условия в колониальные времена и те, что существуют сегодня», – писал Скотт. Не могла бы Королева вылечить амнезию президента? И вот наступает вечер государственного банкета, Королева, как водится, отдает должное «быстрому экономическому социальному развитию Малави» под руководством доктора Банда и добавляет:

– Моя страна гордится тем, что является основным вкладчиком в это важное дело.

И на случай, если кто-то вдруг не понял, Королева добавила:

– Мы продемонстрировали подлинность нашей заботы о вашем будущем, выделив сто сорок миллионов фунтов финансовой помощи.

Речи Королевы также способны побудить других лидеров приложить больше усилий. Бывший министр иностранных дел Уильям Хейг говорит, что он только «уточнял кое-какие мелочи то тут, то там», когда был на своем посту. Но он вспоминает достаточно серьезную панику в рядах лидеров принимающей страны во время государственного визита Королевы во Францию в 2014 году, последовавшего за празднованиями семидесятой годовщины дня высадки союзных войск. Получив копию речи, которую президент Франсуа Олланд собирался произнести в тот день, Хейг отправил в Елисейский дворец проект речи Королевы.

– Когда президент Олланд прочитал речь Королевы на банкете, он попросил переписать его собственную. Ему надо было укрепить свои позиции и повысить качество речи. Он планировал сказать что-то типа: «Добро пожаловать во Францию, Ваше здоровье» или нечто вроде того. Ему определенно пришлось делать свою речь более содержательной.

Ключевая роль герцога Эдинбургского в турне выходила далеко за пределы переписывания речей. Как достаточно часто давала понять сама Королева, она не достигла бы всего, что имеет, без своего «вассала жизни и здоровья». Всякий раз, когда Королева бывала в турне, герцог был рядом, делил с ней прогулки и приемы, всегда сознавая, что внимание всех приковано к Королеве. Если он замечал детей, пытающихся выглядеть не слишком разочарованными тем, что они встали вдоль пути следования королевской четы с его стороны, он помогал им перебраться через заграждение и преподнести цветы именно Королеве.

Как только основные мероприятия государственного визита были закончены, герцог был готов максимально усилить эффект дипломатии посредством своей собственной программы. Например, на второй день государственного визита Королевы в Чехию в 1996 году, когда в Брно, втором городе, который она посетила, ее приветствовали огромные толпы людей, герцог посетил старинный город Кутна-Гора, где издавна велась добыча серебра. На следующий день он не стал придерживаться основного маршрута турне и отправился на самую большую пивоварню страны. Один из бывших Личных секретарей Королевы отмечает, что она всегда опасалась чрезмерной коммерческой активности во время государственного визита.

– Нам всегда приходилось соблюдать осторожность и не увлекаться торговой стороной, чтобы не нарушать совершенно уникальную атмосферу, – говорит он.

Герцог, однако, не только мог сделать больше для коммерческого отдела любого посольства, но и обычно получал от этого удовольствие. СМИ всегда бдительно выискивали любые случайные замечания, которые можно было бы причислить к длинному списку герцогских «оплошностей». Некоторые из них явно были сказаны в шутку.

– Приятно находиться в стране, где не правит ее народ, – заявил он в 1963 году диктатору Парагвая Альфредо Стресснеру.

Другие были попытками несколько взбодрить вялую беседу. Время от времени они приводили к обратному результату, как, например, в легендарном разговоре с одним бразильским адмиралом в столице страны, городе Бразилиа. Герцог поинтересовался, не на местном ли озере адмирал получил свои медали.

– Да, сэр, – ответствовал тот. – Не в браке.

Однако в большинстве случаев местная реакция на оплошность не шла ни в какое сравнение с заголовками газет в Британии. Шутка о еде в Венгрии – «Не может быть, что вы тут так долго. У вас же нет пуза» – попала в заголовки дома, но ее практически не заметили в Будапеште. Губернатор Каймановых островов Майкл Гор был недоволен тем, что единственным упоминанием в международной прессе о потрясающем визите Королевы в 1994 году стала шутка герцога, посетившего выставку о знаменитом кораблекрушении[49], что жители островов ведут свой род от пиратов.

– Это ничуть не обидело местных, потому что, как и австралийцы, предпочитающие считаться потомками каторжников, а не надзирателей, жители Каймановых островов ничуть не против того, чтобы их называли потомками пиратов, – отметил Гор, телеграфируя в Лондон. – Я часто говорю им, что «крушение десяти кораблей» случилось именно из-за того, что жители Каймановых островов кое-чему научились у своих предков из Корнуолла![50]

Как однажды признался герцог одному биографу, бывали моменты, когда он, возможно, «ходил по очень тонкому льду». Он добавил:

– Иногда я проваливался.

Сосредоточенность на бытовых мелочах приводила к тому, что штат герцога и его подчиненные бывали устало разочарованы, но никак не удивлены. Они видели перед собой руководителя, чья карьера в международной общественной жизни затмила карьеру большинства политиков. Всемирный фонд дикой природы (WWF), соучредителем и международным президентом которого был герцог, стал катализатором таких инициатив, как «Гринпис» и «Друзья Земли». Премия герцога Эдинбургского для молодежи вручена представителям более 140 стран. Соискатели и обладатели наград находились, как узнал герцог, повсюду. Он поведал сэру Малькольму Рифкинду о том дне, когда несколько часов подряд выслеживал оленя на склоне шотландского холма в Балморале. Он уже собирался прицелиться, как вдруг его добыча с большой скоростью кинулась прочь. Через несколько мгновений над гребнем холма появилась группа бродяг.

– Черт побери, что вам тут надо? – загремел он.

– Герцога Эдинбургского, – последовал ответ.

– Ему нравится рассказывать эту историю про самого себя, – со смехом говорит сэр Малькольм.

Вдобавок ко всем прочим 700 международным благотворительным организациям и фондам, которые он курировал до своей отставки в 2017 году в возрасте девяноста пяти лет, это означало, что герцог оставит в международной истории более долго сохраняющийся след, чем почти любая другая фигура послевоенной эпохи из ныне живущих. В этом контексте нет ничего удивительного в том, что несколько лет назад горстка друзей из разных стран провела кампанию, осторожно выдвинув его кандидатуру на Нобелевскую премию.

Большую часть своей жизни, однако, герцог оставался актером на второй роли, причем играл ее дольше всех в королевской семье (и в мире). Он всегда шел на два шага позади своей супруги. Джек Стро был поражен тем, что во время долгого полета герцог также сидел в ряду кресел позади Королевы. Он также помогал держать в форме остальную часть свиты, даже если не всегда точно знал, зачем требуется их присутствие.

– Он привнес в турне мужественное измерение. Его нрав помогал ему довольно хорошо следить за порядком выполнения дел, – вспоминает бывший сотрудник Королевского двора. – Потому что, когда герцог отправлялся путешествовать один, его сопровождали только полицейский и личный секретарь. Поэтому во время турне он обычно приходил и видел всех дизайнеров, лакеев и так далее. «Что тут делают все эти люди?» – спрашивал он, бывало.

Все его прежние путешествия были очень полезны.

– Когда Королева отправлялась куда-то, где она никогда не была, например в Венгрию, оказывалось, что он уже бывал там раньше, – говорит один из бывших Личных секретарей. – Он уже знал это место, и это было кстати. Если что-то шло не так, он мог спросить: «Кто устроил эту хренотень?»

Он также умел поднять настроение в кризис, как на параде ветеранов Нормандии на песчаном пляже в Арроманше в 1994 году. Начавшийся прилив заставлял резко сократить церемонию, когда августейших гостей уведомили о том, что президент Миттеран прибудет с опозданием на час.

– Да кем, черт возьми, он себя возомнил? – взревел герцог. – Королем Кнудом[51]?

И парад был начат в намеченное время.

Герцог был также не прочь заниматься делами Министерства иностранных дел. Государственный визит Королевы во Францию в 1972 году был одним из самых важных за все ее правление, фактически проложив путь для вступления Великобритании в Общий рынок. Получив приглашение выступить в Объединенной торговой палате в Париже, герцог подготовил речь, в которой мягко возражал, что некоторые вопросы, в частности проблемы, стоящие перед беднейшими странами, и угроза глобального загрязнения окружающей среды, даже важнее предстоящего вступления Великобритании в Европу. «Я считаю, мы не должны поддаваться гипнозу высокопарных дебатов о Британии и Общем рынке», – писал он, отмечая, что вступление Великобритании в ЕЭС «горячо дискутировалось» и все еще обсуждается. Он был обеспокоен тем, что «Европа достигла уровня процветания, намного превышающего уровень развития многих других стран», и добавил, что хотел бы, чтобы Европа помогала «менее удачливым регионам мира».

Хотя сегодня мало кто стал бы спорить с его тезисом, в Министерстве иностранных дел это сочли опасной ересью. Уильям Адамс, тогдашний глава Отдела европейской интеграции Министерства иностранных дел, писал своему руководству, предупреждая, что речь герцога была «подарком противникам рынка в парламенте и стране». Он добавил: «Интересно, действительно ли герцог Эдинбургский хочет сделать полноценное политическое заявление об отношении Европы к Третьему миру?» Лису Мэйоллу, начальнику протокольного отдела Министерства иностранных дел, было поручено написать прямолинейное письмо Кабинету герцога с предостережением о необходимости «соблюдать осмотрительность, чтобы не сыграть на руку противникам рынка». Он стремился внести в речь радикальные изменения, в частности полностью убрать фразу о том, что Британия «загипнотизирована» Общим рынком. Герцог явно был против этого, и в назначенный день он заявил именно то, что собирался. Фраза о том, что Британия «загипнотизирована», не была вычеркнута. Вместо того чтобы вызвать противодействие, речь получила широкое и благоприятное освещение в британских СМИ. «Герцог говорит Европе не забывать о нуждающихся нациях», – утверждала Financial Times. Под заголовком «Не поддавайтесь гипнозу рынка, говорит Принц» The Daily Telegraph сообщала, что герцог, выражаясь на «превосходном французском», произнес речь, «освежающе лишенную официальных банальностей».

Как правило, если герцог был счастлив, то и Королева была счастлива. Однако иногда она вмешивалась, чтобы предотвратить необычные сложности на местах. Политик из партии лейбористов, автор дневников Крис Маллин сопровождал Королеву и герцога во время поездки в Нигерию, будучи в то время младшим сотрудником Министерства Иностранных дел. Во время посещения местного отделения Британского совета герцог не одобрил полную жаргонизмов приветственную речь директора и обратился к группе сотрудников-эмигрантов.

– Вы же тут учителя, не так ли? – спросил он достаточно громко, чтобы Маллин его расслышал. – Можете мне объяснить, о чем он тут говорил?

Один из учителей – «несколько прямолинейно», как заметил Маллин, – ответил:

– Нет, сэр. На самом деле мы – не учителя.

– Не учителя? – переспросил герцог. – Тогда кто же вы?

– Видите ли, сэр, мы мотивируем людей».

Это был тот самый вид разговора от вялого современного менеджмента, который гарантированно мог взбесить герцога, ведь он, как известно, с трудом мог сдержаться при одном упоминании о «человеческих ресурсах», «доступном жилье» и «субъектах деятельности».

– Мотивируете? – зафыркал он. – Как по мне, это вообще звучит не по-английски.

К этому времени тонко настроенная система раннего предупреждения Королевы уже подавала сигналы.

– Только посмотри, – оживленно заговорила она, указывая на балкон, – какая тут керамика!

Когда королевская чета и их свита удалились, Маллин вышел на балкон посмотреть. Никакой керамики там не было.

Хотя в 2017 году герцог объявил о своем уходе из активной общественной жизни, он, как прежде, сопровождал Королеву на важных мероприятиях и оставался центром организованных ею программ. Под конец заполненной делами первой половины дня она, как известно, говорила:

– А теперь я должна угостить Филиппа ланчем.

Они идут по жизни вместе и состоят в браке дольше всех в истории правителей Британии и в этом не имеют себе равных. Ни одной другой королевской чете во всем мире не удалось так много сделать вместе. Во время коронационного турне по Австралии в 1954 году своими глазами Королеву и герцога, по оценкам, видели семь миллионов человек; миллион человек видел ее во время одного только проезда через Аккру в 1999 году. Точные цифры повидавших ее не поддаются подсчету, общее воздействие не поддается количественному измерению, и все же эффект с точки зрения мягкой силы неоспорим.

После большинства турне посол или Верховный комиссар направляют в Министерство иностранных дел конфиденциальный доклад с оценкой результатов королевского визита. Располагая только что полученными наградами и рыцарством и зная, что доклад будет отправлен во Дворец, авторы редко увлекаются критикой. С другой стороны, их не поблагодарят за слащавые преувеличения. Данные отчеты подлежат конфиденциальному распространению в стенах Министерства иностранных дел и используются теми, кто планирует будущие турне, а также теми, кого интересуют подробности уже состоявшихся поездок, так сказать post-mortem[52]. В своей депеше 1996 года сэр Джеймс Ходж с гордостью сообщил, что, присутствуя на обеде Королевы в британском посольстве, король Таиланда впервые в истории посетил иностранное посольство. Однако не все шло гладко.

– Было несколько нестыковок, – добавил сэр Джеймс. – Обычная тайская практика, когда высокопоставленных членов королевской семьи сопровождают десятки высокопоставленных чиновников, включая Носителя Шляпы Наследного принца и Подносчика его трубки, вызвала определенные затруднения, особенно на ответном обеде.

В своем докладе о государственном визите в Швецию в 1956 году британский посол сэр Роберт Хэнки ожидаемо сообщил, что визит, «затаив дыхание, приветствовала вся Швеция». Однако его утверждение было подкреплено фактами. Он процитировал шведскую прессу, отметив, что даже антимонархически настроенные газеты с энтузиазмом освещали события. Посол заметил, что «убежденная социалистка и феминистка», министр социального обеспечения Улла Линдстрем, была очень почтительна к Королеве, но «из принципа предпочла поклониться, а не сделать реверанс, что навлекло на нее немало юмористических комментариев в прессе».

Он также цитировал сообщения о том, что этот визит даже «спас шведскую монархию» перед лицом растущего республиканизма. Рост антипатии к монархии отчасти объяснялся «рациональным и материалистическим складом ума шведов», но в основном был вызван скандалом вокруг покойного короля Густава V и «особенностями личной жизни короля». Отчет не содержал подробностей широко распространенных слухов о гомосексуальном прошлом Густава или преследовании предполагаемой любовницы короля за шантаж после его смерти в 1950 году, но в нем подчеркивалось, что присутствие британской монархии «заставило шведов еще больше гордиться своей монархией». Швеция, добавил сэр Роберт, является теперь «страной, в которой к Великобритании относятся с большим уважением, чем к любой другой державе». Такая похвала кое-чего стоит.

Следовало ожидать, что все эти визиты повлекут за собой размахивание флагом и продвижение бренда от имени Великобритании, но Королева также хорошо понимала, что такие мероприятия были направлены на повышение самооценки лидеров государств, особенно в странах, которые приходили в себя после войны или угнетения. Размышляя о политическом визите Королевы в Венгрию в 1993 году – первой поездке за бывший Железный занавес (и состоявшейся менее чем через четыре года после падения Берлинской стены), – британский посол сэр Джон Берч писал министру иностранных дел: «По-прежнему ощущается недостаток уверенности в будущем страны, окрашенный определенным стыдом за прошлое. Присутствие Королевы и герцога Эдинбургского нашло живой отклик у венгров и показало, что они не безразличны Британии».

Эти визиты могли дать работу целому посольству или верховному комиссариату на несколько месяцев вперед, как хорошо было известно Королеве. Именно поэтому в ее багаже были ордена, медали, фоторамки и памятные ручки для подарков сотрудникам посольства. Ей нравится видеть, что никого не забыли, поэтому она, должно быть, получила удовольствие от депеши Алана Шэйва, губернатора Ангильи, после своего визита туда в 1994 году. Он не только похвалил свою команду, но и выразил особую благодарность миссис Шэйв. Обширные ремонтные работы в Доме правительства тогда только что закончились, так что Лидии Шэйв оставалось всего три дня на подготовку к королевскому визиту.

– Подготовить прием на 400 человек возможно, а вот сделать это после того, как мы прожили три месяца в нашем третьем временном доме, уже сложнее. Превратить спальни в покои для королевского отдыха, переоборудовать весь дом, а затем мгновенно оформить сад из строительного мусора – вот ее самое выдающееся достижение за тридцать два года бескорыстной дипломатической карьеры.

Других дипломатов можно было бы пожурить за тон их депеш. После государственного визита в Танзанию в 1979 году Личный секретарь Королевы Филип Мур был явно не в восторге от доклада Верховного комиссара сэра Питера Муна. «Я был несколько удивлен, прочитав множество комплиментов в адрес президента Ньерере, танзанийцев и сотрудников Верховного комиссариата и ни одного в – адрес Королевы!» – довольно сердито отписал об этом Мур Роджеру дю Буле в Министерство иностранных дел. Как человек, отвечающий за связь Королевы с подданными, дю Буле разослал памятный циркуляр своим коллегам. «Во Дворце не ищут подхалимов и не наслаждаются их фимиамом, – заверил он их, – но я подумал, впервые прочитав эту депешу, да и сейчас продолжаю думать так же, что перед нами тенденция принимать как должное и Королеву, и ее личное окружение, и их достижения. Послание сэра П. Мура является своевременным предостережением».

В подробной и полной оптимизма депеше сэра Джона Рассела из Бразилии в 1968 году не было недостатка в похвалах да и в юмористических комментариях. Бразильцы, написал он, сочли Королеву ”multo smpatica[53]”, тогда как к герцогу отнеслись с максимальным почтением, удостоив его эпитета ”рао” («булочка с сыром» в дословном переводе или сленговое обозначение элегантного молодого человека).

– Современность его стиля, интерес к новым технологиям, моментальный, хотя иногда едкий, юмор, элегантная легкая одежда – все это расположило к нему бразильцев, – отмечал сэр Джон.

Посол писал о «тысяче мелочей», способствовавших безусловному триумфу: «в губернаторском дворце отключается свет, и прием продолжается при свечах; герцог использует черный зонтик губернатора для защиты от солнца, причем держит его не столько над собой, сколько над Королевой; вульгарное столпотворение в Конгрессе; речь Королевы на банкете; гадаринское стадо[54] из 5000 гостей, рванувшихся к буфету на приеме у Президента, где мне пригодились шпоры и зажженная сигара, и я понял, что, должно быть, в предыдущей жизни был полицейской лошадью…» Этот визит оказал «реальное влияние не только на высшие слои общества, но и на огромную массу бедняков», особенно стоит отметить мероприятие на стадионе «Маракана», где Королева почтила бразильскую национальную религию – футбол – в присутствии 140 000 зрителей. «Заключительным аккордом стали фотографии, на которых Королева с улыбкой пожимала руку Пеле, чернокожему “королю” Бразилии».

Случались и сбои. Особое недовольство сэра Джона вызвало поведение толпы в Сан-Паулу, «где я потерял две пуговицы и свой орден Архангела Михаила и Святого Георгия». В какой-то момент офицер кавалерийского эскорта был вынужден останавливать неопознанный автомобиль «рабочей частью клинка».

С политической точки зрения, однако, этот визит стал «прямым благословением для Бразилии» во многих отношениях. «Студенты прекратили свои беспорядки, а правое крыло приостановило свои акции возмездия; отношения между всеми партиями значительно улучшились, их объединило чувство, что их страна была удостоена великой чести и показала себя хорошо». В завершение он процитировал слова одного выдающегося бразильца: «После завоевания независимости в 1822 году это стало здесь величайшим событием».

Королева не только посетила больше стран и встретилась с большим числом его жителей, чем любой другой монарх, – верно и обратное. Королева приняла у себя больше мировых лидеров, организовала больше банкетов и каретных процессий и провела больше приемов, чем кто-либо из ее предшественников. Ее дипломатические обязанности на родине, от имени как Великобритании, так и Содружества, были столь же важны для нее, как и зарубежные экспедиции, в ходе которых она выступала в роли посланника. На бумаге она организовала не менее 110 государственных визитов 108 различных глав государств (двое были приглашены дважды). Каждый визит означал, что все подразделения Королевского двора были вовлечены в него на протяжении долгих месяцев подготовки самого сложного планирования, за которыми следовали несколько дней безупречного исполнения намеченного. Причем цифры, представляющие истинную картину, занижены. Официальная сумма расходов на подготовку не включает в себя затраты на множество других, столь же тщательно продуманных визитов, например визиты старейших и ближайших союзников Великобритании. Президенты Соединнных Штатов Америки, к примеру, посещают Британию с тех самых пор, как Вудро Вильсон прибыл туда в декабре 1918 года, но до Джорджа У. Буша в 2003 году ни один из них официально не принимал приглашения прибыть с полноценным государственным визитом. Знаменитый приезд президента Рональда Рейгана в 1982 году, несомненно, во всех отношениях выглядел как государственный визит, с банкетом в «белом галстуке»[55] в Виндзоре и поездкой с Королевой через Большой Виндзорский парк. Однако с точки зрения протокола это был не государственный, а просто «официальный» визит.

Точно так же, хотя папа римский является главой государства, ни папа Иоанн Павел II, ни папа Бенедикт (единственные два папы, ступавшие на Британскую землю) не совершали государственных визитов. Их поездки классифицированы как «папские» визиты.

Конечно, для того чтобы исторический государственный визит имел успех с обеих сторон, не нужны экипажи, тиары, пышная роскошь и блеск. Когда в 1989 году советский лидер Михаил Горбачев и его жена Раиса посетили Великобританию с историческим тридцатишестичасовым визитом, британско-советские отношения были еще далеки от дипломатической близости, необходимой для государственного визита. Их приезд стал ключевым моментом в завершении холодной войны и падении Железного занавеса. Символическим кульминационным моментом стал визит Горбачева в Виндзорский замок и обед на тридцать четыре человека, в числе которых были премьер-министр Маргарет Тэтчер и архиепископ Кентерберийский. Дресс-код, возможно, был рудиментарным – «костюм для отдыха», – но Королева и ее штат стремились получить максимальный результат. Чету Горбачевых встречал почетный караул Колдстримской гвардии, за встречей последовала экскурсия по парадным покоям и ланч, на котором подавали копченого лосося, фаршированного крабами, филе говядины и утку. После этого Королева провела своих гостей по особой выставке, которую организовала в их честь. Экспонаты, любезно предоставленные Королевской библиотекой, представляли умело составленную подборку артефактов русских царей, в том числе работы великого императорского любимца Карла Фаберже, а также переписку советских времен, послания Георга VI по поводу Меча Сталинграда, который король подарил Сталину в знак уважения в разгар Второй мировой войны. К тому времени, когда Горбачевы уехали, произошло еще два важных события: Горбачев пригласил Королеву в будущем прибыть в Москву с государственным визитом, и она согласилась. Тот ланч оказал более мощное воздействие на дипломатию, чем многие из 110 пышных государственных визитов до или после него.

Некоторые мировые лидеры никогда не смогут нанести государственный визит, как бы им с Королевой этого ни хотелось, по той простой причине, что они не являются главами государств. В качестве примера можно привести премьер-министра Индии Нарендру Моди. Он может контролировать растущую экономическую мощь как Азии, так и англоязычного мира, но он не глава государства. Как и в Германии, Италии и других странах, президент не наделен реальной исполнительной властью. Это не помешало британскому правительству предоставить Моди шанс полноценно пообщаться с Королевой во время его визита в 2018 году в преддверии саммита Содружества – во Дворце был устроен ланч, а в Кларенс-хаусе[56] – чай.

– Одним из ограничений, возникших в последние годы, является то, что Королева менее склонна совершать дальние зарубежные поездки, – говорит сэр Саймон Фрейзер, глава Дипломатической службы при Кэмероне с 2010 по 2015 год.

В знак уважения к ее преклонным годам мир сам приходит к Королеве. Так, в этот период восьмидесятилетняя Королева и ее девяностолетний супруг-консорт принимали либо в Букингемском дворце, либо в Виндзорском замке лидеров Катара, США, Индонезии, Кувейта, Объединенных Арабских Эмиратов, Южной Кореи, Сингапура, Мексики и Китая (а также пару президентов из стран, расположенных не так далеко – Ирландии и Турции).

Хотя приглашение в конечном итоге является делом правительства, Дэвид Кэмерон говорит, что всегда будет руководствоваться мыслями Королевы:

– Я много разговаривал с Ее Величеством, чтобы сделать эти визиты максимально успешными. Кто будет следующим? Если кто-то не сможет прибыть, кого пригласить вместо него? Я, например, мог сказать: «К нам приезжают из Ганы, и мы, несомненно, хотим подчеркнуть то-то и то-то». У нее всегда были свои собственные соображения о том, чего следует ожидать, часто бывало, что ей уже доводилось посещать ту или иную страну с государственным визитом, так что она была исключительно хорошо осведомлена. Она встречается со всеми нашими послами, которые собираются отбыть, и принимает всех прибывающих к нам послов. Только представьте, что вы занимаетесь этим каждую неделю своей жизни, и вы будете превосходно информированы.

Кэмерон обнаружил, что никогда еще приглашения от Королевы не были так востребованы.

– Государственные визиты всегда были инструментом. По мере того как она превращалась в символ, они приобретали все большее значение, – говорит бывший премьер-министр. – И я думаю, что некоторые из последних были решающими.

– Даже в полностью функционирующих современных демократиях – а большинство стран не является хорошо функционирующими демократиями – отношение к лидерам и их восприятие отношения к ним имеет огромное значение, – отмечает бывший министр иностранных дел Джек Стро. – У любого, кто занимает руководящую должность, эго больше, чем у большинства жителей, так что это действительно важно. И мы очень хорошо умеем принимать прибывающих к нам.

Среди гостей во время его пребывания на посту был единственный представитель России, прибывший с государственным визитом, которого Королева когда-либо принимала, – Владимир Путин. Хотя впоследствии отношения резко ухудшились из-за Сирии, Украины и других стран и покушений на противников Путина в Великобритании, Стро настаивает, что визит был полезным.

– Отношения были натянутыми, но все вели себя хорошо и старались, чтобы визит удался. Думаю, тогда это имело значение. Некоторое время отношения были прямолинейными; это дает фундамент, на котором можно строить. А уже позже все пошло наперекосяк.

Максимально широкий жест, который может сделать Британия по отношению другому государству – приглашение его главы остановиться под одной крышей с Королевой. Ко всем относятся одинаково, будь то друг или почти противник. Государственный визит номер 110, приезд короля Испании Филиппа VI, был во многом идентичен государственному визиту номер 1 в 1954 году. То же касалось и другого европейского монарха, короля Швеции Густава VI, хотя он и приплыл в Лондон на шведском военно-морском крейсере Tre Kronor. В 2017 году король Филипп VI прилетел на частном самолете. Решение Королевы пригласить Филиппа VI было стратегическим шагом британского правительства, стратегией использовать обаяние Королевы, чтобы сгладить определенные политические последствия голосования по выходу Великобритании из ЕЭС в 2016 году. Принца Уэльского и герцогиню Корнуолльскую, герцога и герцогиню Кембриджских и герцога и герцогиню Сассекских также попросили сыграть свою роль в этом процессе сглаживания шероховатостей, предприняв серию европейских турне, чтобы подчеркивать преемственность и продвигать одну и ту же идею: хотя Великобритания и покидает ЕЭС, это все та же старая Великобритания.

За приглашением короля и королевы Швеции в 1954 году не скрывалось никакой такой грандиозной стратегии. В фокусе международного внимания Королевы в первые годы ее правления было укрепление связей с владениями Содружества, главой которых она сама является. Поскольку она едва ли может нанести себе государственный визит, оставалась возможность нескольких государственных визитов лидеров стран, не входящих в Содружество. Почему бы не начать с приглашения дружественного монарха, особенно того, кто женат на тетушке принца Филиппа[57]? Августейшие гости из Швеции сошли на берег у Вестминстерского пирса, где их официально приветствовала Королева перед торжественной поездкой в Букингемский дворец. Ни представительские и полупредставительские ландо из Королевских конюшен, ни униформа Придворной кавалерии ничуть не изменились к тому времени, когда Королева приветствовала короля Филиппа VI в особняке Конной гвардии спустя более шести десятилетий в 2017 году.

На протяжении многих лет государственные гости прилетали в лондонский аэропорт Гатвик и ехали на королевском поезде до вокзала Виктория, где Королева встречала их на платформе. Затем церемония приветствия перемещалась в более элегантные и старинные интерьеры особняка Конной гвардии. Где бы он ни проходил, программа всегда одинакова для каждого гостя: представление Королеве, выстроившиеся в линию для приветствия представители правительства и обход почетного караула. Любое отклонение или упущение грозило дипломатическим инцидентом, особенно дом строго придерживавшихся протокола гостей. Дэвид Кэмерон вспоминает переговоры по поводу длинного списка требований китайской делегации в преддверии государственного визита Председателя КНР Си Цзиньпина в 2015 году. О некоторых не могло быть и речи.

– Они запросили перекрыть восьмикилометровую зону вокруг Букингемского дворца и не допускать никаких протестов, – вспоминает Кэмерон.

Он не мог согласиться на это, и они это отлично понимали. По другим вопросам, однако, компромисса не было.

– Китайцы очень внимательно относятся к протоколу, – продолжает Кэмерон. – Они сказали: «Нам нужен почетный караул в полном составе с двумя оркестрами элитных подразделений». Я ответил: «Это просто смешно». А они возразили: «Нет, это протокол. Проверьте сами». Я проверил. Они были правы. Они и правда отлично разбираются в таких вопросах!

Именно самые незначительные мелочи иногда могут расстроить самых великих людей. В преддверии государственного визита короля Таиланда Пумипона в 1960 году Королева через своего Личного секретаря направила послания всем оркестрам, задействованным в этом визите.

– Ни в коем случае не следует исполнять ни одной мелодии из фильма «Король и я[58]», – написала она.

Мюзикл Роджерса и Хаммерстайна о тайском монархе в XIX веке, возможно, и был невероятно популярен в Лондоне, но Королева прекрасно знала, что ее гость запретил фильм в Таиланде за отсутствие уважения.

По завершении приветственной церемонии самым зрелищным и телегеничным элементом каждого государственного визита всегда является процессия карет в сторону Дворца. Королева и ее гость, окруженные королевским эскортом Придворной кавалерии, едут в первой карете, а герцог сопровождает супругу гостя в карете номер два. Остальные члены семьи и свита замыкают шествие.

Шествие всегда привлекает толпы народа, а временами и протесты. Все три государственных визита руководителя Китая сопровождались демонстрациями с флагами Тибета и транспарантами в защиту прав человека на одной стороне улицы Мэлл, тогда как на другой стороне проходила проправительственная демонстрация.

В 1971 году к приезду японского лидера времен войны, императора Хирохито, собралось немало британских ветеранов войны, переживших жестокость японских лагерей для военнопленных (и семьи тех, кто этого не пережил). Раздалось несколько свистков, один человек был задержан за то, что швырнул в процессию свой плащ, но большинство стояли и презрительно молчали, когда мимо проезжала карета Королевы. Сэр Джок Слейтер ехал в одном из задних экипажей в качестве шталмейстера Королевы и помнит странное отсутствие всякого шума.

– Когда я обратил на это внимание сидевшего напротив меня сотрудника посольства Японии и выразил надежду на то, что императора не обидело это молчание, мой попутчик взглянул на меня, улыбнулся и ответил, что молчание в Токио – знак уважения.

Герцогу Эдинбургскому особенно запомнилась поездка в карете во время государственного визита президента Финляндии Урхо Кекконена в 1969 году, хотя вряд ли то же самое можно сказать о его попутчице. Первая леди Финляндии Сильви Кекконен так нервничала перед официальным визитом, что случайно приняла снотворное вместо сердечного лекарства. Едва она села в карету, как начала клевать носом, тогда как сидевшие с ней герцог и принцесса Анна изо всех сил старались не дать ей отключиться и поддерживали в вертикальном положении всю дорогу до Дворец.

Подъехав к Букингемскому дворцу, Королева проводит своих гостей в Бельгийские апартаменты, главные гостевые покои, примыкающие к королевскому бассейну. Названные в честь дяди королевы Виктории, короля Бельгии Леопольда, эти покои состоят из главной спальни – Орлеанской комнаты – с голубыми драпировками, просторной спальни на верхнем этаже с викторианскими портретами и (в настоящее время) большим телевизором с плоским экраном. Однако это единственные апартаменты главы государства в западном мире без удобств. Две ванные комнаты – одна зеленая и одна розовая – располагаются на другой стороне коридора и рассчитаны в первую очередь на тех, кто предпочитает принимать горячую ванну, а не душ. Когда несколько лет назад там предстояло остановиться одному ближневосточному монарху, прибывшие заранее представители его штата настояли на том, что их королю (достаточно корпулентного сложения) необходим просторный душ, а не шланг для душа, прикрепленный к крану над ванной. Ценой значительных расходов (возмещенных королем-гостем) посреди одной из ванных комнат была оборудована душевая кабина, получившая прозвище Тардис[59]. Ею пользовались всего две ночи, а потом демонтировали.

Устроившись в своих апартаментах, высокие гости присоединяются к королевской семье для небольшого приветственного ланча и обмена подарками и наградами. В 2017 году, как и в первый государственный визит в 1954 году, Королева сделала короля Филиппа VI почетным рыцарем ордена Подвязки со знаменитой чрезплечной лентой. Рыцарь ордена Подвязки редкая награда, предназначенная для иностранных монархов. Не принадлежащие к королевским родам главы государств обычно получают регалии и красную ленту почетного рыцаря Большого креста Ордена Бани. В последние годы Королева внесла дополнительный штрих в приготовления к приему гостей, впрочем, то же было сделано и для приезда Михаила Горбачева. В Картинной галерее обычно устраивается специальная выставка, на которой представлены королевские сокровища и сувениры, имеющие отношение к стране, из которой прибыли гости. Для короля и королевы Испании Королевский библиотекарь Оливер Уркхарт Ирвин, имея широкий выбор, подготовил выставку, экспонаты которой варьировали от гравюры на дереве с изображением Карла I Испанского, посетившего Англию в 1520 году, до акварели Сальвадора Дали, которую Дали лично подарил герцогу Эдинбургскому. Акварель, основой для которой послужил британский герб, представляет собой единорога с окровавленным рогом и британскую корону, подозрительно смахивающую на Гибралтарский утес.

– Исключительно забавная деконструкция британского королевского герба, – дипломатично заметил Уркхарт Ирвин.

Рядом с дневниками и фотографиями предыдущих гостей Королевы из Испании был представлен текст речи Королевы в Мадриде во время ее государственного визита в 1988 году, первого визита правящего британского монарха. Отдавая дань уважения Испании как «грозному противнику и храброму союзнику», Королева пошутила, делая отсылку на противостояние с Непобедимой Армадой:

– Моя страна имеет опыт и того и другого!

Если государственный визит заключается в том, чтобы поразить гостя роскошью, то именно государственный банкет как нельзя лучше подходит для этого – это повод появиться в тиарах и украшениях и подать на стол не имеющую себе равных коллекцию золотой и серебряной посуды, собранную Георгом IV. Флористы готовят объемные цветочные композиции, отражающие официальные цвета прибывших гостей, а цветы с одного из концов U-образного стола скрывают микрофоны для выступлений. Как и в случае процессии карет, порядок банкета остается в значительной степени неизменным со времен правления более ранних монархов. Тем не менее за прошедшие годы Королева внесла кое-какие изменения. Меню на первом государственном банкете состояло из четырех блюд, начиная с черепахового супа, за которым следовали Délice de Sole Elizabeth[60], курица Gustav с горошком и молодым картофелем и Soufflé Glacé Louise[61]. К 2017 году меню сократилось до трех блюд: филе форели, медальон из шотландской говядины и шоколадно-малиновый открытый пирог-тарт.

Королеве никогда не нравились затянутые трапезы. Поэтому, когда в середине правления Мастер Королевского двора предположил, что банкет мог бы быть на двадцать минут короче, если не подавать суп, Королева с готовностью согласилась. Еще одно заметное отличие в последние два десятилетия – протокол. Во время первого государственного визита в 1954 году – и в течение многих последующих лет – Дворец придерживался официального порядка очередности, установленного канцелярией Великого камергера и Министерством иностранных дел. Великолепный и загадочный указатель социальной иерархии отводил каждому по отношению ко всем остальным четко прописанное место, будь то герцогиня, епископ, министр кабинета, младший сын баронета или командор. Рассадка гостей за столом в соответствии с заранее установленными правилами существенно облегчала дело. Однако это означало, что члены королевской семьи неизбежно оказывались сосредоточены в одном конце стола, часто они сидели друг рядом с другом, тогда как все остальные из списка гостей, который мог насчитывать до 170 человек, могли определить свое место в социальном спектре просто по расстоянию до Королевы. При этом также было мало возможностей для смешения национальностей, в чем, в конце концов, и состоит весь смысл государственного визита. Разумеется, Королева всегда сидит рядом со своим коллегой – главой государства. Тем не менее во время приема шведской делегации в 1954 году, например, гости из Британии сидели непрерывным рядом от принцессы Маргарет в верхнем конце стола, их было четырнадцать человек, от архиепископа Кентерберийского до Лорда-хранителя Малой печати, и только после него по плану рассадки гостей было место первого из иностранных гостей (посла Швеции). Министр иностранных дел, для которого государственный банкет мог бы стать логичным поводом для развития двусторонних отношений, провел вечер в компании своих соотечественников, между графиней Скарборо и графиней Онслоу.

Официальный и чопорный характер подобных мероприятий неизбежно заставляет их завсегдатаев желать некоего эффектного разнообразия. Один из членов королевской семьи вспоминает вечер, когда Хелен Адин, свободная духом жена знаменитого своим замкнутым характером Личного секретаря Королевы сэра Майкла Адина решила оживить процесс, подбросив на ковер во время банкета поддельную собачью какашку. Ливрейные лакеи невероятно перенервничали. Неужели один из корги прокрался на государственный банкет? Хотя впоследствии эта шутка доставила всем немалое удовольствие, персонал куда менее позабавило поведение некоторых гостей во время государственного банкета в честь президента Китая Ху Цзиньтао в 2005 году.

– Королева заметила, что они постоянно открывали свои ноутбуки во время государственного банкета и прямо за столом отправляли электронную почту, – говорит Дэвид Кэмерон. – Это очень плохие манеры.

Поведение некоторых китайских чиновников во время визита председателя КНР Си Цзиньпина в 2015 году также не произвело впечатления на Королеву. Позже распространилось видео, на котором она выражает соболезнования старшему офицеру Службы столичной полиции, отвечавшему за безопасность этого визита.

– Ах, как вам не повезло, – обратилась она к Командеру Люси Д’Орси на вечеринке в саду, отметив, что некоторые члены китайской делегации были «очень грубы» с британским послом[62].

Как правило, однако, королевское семейство делает все возможное, чтобы удовлетворить все специальные запросы, хотя сейчас мало что можно сделать для курильщиков, так как в 2016 году был введен запрет на курение в королевских помещениях. Главы государств, которые не любят официоз вечерних нарядов, могут выбрать иной дресс-код – «черный галстук»[63], костюм для отдыха или национальный наряд. Если гости опаздывают, за столом не повисает неловкая пауза. «Резервный» банкет для не разместившихся за основным столом членов обеих делегаций проводится в столовой Королевского двора. Этим гостям подают ту же пищу, они надевают ту же одежду, и в случае неявки одного человека на его место должен прибыть другой, чтобы не менять число приглашенных. Пожалуй, самый оригинальный повод для опоздания возник на государственном банкете в честь президента Нигерии Бабангиды в 1989 году. По словам сэра Патрика (ныне лорда) Райта, бывшего главы Дипломатической службы, один из высокопоставленных чиновников президента прибыл как раз, когда обед уже закончился. Он немедленно извинился перед Королевой, объяснив, что не смог прилететь на президентском самолете вместе со всеми, поскольку неженат – а раз у него нет жены, никто не разбудил его вовремя.

Порядок рассадки гостей в соответствии с их рангом в порядке протокольного старшинства был окончательно отменен, когда мир вступил в двадцать первый век. На государственном банкете в честь королевы Дании в 2000 году Королева решила распределить членов своей семьи за столом таким образом, чтобы никто не ощущал себя «хуже других». В 2017 году это означало, что каждый член британской королевской семьи и правительства размещался рядом с одним из членов свиты короля Испании. Принц Гарри, например, сидел рядом с начальником штаба премьер-министра Испании.

Другим нововведением, оказавшимся чрезвычайно популярным среди всех гостей Королевы, стало перенесение речей с конца обеда на начало. Королева установила этот прецедент при печальных обстоятельствах сразу после пожара в Виндзоре в 1992 году. Ей предстояло выступить с речью в Лондонском Сити[64] на ланче, посвященном сороковой годовщине ее восшествия на престол, однако она была простужена и у нее болело горло. Ущерб, нанесенный пожаром ее семейному гнезду, вдобавок к долгим месяцам оскорбительных заголовков в прессе на тему королевских браков и королевских финансов сильно повлиял на настроение Королевы. Она хотела, чтобы речь от ее имени произнес принц Филипп. Ее Личный секретарь, однако, настаивал, что нужные слова должна произнести именно она. Наконец, был достигнут компромисс: Королева выступила, но не после ланча, а перед ним, и с тех пор она твердо придерживается этого соглашения. Такой порядок не только означает, что оба главы государств могут наслаждаться угощением гораздо больше, но и гарантирует, что их слова достигнут более широкой аудитории, поскольку пресса может включить материал в более ранние выпуски газет, а теле– и радиоведущие имеют больше шансов рассказать о мероприятии в вечерних выпусках новостей. Однако на самом первом государственном банкете в 1954 году все было не так. В тот день, когда Королева поднялась, чтобы обратиться к своим гостям и международной аудитории радиослушателей и затронуть тему исторических связей двух городов, гости уже хорошо ознакомились с винной картой, в которой были представлены херес из Тарифы[65], полусухой рислинг «Шлосс Йоханнисбергер»[66] 1949 года, красное «Шато Лафит-Ротшильд»[67] 1937 года, игристое Krug Private Cuvée 1937 года, и переключились на портвейн Sandeman[68] 1935 года.

– Мы живем и процветаем на основе тех самых либеральных институтов, которые медленно выстраивали на протяжении многих лет, – обратилась она к королю Швеции. – Мы так же, как и Вы, неизменно любим море, которое и разделяет, и объединяет нас.

В ответной речи король отметил «надежную оборону» и «огромные жертвы» Британии в течение долгих лет войны.

Во время визита в 2017 году винная карта порадовала представителей обеих наций – было подано игристое розовое Camel Valley из Корнуолла и испанское Bodegas Alión Ribera del Duero 2000 года, – но едва гости уселись, как Королева открыла выступления.

– Поскольку у нас такая замечательная общая история, неизбежно возникали вопросы, по которым мы не всегда сходились во взглядах, – сказала она, неявно подразумевая Гибралтар.

Король Испании уже затрагивал этот вопрос в своей предыдущей речи перед обеими палатами парламента. Далее Королева продолжала:

– Сила нашей дружбы вскормила стойкий дух сотрудничества и доброй воли. Мы глубоко ценим значительные усилия, которые Испания неизменно вкладывает в наши отношения.

После тоста, произнесенного монархом, правящим дольше всех в мире, самый молодой (и самый высокий) монарх Европы[69] встал, чтобы поблагодарить ее. Признавая «различный выбор», сделанный Великобританией и Испанией в отношении членства в Европейском союзе, король добавил, что это «неотъемлемая часть нашей демократической традиции, основанной на ценностях европейской цивилизации, к которой всегда будут принадлежать наши две страны».

СМИ, разумеется, широко освещали это мероприятие, не в последнюю очередь из-за представленных драгоценностей. Все государственные банкеты являются поводом достать из хранилищ королевской семьи бесценные украшения, но этот банкет, на котором присутствовали главы двух королевских домов, оказался одним из самых блистательных за последние годы. На следующий день все газеты напечатали фотографии королевы Летиции в тиаре «Флер-де-Лис»[70] 1906 года и герцогини Кембриджской в розовом платье от Marchesa[71] и тиаре «Узелки любви»[72] с бриллиантами и жемчугом.

Посетив множество государственных обедов по всему миру, Дэвид Кэмерон по-прежнему считает, что нет ничего лучше банкета во Дворце, чтобы произвести незабываемое впечатление даже на самого современного мирового лидера:

– Они блестящи, безусловно эффективны. Напитки перед банкетом, очередь гостей, каждый из которых имеет возможность обменяться рукопожатием с Королевой, потом вы проходите на банкет, произносятся речи, звучат тосты, вы съедаете три поданных блюда, выпиваете и выходите. Раз-два-три, и все закончено. Однако при этом нет ощущения, что вас торопят. Все делается в свое время. И хотя все мы знаем, что Букингемский дворец разваливается, все это смотрится красиво, а большего и пожелать нельзя.

После старосветских формальностей первого дня государственного визита большинство гостей затем в течение следующих нескольких дней следуют хорошо проторенным маршрутом: обязательный визит на Даунинг-стрит для переговоров и ланча, переговоры с финансовым сектором в Лондонском Сити, посещение университета. Некоторые из этих экскурсий могут завершиться торговым соглашением или политической сделкой, но они никогда не бывают основной целью государственного визита. Акцент делается на настроении, атмосфере и теплых отношениях обеих сторон.

Еще одна традиционная особенность государственного визита – ответный банкет, которым принимающая сторона благодарит Королеву за гостеприимство.

Во время первого государственного визита руководителя Китая в 1999 году президент Цзян Цзэминь дал в китайском посольстве пышный банкет в честь Королевы. Тех, кто ожидал серьезного, строго формального мероприятия, ждал настоящий шок. Протокол (а ведь банкет, в конце концов, устраивали одержимые протоколом китайцы!) диктует, что на ответном банкете речей быть не должно. Но как только обед закончился, семидесятитрехлетний президент поднялся на ноги и тут же принялся петь. Дама Маргарет Беккет, в то время лидер Палаты общин и будущий министр иностранных дел, до сих пор посмеивается при мысли о том, что Королева неожиданно оказалась будто в кабаре.

– Руководитель Китая решил спеть серенаду в честь гостей. Собственно говоря, пел он очень хорошо, – вспоминает она. – Я сидела напротив четы Тэтчер, и Дэнис Тэтчер[73] пришел в ужас. Он, словно вулкан, то закипал, то затихал. А потом президент заявил: «А теперь просим ответное выступление». Все смотрели на Королеву, и мы все думали: «Да вы шутите». Но чуть дальше за столом со стороны Тэтчеров сидела спикер Палаты общин Бетти Бутройд[74]. Бетти, благослови ее Бог, умеет петь, и так или иначе Президент попросил ее спеть.

Когда Цзян Цзэминь и Бетти Бутройд дуэтом спели «Наши сердца были молоды и веселы»[75], сэр Дэнис впал в еще большее неистовство.

– Мы тихо надеялись, что Дэнис Тэтчер не взорвется, – говорит дама Маргарет. – Он то и дело восклицал: «Я в жизни не видел ничего подобного!» Королева же и гости, с другой стороны, наслаждались каждым мгновением.

Дама Маргарет добавляет:

– Было ясно, что Королева и герцог Эдинбургский в течение довольно долгого времени с трудом сдерживали истерический смех.

Из всех изменений, свидетельницей которых была Королева за семь десятилетий, когда она принимала у себя мировых лидеров, одним из самых заметных стало сокращение длительности мероприятий. В начале правления она устраивала торжественный вечер для своих гостей в Королевском оперном театре – например, гости из Швеции в 1954 году слушали там «Золотого петушка»[76]. Шли годы, и мало кому из мировых лидеров хватало времени или желания провести целый вечер в опере. Впрочем, в 2004 году был устроен музыкальный вечер, когда президент Ширак и его супруга Бернардетт прибыли в Виндзорский замок на празднование столетней годовщины образования Антанты. После банкета в Зале святого Георгия Королева проводила гостей в Зал Ватерлоо на кофе, и там была показана сжатая версия популярного мюзикла «Отверженные»[77]. У исполнителей получился долгий день – им пришлось закончить обычное выступление в лондонском Вест-Энде, затем прямо в костюмах и гриме забраться в автобус и в сопровождении полицейских мчаться с Виндзор, чтобы дать там еще одно представление перед Королевой и ее гостями. Они приехали, как раз когда гости пили кофе, и вечер стал настоящим триумфом. Его успех, однако, был также обусловлен тем фактом, что Королева уделила внимание мелочам, точно так же, как при встрече с королем Таиланда много лет назад. Памятуя о том, что вечер проводится в ознаменование 100-летия франко-британского союза, она сознавала, что не очень уместно будет принимать гостей в зале, названном в честь величайшего поражения Франции. Поэтому только на один вечер Зал Ватерлоо в Виндзорском замке был официально переименован в Музыкальную гостиную.

Те, кто работал на Королеву в течение многих лет, говорят, что она искренне наслаждается своей ролью хозяйки. Она чрезвычайно гордится командой Королевского двора и тем, как его сотрудники с неизменным успехом принимают гостей, кем бы они ни были. Ее бывший Личный секретарь сэр Уильям Хезелтайн отмечает, что на протяжении многих лет визиты отражали внешнюю политику Британии.

– Обратите внимание на закономерность: концентрация внимания на важных странах Европы в разное время, когда переговоры о вступлении в ЕЭС оживлялись или замирали; рост интереса к арабским нациям – сейчас кажется удивительным, что одним из самых первых гостей был король Ирака Фейсал, причем в июле 1956 года, как раз накануне Суэцкого кризиса[78]; время от времени происходили «семейные визиты» других европейских монархов.

Эти визиты, по его утверждению, были «несомненно, самыми приятными», с королевской точки зрения.

Помимо знакомства и семейных связей коллеги-монархи понимают сложности и проблемы друг друга так, как может понять избранный политик или диктатор. Только собрат-монарх чувствует, что может спросить или дать совет по любому вопросу – от наследования престола до вмешательства премьер-министра, от чеканки монет или геральдических орденов до любопытных мест для захода королевской яхты. Королева Дании Маргрете, получившая образование в Великобритании, регулярно посещает Лондон и всегда навещает свою кузину в Букингемском дворце. Она даже призналась, что, когда находится в Британии, ей даже «снятся сны на английском». Тот факт, что Великобритания и ее королевская семья предоставили убежище оказавшимся беженцами монархам во время Второй мировой войны, до сих пор запечатлен в общей памяти европейских правящих домов.

Визиты монарха к монарху также доставляют удовольствие персоналу, поскольку все в штате хорошо знают своих коллег. Время от времени личные секретари всех европейских монархов собираются для обмена заметками. Точно так же проходят встречи пресс-секретарей, поваров и офицеров охраны королевских семей Европы. Королевский профсоюз, похоже, пребывает в хорошей форме, несмотря на мрачное предсказание короля Египта Фарука, сделанного незадолго до свержения его монархии в 1953 году:

– Скоро в мире останутся только пять королей – бубновый, червонный, пиковый, трефовый и Король Англии.

В 2018 году сорока тремя нациями правили двадцать семь монархов. В то же время Индекс человеческого развития Организации Объединенных Наций предоставляет данные на все 188 стран в соотношении ожидаемой продолжительности жизни, образования и дохода. В большей половине первой двадцатки стран главой государства является конституционный монарх, причем на первом месте стоит Норвегия (Британия была на шестнадцатом). Что касается Королевы, то даже свергнутые монархи до сих пор входят в Королевский торговый союз. Во время празднования Бриллиантового юбилея Королевы в 2012 году она пригласила всех монархов мира на обед в Виндзоре. Разработка плана рассадки для официального фото могла стать не имеющей решения задачей даже для профессора протокола. Например, куда следует усадить самого настоящего императора – такого, как император Японии Акихито? Королева нашла очень простое решение. Она села в середину, а всех остальных монархов расположили вокруг нее в соответствии с датой их восхождения на престол. В результате около нее оказались бывший король Румынии[79] и бывший царь Болгарии[80]. Оба они потеряли свои троны много лет назад, и обе их страны стали самыми настоящими республиками. Тем не менее, по мнению Королевы, кто стал монархом однажды, тот навсегда им и остается, если только сам не отрекается от престола.

Сэр Энтони Экленд, бывший посол Великобритании в Испании, а затем в США, вспоминает, как Королева с энтузиазмом поддерживала короля Испании Хуана Карлоса в течение нескольких лет сразу после восстановления испанской монархии в 1975 году.

– Король относился к Королеве с безмерным уважением и довольно часто звонил ей, – говорит он. – Помню, она сказала ему, что надо обязательно поездить по своей стране. Ранее ее убедили совершать прогулки в разных частях Британии, и ему надо поступать так же. Он последовал ее совету и отправился в Андалусию. Поначалу он был довольно замкнутым, хотя и сыграл чрезвычайно важную роль в становлении современной демократической Испании.

Близость между монархами, несомненно, была бонусом для сэра Энтони на посту британского посла.

– Я часто видел короля. Он был очень открытым. Помню, как пришел к нему и сказал, что собираюсь вернуться в Лондон, и он ответил: «Передайте Королеве, когда увидите ее, что я люблю ее». Я не стал признаваться, что вряд ли первым делом отправлюсь в Букингемский дворец на чашечку чаю.

Руководителем сэра Энтони в тот же период был Дэвид Оуэн. Бывший министр иностранных дел помнит, как благодаря Хуану Карлосу испанская монархия помогла Испании вновь войти в ряды демократического общества.

– Он был очень, очень хорош и вел искусную игру. Несомненно, он остановил военный переворот.

Другой молодой король, которому не удалось вернуть себе трон, несмотря на активное поощрение Королевы, произвел меньшее впечатление на лорда Оуэна.

– Королева очень поддерживала молодого короля Сербии – она ведь его крестная. Но он не владел сербским языком в то время, когда пытался вернуть себе власть. Я сказал ему: «По-моему, лучше всего Вам выучить сербский!»

Королева стоически восприняла эпидемию отречений, начавшуюся в 2013 году. Четыре монарха, в том числе и Хуан Карлос, а также папа римский отказались от власти в течение года. Королева, однако, принесла Коронационную клятву перед Всевышним. Еще до того, в возрасте двадцати одного года, она «на всю жизнь» посвятила себя королевскому долгу. Значит, она не отречется от престола.

Если собратья-монархи всегда являются самыми желанными гостями, надо сказать, что за все эти годы у Королевы было и несколько отвратительных гостей, причем больше, чем у любого предыдущего монарха. Интересно, что большинство из них приезжали в один и то же период. Загляните в гостевую книгу Дворца, и увидите, что в семидесятые годы приезжало особенно много неприятных, грубых посетителей и откровенных психопатов.

Не то чтобы британское правительство испытывало какие-то серьезные опасения по поводу генерал-майора угандийской армии Иди Амина, захватившего власть в 1971 году. Уганда являлась британской колонией до 1962 года, когда премьер-министр Милтон Оботе провозгласил ее независимость. К 1966 году Оботе также занял пост президента и был ярым противником внешней политики Великобритании в Африке, в частности критиковал решение правительства консерваторов Эдварда Хита, пришедшего к власти в 1970 году, возобновить продажу оружия Южной Африке. Уганда даже пригрозила покинуть Содружество во время полного событий саммита 1971 года в Сингапуре. Первой ошибкой Оботе, однако, было отправиться туда. Во время его отсутствия в стране Амин, являясь главнокомандующим, не упустил такой шанс и быстро совершил удачный военный переворот. Британия, не теряя времени, признала новый режим. Амин, возможно, был фантазером – например, утверждал, что участвовал во Второй мировой войне, хотя стал поваром-рядовым Королевских Африканских стрелков только в 1946 году, – но британские дипломаты стремились как можно скорее привлечь его на свою сторону. В июле 1971 года он дал понять, что желает приехать в Лондон, чтобы встретиться с Королевой, премьер-министром и Генеральным секретарем Содружества Арнольдом Смитом. Хотя Британия уже знала об ужасных нарушениях прав человека головорезами Амина, Министерство иностранных дел с готовностью согласилось. По их просьбе Королева дала Амину аудиенцию и устроила в его честь ланч в Букингемском дворце. Как только он посвятил ее в свои планы, она тут же поняла, что имеет дело с маньяком. Амин заявил ей, что планирует развязать войну. Более того, он планировал вторгнуться в соседнее государство Содружества, Танзанию, чтобы создать коридор для выхода к морю. Как позже писал Арнольд Смит, «он шокировал ее, сказав, что хочет пробить из своей страны, не имеющей выхода к морю, коридор до Индийского океана». Обычно содержание разговоров Королевы с гостями во время ланча считается конфиденциальным. На этот раз, однако, она чувствовала, что ее моральный долг – обнародовать задуманное Амином. Она с большим уважением относилась к президенту Танзании Джулиусу Ньерере и была потрясена тем, что Амин считает себя вправе вторгнуться на суверенную территорию своего соседа, чтобы захватить часть северной Танзании протяженностью более 700 километров.

Как только ланч закончился, Королева попросила своих чиновников связаться с министром иностранных дел сэром Алеком Дугласом-Хьюмом и предупредить его о том, что сказал Амин. Дуглас-Хьюм уже знал, что Амин ведет перевооружение армии, потому что совершенно независимо новоиспеченный диктатор обратился к нему за помощью со стороны Британии в приобретении нового оружия, включая парк броневиков. Позже Дуглас-Хьюм поделился этой информацией с Арнольдом Смитом. «Было очевидно, что Амин может стать очень опасен, если примется воплощать в жизнь эти претенциозные мечты», – писал Смит в своих мемуарах.

Несмотря на это, имя Амина еще значилось в списке тех, кому в конце 1971 года Королева отправила рождественские открытки, хотя в результате ошибки канцелярии ее открытка была получена с опозданием. «Когда вчера я отдал открытку президенту, он был в восторге, но он был бы еще более счастлив, если послание пришло до Рождества», – писал расстроенный Гарри Брайнд, Верховный комиссар Британии в Уганде, вице-маршалу Дипломатического корпуса Лису Мэйоллу в январе 1972 года. Несколько дней спустя Амин пригласил Королеву принять участие в праздновании десятой годовщины независимости Уганды. Королева ответила, что она «крайне разочарована», но совершить визит ей помешают другие, более ранние, договоренности. На этом этапе она по-прежнему подписывала свои послания ему: «Ваш добрый друг, Елизавета R».

Однако уже через несколько месяцев стало ясно, что отношения с Амином обречены, поскольку он объявил о высылке проживавших в Уганде 80 000 выходцев из Азии, многие из которых имели тесные связи с Великобританией. Их имущество и предприятия были конфискованы, и 28 000 из них перебрались в Великобританию на фоне распространявшихся сведений о зверствах Амина по отношению к оппозиции в любой форме. Правительство Эдварда Хита, которое с такой готовностью признало противника досаждавшего им Милтона Оботе, теперь принялось лоббировать исключение Уганды из Содружества. Арнольд Смит предупреждал, что многие африканские страны воспримут это как возврат Британии к старым имперским порядкам. Пусть Амин и чудовище, но все же он свое чудовище.

Он не явился на заседания Содружества в 1973 и 1975 годах, отправляя вместо себя министров, а список обвинений его в нарушении прав человека тем временем все удлинялся. К заседанию 1977 года большая часть мирового сообщества уже знала о массовых убийствах, пытках и карательных командах Амина. В стране с населением двенадцать миллионов казнили 300 000 человек, зачастую казни осуществлялись самым невероятным образом: людей заставляли забивать друг друга до смерти, выталкивали из самолетов или скидывали в пропасть. Происходившее в Уганде было явно хуже того, что творилось в Южно-Африканской Республике, стране-парии. Тем не менее Уганда могла рассчитывать на солидарность других стран Африки в вопросе сохранения своего членства в Содружестве. Двойные стандарты на тот момент установили новый рекорд.

Поэтому в 1977 году заявление Амина о его намерении посетить встречу глав правительств стран Содружества в Лондоне вызвало беспокойство, граничащее с паникой. Первоначально встречу предполагалось провести в Замбии, однако по личной просьбе Королевы она была перенесена в Великобританию, чтобы совместить это мероприятие с празднованиями ее Серебряного юбилея. Присутствие Амина поставило бы в неловкое положение не только британское правительство, возглавляемое в то время лейбористом Джеймсом Каллаганом, но и более демократические государства – члены Содружества и особенно саму Королеву. Если бы Амин приехал, она была бы обязана встретиться с ним как Глава Содружества.

Необходимо было оказать давление с разных сторон, чтобы удержать Амина от поездки в Лондон. Но прислушается ли он? Сэр Уильям Хезелтайн, бывший Личный секретарь Королевы, вспоминает, что Букингемский дворец пытался использовать связи старых сослуживцев, отправив к Амину офицера, который, как и президент, ранее служил в рядах Королевских Африканских стрелков.

– Его послали отговорить Амина, и я помню его слова, что это безнадежно, – говорит Хезелтайн. – Его приняли в какой-то глинобитной хижине с водосточной канавой вместо входа и заставили ползти по ней, чтобы попасть на аудиенцию с Амином. Это была крайне неудачная попытка дипломатии.

Амин не желал прислушиваться к презираемому им правительству империалистической Британии. Посему министр иностранных дел Дэвид Оуэн попытался убедить другие африканские страны удержать Амина от поездки к Королеве в Лондон. Эта миссия также провалилась.

Джеймс Каллаган обратился за советом к новому Генеральному секретарю Содружества Сонни Рэмфэлу.

– Он был в ужасе, – говорит Рэмфэл. – Я предупредил его: «Вы не можете прогнать Амина». В конце концов Тед Хит принимал его на Даунинг-стрит.

Рэмфэл отправился в Уганду, где ему предстояла одна из самых странных встреч за все пятнадцать лет его пребывания на посту Генерального секретаря.

– Амин пригласил нас на открытие туристического отеля в заповеднике Королевы Елизаветы и предложил нам свой вертолет, – вспоминает Пэтси Робертсон, пресс-секретарь Рэмфэла. – Помню, кто-то сказал: «Это же тот самый вертолет, из которого он выбрасывает людей», и это вызвало беспокойство. Тогда один из журналистов спросил: «Зачем сюда пригнали детей?» Оказалась, это была танцевальная труппа пигмеев Амина.

Рэмфэл мягко, но твердо сказал Амину, что в случае приезда в Лондон он лишь поставит Королеву в неловкое положение и оттолкнет своих союзников в Содружестве.

Амин, похоже, наслаждался такой неопределенностью и всеобщим вниманием. Разжигая неизбежные слухи, он исчез из поля зрения общественности как раз в тот момент, когда лидеры Содружества начали прибывать в Лондон. Может, он и в самом деле намеревался переиграть Королеву на ее территории? Даже когда главы правительств собрались в соборе Сятого Павла на благодарственный молебен в честь двадцатипятилетия пребывания Королевы на троне, ощущалось явное беспокойство по поводу того, что Амин мог появиться в последнюю минуту. Граф Маунтбеттен отметил в своем дневнике, что Королева была сама на себя не похожа. «Потом я спросил ее, почему у нее был такой сердитый и встревоженный вид, – писал он. – Она засмеялась и сказала: “Я просто думала, как ужасно будет, если к нам вдруг ворвется Амин”». Маунтбеттен осмелился спросить, что бы она в таком случае сделала. Заметив, что перед ней был возложен Жемчужный меч лорд-мэра[81], Королева ответила, что «со всей силы ударила бы его им по голове».

Хотя Амина так и не показался в соборе Святого Павла, по мере того как гости перешли к ланчу, устроенному лорд-мэром, напряжение росло. Пресса узнала, что самолет Амина только что вошел в воздушное пространство Ирландии. Он еще может успеть к десерту. Джеймсу Каллагану и его министрам, конечно, ланч не доставил никакого удовольствия, как вспоминает министр иностранных дел Дэвид Оуэн:

– Мерлин Рис [министр внутренних дел] подошел ко мне и сказал: «Дэвид, Амин вот-вот совершит посадку в аэропорту Лондона!» У нас были подготовлены планы на случай, если он окажется настолько сумасшедшим, что прилетит, поэтому я ответил: «Мы отбуксируем его к самой дальней части аэродрома и попросту не дадим ему выйти из самолета». Большую часть банкета Мерлин вел переговоры по телефону.

Как бы то ни было, Амин всех обманул. Он никогда не покидал Уганду.

И все же год спустя Оэун посмеялся последним.

– Амин был угрозой, и я избавился от него, – гордо говорит он и добавляет: – Я мог бы сейчас сидеть в тюрьме за то, что сделал.

Когда Амин, наконец, начал вторжение в Танзанию, о чем предупреждал Королеву еще в 1971 году, президент Танзании Джулиус Ньерере обратился к Британии за помощью.

– Ньерере ни в коем случае не был мягким человеком, но у него не было никакого вооружения, – говорит Оуэн. – Я сказал: «Я не могу закупить вам вооружение, но могу увеличить размер нашей помощи вам, чтобы вооружение купили вы». Сейчас вас бы отправили в тюрьму за использование средств, выделяемых на оказание помощи, для закупки вооружения. Но на бумаге ничего зафиксировано не было.

Снабженная новым вооружением, приобретенным на средства Британии, Танзания начала собственное наступление на Уганду, вынудив Амина отправиться в изгнание, откуда он так и не вернулся.

Хотя у себя в стране Амин был непостоянным и жестоким диктатором, он хранил неизменное уважение и привязанность к Королеве. Сонни Рэмфэл считает, что именно поэтому Амин не присутствовал на ее юбилее. Аналогичная история произошла и с президентом Зимбабве Робертом Мугабе, страдавшим манией величия. Даже на последних этапах своего правления, когда он разглагольствовал и бесновался, обвиняя во всех грехах британское правительство и империю, одиннадцать лет продержавшую его в тюрьме, он никогда не произносил ни слова хулы в адрес Королевы. В то время, когда Мугабе руководил своей страной после получения ею независимости, его относили к числу безусловных любимцев Королевы. Один из бывших членов королевской семьи вспоминает, какое изумление вызывали его «самые длинные пальцы, что мне когда-либо доводилось видеть у мужчины». В 1994 году Королева официально пригласила Мугабе посетить Великобританию с государственным визитом, и в связи с этим были даже внесены незначительные изменения в протокол. От традиционной церемонии государственной встречи на железнодорожном вокзале Виктория окончательно отказались, поскольку ценность новизны государственных визитов с годами стерлась, народу вдоль Виктория-стрит собиралось все меньше. Такой чувствительный глава государства, как Мугабе, мог счесть немногочисленную, не выражавшую энтузиазма толпу встречающих серьезным оскорблением. Поэтому Королева одобрила план встречи Мугабе в присутствии Конной гвардии, со стороны дальней от Дворца части улицы Мэлл. Старый парадный плац, расположенный там, выглядел куда наряднее, да и маршрут оказался чуть короче. Церемония встречи имела такой успех, что Королева с тех пор придерживается такого формата.

Британские дипломаты того времени вспоминают, что Мугабе тогда уже превращался в совершенно иного человека. Как полагали, его первая жена Салли, учительница из Ганы, оказывала на него большое влияние и помогала оставаться в рамках.

– Салли Мугабе была замечательной женщиной, – говорит член парламента сэр Николас Соумс, чей отец, лорд Соумс, был хорошо знаком с четой Мугабе, занимая пост последнего губернатора Родезии. – Пока она была жива, он не сделал ни единого неверного шага, а потом все пошло наперекосяк.

Многие из тех, кто знал Мугабе, отмечают, как сильно он изменился в худшую сторону, когда в 1992 году Салли умерла от почечной недостаточности после продолжительной болезни.

– Салли оказывала ему огромную поддержку, – говорит Сонни Рэмфэл. – Моя жена часто видела ее, и мы знали, как много она значила для него.

В 1996 году Мугабе женился на своей секретарше Грейс, которая была на сорок один год моложе его и родила ему двоих детей, когда Салли была еще жива. По словам другого королевского инсайдера, который был хорошо знаком с Мугабе:

– Его ослепили деньги. Он потерял связь с реальностью. Я поинтересовался у его второй супруги, каковы ее основные интересы вне политической карьеры мужа. «Шопинг», – ответила она.

Мугабе все более враждебно относился к Британии после 1997 года, когда новое правительство Тони Блэра объявило, что больше не будет финансировать программу земельной реформы в Зимбабве. Изначально нацеленная на оказание помощи мелким фермерам программа вместо этого явно обогащала членов семьи Мугабе и его ближайшее окружение. Как заметил Блэр новому Генеральному секретарю Содружества Дону Маккиннону, «он и правда марксист старого образца». Новозеландец вспоминает, что поведение Мугабе, когда Зимбабве вступила в двадцать первый век, становилось все более маниакальным. «Он беспрестанно раскачивался, хлопал руками, тряс головой – я никогда и ни у кого не видал такого уровня нервной энергии», – написал Маккиннон в своих мемуарах. Однако он и по сей день с истинным уважением относится к умственным способностям Мугабе.

– Никогда не стоит недооценивать его интеллект, – говорит Маккиннон у себя дома в Новой Зеландии. – И никогда не стоит недооценивать его способность помнить больше, чем кто-либо другой, о результатах крикетных матчей Содружества.

Он считает, что Мугабе сильно озлобился после того, как в ЮАР выпустили из тюрьмы и избрали Нельсона Манделу[82]. Мандела пользовался всеобщим уважением, которое не досталось зимбабвийскому лидеру, и Мугабе негодовал, что роль знаменосца самоопределения темнокожей Африки отвели не ему. К 2003 году после многочисленных нарушений правил Содружества Мугабе принял решение о выходе Зимбабве из Содружества, пока страну оттуда не исключили. Маккиннон уверен, что страна снова войдет в Содружество в новую эпоху после ухода Мугабе и что Королева будет в восторге, когда это случится. Тем не менее на фоне всех изменений Мугабе никогда не высказывал никакой критики в адрес Королевы. Баронесса Чалкер, бывший министр по вопросам развития заморских территорий, также хорошо знала Мугабе. Она говорит, что он всегда проводил очень четкое различие между монархом и ее министрами:

– Он нередко высказывал такое мнение: «Она – одна из самых замечательных женщин. Жаль, что у нее такие политики».

Однако другой гость из Африки был в тот же период менее почтителен к Королеве. Примерно тогда же, когда в 1971 году Королева испытала шок от высказываний Иди Амина за ланчем, правительство Эдварда Хита пригласило посетить Великобританию с государственным визитом Мобуту Сесе Секо, чудовищно коррумпированного президента Заира[83]. Визит был запланирован на 1973 год, и Мобуту прибыл в Букингемский дворец со своей женой Марией-Антуанеттой, проявившей такое же отсутствие такта и здравого смысла, как и ее злополучная тезка в истории Франции. Она тайком привезла в Британию любимую собачку, спрятав ту в президентском багаже. Учитывая правила о строгом карантине и распространение бешенства в континентальной Европе, это было очень серьезным нарушением закона. Уловка миссис Мобуту вскоре была раскрыта, когда она попросила дать ей с кухни Дворца сырой бифштекс, чтобы покормить своего питомца. Штат Королевы заверяет, что никто и никогда не видал ее таком гневе, как в тот момент, когда она узнала о четвероногой контрабанде, скрывающейся в Бельгийских апартаментах.

– Уберите эту собаку из моего дома! – рявкнула она на заместителя Мастера Королевского двора и велела немедленно увезти своих корги в Виндзор в целях безопасности. Собачку госпожи Мобуту незамедлительно поместили на карантин, а государственный визит был продолжен в ледниковой атмосфере.

Несмотря на вопиющее злоупотребление королевским гостеприимством, отнюдь не чету Мобуту вспоминают до сих пор как худших гостей Дворца в правление Королевы. Этой чести удостоена супружеская пара из Восточной Европы, прибывшей пять лет спустя.

После долгих раздумий Королева приготовила, как ей казалось, идеальный подарок для своего гостя-коммуниста. Президент Румынии Чаушеску, возможно, был одним из самых неприятных государственных гостей, когда-либо приглашенных в Букингемский дворец, но на момент его прибытия летом 1978 года все равно существовали стандарты, которые нужно было поддерживать. Поэтому чиновники Королевы проконсультировались у посла Румынии насчет идей для подарков. Последовал ответ, что Чаушеску больше всего на свете хотелось бы получить охотничье ружье от известного британского производителя оружия. Королева не только заказала винтовку с оптическим прицелом, но и нарядный кожаный футляр с вытесненной на нем монограммой «Е II R» и именем «Николай Чаушеску». Накануне визита заместитель ее Личного секретаря Уильям Хезелтайн пригласил посла во Дворец, чтобы проверить последние приготовления и показать ему подарок, приготовленный Королевой.

– Лицо у него вытянулось, и он стал пепельно-серым, – вспоминает Хезелтайн. – Он сказал: «Вы же написали ”Николай” по-русски». Я ясно видел: он уверен, что ему голову оторвут, если подарок будет передан с такой ошибкой. К счастью, у нас в Виндзоре есть превосходный мастер, и он сумел за одну ночь превратить «й» в «е».

Не только посол испытал нервное потрясение перед тем визитом. Дэвид Ламберт, который возглавлял отдел Министерства иностранных дел по вопросам отношений с Восточной Европой и Советским Союзом, потратил несколько месяцев на то, чтобы организовать куда более изысканный подарок для первой леди Румынии Елены Чаушеску. Непостоянная, полуграмотная, именовавшая себя «академиком», она дала понять, что рассчитывает на вручение ей во время государственного визита почетной степени какого-нибудь британского университета. Государственный визит, несомненно, сочли бы болезненным провалом, если бы ее академический талант остался непризнанным. К сожалению, учебные заведения Британии не спешили выстроиться в очередь.

Еще более удивительно, что теперь мы узнаем, что непосредственный начальник Ламберта, министр иностранных дел, на самом деле готов был все отменить. Дэвид Оуэн получил конфиденциальную записку от своего личного секретаря Юэна Фергюссона с предупреждением о том, что СМИ все более недоброжелательно относятся к первому государственному визиту диктатора из коммунистической Восточной Европы. Личный ответ Оуэна, хотя и честный, был необычен, учитывая, что до государственного визита оставалось всего два дня. Согласно документам Министерства иностранных дел, его также возмущала перспектива принимать супругов Чаушеску. «Кто только дал согласие на этот визит? – нацарапал он на служебной записке Фергюссона. – Неужели я? Если так, то я сожалею об этом». Что же касается СМИ, то Оуэн не стал спорить. «У них есть некоторые основания для справедливой критики», – добавил он.

По крайней мере, ему не надо было предоставлять чете Чаушеску стол и кров. Эта незавидная задача выпала на долю Королевы. Так всегда бывает, когда мировые лидеры прибывают в Великобританию. Правительство отправляет приглашение, а монарх отвечает за королевскую магию. Королева и ее штат безропотно организовали государственный визит Чаушеску, потому что это всегда было ее обязанностью, хотя она наверняка была бы недовольна, если бы узнала, что Дэвид Оуэн, тот самый министр, который навязал ей этого гостя из ада, теперь считал это ужасной идеей. Как бы там ни было, было уже слишком поздно. Пути назад не было. Лошади и экипажи были готовы, банкет спланирован, Бельгийские апартаменты дворца прибраны и украшены свежими цветами. Наконец, 13 июня 1978 года Королева и герцог Эдинбургский открыли свой дом двум незабываемо неприятным гостям.

Государственный визит четы Чаушеску – яркая иллюстрация дипломатических приоритетов Британии в разгар холодной войны. В те дни правительство было готово закрыть глаза почти на любой проступок и даже поставить Королеву в неловкое положение, лишь бы только удалось заключить краткосрочную политическую сделку. В данном случае речь шла о продаже нескольких британских самолетов. Тот факт, что покупатель был известен среди стран Варшавского договора как диктатор, проводящий самые большие репрессии (даже Советы считали его авторитарным), не имел ни малейшего значения.

Супруги Чаушеску приехали в последний год беспокойного премьерства Джеймса Каллагана в правительстве лейбористов. Этот визит, как и некоторые другие, был результатом многих сомнительных приглашений, разосланных позапрошлой на тот момент администрацией консерваторов Эдварда Хита. Архивы Министерства иностранных дел свидетельствуют, что Британия впервые пригласила руководителя Румынии прибыть с официальным или государственным визитом еще в 1973 году, за что следует благодарить Джулиана Эмери, государственного министра иностранных дел и по делам Содружества. Будучи убежденным членом крайне правого «Понедельник-клуба»[85], Эмери был изумлен готовностью Чаушеску держаться в стороне от остальных коммунистических стран Восточного блока. Румыния не поддержала советское вторжение в Чехословакию в 1968 году. Чаушеску был лидером, который стремился преследовать свои собственные цели в торговле и политике, независимо от того, что мог подумать об этом Советский Союз. Завязывая отношения с Чаушеску, Британия могла бы закрепиться внутри Варшавского договора, а также извлечь из этого определенное коммерческое преимущество.

У лидера лейбористов Гарольда Вильсона уже были подобные мысли во время его визита в Румынию в 1972 году, когда он возвращался из Москвы, где побывал как лидер оппозиции. Вскоре после смещения Эдварда Хита с поста премьер-министра в феврале 1974 года Вильсон сделал румынскому диктатору новые предложения. 3 мая он встретился на Даунинг-стрит с некоторыми из самых высокопоставленных деятелей режима Чаушеску, включая Штефана Андрея, секретаря Румынской коммунистической партии. Согласно секретному протоколу встречи, «господин Андрей заявил, что президент Чаушеску хотел бы посетить премьер-министра в Лондоне, но ему потребуется официальное приглашение от Королевы». Вильсон ответил, что Чаушеску будет желанным гостем, однако государственный визит «трудно организовать», и «он мог бы приехать гораздо раньше», если прибудет с обычным «официальным» визитом. Румынский лидер явно желал, чтобы ему в полное мере было оказано королевское гостеприимство. Как следует из документов Кабинета министров, «господин Андрей не дал ответа на эти замечания, но в конце встречи отвел господина Вильсона в сторону и подчеркнул важность, которую президент Чаушеску придавал государственному визиту».

Отношения продолжали укрепляться. В 1975 году Чаушеску побывал в Великобритании с кратким официальным визитом и заехал в Чекерс[86] для обсуждения некоторых вопросов, в частности поддержки, которую Британия оказывала новой румынской аэрокосмической программе. Президент дал понять, что по-прежнему желает прибыть с государственным визитом и с удовольствием подождет, пока в расписании Королевы не появится для этого время. В том же году Вильсон стал первым британским премьер-министром, посетившим Румынию в послевоенный период. Наконец, пришло время, и была назначена дата пребывания Чаушеску у Королевы – июнь 1978 года. Что необычно для государственного визита, этот приезд имел очень ясно выраженную и прямолинейную коммерческую направленность. Чаушеску должен был подписать контракт стоимостью 200 миллионов фунтов стерлингов на производство в Румынии восьмидесяти двух самолетов BAC 1–11[87] по лицензии Британской авиастроительной корпорации (вскоре преобразованной в British Aerospace) и еще один контракт объемом 100 миллионов фунтов стерлингов на поставку для них 225 двигателей Rolls-Royce Spey. В то время, когда нездоровая экономика Британии переживала один кризис за другим на фоне почти постоянных протестов и забастовок в промышленности (и всего за полгода до «Зимы недовольства», в результате которой лейбористы оказались отстранены от власти на следующие восемнадцать лет), это должно было стать безусловной победой правительства Каллагана. Однако все зависело от Королевы. Ибо за это Британии предстояло оказать столь пышный прием румынскому деспоту, которого он еще никогда не видал. Хотя Чаушеску, возможно, и был гостем папы римского Павла VI в Ватикане и президента США Джимми Картера в Белом доме, ничто не возвысило бы его статус государственного лидера мирового масштаба столь эффектно, как полномасштабный королевский прием в Лондоне.

– Мы считали Румынию довольно либеральной, – вспоминает сэр Саймон Фрейзер, бывший глава Дипломатической службы. – Это просто показывает, насколько осторожным нужно быть в таких вещах.

Архивные документы с Даунинг-стрит и из Министерства иностранных дел показывают, до какой степени британские политики, дипломаты и коммерческий сектор были рады практически всеми способами потворствовать ego и паранойе Чаушеску, лишь бы только визит прошел гладко. Поступило даже предложение от British Aerospace доставить Чаушеску домой в Бухарест по окончании визита на «Конкорде»[88]. Роджер дю Буле, человек, отвечавший в Министерстве иностранных дел за протокол и связь с Королевой – и, кстати, летчик-истребитель времен Второй мировой войны – быстро порекомендовал соблюдать осторожность. Это могло бы, писал он своим коллегам, «создать крайне неловкий прецедент» для будущих государственный гостей, которые все будут вправе требовать, чтобы их тоже доставляли домой на „Конкорде”». Однако он добавил: «Конечно, если будет доказано, что бесплатный полет на “Конкорде” резко перетянет чашу весов на переговорах по поводу BAC 1–11, нам, возможно, придется еще раз подумать об этом».

Но еще лучше было бы добиться вручения супруге президента почетной степени. Из британского посольства в Румынии поступали громкие и ясные сигналы о том, что именно этого ожидает Елена Чаушеску, не в последнюю очередь потому, что Гарольд Вильсон, по-видимому, уже затрагивал этот вопрос в ходе своего визита в Румынию в 1975 году. Хотя Вильсон с тех пор ушел из политики, он стал канцлером ректором Брэдфордского университета. Итак, в декабре 1977 года Министерство иностранных дел обратилось к личному секретарю Вильсона баронессе (Марсии) Фалькендер с откровенным предложением. Поскольку изначально эту идею высказал именно Вильсон, не мог бы он попросить Брэдфордский университет рассмотреть вопрос о почетной степени для миссис Чаушеску в знак признания ее «выдающихся заслуг» в области «полимерной науки и научного образования». В следующем месяце Эндрю Бернс, первый секретарь британского посольства в Бухаресте, сообщил своему начальству, что Совет по науке и технике Румынии снова «высказал ряд внятных намеков на то, что госпожа Чаушеску будет рада получить некую академическую награду» во время государственного визита. Очень скоро за свершение этого поистине Геркулесова подвига взялась вся команда талантов из Министерства иностранных дел. Леди Фалькендер прислала ответ, что в Брэдфорде положено ставить любое подобное предложение на голосование и что Вильсон весьма пессимистично оценивает результат голосования в этом случае. Понимая, что отказ стал бы дипломатической катастрофой, министр иностранных дел Дэвид Оуэн решил больше не оказывать давление на Брэдфорд.

Документы Министерства иностранных дел свидетельствуют о нараставшей панике. Энтони Фиггис в отделе по делам Восточной Европы пытался уговорить Университет Хериота-Уотта. Там тоже ничего не вышло. В Сассексе и Ливерпуле также. Эндрю Бернс написал из Бухареста своему коллеге Дэвиду Ламберту. «Неужели даже Имперский колледж[89] не сможет помочь?» – взмолился Бернс, вспомнив, что там учился один из сыновей Чаушеску. И так ничего не вышло. Ламберт тем временем получил отказ от Королевского общества, но узнал, что Университет Саутгемптона собирается завязывать новые международные контакты, и взялся уговаривать это учебное заведение. Возможно, им захочется преподнести госпоже Чаушеску мантию и свиток и таким образом «отметиться на карте Румынии».

Кеннет Скотт, глава восточноевропейского отдела, сильно нервничал из-за всех этих отказов. 15 февраля 1978 года он написал британскому послу в Румынии Реджи Секонде, что, возможно, лучше не иметь никакой ученой степени, чем оказаться в ужасно неловкой ситуации, «если кто-то из недовольных членов Ученого совета в каком-нибудь университете обнародует тот факт, что FCO торгует некачественным товаром, навязывая несколько сомнительные достижения мадам Чаушеску нескольким университетам».

Если британская академическая элита была недружелюбно настроена к ожидавшимся гостям, другие организации не испытывали таких чувств. Председатель National Westminster Bank Робин Ли-Пембертон и его совет директоров хотели пригласить Чаушеску на обед. Мэр Ковентри, лейборист, умолял Министерство иностранных дел отправить к нему обоих Чаушеску. Сэр Джон Рассел, ныне советник по внешним связям Rolls-Royce, написал Роджеру дю Буле в FCO, настаивая на том, чтобы его компания была задействована в «основных протокольных функциях». Он добавил, что председатель компании сэр Кеннет Кейт был гостем Чаушеску «на охоте на медведя – впрочем, не думаю, что в июне возможно организовать нечто подобное в Лондоне». Дю Буле ответил, что списки гостей еще уточняются. «Что же касается охоты на медведя, мы могли бы, как я полагаю, обложить и перестрелять бродячих собак в Гайд-парке, однако я склонен думать, что нам придется искать другие способы развлечь Президента».

С самого начала сотрудники Министерства иностранных дел, планировавшие визит, старались, чтобы все во Дворце и в Уайтхолле знали, с каким обидчивым эгоистом имеют дело. Это был человек с таким тщательно контролируемым культом личности, что румынские СМИ не могли упомянуть даже рост Чаушеску (167 см) из-за страха репрессий. Британские дипломаты предложили несколько смехотворных рекомендаций, о чем не следует заговаривать в присутствии президента. Нельзя было никак упоминать бывшую королевскую семью Румынии (ибо в таком случае «нынешний режим может предстать в не слишком выгодном свете»). Румынов следует именовать не «восточноевропейцами», а «sui generis[90] румынами». А хозяевам надлежит «учитывать уважение, которое президенту оказывают за его динамичную и творческую внешнюю политику». В частности, следовало не допустить демонстраций. Глава протокола Чаушеску был «крайне щепетилен» в связи с этим, а президент незадолго до того отказался выйти из посольства в США, пока толпу протестующих не разогнали.

Министерство иностранных дел также получало сигналы предупреждения о ненадлежащем поведении в стиле Мобуту. В марте 1978 года Дэвид Ламберт получил от Айвора Роулинсона из южноевропейского отдела FCO сведения о том, что один из сыновей Чаушеску, предположительно, Нику, повел себя недопустимо и не оплатил целый ряд счетов, когда сопровождал отца во время визита в Грецию.

– Возможно, если он приедет, мы могли бы устроить ему прыжки с парашютом в компании принца Уэльского!

Служащие дворца жаловались Роджеру дю Буле, что свита главы Румынии слишком многочисленна. В середине марта румынский посол сообщил, что Чаушеску планирует привезти с собой пятьдесят пять человек, включая десять любимых журналистов, экипаж своего самолета и четырех дополнительных телохранителей, которые должны будут жить с ним рядом во Дворце. Штат Королевы ответил, что этим прихлебателям придется ночевать в другом месте, потому что даже Букингемский дворец не сможет вместить столько гостей.

Тем временем попытки заполучить почетную степень были безуспешны. 7 апреля Кеннет Скотт отправил в британское посольство в Бухаресте еще одну скверную новость: отказ получен и из Университета Саутгемптона. Однако Дэвид Ламберт из восточноевропейского отдела FCO по-прежнему не сдавался. Следующая остановка: Йоркский университет.

24 апреля посол Британии Реджи Секонде прислал две очень откровенные телеграммы, в которых описал собирающихся к Королеве гостей. В первой телеграмме, адресованной министру иностранных дел Дэвиду Оуэну (для передачи во Дворец), был приведен откровенный, хотя и не лишенный лести, портрет Чаушеску. «Он самый абсолютный диктатор, какого только можно найти в современном мире», – предостерегал посол, добавляя, что Елена Чаушеску – «гадюка», их дети «безответственны», а бесконечные речи Чаушеску перед раболепными, скандирующими партийными аппаратчиками представляют собой нечто среднее между речами Адольфа Гитлера и сюжетом Джорджа Оруэлла. «Зловещий аспект заключается в том, что такой проницательный и опытный государственный деятель, как Чаушеску, способен принимать такое организованное поклонение. Все это слишком напоминает 1938 и 1984 годы[91]», – писал Секонде. Он предупредил о «злополучных» событиях во время некоторых предыдущих поездок президента, в том числе в ходе визита в Бельгию, где его охранники избивали местных жителей и «дрались из-за мест за обеденным столом». С другой стороны, Чаушеску был «благосклонно настроен к Британии, и, несмотря на приступы беспокойства, есть все шансы, что он сдержит инстинктивное для него побуждение взорваться, если кто-то вызовет его гнев или если его спровоцирует прием со стороны общества». Секонде заключал: «Нам повезло, что у руля сейчас президент Чаушеску. Он отважен, мыслит независимо и готов на переговоры с Западом во всех сферах». На этой телеграмме один из высокопоставленных чиновников криво написал: «Помогите!»

Секонде также отправил Роджеру дю Буле кое-какие полезные разведданные из Америки по поводу протокола. По итогам визита Чаушеску в США Секонде получил инструкцию американского посольства в Румынии о том, как следует вести себя с таким привередливым гостем. Во-первых, ни в коем случае не произносить благодарственную молитву перед приемами пищи. «Он не потерпит никаких отсылок к религии», – написал Секонде, и сообщил, что на одном из мероприятий в Америке во время благодарственной молитвы Чаушеску просто вышел из комнаты и вернулся позже. «Очень важно, чтобы госпожа Чаушеску осталась довольна, – добавил он. – Мадам обожает шопинг. Она, по-видимому, расплачивается, но вопрос оплаты следует разъяснять открытым текстом; она с радостью принимает все, что ей дарят». Другое дело – свита: «У американцев были некоторые проблемы с румынским авангардом, который раздавал бесстыдные указания о том, куда надлежит доставить меховые манто и пр.». Чаушеску также очень чувствительно воспринимает любое снисходительное отношение – это его свойство посол Британии называл «нетерпимостью к покровительству», – хотя его расположения без труда можно добиться экстравагантным церемониалом и внушительным приличным почетным караулом.

Золотое правило, которое должно было соблюдаться во все времена, заключалось в необходимости изобильной лести. «Постоянные восхваления мудрости Чаушеску как государственного деятеля будут весьма уместны, – советовал Секонде. – Лучшей смазки не найти, ее можно подливать в неограниченном количестве». Рекомендации посла распространили в Министерстве иностранных дел и Букингемском дворце.

– Полезно, – отметил Кеннет Скотт, который в дальнейшем в один прекрасный день оказался во Дворце в качестве заместителя Личного секретаря Королевы.

Он быстро передал все эти советы лорд-мэру Лондона Питеру Ваннеку, который гадал, что сказать в традиционном приветствии высокому гостю. Лорд-мэр прислал Скотту для утверждения проект своей речи. Признавая «широко известную повсюду репутацию Чаушеску как опытного государственного деятеля мирового масштаба», лорд-мэр добавил, что госпожа Чаушеску является «не только ученым и инженером-химиком, получившим международное признание, но и великой защитницей прав женщин». Самый злой сатирик не подкопался бы к этой полной лести речи, заканчивавшейся цитатой из Теодора Рузвельта: «Нам нужны лидеры, которым… дарованы великие видения, способные воспламенить людей огнем их собственных пылающих душ. Вы, сэр, именно такой человек». Даже Кеннет Скотт почувствовал, что это уже слишком. «Не так, как написал бы я, – пометил он на проекте речи, – но, может быть, мы все будем слишком пьяны и ничего не заметим!» Гипербола лорд-мэра, однако, бледнела перед тем бредом, который развернулся после.

Накануне любого государственного визита британское посольство, как правило, отправляло во Дворец информацию о свите высокопоставленного гостя. Эндрю Бернс, первый секретарь посольства в Бухаресте, охарактеризовал госпожу Чаушеску кратко и емко – «ограниченная пуританка», – но с большей откровенностью описал других членов ближайшего окружения президента. Ион Аврам, «министр машиностроительной индустрии» – «невысокий, толстый и лысый; довольно веселый человек, под неказистой внешностью которого скрыт недюжинный ум». Особого внимания, однако, заслуживал Николае Экобеску, глава протокольного отдела. Помимо того, что во время многих зарубежных поездок он причинил «значительный ущерб», он также нередко «активно прибегал к физическому насилию, стремясь помешать послам или журналистам приблизиться к президенту без необходимости».

И тут свершилось дипломатическое чудо. Наконец-то одно из учебных заведений Британии решило, что мадам Чаушеску достойна академических лавров. 3 мая профессор Теренс Берлин из Политехнического университета Центрального Лондона написал Дэвиду Ламберту, что Ученый совет намерен вручить первой леди не только почетную степень, но и звание почетного профессора.

– Мы не предвидим никаких проблем, – уточнил он.

Затем пришли и другие хорошие новости. Хотя Йоркский университет отказался оказать гостье эту честь, профессор химии Ричард Норман из этого университета был президентом Королевского Химического института. Занимая этот пост, он был абсолютно уверен, что сумеет убедить своих коллег-химиков, что им надо не просто присудить первой леди почетную награду, но и принять ее в свои ряды. Как только известие об этом достигло Бухареста, госпожа Чаушеску немедленно приняла оба предложения и отменила запланированные в программе ее пребывания посещения учебных заведений.

Всего за несколько дней до прибытия румыны продолжали требовать, чтобы Великобритания раболепствовала перед президентом, льстя его самолюбию. Как отмечал британский посол Реджи Секонде, Чаушеску всегда нравилось завершать любой визит «бесконечной и напыщенной Совместной декларацией». Кроме сделки с самолетами, других поводов для декларации не было, но Джеймс Каллаган и его министры были счастливы поучаствовать и в этой шараде[92]. Итак, на Даунинг-стрит составили несколько бессмысленных «меморандумов о взаимопонимании» на тему важности связей в области культуры и образования. Однако документы Кабинета министров свидетельствуют о том, что не было практически никаких попыток упомянуть ситуацию с правами человека в стране, где пытки и преследования были обычным явлением. Министерство иностранных дел не высказало протеста, когда румыны передали составленный ими список нежелательных диссидентов и «ирредентистов»[93], которых они требовали выслать из Британии на время своего визита. Румынское правительство даже предупредило британские власти о наличии «венгерского» члена в Палате лордов, лорда Балоге, опасаясь, что он может причинить неприятности. Вместо того чтобы отвергнуть столь бесстыдное оскорбление британского правосудия, министр иностранных дел лорд Горонви-Робертс просто «был рад получить эту информацию». Что же касается лорда Балога, министр заверил румын, что «британские парламентарии не станут вести себя недостойно».

Самым насущным вопросом на тот момент для Министерства иностранных дел были списки приглашенных. Председатели Shell, ICI и Hawker Siddeley были среди тех, кто в числе первых получил от Королевы приглашение прибыть на государственный банкет, как и генеральный директор BBC. Далее шли приглашенные на ланч к премьер-министру (в том числе и редактор воскресной The Sunday Times Гарольд Эванс и глава ITN по текущим вопросам Питер Сноу). Затем планировался банкет у лорд-мэра, а потом – различные приемы. Годы спустя британский истеблишмент осыпал бы сарказмом само упоминание о Чаушеску, но в 1978 году влиятельные и уважаемые лица выстраивались в очередь, чтобы пожать руку Чаушеску. Кеннет Скотт получил восхитительное умоляющее письмо от сэра Лесли Гласса, бывшего посла в Румынии и председателя Англо-Румынского банка, в котором тот жаловался, что его так никуда еще и не пригласили. «Я не ожидал, что меня пригласят на какой-нибудь ужин во Дворце, но, если планируются какие-либо другие мероприятия, не мог бы я предложить наши имена», – написал он из своего дома в Леминстере, добавив, что у него нет особого желания уезжать оттуда в разгар сезона ловли нахлыстом. «Жаль сейчас будет покидать Херефордшир, ведь начинается лет поденок, но я полагаю, что румыны будут несколько удивлены, если мы не будем приглашены». Желающих заполучить приглашение было столько, что сэр Лесли так и оставался на берегу реки у себя в Херефордшире все время визита.

Министерство иностранных дел также получало растущее число жалоб от депутатов Парламента и представителей общественности. Зачем Королеве навязывают еще одного деспота? Джеффри Хау писал министру иностранных дел Дэвиду Оуэну (чью должность он занял через несколько лет), жалуясь на преследования в Румынии христиан. Выдающийся физик из Бристоля передал предостережения старшего профессора из Румынии о том, что Елена Чаушеску «как химик не имеет никакой серьезной репутации». В переписке FCO с некоторым снобистским удовольствием отмечалось, что физик испытал большое облегчение, узнав, что единственным учебным заведением, которое дало обмануть себя дутыми достижениями миссис Чаушеску, оказался Политехнический университет Центрального Лондона.

К этому времени Королева также получила из первых рук достоверную информацию от своего коллеги – главы иностранного государства. Президент Франции Валери Жискар д’Эстен позвонил во дворец, чтобы предупредить Королеву о поведении свиты Чаушеску во время его визита в Париж за несколько месяцев до того. Чиновник, приставленный присматривать за румынами, никогда не видал ничего подобного. Как позже вспоминал Президент, «он пришел ко мне в ужасе и сказал: “Все очень плохо. Резиденция разгромлена. Они забрали оттуда буквально все”. Пропало множество светильников, ваз, пепельниц и даже сантехники. После отъезда делегации резиденция осталась ограблена дочиста. Сняли и свинтили все. Казалось, тут целое лето хозяйничали грабители». Мало того, люди Чаушеску еще и долбили отверстия в стенах, пытаясь отыскать спрятанные провода и жучки для подслушивания.

Королева предупредила Мастера Королевского двора, что из Бельгийских апартаментов следует убрать все мало-мальски ценные предметы. Как вспоминает лорд Батлер, бывший личный секретарь трех премьер-министров, «им порекомендовали убрать с туалетного столика во Дворце серебряные щетки, иначе румыны стащили бы их все». А в прессе нарастала критика. Когда до начала визита оставалось два дня, министр иностранных дел Дэвид Оуэн сделал ту самую странную пометку на служебной записке Министерства иностранных дел, выражая свое сожаление о предстоящем визите и о том, что он вообще должен состояться. Оглядываясь назад, он объясняет, что у него не было выбора. То приглашение было направлено другим правительством задолго до того, как он занял свою должность: «Я вынужден был защищать это решение, принятое [министром правительства консерваторов] Джулианом Эмери, а он отправил его, желая добиться заказа на BAC 1–11. Так что мне просто пришлось сидеть ровно, пока такие издания, как The Daily Telegraph, поливали грязью министра иностранных дел за высокомерное принятие этого решения. Ничего другого, черт возьми, мне не оставалось делать!»

Однако левая пресса отзывалась о Чаушеску достаточно доброжелательно. Незадолго до отъезда из Румынии он дал пространное эксклюзивное интервью Хелле Пик из The Guardian. В разговоре был косвенно затронут вопрос прав человека.

– Как вы относитесь к критике, которая звучит на Западе? – спросили его.

Чаушеску ответил, что Румыния придерживается «демократического гуманистического» подхода к правам человека и что «весь народ полностью поддерживает политику нашей страны». На следующий день в The Guardian было опубликовано «Письмо из Бухареста» о лидере, готовом прибыть в Великобританию с государственным визитом. «Он, а тем более его жена, похоже, завоевали подлинную народную любовь. Господин Чаушеску – невысокий поджарый человек, который, видимо, всегда жестко себя контролирует. Он проявил огромное мужество, отстаивая независимость Румынии от русских и поощряя румынский национализм. Похоже, они с добрым юмором относятся к режиму строгой экономии и верят, что избавление придет». Оно и правда пришло спустя одиннадцать лет, и принесла его расстрельная команда[94].

В тот же день Бернард Левин язвительно раскритиковал в The Times Чаушеску за преследования христиан. В своей статье он писал: «Прежде чем вы закончите читать эту колонку, чиновник Министерства иностранных дел уже заявит своему коллеге из окружения президента Чаушеску, что “газета The Times становится в эти дни ужасно ненадежной”». И его предположение оказалось верным.

Солнечным июльским днем 1978 года супруги Чаушеску прибыли в лондонский аэропорт Гатвик, где их встретили герцог и герцогиня Кентские, которые проводили гостей до королевского поезда до вокзала «Виктория». Королева и принц Филипп вместе с принцем Чарльзом и принцессой Анной ждали их, чтобы поприветствовать, вместе с премьер-министром, министрами иностранных дел и внутренних дел, командующими Вооруженными силами и почетным караулом из 1-го батальона Гренадерской гвардии. Семь карет, выстроенных в ряд, готовы были доставить высоких гостей в Букингемский дворец, Королева и президент возглавили процессию, а драчливый Николае Экобеску, глава протокольного отдела, ехал в карете номер семь со шталмейстером Королевы.

Перед вокзалом «Виктория» состоялись два немногочисленных безмолвных выступления протеста. Одно провела группа с транспарантом «Права человека для христиан Румынии». На второе собрались члены и сторонники угнетаемого в Румынии венгерского меньшинства – двух миллионов человек, которых могли посадит в тюрьму или даже казнить лишь за то, что они выступали за свою культурную самобытность.

В Букингемском дворце штат Королевского двора, как только багаж президента был доставлен, понял, что им предстоит иметь дело с крайне странным гостем. Супруги Чаушеску привезли всю свою одежду в герметически закрытых контейнерах, чтобы тайные британские агенты, выдававшие себя за лакеев, не смогли пропитать их наряды ядом или подсунуть туда жучки для подслушивания. Во Дворце состоялись обычные приветственные церемонии: ланч, за которым последовал обмен подарками. Чаушеску, судя по всему, пришел в восторг, получив свое ружье и футляр со своими инициалами; Елена столь же благосклонно приняла золотую брошь, которую ей подарила Королева. Взамен Чаушеску преподнесли два ковра ручной работы. Затем высокопоставленный гость возложил венок к могиле Неизвестного солдата в Вестминстерском аббатстве, после чего Королева-мать приняла гостей на чай, а лорд-мэр и советники Вестминстера выступили с приветственной речью.

Вроде бы все шло точно так же, как и при любом другом государственном визите, хотя глазастые ветераны подобных мероприятий подметили кое-какие кивки и перемигивания в ходе подготовки к государственному банкету. Большинство гостей высшего уровня могут рассчитывать на то, что им подадут к обеду лучший кларет из винных погребов Дворца – Premier Cru или его аналог. Для президента де Голля в 1960 году Королева велела достать «Шато Лафит» 1949 года, тогда как президентам Германии подавали в разное время «Шато Лафит» и «Шато Ла Флер-Петрюс». Для Чаушеску, однако, Королева распорядилась прежде всего подать к рыбе вполне респектабельное, хоть и не очень интересное белое вино Ockfener Bockstein Spatlese 1971 года, а затем определенно непритязательный (для уровня государственного банкета) кларет класса Cinquième Cru – Chateau Croizet-Bages 1966 года. Меню тоже отражало некое зашифрованное озорство. Несмотря на запрет Министерства иностранных дел на любые упоминания о румынской королевской семье, Королева не собиралась позволить оробевшим дипломатам вычеркнуть из памяти ее родню по линии правителей Румынии и Венгрии. Между гороховым супом и Selle d’Agneau Windsor[95] было подано рыбное блюдо под названием Paupiettes de Sole Claudine[96]. Королева регулярно дает блюдам названия в честь гостей: Aiguilette de Sole Tehran[97] для иранского шаха, Souffle Glace Louise[98] для короля и королевы Швеции и так далее. Единственным намеком на Румынию на том банкете стало упоминание об уроженке Трансильвании графине Клодин Реди, которая является прапрабабушкой Королевы[99]. Ни Чаушеску, ни его язвительный глава протокола Экобеску, похоже, вовсе не заметили, что Королева нанесла им смертельное оскорбление, отдав таким образом дать памяти своей близкой родственнице из австро-венгерской правящей семьи и признав свою принадлежность к венгерской культуре. Впрочем, даже если они это и заметили, у них не было намерения устраивать сцену. В кои-то веки Чаушеску испытывал благоговейный трепет, на что и были рассчитаны чаяния Министерства иностранных дел.

– Нам хотелось произвести на него впечатление и дать ясно понять, что это особая, исключительная привилегия, – говорит сэр Роджер дю Буле, в то время занимавший ту же должность, что и Экобеску. – Он делал именно то, что ему было велено. Мы говорили: «Теперь, сэр, вам надо сделать то-то и то-то, потому что мы не хотим, чтобы вас застали врасплох во время ужина», и он слушал нас. Нас была целая толпа вокруг него.

С точки зрения нарядов тот банкет был несколько однобоким. Приглашенные британцы пришли в «белых галстуках» – на Королеве была тиара королевы Александры Датской «Русский кокошник»[100], – в то время как румыны предпочли остаться в костюмах для отдыха. Президент надел знак рыцаря Большого креста Ордена Бани (GCB), которым Королева наградила его перед этим, а на ней самой была плечевая лента ордена Звезды Народной Республики Румыния (Первого типа), врученного ее президентом. За ужином, когда Чаушеску оказался сидящим между Королевой и королевой-матерью, а госпожа Чаушеску – между герцогом Эдинбургским и принцем Уэльским, членам королевской семьи пришлось несладко.

Как только со стола убрали ягнятину и Bombe Glacée aux Mangoes[101], Королева поднялась, чтобы Их текст оказался столь же невыразительным, как и поданные вина. Зачитывая подготовленную министрами речь, Королева отметила, что рада принимать президента с полноценным государственным визитом. Она сказала также, что Чаушеску в пределах социалистической орбиты присущ дух свободы, упомянула и о его желании приобрести много самолетов. Похвалив «героическую борьбу» Румынии за независимость, Королева выразила восхищение «решительной позицией, занятой Вами ради сохранения этой независимости». Стараясь укрепить пока еще шаткие двусторонние отношения, она добавила: «Мы уже много лет успешно сотрудничаем с Вашей страной, особенно в области авиации». В шаблонном ответе из пяти абзацев Чаушеску отметил, что надеется на дальнейшее укрепление двустороннего сотрудничества.

Пресса в Румынии, как и ожидалось, освещала происходившее экспансивно. На следующий день Чаушеску провел переговоры с Джеймсом Каллаганом на Даунинг-стрит. Главным событием дня, однако, стало признание госпожи Чаушеску одним из величайших умов в науке нашего времени. В Королевском Химическом институте профессор Ричард Норман устроил ей прием, достойный Нобелевского лауреата, приветствуя ее как «выдающегося» эксперта в области «стереоспецифической полимеризации изопрена» и выражая благодарность за «работу, которая важна как для расширения нашего фундаментального понимания химических процессов, так и для повышения эффективности использования химии на благо человечества». Норман сказал, что ее принимают в состав старейшего в мире профессионального учреждения в области химии и выразил надежду на совместную работу с ней в будущем. Любопытно, что в следующие пять лет Норман стал главным научным советником Министерства обороны и принимал активное участие в антисоветской программе «Звездных войн» Рональда Рейгана[102]. И все же в тот момент он восхвалял безжалостного и коррумпированного неученого с другой стороны Железного занавеса.

Если Королевский Химический институт был наивен, то Политехнический университет Центрального Лондона, судя по всему, и вовсе лишился рассудка. Среди трех речей, в которых расхваливали блестящий талант почетной гостьи, прозвучала речь ректора Колина Адамсона, который приветствовал «выдающиеся заслуги Румынии в международных отношениях и дипломатии». Ничто не могло превзойти приветственное выступление старшего проректора, профессора Теренса Берлина, который назвал госпожу Чаушеску «прекрасным примером истинности высказывания Гейзенберга[103]: ”Наука расчищает поле, на котором сможет созидать технология”». Берлин отметил стремительный подъем первой леди в иерархии академической науки Румынии.

– От Национального совета по научным исследованиям был сделан всего один шаг до Центральной комиссии по социально-экономическому прогнозированию, – заявил он без тени иронии. Это поистине «прозорливая женщина», заключил он и добавил: – Разве не распознала она калибр господина Чаушеску задолго до других румын?

А в Букингемском дворце тем временем другая прозорливая женщина уже довольно насмотрелась на своих высокопоставленных гостей. Выгуливая своих собачек в саду Букингемского дворца, Королева заметила, что навстречу ей идут супруги Чаушеску (они предпочитали беседовать между собой на улице, опасаясь секретных жучков во Дворце). Как позже рассказала Королева писателю сэру Энтони Джею, она спряталась за кустом в своем собственном саду, чтобы избежать встречи с ними.

Однако позже в тот же день от встречи с ними было не отвертеться, так как Королева должна быть присутствовать на обязательном ответном банкете, который Чаушеску дал в ее честь в «Кларидже». Именно там поведение британского правительства достигло надира. Когда перед отелем собралась небольшая демонстрация, возглавляемая румынским диссидентом Ионом Рациу[104], полиция не только припарковала между демонстрантами и зданием огромный автобус, но и арестовала Рациу за «противодействие полиции». Его увезли в фургоне и не отпускали до окончания банкета. Хотя на следующий день Рациу отпустил суд магистрата Мальборо-стрит, позднее New Law Journal назвал этот случай «достойным сожаления» примером «действий полиции в интересах политики».

Тот факт, что правительство нервничало, был понятен. Чаушеску еще предстояло подписать контракт на самолеты. В отчете о визите Реджи Секонде, британский посол в Румынии, признавал, что подписание контрактов с BAC и Rolls-Royce «до последнего момента висело буквально на волоске». Британцы отвезли Чаушеску на завод BAC в Филтоне под Бристолем, где ожидались праздничный ланч и официальная церемония подписания контракта перед телекамерами. Как выразился Секонде, в последнюю минуту обе стороны так активно торговались, что обстановка за ланчем напоминала «муравейник, который разворошили палкой». Визит должен был завершиться подписанием множества бессмысленных коммюнике, которые, как и ожидалось, были «напыщенными». Чаушеску важно сообщил Джеймсу Каллагану, что объем торговли с Великобританией к 1985 году возрастет со 133 миллионов фунтов стерлингов в 1977 году до миллиарда фунтов стерлингов.

– Вы поставили перед собой исключительно амбициозную цель, – вежливо ответил Каллаган.

Документы Министерства иностранных дел показывают, что за закрытыми дверями британское правительство считало, что он несет чепуху – как это и оказалось на самом деле. Однако в то время британские дипломаты были чрезвычайно довольны собой. «То, что Президент остался доволен визитом, ясно по тому, что в Румынии его поездка получила колоссальное и совершенно беспрецедентное освещение, – отмечал в своей депеше Секонде. – Президент Чаушеску был непростым клиентом, – признал он, отметив «с облегчением», что «было замечено очень мало антирумынских плакатов и никаких вызывающих неловкость демонстраций протеста не было». Главной злодейкой – как всегда, по мнению Министерства иностранных дел, – осталась британская пресса. В этом случае особо выделяли Бернарда Левина за «неуравновешенные и оскорбительные статьи» о том, как Чаушеску подвергает преследованиям румынских христиан.

То, что визит прошел так хорошо, продолжал Секонде, было напрямую связано с прекрасным обращением с румынами со стороны Королевы. «С британской стороны ни к чему нельзя было придраться, ни в одежде, ни в формальностях. Румыны на все мероприятиях являлись в темных костюмах для отдыха. Но любые опасения, которые могли возникнуть у них по поводу того, что хозяева могут отнестись к ним с пренебрежением, были незамедлительно рассеяны искренним желанием Ее Величества, герцога Эдинбургского и всей королевской семьи сделать все, чтобы гости ощутили теплый прием. Наша звезда восходит высоко, и нет сомнения, что, когда дело доходит до государственных визитов, в арсенале Британии имеется секретное оружие, с мощью которого не сравнится ничье иное».

Теплые отзвуки продолжали звучать еще долго после того, как чета Чаушеску вернулась домой. Четыре месяца спустя лидер Либеральной партии Дэвид Стил посетил Румынию и преподнес президенту альбом фотографий, сделанных во время государственного визита. Его пригласили на охоту вместе с Чаушеску, и это ему так понравилось, что он подарил ему щенка черного лабрадора по кличке Гладстон. Диктатор обожал собаку, стал звать его Корбу (что означает «ворон») и присвоил ему почетное звание полковника.

Королева, однако, не хотела больше иметь ничего общего с гостем, которого она часто называла «тот жуткий человечек». Пусть Чаушеску и не ограбил Бельгийские апартаменты Дворца, как предсказывал президент Жискар д’Эстен, но Королева ничуть не порадовалась тому, что стала «секретным оружием» своего правительства.

– Она ясно дала понять, что ей очень не нравится пребывание Чаушеску во Дворце. Он был просто отвратительным гостем, – говорит Дэвид Оуэн.

Несмотря на то что все это время он был министром иностранных дел, в мемуарах лорда Оуэна нет ни одного упоминания о каком-либо государственном визите. Когда его спрашивают, почему это так, ветеран международной политики, отдавший ей полвека жизни, качает головой, смеется и отвечает:

– Я стараюсь делать вид, что этого вообще никогда не было!

Однако этот визит навсегда остался в памяти Королевы. Когда, наконец, пятнадцать лет спустя она впервые отправилась с государственным визитом в Восточную Европу, посетив Венгрию в 1993 году, она узнала, что британский посол Джон Берч ранее служил в Бухаресте.

– Она заговорила о том, как неприятно было принимать во Дворце Чаушеску, – поведал он в рамках Программы устной истории британской дипломатии. – Она интересовалась тем, что происходило в Румынии после войны, и знала все о короле Михае[105].

Однако все старания Королевы – не говоря уже о многих сотрудниках восточноевропейского отдела Министерства иностранных дел – ни к чему не привели. Несмотря на огромные надежды на создание в Восточной Европе нового оплота аэрокосмической промышленности при поддержке Великобритании, идея создания альянса Румынии и BAC – ROMBAC – потерпела сокрушительное фиаско. За почти десять лет после торжественного подписания контрактов было построено всего девять самолетов вместо запланированных восьмидесяти двух. Когда в 1989 году бывших гостей Королевы поставили к стенке и расстреляли, они забрали с собой и ROMBAC. К тому времени Чаушеску уже был лишен звания рыцаря Большого креста Ордена Бани после кампании, организованной лордом Бетеллом[106], представителем партии консерваторов в Палате лордов и борцом за права человека. Несколько месяцев спустя Политехнический институт Центрального Лондона принял решение лишить госпожу Чаушеску профессорского звания в «знак порицания». До сих пор визит Чаушеску считается самой прискорбной записью в Гостевой книге Королевы. Эта история также показывает, насколько изменились общественные и социальные отношения за прошедшие годы. Неудивительно, что Королеву ничуть не волнуют перепады настроения в обществе. Она ведь на самом деле все это уже видела.

Государственные апартаменты Букингемского дворца снова заняты гостями.

Королева пожимает руки всем 300 гостям, выстроившимся в очередь, целых полчаса они движутся мимо нее, после чего ей предстоит пройти через свои гостиные и Картинную галерею. Когда события, приуроченные к шестидесятилетию ее вступления на престол, собрали 100 миллионов фунтов стерлингов со всего Содружества, она учредила Фонд Бриллиантового юбилея Королевы Елизаветы. Программа помощи не рассчитывается на долгий срок. Скорее, идея состоит в том, чтобы распределить средства в течение нескольких лет, направив их на борьбу с предотвратимой слепотой во всех странах Содружества и выявление в Содружестве выдающихся лидеров будущего. К осуществлению программы привлечены и младшие члены королевской семьи. В целом эффект был быстрым и впечатляющим. Например, в октябре 2017 года было объявлено, что каждому ребенку в Ботсване впервые будет проведена проверка зрения.

В то же время план по выявлению «Молодых лидеров Королевы» помог найти сотни выдающихся молодых людей, всех их самолетами доставили в Лондон, неделю обучали, за чем последовала встреча с Королевой и церемония награждения. У каждого из них своя история и свои достижения, что не перестает изумлять организаторов.

– Я сильно удивлюсь, если лет через двадцать-тридцать некоторые из них не станут лидерами своих стран, – говорит сэр Джон Мейджор, председатель попечительского совета. – Отдельные истории кажутся просто невероятными. В мире, который сам себе очень не нравится, эти молодые люди – светочи надежды.

Среди них есть и молодой человек, руководящей программой спасения детей-солдат в Сьерра-Леоне, и двадцатишестилетняя Элизабет Кайт из Тонги[108]. Она работает на курсах для инвалидов и ведет радиопрограмму, в которой рассказывает девушкам Тонги о женском здоровье. Она очень волновалась перед встречей с Королевой. Мать отправила с ней в Лондон одеяние из коры, которое из поколения в поколения переходило по наследству женщинам ее семьи. Елизавета (названная в честь Королевы) говорит, что ее мать была именно в этом платье, когда Королева приезжала в Тонгу в 1953 году. Теперь, поколение спустя, одеяние снова было надето в честь Королевы.

Остальные члены семьи еще раз собираются вечером, оказывая поддержку Королеве. Принц Гарри представляет ей олимпийского чемпиона по бегу на длинные дистанции сэра Мо Фараха, посла программы «Молодые лидеры Королевы».

– В конце года он уходит из большого спорта, – напоминает принц Гарри своей бабушке, которой не нужны никакие напоминания.

– Что ж, это и правда была длинная дистанция, – замечает Королева, к очевидному восторгу Фараха.

– Я, наверное, сбегал до Африки и обратно, – говорит он ей.

Бальная зала Дворца оформлена, как для инвеституры. Молодые лидеры выстраиваются в очередь, чтобы получить свои награды от Королевы, за этим позируют для фото и направляются на торжественный прием. После этого принц Гарри устраивает для них ужин. На следующий день несколько человек приглашены вернуться на аудиенцию у Королевы, в их числе и Элизабет Кайт.

– Рада видеть вас снова, – обращается к ним Королева. – Вы ведь не слишком устали?

Они находятся в том же кабинете, где Королева встречается с премьер-министрами и другими мировыми лидерами. Генерал-губернатор Папуа – Новой Гвинеи только что вышел отсюда, получив посвящение в рыцари. Королева сразу же придает общению неформальный характер и завязывает разговор.

– Программа интересна, не так ли? – обращается она к Рахату Хуссейну из Бангладеш.

Он возглавляет сеть экстренной первой помощи, которая в настоящее время подготовила 2600 волонтеров.

– Это была Ваша инициатива? – спрашивает Королева.

Рахат рассказывает, что запустил программу после того, как 1500 его соотечественников погибли при обрушении здания.

– Это изменило мою жизнь, я понял, что должен что-то сделать для людей, – говорит он.

Королева выражает сочувствие.

– Я думаю, что в прошлом Бангладеш была, пожалуй, самой несчастной страной в мире, – говорит она, а потом с большей радостью вспоминает о своем визите туда в 1983 году. – Мне кажется, одна из интереснейших особенностей Бангладеш – различие между городами и природой. Это потрясающе. Удивительно, сколько там городов, не правда ли?

– Совершенно верно, – соглашается Рахат.

Обращаясь к Элизабет, Королева сожалеет, что давно не бывала в ее стране.

– Тонга… Боюсь, я уже очень давно туда не ездила, – говорит она.

– Я знаю, но все же Вы у нас бывали! – отвечает Элизабет. – Я смотрела документальные фильмы. Вам понравилась та поездка?

– О да, это было чудесно, – отзывается Королева, весело развенчивая старый миф о том, что монарху нельзя задавать вопросы. – Прямо под нашим окном музыканты играли на носовых флейтах[109]. Это было так необычно. Кажется, играть на таком инструменте ужасно неудобно, но у них это получалось просто превосходно».

Мысленно она возвращается в тот день, когда королева Тонги Силоте устроила в честь Королевы обильный пикник.

– Вот только мне было трудно сидеть, скрестив ноги, очень трудно, – говорит Королева. – Это довольно болезненно для тех, кто не привык к такому с самого детства.

Элизабет расспрашивает Королеву о королеве Салоте[110].

– Конечно, я встречалась с ней, – отвечает Королева, мысленно перебирая имена правителей Тонги, с которыми ей доводилось встречаться. – Я знакома и с обоими королями, правившими после нее, а вот с новым королем – нет, – она почти извиняется. – Я живу уже так долго, что встречалась с очень, очень многими!

Затем разговор переключается на Twitter.

Покидая Дворец, Элизабет и ее друзья были буквально переполнены впечатлениями.

– Словами просто не передать, то мы чувствуем сейчас, – говорит она. – Завтра я проснусь и буду думать: «Неужели это правда?» Нам невероятно повезло, что наше путешествие закончилось именно так.

Все были под большим впечатлением ярких воспоминаний Королевы об их странах. Элизабет не терпится позвонить матери.

– Я сейчас расплачусь, честное слово. У меня уже слезы наворачиваются.

Она вернется в Тонгу с посланием для девушек, которым адресует свою программу:

– Все на свете возможно, все, о чем вы мечтаете. Я всегда мечтала встретиться с Ее Величеством за чаем. И я встретилась с ней, и она разговаривала со мной один на один, и это потрясающе.

Это еще один пример того, чем занимается Королева в последние годы. Чем старше она становится, тем больше она окружает себя молодыми людьми и интересуется их работой. Вот почему, когда программа Queen’s Young Leaders завершилась в 2018 году, на смену ей быстро пришел Фонд Содружества Королевы, в котором ее правой рукой стал принц Гарри. Почему на десятом десятке лет она продолжает изобретать новые формы покровительства Содружества? Возможно, потому, что в свое время Елизавета II, как и Элизабет Кайт и многие другие, стала для Содружества молодым лидером, который начал работать и так до сих пор и не остановился.

В 1947 году в свой двадцать первый день рождения принцесса Елизавета произнесла свою знаменитую клятву:

– Вся моя жизнь, долгая или короткая, будет посвящена служению вам и служению всей семье нашей великой империи.

Как мы увидим, теперь с этим знаменитым обращением к миру связывают захватывающую тайну. И все же Королева осталась непоколебимо верна своему слову. Ее слова были адресованы, в частности, ровесникам.

– Я думаю сегодня прежде всего обо всех молодых мужчинах и женщинах, которые родились примерно в то же время, что и я, – сказала она тогда.

Кроме того, слова были адресованы «всем народам Британского Содружества и Империи, где бы они ни проживали, к какой бы расе они ни принадлежали и на каком бы языке ни говорили». Упоминание «народов» во множественном числе и явно многорасовая целевая аудитория задали тон существования нового Содружества, явившегося вскоре. В течение двух лет «Британское Содружество и Империя», как оно официально называлось, начало избавляться сначала от уточнения «Британское», а затем и от «Империи». Со временем она стала совершенно иной организацией, оказавшей столь значительное влияние на огромную часть жизни и мыслей Елизаветы II.

По сравнению с ее детьми и внуками, которые путешествуют по миру с раннего детства, совершивший больше всего на свете путешествий монарх начал знакомство с миром поздно. Принцессе Елизавете уже исполнилось двадцать лет, когда она впервые покинула Британию, отправившись в первое и единственное турне в сопровождении родителей. Тем не менее та поездка не только научила ее искусству королевской дипломатии, но и заложила основы ее беспрецедентного, бьющего все рекорды правления, прежде всего благодаря речи, которую сегодня можно было бы именовать «постановкой задач».

После Второй мировой войны Британия была истощена, страна в буквальном смысле слова была на грани банкротства и с тревогой и грустью видела начинающийся распад своей империи. Индия была на пути превращения в независимую республику. Из Южно-Африканского союза, управляемого белым меньшинством, тоже раздавались голоса республиканцев. Король Георг VI остро нуждался в передышке, он был измотан напряжением за годы войны и слаб здоровьем. Ему хотелось самому поблагодарить Южную Африку за лояльность в период войны и выразить поддержку ее премьер-министру фельдмаршалу Яну Смэтсу, бывшему командиру партизанского соединения буров[111], который стал в Первую мировую войну выдающимся военачальником империи, а во Вторую – высокопоставленным государственным деятелем в администрации Черчилля. Именно Смэтс в 1945 году разработал и поддержал преамбулу Устава Организации Объединенных Наций. Его сторонники, англоманы-юнионисты, готовились к предвыборной схватке в следующем году с крайне правыми, говорящими на африкаанс, националистами. Несмотря на то что король якобы стоит выше политики, он знал, что не испортит перспектив своего любимого политика из Южной Африки, если нанесет ему визит.

Итак, 31 января 1947 года король, королева и их дочери, принцессы Елизавета и Маргарет, доехали на поезде до Портсмута, а затем поднялись на борт линкора HMS Vanguard, гордости британского ВМФ[112]. Погода, когда королевская семья отплыла на юг в сопровождении двух личных секретарей, трех фрейлин и небольшой команды сотрудников Королевского двора, была отвратительной. Пресс-секретарь короля капитан Королевского ВМФ Льюис Ритчи вел официальный дневник турне, до сих пор хранящийся под замком в Королевских архивах.

Ритчи, проведший не один год в море, был, безусловно, под впечатлением от удобств, с которыми разместили августейших пассажиров. «Следует отметить, что на военном корабле вешалок для одежды попросту не предусмотрено», – записал он. Королевская семья явно страдала. Первые несколько дней король и принцессы не выходили из своих кают. «Значительное волнение. Крен на 15 градусов во второй половине дня», – отметил Ритчи 2 февраля.

Три дня спустя король и его спутники настолько хорошо освоились, что уже могли крепко держаться на ногах. Они станцевали традиционный танец «Эйтсомрил»[113] с офицерами корабля на квартердеке и посмотрели кино – фильм «Выбывший из игры»[114]. Но море оставалось неспокойным. «Примечание для персонала, – пометил Ритчи. – Пепельницы везде, где есть ветер, следует наполнить песком».

Спустя неделю стало «невыносимо жарко», но лил дождь, так что воскресную утреннюю службу пришлось проводить снаружи под навесом. Личный секретарь короля сэр Алан «Томми» Ласеллс в свободное время перечитывал поздние произведения Троллопа. Роман «Семья господина Скарборо» оказался «идеальным чтением для тропиков, хотя они вызывают у меня ностальгию по относительно безоблачным дням начала 1900-х». Остроумный и язвительный, получивший классическое образование, награжденный Военным крестом за участие во Второй мировой войне и успевший до своей отставки в 1953 году честно отслужить четырем монархам, он писал письма домой (ныне переданные вместе с остальными его бумагами в Черчилль-Колледж в Кембридже), и в них мы находим проницательные, хотя иногда и раздраженные комментарии к одному из величайших королевских приключений всех времен.

Когда Vanguard пересекал экватор, его не слишком опытным в путешествиях пассажирам довелось принять участие в традиционном обряде морского «крещения» всех, кто впервые оказывается в Южном полушарии. Матросов при этом обычно мажут пеной для бритья, макают в воду и заставляют есть мыло. Офицер корабля, наряженный «повелителем морей» Нептуном, проявил снисхождение к принцессам.

– Пена с бритвой – не для вас, / Обсуждали мы не раз, – обратился он к ним. – Элизабет и Маргарет-Роуз, / Помажу пудрой я вам нос.

Вместо мыла принцесс «заставили» есть вишню в сахаре. По мере продвижения на юг экипаж соорудил для принцесс небольшой бассейн, они с удовольствием проводили в нем время, а также развлекались играми, смотрели фильмы и освежались коктейлями в компании курсантов. Орудия в этом плавании оставались зачехленными. Капитану корабля Эгнью был отдан приказ, запрещавший орудийные салюты по прибытии «из опасений вызвать панику у непривычных к этому полицейских лошадей».

Король и его спутники застали в Кейптауне подлинную эйфорию. 1200 школьников выстроились на Сигнальном холме в 40-градусную жару, образуя приветствие «Добро пожаловать». «Просто невероятно, – записал Ласеллс. – Неожиданно многочисленные и восторженные толпы… Государственный банкет в зале, где было жарко, как в аду, ужасно затянувшийся и скучный обед, во время которого нам пришлось сидеть на очень жестких и узких стульях. За тридцать лет присутствия на торжественных обедах не припомню, чтобы какой-нибудь из них причинил бы мне больше страданий. Однако король говорил хорошо и произвел глубокое впечатление. К моему великому удивлению, когда мы вернулись к себе, я обнаружил, что члены королевской семьи получили удовольствие и сочли, что все было очень мило – особенно молодежь».

Уже в первый день своего первого зарубежного турне принцесса Елизавета проявила склонность к королевской дипломатии, которой ей столько приходилось заниматься на протяжении всей жизни. «Принцесса Елизавета восхитительно увлечена и заинтересована, – отметил Ласеллс. – От своей бабушки она унаследовала страсть к пунктуальности и, к моей радости, молниеносно взлетает по трапу, чтобы поторопить родителей, когда они задерживаются дольше обычного». Впрочем, апартаменты, в которых разместили прибывших, ему не понравились. «Это один из тех невероятно неудобных домов, принадлежащих правительству, с хорошими комнатами, но… там не хватает всего самого необходимого: письменных столов, стаканов в ванной и так далее, а обслуга бестолкова и ничего не соображает».

Король незамедлительно показал, какого он высокого мнения о выдающейся службе Яна Смэтса, вручив ему орден Заслуг. Позже на частном ужине король и Королева подарили ему знаменитую Африканерскую Библию, захваченную британскими военными в ходе Англо-бурской войны.

Капитан Ритчи сообщил о «почти недоверчивом восхищении» гостей на вечеринке в саду. Королевская семья ясно дала понять, что желает познакомиться со всеми сферами жизни в Южной Африке, даже если их хозяева устраивали приветственные мероприятия как по расовому, так и по классовому признаку. «Приемы» и «балы» были для «европейцев» (разделенных на «британцев» и «африканеров») и «неевропейцев». Для «африканеров», или «туземцев», устраивались «встречи» и indabas. «Самой интересной особенностью бала для неевропейского сообщества стало фольклорное пение в исполнении трех маленьких девочек из семей капских малайцев[115], – писал капитан Ритчи. – Мэрия была забита до отказа».

Королю в это время приходилось очень непросто, отмечал Ласеллс, он страдал от «повторяющихся приступов страха перед выступлениями[116], доставлявших мне немало хлопот». Несмотря на это, Георг VI сумел открыть сессию парламента государства, при этом даже «произнес, не без труда, несколько фраз на африкаанс, к немалому своему удовлетворению». Королева, со своей стороны, надевала «слишком массивную тиару, которую чувствовала себя обязанной надевать, так как она была украшена частями алмаза «Куллинан[117]»[118].

Из Кейптауна королевская семья отправилась через всю страну по железой дороге в «Белом поезде» с кондиционером, который должен был стать их домом в большую часть следующих двух месяцев. Во время переездов между крупными городами устраивались пикники, купания и случайные остановки, часто приносившие трогательные и неожиданные результаты. На одной отдаленной остановке, писал Ритчи, к поезду галопом прискакал на пони басуто «высоченный старик с несговорчивым, упрямым лицом». Оказалось, это Генри Драйер, старый фермер-бур. Он быстро снял древний кожаный пояс, поднесенный ему за много лет до того одним из племен Центральной Африки.

– Передайте это Королю, – попросил он.

Дневник турне продолжает: «Этот инцидент интересен еще вот чем: в 1914 году Драйер участвовал в мятеже и сражался с британцами в Англо-бурской войне».

В Кэмпере какой-то старик спросил принцессу Елизавету, не посмотрит ли она в сторону его сына-инвалида Клайва, находившегося в глубине толпы. Королева тут же попросила убрать ограждение и вместе с дочерями подошла поздороваться с ним. «Его отец был так благодарен, что не выдержал и расплакался», – заметил Ритчи. На королевскую семью произвел большое впечатление город Храафф-Рейнет на плато Кару. Хотя там «вот уже три года не выпадало ни капли дождя», цветочные композиции были «лучшими из увиденных до сих пор».

По мере распространения слухов росли и ожидании толпы. Когда поезд не стал останавливаться в Уйтенхаге, мэр этого города телеграфировал в поезд, что опасается беспорядков. Король быстро согласился вернуться назад, и на машине проехал 32 километра до Уйтенхаге, а потом обратно. Этот инцидент быстро стал темой общенациональных дебатов. Издание Natal Daily News предостерегало, что такое ни в коем случае не должно повториться, «иначе график официальных мероприятий будет серьезно нарушен», а в The Star появилась благодарность королю за то, что он «обвел вокруг пальца планировщиков своего маршрута».

Первоначально призывая к бойкоту, индийская община Наталя перед прибытием короля в Дурбан решила устроить «первоклассный прием». Одна газета процитировала слова сурового фермера-бура их Вустера, который подытожил популярное мнение африканеров: «Я по-прежнему не люблю англичан, но, черт возьми, мне нравятся король и Королева». Это мнение нашло отклик и в националистической прессе. The New Era написала, что высоких гостей «примут с учтивостью, потому что их уважают за личные качества», хотя это не следует неверно толковать как «внезапный всплеск энтузиазма по поводу присоединения Союза к Великобритании». Ультраконсервативная газета на африкаанс Die Burger, однако, раскритиковал короля за игру в теннис в воскресный день. Что касается левой прессы как в Южной Африке, так и в Великобритании, то она была встревожена «апатией и самодовольством, вызванными королевским визитом». The Guardian предостерегал угнетенных, что им не следует «отдыхать от борьбы» и поддаваться «феодальным уловкам». Однако все это не привело к проявлениям какой-либо враждебности на пути следования гостей. Собственно говоря, толпы народу становились все многочисленнее.

В Лавдейле принцесса Елизавета впервые услышала музыкальное произведение, которое с большим удовольствием услышала еще раз почти полвека спустя. Хор из 5000 темнокожих студентов исполнял национальный гимн банту Nkosi Sikelel ‘iAfrika, который позже стал первой половиной гимна многорасовой Южной Африки при Нельсоне Манделе. «В совершенной гармонии, – восхищенно писал Ритчи, – с басами, вступавшими, как орган, резко и печально, это пение отчасти напоминает песни корнуэльских шахтеров и некоторые валлийские гимны».

3 марта принцесса произнесла свою первую речь во время турне, открывая док в Восточно-Капской провинции.

– Это молодая страна, и везде ощущается молодость и сила, – сказала она собравшимся, которым почти ничего не было слышно из-за неисправного микрофона.

В знак признательности за свои усилия принцесса получила шкатулку с ограненными бриллиантами – это был лейтмотив данного турне. Было даже несколько моментов на библейские темы. В главной больнице Фрере отметили, что «ее присутствие помогло парализованному заговорить, и он говорил довольно долго, хотя до того доктор слышал от него лишь ”да” или ”нет”».

Одно из самых больших собраний «туземцев» – более 15 000 человек – вышло приветствовать короля в Транскее. Выступавший на языке кхоса вождь Иеремия Мошеш объяснил, что они пришли в западной одежде, а не в традиционных нарядах, «чтобы король не подумал, что мы голые дикари», а в дневнике по этому поводу записано: «И очень жаль». Затем вождь произнес традиционную молитву pula! – «дождь!» – и он не замедлил полить. «За это благодарили Короля», – написал Ласеллс.

Как и его хозяин, Ласеллс был в восторге от теплого приема в сердце земель буров в Оранжевом Свободном государстве. «До чего интересно обсуждать в ОСГ Англо-бурскую войну с ветеранами-бурами, – писал он. – Они собираются тысячами, чтобы оказать их Величествам удивительно радушный прием». Присутствовавший при этом министр правительства Колин Стейн попотчевал высоких гостей рассказом о том, как его отец, командир буров, сбежал от британского кавалерийского патруля «в ночной рубашке и не успев сбрить бороду».

Кульминация этого этапа тура пришлась на Крунстад. Королевскому окружению всегда нравится, когда что-то неожиданное нарушает однообразие. Здесь их захватил вид местного сановника, облепленного пчелами, слетевшимися на его лак для волос. «Было замечено, что волосы одного из членов Совета облепили пчелы, – записал Ритчи. – Он оставался невозмутим». Ласеллс был в восторге. «Зная Семью, – писал он домой, – можете себе представить, какой мгновенный успех это имело у них. Я успел шепотом быстро порассуждать о том, что “пчелы на голове лучше, чем муравьи в штанах”, и эту остроту Король использовал как свою собственную, к безудержной радости остальной части собравшихся. С этого момента происходившее в Крунстаде имело небывалый успех».

Несколько дней спустя в Коммондейле Короля столь же поразил вид громадного местного фермера Корнелиуса Мостерта, и Король попросил рулеткой измерить его рост – он оказался 222,5 см. Менее приятным сюрпризом стало происшествие в Ледибранде во время фейерверка, в результате которого в платье Принцессы Елизаветы оказалась прожжена дыра. Другие необычные зрелища включали поездку на страусиную ферму и посещение содержащегося в зоопарке «лигра» – гибрида льва с тигром. Визит туда удался лучше, чем сафари в Национальном парке Крюгера с целью взглянуть на львов, когда к королевскому кортежу прибилось столько нежданных зевак на своих транспортных средствах, что все живое в парке попряталось на многие мили вокруг. Раздраженная заметка в дневнике турне заканчивалась так: «В конце дня Король заметил, что единственным представителем кошачьих, которого он успел увидеть, остался рыжий кот в Преториускопе».

Между тем «встречи» становились все многолюднее. При ежедневной дискриминации, которой подвергались «туземцы», старые племенные патриархальные социальные структуры означали, что наследственного Короля и Императора воспринимали как совершенно иную и, по сути, более приемлемую символическую фигуру, в отличие от колониальных угнетателей, правящих от его имени. Почти 70 000 членов племени басуто, многие из которых добирались верхом несколько дней, приветствовали Короля в Масеру, в современном Лесото, тогда как нетерпеливая толпа заключенных и прокаженных наблюдала за происходящим со склонов близлежащего холма. Чтобы большим толпам было легче опознать его на мероприятиях для «туземцев», Король взял за правило надевать белую военно-морскую форму с лентой ордена Подвязки, а прочим мужчинам из свиты было предписано надевать темные костюмы.

Многолюдную «встречу» в Масеру, в свою очередь, затмил прием, который оказали в Свазиленде его король и королева-мать. «Состоявшееся собрание туземцев было самым впечатляющим на сегодняшний день, – записал Ритчи, – целое море воздетых вверх дубинок над стеной обнаженных торсов, щитов и леопардовых шкур – захватывающее зрелище. Говорили, что это напоминает море, разбивающееся о берег – что примечательно, поскольку никто из участников никогда не видал моря».

К середине марта наступило время отдыха. Смэтс запланировал несколько дней рыбалки и прогулок в правительственной гостинице в Драконовых горах. Он также провел для Короля «совершенно нейтральную» экскурсию на тему битвы за Спион-Коп, добавив собственную интерпретацию истории о знаменитом побеге Уинстона Черчилля. Находясь в плену во время битвы, Черчилль затем написал книгу-бестселлер о своих подвигах и головокружительном путешествии на свободу через вражескую территорию. Тем не менее Смэтс объяснил, что он сам к тому времени уже заручился обещанием об освобождении Черчилля на том основании, что молодой британец был всего лишь военным корреспондентом. Молодой хитрец Черчилль все равно сбежал и подал свою эскападу как героический подвиг. Смэтс отметил, что такой ход «принес ему 9000 фунтов и позволил жениться».

Сотни тысяч представителей всех рас вышли приветствовать въезд Короля в Дурбан. Вокруг стадиона Curries Fountain из-за отсутствия воды и невозможности сдержать толпу вспыхнули столкновения между 100 000 африканцев и 65 000 индийцев. Первого апреля в Йоханнесбурге, когда королевская семья проезжала через «туземные поселения» вокруг главных золотых приисков, народу собралось еще больше. «По оценкам, встречать их Величества собралось около миллиона человек. Возможно, за все турне это был самый сложный день во всем, что ожидали от короля и королевы», – записал Ритчи. Ласеллс был согласен с ним: «Мы сейчас заканчиваем самый утомительный день за все турне. Из Дома правительства мы вышли в 9 утра и с тех пор непрерывно слышим оглушительные крики толп, черных и белых. Мне никогда не доводилось видеть таких многочисленных и шумных толп, разве только в Монреале в 1939 году… но „Город золота“ мне не понравился».

После шести недель турне настроение у всех было на пределе. На следующий день, когда королевская семья проезжала через толпу в районе Ист-Рэнд, произошел неприятный инцидент. «Какой-то зулус подбежал и запрыгнул в королевскую машину, – отмечал официальный дневник. – Королева отбивалась зонтиком, и его арестовали». Правда всплыла только после того, как нарушителя избила полиция. «Оказалось, он всего лишь хотел подарить десять шиллингов принцессе Елизавете, – записал Ритчи. – По-видимому, это был безобидный чудак, спятивший на почве религии».

Давно требовалась смена обстановки, но турне тем временем продолжалось по территории британской колонии Южная Родезия. Хотя Королева решительно выступала против перелетов, приехавшие добрались до Солсбери на самолете. На случай крушения король и принцесса Маргарита в соответствии с обычной практикой летели на одном самолете, а королева с предполагаемой престолонаследницей – на другом, отставая ровно на две минуты (порядок старшинства применялся даже в воздухе). В Южной Родезии расовая сегрегация была несколько менее строгой. Принцесса получила там на свой двадцать первый день рождения ранний подарок от детей всех рас («дети европейцев, азиатов и цветных» пожертвовали по шиллингу, а дети «африканцев» – по пенни) – знаменитую брошь «Огненная лилия» из платины с бриллиантами. Королевская семья и сопровождающие чувствовали себя намного свободнее. Королева «совершала покупки в городе», пока Король отправился на встречу с 2500 военнослужащими, включая двух награжденных Крестом Виктории. Принцесс пригласили на собрание девушек-гидов и привезли в какое-то место, где, как ни странно, никого не было, а потом Окружной комиссар дал сигнал, и девушки «со всех ног прибежали с ближайшего холма».

Томми Ласеллсу так понравилась эта часть поездки, что он с грустью писал домой жене: «Хотел бы провести тут наши последние годы». «С прислугой тут проблем нет, хозяйка дома не знает никаких забот, воздух как вино; кругом цветут сады», – сообщал он ей, добавляя, что за окном у него видна «прелестная колибри».

Турне продолжалось. На поезде добрались до водопада Виктория, где королевская семья с восхищением увидела одну из величайших достопримечательностей Африки, а затем переправилась через реку Замбези и на один день заехала в Северную Родезию (ныне Замбия). Их сопровождала государственная баржа Имуико, получившего образование в Британии верховного вождя Баротселенда, чей отец полвека назад просил Корону защитить его земли. Барабанщик задавал ритм движениям сорока гребцов. В пояснениях для королевской семьи было сказано, что «в прежние времена, если гребец на государственной барже не справлялся с нагрузкой, его вышвыривали за борт, где ему угрожала смерть от зубов крокодилов».

Самая захватывающая запись в официальном дневнике касается случившегося после. Вернувшись в отель Victoria Falls, расположенный на территории современного Зимбабве, высокие гости провели там тихий, хотя и очень исторический уик-энд. Ибо в воскресенье 13 апреля Ритчи написал: «В отеле Falls Hotel принцесса Елизавета выступила с речью в честь своего 21-го дня рождения; Хортон и Болэнд [двое из сопровождавших турне корреспондентов] сделали фотографии». После праздничного богослужения в гостиной, устроенного епископом Претории, все вернулись к работе. «Принцесса Елизавета проверила свою речь вместе с Фрэнком Гиллардом [из BBC] в присутствии короля и королевы», – продолжает официальный дневник. Затем был перерыв на ланч, после которого можно было прогуляться и поплавать. Дневник продолжает: «В 6 часов вечера принцесса Елизавета записала свою речь для BBC. Потом Ее Королевское Высочество смогла прослушать свое выступление и была им очень довольна». Речь и правда имела успех, даже несмотря на то, что ее клятва посвятить всю свою жизнь «всей семье нашей великой империи» прозвучала в Южной Родезии, а не в Южной Африке, как принято считать теперь.

В тот же вечер королевская семья покинула водопад Виктория и отправилась в Булавайо. Там снова возникло четкое ощущение родственной связи племени с королевской семьей, так как воины народа матабеле собрались на indaba впервые со дня кончины вождя Лобенгулы полвека назад. Король и его семья проследовали дальше и посетили World’s View[119], где на вершине холма похоронен отец-основатель колонии Сесиль Родс, место «почти первобытного величия», по выражению Ритчи. Королеве было трудно подняться на холм в туфлях на высоких каблуках, и принцесса Елизавета уступила матери свои собственные туфли и пошла в чулках – этот красноречивый поступок заинтересовал прессу куда больше, нежели превосходный вид.

Наконец, королевская семья вернулась в Южную Африку, осмотрев алмазные рудники в Кимберли и знаменитую «Большую дыру»[120], где гостям показали коллекцию алмазов стоимостью 3 миллиона фунтов стерлингов (110 миллионов фунтов стерлингов сегодня) и преподнесли в подарок небольшую подборку алмазов. Преодолев за два с небольшим месяца 11 172 километра по Африке, гости вернулись в Кейптаун точно к двадцать первому дню рождения принцессы 21 апреля. Все преподнесенные ей подарки были посвящены какой-то теме: бриллиантовая брошь в виде цветка от Королевского двора, бриллиантовые серьги от Дипломатического корпуса, бриллиантовая брошь от Гренадерской гвардии… Вечером на одной из вечеринок в честь дня рождения она получила бриллиантовое колье от премьер-министра Южной Африки. Перед этим принцесса в 3 часа дня смотрела парад 10 000 солдат, за которым последовало «собрание молодежи» в выставочном комплексе Роузбэнка[121].

Так что же насчет той знаменитой речи в честь двадцать первого дня рождения? В дневнике турне есть краткое упоминание о том, что явилось, безусловно, самым важным событием дня, если не всего турне: «В 7 часов вечера речь принцессы Елизаветы была передана по радио на всю Империю». Об этом знаменитом обращении капитан Льюис Ритчи написал лишь, что «речь превосходно приняли в Великобритании и Америке» и что «Ее Королевское Высочество говорила превосходно». Эта запись в дневнике вышла столь непонятно бесстрастной, вероятно, потому, что BBC пустила в эфир речь, которую принцесса записала в присутствии Фрэнка Гилларда в отеле Victoria Falls. Знаменитые кадры кинохроники запечатлели, как принцесса произносит свое знаменитое обещание, сидя за столом под тенистым деревом. Каменная кладка позади нее испещрена солнечными бликами. Тем не менее, согласно официальному дневнику, все это было «в 7 часов вечера». Однако солнце в Кейптауне в апреле садится задолго до 7 часов вечера. Поэтому очевидно, что запись была сделана в другой день, по вполне понятным причинам. Все дни турне были безжалостно распланированы и заняты, и принцессе предстоял долгий вечер официальных встреч. Вряд ли это можно было счесть благоприятными условиями для исторической передачи на весь мир. Букингемский дворец не может предоставить никакой дополнительной информации об этой речи, хотя нам известно, что BBC начала за год до того использовать для записи новую высококачественную пленку Magnetophone. Впрочем, все это никак не связано ни с содержанием, ни со значением той великой речи. Тем не менее сам факт является неизменным источником огромной гордости южноафриканцев – и ключевой частью современной истории Содружества: будущая Королева самоотверженно обещала посвятить свою жизнь людям именно в Южной Африке. Теперь, впрочем, ясно, что и зимбабвийцы тоже могут претендовать на эту честь.

Упомянув о передаче речи принцессы по радио, запись о том дне в дневнике турне содержит куда более подробное описание праздничных светских мероприятий. За обедом в резиденции генерал-губернатора последовали два бала, которые затянулись до поздней ночи. Принцесса, как было отмечено, танцевала с лейтенантом-коммандером М. Г. Маклеодом с корабля HMS Nigeria.

Через два дня после празднования дня рождения король с семьей поднялся на борт HMS Vanguard, собираясь отплыть домой. Были вручены прощальные подарки, в их числе были золотой чайный сервиз для королевы и золотая шкатулка для короля с бриллиантами для изготовления новой звезды Ордена Подвязки для монарха. К тому времени на хранении у сэра Алана Ласеллса было уже очень немало ценностей. «На меня была возложена задача хранить их. Я не привык следить за сохранностью бриллиантов стоимостью 200 000 фунтов», – писал он. Однако настроение у него было хорошее. «Я чувствую себя отдохнувшим и даже немного воодушевленным потрясающим успехом всей поездки и речью принцессы Елизаветы, стоившей мне стольких хлопот». Он был также доволен, так как ему удалось приобрести для жены настоящее «сокровище» – более 20 килограммов конфитюра за одну гинею и «один-два окорока».

Всех переполняли эмоции. «Нас чудесно провожали, и все плакали», – отметил Ласеллс. Дневник турне именует это «последним всплеском народной любви и преданности… триумфом, превзошедшим все ожидания». Прощальная передовица в газете Cape Times отзывалась о короле в самых восторженных выражениях: «Совершенно очевидно, что он прибыл в солнечную Африку вовсе не для того, чтобы отдохнуть от тягот обязанностей в Англии. Все его переживания видны на его благородном, задумчивом лице. Скорее, он – да и все они – прибыл, чтобы лучше познакомиться со своей большой семьей. И кто из нас теперь не уважает Англию в тысячу раз больше, чем раньше?»

Как только состоялось отплытие, практически вся королевская делегация слегла с простудами. Кульминацией плавания домой стал первый визит правящего монарха на остров Святой Елены и поездка в Лонгвуд-хаус, резиденцию Наполеона Бонапарта в изгнании. «Я никогда еще не бывал в месте, настолько пронизанном меланхолией», – записал Ласеллс, сожалея о том, что французское правительство, которому Британия подарила эту собственность, позволило резиденции прийти в упадок.

Подробно размышляя об этом колоссальном путешествии, пока Vanguard направлялся в Портсмут, где вдоль берега, чтобы приветствовать вернувшегося Короля, выстроились полмиллиона человек, Ласеллс с гордостью писал о проделанной работе. «Турне имело огромный успех и полностью выполнило свою основную задачу (по крайней мере, с моей точки зрения) – убедить жителей Южной Африки, что британская монархия – долгосрочное капиталовложение, которое стоит сохранить». В этом отношении он ошибался. Уже в следующем году друг и союзник Британии Ян Смэтс был свергнут националистами. Они укрепляли отвратительную систему апартеида, а затем была свергнута монархия.

И все же это турне, несомненно, увенчалось успехом по другой причине, той, которую Ласеллс затронул в проницательном и откровенном портрете будущей Королевы. Его оценка верна и сегодня, более семидесяти лет спустя, так же верна, как и тот великий акт самоотдачи в ее двадцать первый день рождения (ну, или в связи с ним). «С нашей стороны, – писал Ласеллс жене, – наиболее удовлетворительной особенностью всего турне можно считать замечательное развитие принцессы Елизаветы. Она проявила себя самым удивительным образом… У нее не слишком заметное чувство юмора, но она обладает здоровым умением радоваться жизни. Более того, когда это необходимо, она может справляться со старыми занудами столь же мастерски, как и ее мать, и никогда не щадит себя, занимаясь такой изнурительной частью королевского долга. Для ребенка своих лет она поразительно заботится об удобстве других; такое бескорыстие не относится к привычным чертам этой семьи. Но что меня особенно радует, так это то, что она стала чрезвычайно деловой и понимает, как сложно приходится штату, если намеченный график не соблюдается минута в минуту. Принцесса выработала специальную технику – подходить к матери сзади и тыкать ее в ахиллово сухожилие кончиком своего зонтика, когда время тратится впустую на бесполезные разговоры. И в случае необходимости – а это бывает нередко – она поторапливает и своего отца. Короче говоря, когда наступит время, она непременно справится со всем, чем ей придется заниматься».

Пока Vanguard пересекал Ла-Манш в последний вечер в море, турне закончилось шумным ужином в кают-компании, после чего в последний раз станцевали конгу, а с одним пернатым безбилетником пришлось, как это ни печально, попрощаться. «В 11:30 вечера на квартердеке была замечена птица – по мнению более осведомленных, молодая золотистая ржанка, и коты устроили на нее охоту, – отметил Ритчи в официальном дневнике. – В полночь птицы уже не было».

Британская империя началась с пересекавших Атлантику воинов-исследователей эпохи Елизаветы I. Экспансия Британии на запад набирала обороты в бассейне Карибского моря, в Северной и Южной Америке вплоть принятия Декларации независимости США в 1776 году, за чем последовала окончательная утрата колоний в Америке в 1783 году. Затем империя сместила фокус своего внимания на Азию, Тихий океан и – позднее – Африку, создав глобальную сеть колоний, протекторатов и союзных государств под властью Короны, но с разной степенью самоопределения. Да, это называлось империей, однако ее правитель по-прежнему был «монархом». Понятие «император» было чуждым, оно несло неприятные ассоциации с безумными или несчастливыми правителями – от Юлия Цезаря до Наполеона. В 1858 году после кровавого мятежа, известного как Восстание сипаев, контроль над Индией перешел от Ост-Индской компании к британскому правительству. Учитывая размеры Индии и ее состав, она вполне могла бы претендовать на звание самостоятельной «империи». Премьер-министр тори Бенджамин Дизраэли в конце концов провозгласил в 1876 году королеву Викторию императрицей Индии. Идея отчасти состояла в том, чтобы не только возвеличить и укрепить связь Индии с Британией, но и усилить любовь общества к королеве после нескольких лет ее вдовьего затворничества. Однако до какой-либо формы самоуправления было еще далеко.

В честь Золотого юбилея королевы Виктории в 1887 году лидеры колоний, имеющих собственные правительства, были призваны в Лондон на колониальную конференцию – мероприятие, которое можно было бы назвать первым саммитом Содружества. После этого время от времени проходили и другие конференции, обычно приуроченные к каким-нибудь датам, и в 1926 году, в год рождения Королевы, была принята Декларация Бальфура, официально придавшая этим (белым) колониям статус доминионов. Декларация определяла их как «автономные образования в составе Британской империи, равные по статусу» и «объединенные общей верностью Короне». Все они признавались свободными и равноправными членами того, что отныне называлось «Британским Содружеством наций». Данная идея была законодательно закреплена пят лет спустя, когда парламент Великобритании принял Вестминстерский статут 1931 года. Британия фактически отказалась от контроля над этими доминионами. Теперь они были суверенными нациями в составе нового Содружества – того самого, к которому обращалась принцесса Елизавета в 1947 году в речи по случаю своего двадцать первого дня рождения.

Сегодня Содружество может казаться несколько старомодным, как и великолепный особняк восемнадцатого века из красного кирпича, где размещается его штаб-квартира. Мальборо-хаус, зажатый королевскими резиденциями, с одной стороны, и клубами джентльменов на Пэлл-Мэлл с другой, до сих пор кажется чем-то средним между ними. Там проживал распутный наследник королевы Виктории Берти принц Уэльский, до того как стал королем Эдуардом VI. В этом особняке родился Георг V, вдова которого, королева Мария, последней из членов королевской семьи проживала там до того, как здание стало домом «семьи наций». Стены до сих пор украшают королевские портреты, и многое внутри осталось точно таким же, как в те дни, когда Королева была маленькой девочкой, для которой это был «бабушкин дом».

Сегодня мало что указывает на оригинальное, часто радикальное мышление, которое привело к принятию стольких решений в этих будто погруженных в дремоту парадных залах. Королева Мария еще проживала в резиденции в 1947 году, когда ее сын король Георг VI со своими министрами мрачно размышляли о новой угрозе всей империи. Индия, самое ценное из всех колониальных владений Короны – та Индия, на которой зиждилось само существование Британской империи, – шла не только к независимости, но и к разделу Британской Индии[122].

Когда в 1936 году Георг VI взошел на трон после отречения Эдуарда VIII, у нового короля были большие амбиции устроить durbar – грандиозный, как для коронации, сбор всех индийских правителей. Его отец был таким образом коронован императором Индии в 1911 году, а Георг VI обожал королевские ритуалы. Растущий индийский национализм, за которым вскоре последовала Вторая мировая война, положил конец всем давно лелеемым мечтам короля о съезде увешанных драгоценностями махараджей и принцев на слонах, прибывающих отдать дань уважения своему королю-императору. Подобно королеве Виктории, Георг VI относился к индийской знати с уважением, считая ее представителей родственными душами, на которых можно положиться в трудную минуту, в отличие от некоторых индийских политиков. Взгляды короля укреплялись по мере того, как Британия боролась за выживание.

В 1942 году, когда японские войска прошли через Бирму к индийской границе, многие политики из партии Конгресса требовали немедленного вывода британских войск из всей Индии – и были интернированы за свои взгляды. Напротив, увлеченный скоростью магараджа Раджпиплы, друг королевской семьи, заказал три истребителя «Спитфайр» и истребитель «Харрикейн» для Королевских ВВС. К концу войны, однако, именно политики, а не князья, представляли большинство населения, и они желали независимости. Новое лейбористское правительство в Британии, подстрекаемое Соединенными Штатами, также поддержало эту идею. Но индийские националисты не были готовы довольствоваться статусом доминиона, как, скажем, Австралия или Канада. В этом случае Индия стала бы полностью самоуправляемой, но король оставался бы главой государства. Им нужна была совершенно независимая республика. У короля были серьезные опасения в отношении скорости и направления развития событий. В декабре 1946 года он встретился с двумя ключевыми фигурами в борьбе за власть в Индии – Джавахарлалом Неру, лидером Партии Конгресса, в которой доминировали индусы, и Мухаммедом Али Джинной, лидером Мусульманской лиги. Из-за тупиковой ситуации в Индии они прибыли в Лондон с целью разрешения кризиса.

«Я чувствую, что лидеры двух партий никогда не придут к согласию. Мы слишком поторопили их, – писал впоследствии король в своем дневнике. – Я не видел альтернативы гражданской войне между индусами и мусульманами [sic], ответственность за которую возложат на нас».

Георг VI, по крайней мере, испытал облегчение, когда британский премьер-министр Клемент Эттли предложил кандидатуру, которая могла бы решить подобную задачу. В начале 1947 года вице-королем бы назначен лорд Маунтбеттен, двоюродный брат и близкий друг короля, и вскоре он стал настаивать на быстрых и четких действиях, если уж надо предотвратить гражданскую войну. Необходимо было точно указать день, после которого правление Британской империи – и, соответственно, Британская Индия – исчезнет. Он также внятно дал понять, что две соперничающие фракции никогда не смогут создать единую и жизнеспособную нацию. Всего через несколько месяцев, 15 августа 1947 года, на фоне ужасного кровопролития субконтинент был разделен между сократившейся территорией, где доминировали индусы, и новым исламским Пакистаном. По мере того как между обеими сторонами перемещались до пятнадцати миллионов человек, сотни тысяч были убиты сектантами. Неру назвал этот момент истории «встречей с судьбой». Король стоически воспринял происходящее, но был тем не менее потрясен. Подписывая во время своего правления и письма, и документы инициалами GRI – George Rex Imperator[123], он вынужден теперь, в соответствии с положениями Закона о независимости Индии, официально подписываться GR – George Rex. Возможно, это мелочь, однако не для монарха, который был столь щепетилен в подобных вопросах. Получив спустя три дня письмо от короля, королева Мария пометила его жалобным постскриптумом: «Первый раз Берти подписал письмо без буквы I–Imperator. Очень грустно».

И Индия, и Пакистан, пока разбирались со своими новыми конституциями, первоначально были доминионами. Индия готовилась принять республиканскую систему и отказаться от короля. Но это вызывало еще один вопрос, к решению которого король подходил очень серьезно: а что же будет с Содружеством?

По существовавшим правилам любой член Содружества должен был признать короля главой государства. В противном случае он выбывал из Содружества. 4 января 1948 года после короткой и ожесточенной борьбы за независимость Бирма первой из британских колоний, после Войны за независимость США, вышла из состава Британской империи. Она решила стать республикой и таким образом разорвала связь с Короной. Страну автоматически исключили из Содружества. Ирландия в следующем году поступила так же. Ни король, ни британское правительство не хотели, чтобы это же произошло с Индией или Пакистаном. Помимо личной и национальной гордости король был глубоко привязан к «ярчайшей драгоценности» в короне империи. Он тепло принял Неру, когда премьер-министр Индии прибыл в Лондон в 1948 году.

– Он мне очень понравился, – сказал он лорду Маунтбеттену.

Как и многие другие, король с трудом успевал следить за всем происходящим в Содружестве. Бирма вышла из его состава, однако недавно получивший независимость Цейлон решил стать доминионом. В Королевских архивах хранится копия речи короля на данном им в октябре 1948 года обеде для членов Содружества.

– Мне доставляет большое удовольствие приветствовать здесь сегодня моих премьер-министров или их представителей из восьми независимых стран Содружества, – начиналась речь. За исключением того, что король сам зачеркнул «восемь» и написал «девять». Он сказал, что ему особенно приятно приветствовать Индию, Пакистан и Цейлон в «составе Братства Наций». На этом этапе Пакистан и Цейлон все еще были рады оставить короля главой государства. Однако с Индией были проблемы.

Одно дело – личные чувства короля. Гораздо большее беспокойство вызывали проявления холодной войны, связанные с преодолением Индией постколониального периода. В начале 1949 года Клемент Эттли писал королю: «Если Индия против своей воли будет вынуждена покинуть Содружество, это поспособствует усилиям России по разделению Юго-Восточной Азии».

Дело было в том, что Неру в любом случае не хотел выводить Индию из состава Содружества. Будучи в душе интернационалистом, он утверждал, что Содружество «позволит нам внести свой вклад в установлении мира во всем мире». Многие в его Партии Конгресса считали иначе, стремясь разорвать все постколониальные связи с Британией. Как отмечает бывший Генеральный секретарь Содружества Камалеш Шарма, эти политики опасались затяжного вмешательства империи.

– Дома тоже не было особой поддержки, – отмечает он, указывая такую фигуру, как будущий премьер-министр Индии Атал Бихари Ваджпаи, который «яростно» выступал против того, чтобы иметь что-либо общее со «старыми доминионами». Так как же можно было разрешить противоречие между превращением страны в республику и сохранением верности Короне?

В апреле 1949 года в Лондоне была, наконец, устроена встреча всех доминионов, как старых, так и новых. Некоторые члены «прежнего Содружества», такие как Австралия и Новая Зеландия, исключительно враждебно относились к любым изменениям, которые, похоже, ослабляли их лояльность к Короне. Новый премьер-министр Южной Африки националист Даниэль Малан, победивший Смэтса на выборах 1948 года, придерживался иной линии. Бывший служитель церкви, говоривший на африкаанс, но отнюдь не сторонник монархии, он остерегался любого усиления роли короля. После долгих и жарких дебатов было, наконец, принято гениальное решение. Чтобы войти в Содружество, страны не обязаны были признавать короля главой государства. Вместо этого им предстояло признать, что он является «символом свободной ассоциации независимых государств-членов и как таковым главой Содружества». Эти два слова – «как таковой» – решено было добавить, чтобы заверить Индию и Южную Африку в отсутствии у короля какой-либо конституционной власти. Включавшая всего четыре абзаца, Лондонская декларация 1949 года незаметно исключила упоминание о Британии из названия того, что отныне именовалось «Содружеством наций».

«От Британской империи к Британскому Содружеству и Содружеству наций, – написал премьер-министр Канады Лестер Пирсон. – От императора к королю и главе Содружества. Это одна из важнейших вех в истории Содружества». Сэр Питер Маршалл, бывший заместитель генерального секретаря Содружества, считает, что принятие Декларации стало одним из самых быстрых и мудрых политических решений новейшей истории. «В ней подчеркивалось, что ничего не изменилось. На самом деле, изменилось почти все».

Неру добился того, к чему стремился, однако ему еще предстояло убедить своих вспыльчивых оппонентов, настроенных против Британии. Он вернулся домой и заверил учредительное собрание Индии, что «у короля совершенно ясно нет никаких функций» (хотя дочери Короля предстояло в последующие годы неоднократно опровергать это утверждение). В одной из самых знаменитых своих речей Неру отозвался о Содружестве как о «новом типе ассоциации с исцеляющим прикосновением». Из всех попыток сформулировать суть Содружества за прошедшие годы – и хороших, и плохих, и невнятных – ни одно определение не передает настолько точно дух тех ранних дней, как «исцеляющее прикосновение», подмеченное в речи Неру.

В конце концов, говорит Камалеш Шарма, именно величие и сила личности Неру, а вовсе не аргументы привели Индию в новое Содружество. Если человек, который семь раз был приговорен к заключению в британской тюрьме и провел там почти девять лет, отстаивал эту идею, неужели она была настолько плоха? Другой бывший генеральный секретарь Содружества сэр Сонни Рэмфэл говорит, что Георг VI также приложил немало усилий.

– Все эмоции и споры были связаны с королем, и все было сделано с немалым мастерством.

Самые ярые приверженцы монархии тоже могли счастливо отправляться по домам. И по сей день дипломаты-ветераны и сотрудники Государственной службы изумляются тому, что серьезный послевоенный кризис удалось предотвратить несколькими тщательно подобранными словами.

В ходе переговоров королю пришлось прекратить рассуждать о своих «королевствах» и «доминионах», используя вместо этого более адекватный термин – «владения». И вот тогда лучшие умы Государственной службы, включая и самого главу Госслужбы, взялись за поиск ответа на злободневный вопрос: как перевести формулировку «глава Содружества» на латинский язык для церемониального использования? Профессор Филип Мерфи повествует о грандиозном и невиданном академическом процессе, проходившем в гостиных Оксбриджа[124] и занявшем куда больше времени, чем сама конференция Содружества. Хотя на латыни «глава» будет caput, слово сочли недостаточно «уважительным» термином для обозначения короля. Разумеется, и речи не было об использовании слова rex («король» по-латыни), так как весь смысл состоял в объединении наций, которым не нужен был rex. В конце концов выбрали многозначный термин princeps, который означает и «лидер», и «принц». Итак, король стал именоваться Consortionis Populorum Princeps[125].

Как бы ни звучал теперь его титул, Георг VI преуспел в создании уникального, прочного и перспективного объединения стран в неспокойном, измученном войной мире. Семь десятилетий спустя нынешний генеральный секретарь Содружества баронесса Шотландская говорит, что его наследие остается «поистине чудом». Королю, однако, не суждено было прожить достаточно долго, чтобы увидеть дело своих рук. Вскоре после того, как были отложены планы очередного грандиозного турне по владениям, 6 февраля 1952 года новоиспеченный «глава Содружества» скончался во сне в Сандрингеме.

Поднявшись, как известно, на гигантскую смоковницу в Кении в качестве принцессы, утром 6 февраля 1952 года Елизавета спустилась на землю в статусе королевы. Она унаследовала трон в ночь, когда наблюдала за дикими животными с дерева. Поклявшись за пять лет до этого, во время турне по Содружеству, посвятить жизнь служению своим народам, теперь, находясь в самом сердце Африки, она стала их королевой.

– У меня особенные причины испытывать особую привязанность к Африке, – сказала она в 1999 году лидерам правительств стран Содружества на встрече в Дурбане. – Те события изменили мою жизнь.

Еще до возвращения Королевы в Лондон, где ее приветствовал первый в ее правление премьер-министр Британии Уинстон Черчилль, был запущен хорошо отлаженный механизм королевского престолонаследия. Елизавета II автоматически унаследовала должности Главнокомандующего Вооруженных сил, Верховного наместника Церкви Англии, титул герцога Ланкастерского и прочее и прочее. Но была одна проблема. А как насчет Содружества?

Во всех тщательных переговорах и политических пируэтах, которые стали следствием нового объединения стран, никто не уточнял, что произойдет при смене правителя. Является ли титул Главы Содружества наследуемым или нет? По сей день некоторые конституционные эксперты любят оспаривать его наследуемый характер, утверждая, что в Лондонской декларации упоминается «король вообще», а не конкретно Георг VI. Тем не менее принятая сегодня позиция, подтвержденная на саммите 2018 года, не отличается от позиции 1952 года: титул Главы Содружества не передается автоматически. Новая королева должна в связи с этим получить признание и одобрение всех стран Содружества, и особенно одной из них. А что если Индия станет утверждать, что Лондонская декларация верна лишь в отношении покойного короля? Потенциальный дипломатический кошмар был предотвращен 8 февраля, когда Неру направил новому монарху официальные соболезнования: «Приветствую Ваше Величество в качестве нового главы Содружества и искренне верю, что это великое братство будет и дальше работать на благо взаимопонимания и мира», – написал он, одним предложением решая проблему. Неру был счастлив, и никто больше и не думал возражать. На коронации в следующем году Королева стала первым монархом, которого короновали как «Главу Содружества», и платье ее было расшито растительными эмблемами всех стран Содружества. Дизайнер Королевы Норман Хартнелл украсил наряд цветами лотоса, представлявшими Индию, а снопы пшеничных колосьев, соцветия хлопчатника и джут символизировали Пакистан. До провозглашения его республикой оставалось еще несколько лет, и Пакистан даже направил своих военнослужащих для участия в церемонии смены караула в день коронации.

Коронационное платье стало самым ценным предметом в восьми тоннах багажа, загруженного на борт грузового лайнера SS Gothic перед большим Коронационным турне 1953–1954 годов. Королева надевала этот наряд на открытии парламента в Новой Зеландии, в Австралии и, наконец, на Цейлоне, где стеклянные бусины настолько нагрелись, что, по словам Королевы, «она чувствовала себя словно в радиаторе». Затем она пересекла Индийский океан и направилась в Африку, чтобы с триумфом вернуться домой на новой королевской яхте.

В кинохронике и иллюстрированных изданиях это выглядит радостным, величественным путешествием по старой империи, счастливо приспосабливающейся к жизни в новом Содружестве. И все же те, кто умел смотреть внимательно, могли заметить иное. Даже в ту ночь, когда принцесса Елизавета унаследовала трон, находясь в национальном парке Абердаре в Кении, она стала мишенью для террористов. Она и герцог Эдинбургский находились под защитой охотника на крупную дичь, главной заботой которого была вовсе не угроза гостям со стороны диких зверей. Джим Корбетт, прославившийся тем, что сумел отыскать и застрелить двух самых опасных в истории Индии тигров-людоедов, был обеспокоен угрозой со стороны мятежников Мау-Мау[126], действовавших в этом районе. О присутствии Королевы постоянно помнили. В 1954 году, в тот самый месяц, когда в ходе коронационного турне она впервые оказалась в Африке после восшествия на престол, повстанцы Мау-Мау вернулись к отелю Treetops. Они сожгли гигантскую смоковницу и захватили пять человек из персонала отеля, которые обслуживали королевскую чету во время их пребывания там. Четверых больше никто не видел. Только Нахашон Мурейти, разнорабочий и носильщик, сумел скрыться в подлеске, хотя и получил пулевое ранение руки. Таким стал нигде не упоминаемый постскриптум очаровательной истории о девушке, которая забралась на дерево принцессой и спустилась королевой. С самого начала у сказки была темная сторона.

В первые годы правления Королевы, когда реактивные двигатели пребывали еще в младенчестве, большинство королевских путешествий совершалось по морю. Упор по-прежнему делался на посещение тех частей света, где Королева считалась королевой, а также ближайших соседей в Европе. Остальному миру пришлось ждать, особенно после того, как в 1959 году стало известно, что Королева ждет третьего ребенка. Однако в 1961 году все изменилось в результате двух обстоятельств. Одним стало рождение в 1960 году принца Эндрю. Другим – энтузиазм британского правительства по поводу вступления в новое Европейское Экономическое Сообщество. Попытки Великобритании все более энергично заигрывать с ЕЭС плохо восприняли в Содружестве. Британии необходимо было доказать, что ей, как и раньше, не все равно, особенно чтобы бывшие колонии не обхаживали хищные плуты вроде СССР. Самый простой способ сделать это – отправить Королеву с визитами. В результате она более чем за четверть 1961 года посетила одиннадцать стран на трех континентах.

Ничто, однако, не могло сравниться с тем, как эффектно и красочно принимали ее в бывшей жемчужине британского империализма. Индия была причиной образования современного Содружества. Теперь же Королева собиралась нанести визит человеку, который фактически возвел ее в должность главы Содружества.

– У меня ощущение праздника, – заявил премьер-министр Джавахарлал Неру, ожидая прибытия своей гостьи в Дели в январе 1961 года.

Неру и его правительство хотели показать Королеве – и всему миру, – насколько далеко продвинулась постимперская Индия. Хотя таковы были амбициозные намерения индийского правительства, что чувствовали жители Индии спустя чуть больше десятилетия после кровавого и болезненного раздела Британской Индии? По-прежнему ли они держали обиду?

Ответ на этот вопрос стал достаточно ясен, когда 21 января 1961 года королевский борт BOAC Britannia совершил посадку и на пути следования Королевы вдоль дороги от аэродрома в Дели выстроились более двух миллионов человек. На протяжении почти всего 20-километрового маршрута Королеву тепло приветствовали, причем встречающие собрали целый durbar из 800 повозок с быками и верблюдами, украшенными флагами Великобритании. На Коннот-плейс конной полиции пришлось сдерживать толпу.

– Я никогда в жизни не видела столько людей. Я очень волновалась. Я думала, они попадают с деревьев и крыш, – сказала Королева Неру за чаем.

Он с радостью ответил ей, что встречать ее вышли куда более многочисленные толпы, чем во время недавнего визита президента США Дуайта Эйзенхауэра. Те, кто путешествовал с Королевой, часто говорят, что она, словно фотограф, умеет подмечать в толпе детали. Хотя оказанный ей прием стал одним из самых бурных за всю ее жизнь, самое глубокое впечатление на нее, как Королева сказала Неру, произвела не толпа, а невозмутимые морды водяных буйволов.

Первым крупным мероприятием сорокачетырехдневного турне, за время которого гости проехали по Индии, Пакистану и Непалу 32 000 км, стало возложение венка из 500 белых роз к могиле отца-основателя независимости Индии Махатмы Ганди. Этот поступок подтвердил знаменитое высказывание Неру об «исцеляющем прикосновении» Содружества.

Хотя Неру и являлся великаном в пантеоне лидеров Содружества – и человеком, к которому отец Королевы относился с исключительным уважением, – принимал Королеву не он. Согласно протоколу, этим должен был заниматься глава государства, неисполнительный президент Индии Раджендра Прасад. На государственном банкете, который Прасад дал в первый вечер визита, он задал оптимистический тон, принеся облегчение как Королеве, так и британскому правительству.

– Мы приветствуем вас не только как главу старейшей демократии в мире, но и как главу великого Содружества, – заявил он ей, добавив, что это, «возможно, самое подходящее и эффективное с точки зрения организации выражение независимости мира».

Для Королевы этот визит должен был стать сочетанием дальновидного эгалитаризма новой Индии и признанием заслуг тех, кто был наиболее предан ее покойному отцу, – королевской семье Индии. Во всех переговорах с британскими министрами во время обсуждения раздела Британской Индии самым решительным вмешательством короля было стремление сделать «честную игру» для принцев и знати. Одетая в белое платье и ту самую тиару «Русский кокошник» с подвесками, в которой она была в день своей свадьбы, Королева говорила о «свободном партнерстве» Содружества, а затем мягко порекомендовала Индии не зачеркивать свое прошлое.

– Вам вряд ли захочется, чтобы Индия в суете и напряжении современного мира забыла о лучших традициях и великом наследии прежних поколений, – сказала она.

Подчеркивая этот момент, на следующий день королевская чета совершила путешествие в прошлое. Прилетев в современный Дели, они затем отправились в Раджастан, где провели пару дней в Индии эпохи раджей в гостях у махараджи Джайпура. Когда королевский автомобиль подъехал к Джайпуру, гости пересели на слонов.

– Пристегнуть ремни! – крикнул герцог Эдинбургский, когда Королева возглавила процессию на нарядно украшенной, расписанной яркой краской слонихе по имени Красавица.

Королевский фотограф Реджинальд Дэвис, страдавший на тот момент от дизентерии, сделал снимок, который до сих пор считает одним из самых удачных в своей карьере; он сфотографировал радостно улыбающуюся со спины красавицу Королеву. Во дворце махараджа представил гостям 200 местных аристократов, одетых в те же экстравагантно замысловатые церемониальные одежды, в которых их предки приветствовали Георга V на Большом Дарбаре в Дели в 1911 году. Женщинам предписывалось наблюдать за происходящим через глазки в нишах наверху. Единственным намеком на то, что на дворе царит двадцатый век, стало изменение формулировки в официальной программе визита: вместо слова durbar состоялся «прием».

Махараджа сразу же очень четко обозначил главную цель визита: герцогу Эдинбургскому предстояло застрелить тигра. В этот самый момент герцог бы занят созданием Всемирного фонда дикой природы, который был официально учрежден четыре месяца спустя. Тем не менее в Индии 1961 года тигр, как и прежде, считался опасным вредителем и очень желанным трофеем. Разумеется, никакой секретности в связи с предстоящей охотой не было.

– Ясное дело, я планирую застрелить тигра, если получится. Почему бы и нет? – сказал герцог ранее журналистам на приеме в Дели.

Махараджа даже распорядился оборудовать в джунглях специальный шатер для прессы с баром и телеграфным аппаратом, чтобы мировые СМИ могли получать информацию. В Британии громко негодовала Лига борьбы против жестоких видов спорта. Многих представителей британской общественности огорчало не столько убийство тигров, сколько тот факт, что на охоте предполагалось использовать в качестве приманки привязанного буйвола. Едва ли это можно было назвать спортом. Всегда чувствительные к чужим мнениям, индийские власти были недовольны критикой.

– Как могут англичане возмущаться, когда сами они проводят время, охотясь на оленей и лис, и с удовольствием смотрят, как их собаки рвут животных на части? – заявил представитель правительства изданию Evening Standard. – По крайней мере, мы не сидим и не смотрим на буйвола.

Другой индийский обозреватель жаловался газете The Guardian, что западные критики были неправы, представляя это исключительно как забаву аристократов, и обращал внимание на то, что многие левые политики также принимали участие в охоте на тигров.

– Зачем придавать спорту, которым наслаждались Тито и Насер, оттенок империализма?

Согласно этому аргументу, охота на тигров – не менее пролетарское развлечение, чем дартс или регби.

Сначала днем, а потом и ночью Королева, герцог и принимающая сторона дожидались тигра на махане, специальной платформе на дереве, пока 200 загонщиков рыскали по джунглям внизу. Наконец, на другой день, когда пора уже было возвращаться в Дели, герцог подстрелил тигрицу.

Этот эпизод не слишком уменьшил ажиотаж индийцев в связи с визитом. The Times of India отметила, что Королева «вызвала в республиканской Индии невероятный энтузиазм», приписывая это как наследию Ганди, так и тому факту, что «Британия имела мужество и здравый смысл быть исключительно либеральной в своей Индийской империи». Однако новый политический истеблишмент с раздражением отнесся к тому, что старая аристократия держалась за устаревший образ Индии; что СМИ делали акцент на таких клише, как охота на тигров, обходя вниманием впечатляющий рост новой сталелитейной индустрии страны. The Indian Express напечатал, по выражению газеты, «хлесткую критику в адрес махараджи». Неру более сдержанно покосился на старого вельможу, сообщив политикам:

– В прошлом люди представляли Индию страной змей и заклинателей, фокусов с веревкой и экстравагантных махараджей. Ну что же, они до сих пор существуют, но их образы бледнеют, и это хорошо.

Британская пресса предпочитала обвинять в смерти тигрицы в Джайпуре королевских советников, а не королевскую чету. В других странах Содружества реакция, однако, была язвительной. Заметив, что Королева не пропустила ни один день охоты на тигра, Melbourne Age комментировала: «Присутствие Королевы, к несчастью, означает ее негласное одобрение» такому «гротескному возрождению времен картинок для волшебного фонаря с властителями и сагибами[127]». Не хватало только, «чтобы герцог поставил правую ногу на холку жертвенного зверя», чтобы «вернулись дни, которые мы полагали безвозвратно ушедшими в прошлое».

Индию намного больше интересовало другое зрелище. Королева согласилась посетить в Дели парад в честь Дня Республики – впервые глава зарубежного государства присоединился к президенту, принимавшему рапорты. Даже Эйзенхауэр этого не сделал. Старая и новая Индия вновь повела борьбу за внимание, пока мимо президентского помоста шествовали слоны в нарядных попонах, а над головой собравшихся завис вертолет, осыпая VIP-зону лепестками календулы.

В Британии тем временем снова зародился ропот. Впрочем, он не имел никакого отношения к дикой природе. А почему это Королева разъезжает и на мерседесе, и на кадиллаке, но не на роллс-ройсе? Может быть, таким образом индийцы пытаются подлизаться к ней? Как так, недоумевала газета London Evening Standard, разве Королева не поощряет автомобилестроение в Британии? Выяснилось, что годом ранее принимающая сторона и правда связалась с Rolls-Royce, чтобы заказать новый автомобиль с открытым верхом, но компания ответила, что о том, чтобы изготовить его всего за полгода, «не может быть и речи». Затем Индия обратилась к Mercedes, и компания не сочла подобный заказ сложным. Это еще одно небольшое доказательство удручающей производительности Британской промышленности в послевоенный период.

Перед выездом из Дели для осмотра Тадж-Махала при лунном свете Королева подтвердила, что верит в Содружество, назвав его «практическим примером отношений, которые могут установиться у людей, если они будут прислушиваться к тому, что подсказывает им сердце». Обращаясь к мэру Дели, она добавила, что с нетерпением ожидает посещения «новых заводов, электростанций… признаков более активной жизни в городах и деревнях». Таких посещений крупных промышленных центров типа Ахмадабада и Бомбея за время королевского визита было предостаточно. В Калькутте Королеву встречала, пожалуй, самая большая толпа, собравшаяся в одном месте за время ее пребывания в Индии. Даже на коронацию собралось менее 3,5 миллиона человек – по оценкам, именно столько народу вышло на улицы столицы Западной Бенгалии. Британская пресса злорадно сообщала (и, без сомнения, Министерство иностранных дел злорадно отмечало), что собравшихся было куда больше трех миллионов человек, которые вышли в Калькутте встречать Хрущева, когда лидер СССР побывал там с визитом годом ранее.

Для Королевы было важно уделить равное внимание обеим частям бывшей Британской Индии. Однако тон визита в Пакистан был совершенно иным. Там Королеву принимал генерал Аюб Хан, вот уже три года возглавлявший установленную в стране военную диктатуру. Вместо промышленности и гражданского развития акцент был сделан на военной мощи. В программе визита был смотр пакистанского флота и несколько армейских парадов. Если отсутствие демократии и шло вразрез с мантрой Содружества о просвещенном братстве, это было незаметно. Королева, разумеется, не планировала критиковать этого конкретного руководителя за захват власти под дулом пистолета. На государственном банкете в Карачи[128] она сказала, что изменение британских форм правления после обретения независимости «не должно быть сюрпризом».

– Формы не священны, но святы стоящие за ними идеалы, – заметила она.

Столь явное одобрение военного правительства привело руководство Пакистана в восторг. Хотя слова Королевы, очевидно, были заготовлены Министерством иностранных дел, а не ей самой, королевская чета явно хорошо поладила с гостеприимным выпускником Сандхерста[129], который с удовольствием устраивал для герцога Эдинбургского выезды на охоту и игру в поло.

Потрясенные огромной пропастью между богатыми и бедными в Индии, британские СМИ еще больше были изумлены огромным различием в положении мужчин и женщин в Пакистане, а также способностью Королевы преодолеть его. В Пешаваре было отмечено, что тысячи женщин игнорировали нормы пурды[130] и радостно пробивались в первые ряды состоявшей в основном из мужчин толпы, чтобы мельком увидеть Королеву. В Лахорском форте мужчин не пригласили на чай с Королевой, хотя кое-кого из женщин также не пустили. Правительство настояло на том, что все 200 женщин, которых планировалось подпустить к Королеве ближе, чем на 5 метров, а уж тем более представить ей, должны были предоставить справку от врача с подтверждением, что они прошли медицинское обследование и рентген. Одну удрученной матрону в Лахоре не пустили к Королеве, так как оказалось, что у нее болит горло. Узнай Королева о затруднительном положении бедной женщины, она вряд ли стала бы возражать. Всего за три дня до того ей самой из-за простуды пришлось воздержаться от участия в устроенной князем Сват охоты на диких коз.

Охота на диких зверей, несомненно, серьезно осложняла установление международных связей. На третьем этапе турне это развлечение чуть не обернулось катастрофой. Король Непала подготовил охотничью экспедицию на крупную дичь, перед величием и размахом которой охота на тигра у махараджи Джайпура поблекла бы, как ловля кроликов. На строительство в джунглях Тараи новой взлетно-посадочной полосы и новой дороги длиной 20 километров были брошены более 2000 рабочих. Землю на территории охотничьего лагеря размером с целый город сняли на глубину 30 сантиметров и вывезли, чтобы удалить скорпионов, которые могли ужалить королевскую особу в ногу. Затем площадку обложили свежим дерном. На этот раз августейшим гостям не надо было сидеть на дереве. Им предстояло выехать охотиться на тигров – и, может быть, на пару носорогов – верхом на слонах, которых у короля было более 300. В подобных обстоятельствах отменить охоту было невозможно, несмотря на растущие шум и ярость в Британии.

Однако в день охоты случилось странное, хотя и непредвиденное событие. У герцога по непонятной причине воспалился указательный палец правой руки, и пришлось наложить на него объемную повязку, – а ведь этим пальцем нажимают на спусковой крючок оружия. Хотя представитель Дворца подтвердил, что герцога успешно лечат пенициллином, стрелять он не мог. Когда к привязанному буйволу удалось, наконец, выманить из джунглей тигрицу, животное замкнули в брезентовое полотнище, растянутое между 327 слонами, и погнали под ружья охотников. Выстрел предстояло сделать самому высокопоставленному гостю, не принадлежащему к королевской семье, министру иностранных дел графу Хьюму[131]. Восемь раз к нему подгоняли тигрицу. Пять раз ему не удалось выстрелить, и трижды он промахнулся. Наконец, с девятой попытки зверя уложил сэр Кристофер Бонем-Картер, казначей герцога.

Как и следовало ожидать, протестов и возмущения в Непале не было. Кроме того, у этой поездки была важная военная подоплека. Хотя Непал никогда не являлся частью Содружества, никогда не находился под британским владычеством, именно в этой стране британская армия вот уже два столетия набирала лучших бойцов некоторых подразделений. Королева и герцог отправились в горные районы, где Королевские гуркхские стрелковые полки[132] традиционно набирают своих элитных пехотинцев.

Королевская чета вернулась домой в начале марта, заехав на обратном пути в Иран для не менее впечатляющего визита и осмотра древних руин Персеполиса. Как в Британии, так и в Азии это турне было воспринято как выдающийся успех дипломатии, причем это мнение разделяли и политики, и общественность, и пресса. Не обошлось без ошибочных суждений как принимающих сторон, так и самого Дворца. Энтони Картью из Herald назвал охоту на тигра «глупым, недостойным, ужасным просчетом советников Королевы». Тем не менее, писал он, к чести Индии, «Королева могла видеть бедных, и они могли видеть ее». Майкл Уолл из The Guardian отмечал, что турне имело «безоговорочный успех». Индия и Пакистан, заметил он, оказались под глубочайшим впечатлением от контраста «маленькой молодой женщины в простом платье, которая приветливо махала рукой и улыбалась с заднего сиденья открытого автомобиля и строгими статуями ее деда».

Все это происходило спустя менее пятнадцати лет после окончания британского правления, на фоне жестоких и кровавых обстоятельств. И все же атмосфера того первого визита неизменно оставалась теплой и сердечной. Под важной главой истории Британской империи была подведена итоговая черта. Как провозгласила передовая статья Hindustan Times, турне «затронуло сокровенную струну памяти».

Через несколько месяцев после этого эпического путешествия по индийскому субконтиненту Королева отправилась в не менее важное, но сложное путешествие по Африке. Первоначально ей предстояло в 1960 году посетить Гану. Ожидая рождения принца Эндрю, она вынуждена была отказаться от намеченной поездки, вернее, отложить ее. По всей Африке происходили крупные перевороты, и Королева желала сыграть свою роль.

Бывшая колония Золотой Берег в 1957 году первой в Африке получила независимость и стала называться Гана. Хотя первоначально Королеву оставили главой государства, затем появились планы сместить ее с этого поста и сделать страну республикой. При непостоянном Кваме Нкруме была также принята однопартийная система. Ожидалось, что поездка будет сложной для Королевы. Несмотря на свои социалистические замашки и достижения, Нкрума сохранил глубокую личную привязанность к Королеве и стремился сохранить членство своей страны в Содружестве хотя бы на время, ради «этой молодой девушки», как он ее называл. Поскольку Советский Союз и Китай были готовы охотно восполнить любой дефицит доброй воли по отношению к новой африканской нации, на Королеву оказывалось давление с целью сохранить равновесие в пользу Запада. Поэтому, когда беременность помешала ей путешествовать, Королева пригласила Нкруму в Балморал, принося таким образом извинения за отмену поездки, ранее запланированной на 1960 год. Она также предусмотрительно произвела его в Тайные советники. В то же самое время британское правительство оказало существенное давление на ключевых соратников Нкрумы. Одним из его ближайших помощников был изысканно-вежливый Квеси Армах, назначенный Верховным комиссаром Ганы в Лондоне. Семья Армаха помнит, как его чествовали в британском истеблишменте, а герцог Девонширский, племянник премьер-министра Гарольда Макмиллана, присылал ему приглашения на охоту и рыбалку. Африка, возможно, менялась, но, как прекрасно понимала Королева, ее нельзя было отпускать от себя.

В 1960 году Гарольд Макмиллан отправился в Кейптаун, где произнес в парламенте Южной Африки, где преобладали белые, свою знаменитую речь, в которой предостерегал о том, что «ветер перемен дует по всему континенту». Правительство Национальной партии, возглавляемое новым премьер-министром Хендриком Фервурдом, было предано идеям превосходства белых и расовой сегрегации и двигалось в совершенно ином направлении, чем остальная часть Содружества. Были также планы обойтись без Королевы. Когда в тот же год Южная Африка проголосовала за превращение в республику, причем голоса разделились 52:48 (право голосовать имели только белые), согласно правилам, стране пришлось бы повторно подать заявку о членстве в Содружестве. Не желая столкнуться с унижением, страна заявила, что ушла из Содружества по собственному желанию.

Это был переломный момент во многих отношениях. Баланс сил в Содружестве смещался от уютного консенсуса старых белых королевств к новым независимым нациям, многие из которых выбрали президентскую, а не королевскую конституцию. Как продемонстрировал профессор Филип Мерфи, британское правительство фактически призывало колонии отказаться от Королевы и выбрать республиканскую модель, опасаясь, что Королева может оказаться под перекрестным огнем разных конституций. Королева не жаловалась – важно было, чтобы эти бывшие колонии оставались в ее Содружестве.

– Когда Макмиллан говорил о «ветрах перемен», Королева руководила империей, превращающейся в Содружество наций. Невозможно делать этого, не позволяя «ветрам перемен» изменить и себя, – говорит архиепископ Йоркский Джон Сентаму, который в те времена был школьником в Уганде. – Королева занимается не революцией, а очень глубокой эволюцией. Она эволюционировала вместе с Содружеством, и Содружество эволюционировало вместе с ней.

В Содружестве не осталось незамеченным, что во время «декретного отпуска» Королева оказала особенно пышный прием президенту Франции генералу Шарлю де Голлю. Великобритания задействовала оперу, фейерверки и даже государственный духовой оркестр, фанфары которого возвестили о выступлении де Голля с речью в парламенте, и все это в надежде (как оказалось, позднее, тщетной) на то, что генерал поспособствует вступлению Великобритании в ЕЭС. Несколько недель спустя премьер-министры Содружества встретились в Лондоне, чувствуя себя несколько обойденными и давая понять, что даже среди тех наций, которые отказались от Короны, осталась огромная привязанность к Королеве. Вот почему она отправилась в Индию в 1961 году и почему восемь месяцев спустя вновь покинула Великобританию и своего маленького сына, чтобы выполнить обещание, данное президенту Нкруме. Королева направлялась в Гану, несмотря на серьезные беспорядки и взрывы в столице страны Аккре. Британский парламент призывал ее отменить поездку. Королева была непреклонна.

Согласно драматическому телесериалу «Корона» от Netflix, Королева отправилась в Гану прежде всего потому, что ощущала свою ущербность в сравнении с невероятно гламурной первой леди Америки Жаклин Кеннеди. Такой абсолютно вводящий зрителей в заблуждение образ презираемой всеми венценосной дивы не согласуется с проницательным пониманием реальной политики, свойственным Королеве. Жаклин Кеннеди не имела никакого отношения к решению Королевы посетить Гану. Во-первых, поездка была согласована еще двумя годами ранее. Что еще важнее, руководитель СССР Никита Хрущев стремился завести в Западной Африке новых друзей, и Королева была решительно настроена воспрепятствовать этому.

– До чего же глупо я буду выглядеть, если сначала испугаюсь и не поеду в Гану, а потом туда явится Хрущев, и его тепло примут, – сказала она Макмиллану.

Газеты всего мира печатали исторические фотографии темнокожего лидера независимости, танцующего с улыбающейся белой Королевой, которую он только что сместил с должности главы государства. Это стало живым доказательство того, что по Африке и правда пронесся «ветер перемен», даже если СМИ в одном из уголков континента делали вид, что ничего не замечают. Всего за четырнадцать лет до этого Южная Африка осыпала Королеву бриллиантами. Теперь же СМИ там попросту игнорировали ее.

Экзотические танцоры красуются у Восточного фасада Букингемского дворца. Над центральной аркой спроецирован гигантский подсвеченный павлин, его крылья веером расходятся по тому самому балкону, на котором Королева с семьей появляются по особенным случаям. На кухне шеф-повар Королевы Марк Фланаган с командой готовит 5000 канапе в индийском стиле, им помогают повара старейшего в Великобритании индийского ресторана Veeraswamy. Королева проводит прием в честь 2017 года – года культуры Великобритании и Индии, целой серии мероприятий, посвященных семидесятой годовщине получения Индией независимости в 1947 году. Именно тогда субконтинент оказался разделен на современные Индию и Пакистан, что ознаменовало формальный конец Британской империи. Это также привело к рождению современного Содружества. И все эти бурные события оставили неизгладимые шрамы. К организации сегодняшнего торжества Королева подошла очень осторожно. Мероприятие будет неординарным празднованием современных связей между двумя великими народами. В начале дня во время церемонии смены караула прозвучала подборка индийской музыки. Устроена также небольшая выставка ценных даров от Индийского субконтинента, там, например, можно увидеть шаль, которую Махатма Ганди преподнес принцессе на свадьбу, а также гирлянду, которую Королева получила во время своего первого визита в Индию в 1961 году. Сейчас не время пробуждать воспоминания о Британской Индии.

Королевская семья тоже присутствует и помогает Королеве принимать 300 гостей, в числе которых выдающиеся представители британско-индийской жизни. Все явно проинструктированы о том, что должно быть скромно и «культурно приемлемо». Герцогиня Кембриджская и другие августейшие дамы воздержались от нарядов, хоть как-то напоминающих сари. На герцогине платье от Erdem из металлизированной ткани ниже колен и сверкающие туфельки от Oscar de la Renta.

– А чем вы занимаетесь? – спрашивает Королева у Капила Дэва.

– Раньше я играл в крикет, – отвечает человек, которого альманах Wisden[133], библия крикета, назвал «лучшим игроком века в Индии».

Герцог Кембриджский беседует с Дэвом об индийской кухне и о своей альма-матер, Университете Сент-Эндрюс в Шотландии. Оказывается, уважаемый спортсмен хорошо его знает, потому что там учится его дочь. Вот еще одно доказательство запутанной паутины личных взаимоотношений, переплетений и связей, из которых и состоит Содружество.

Ведь этот вечерний прием – не просто торжество в честь семидесятилетия современной Индии. Это также годовщина рождения одной из старейших и самых причудливых многосторонних международных организаций в мире, вот почему Королева так тщательно отнеслась к подготовке этого события. Содружество – одно из величайших достижений Королевы. Это ключ к пониманию ее мировоззрения и ее взаимодействия со всей планетой.

Любой, кто близко знаком с этой постимперской «семьей» пятидесяти трех наций, охватывающей наследие Британской империи в истории, с готовностью признает, что, если бы не Королева, Содружество очень давно могло бы исчезнуть. И если бы не Индия, его вообще никогда не существовало бы. Ибо, как мы уже видели, именно Индия заставила угасающую Британскую империю переосмыслить себя как уникальный и доброкачественный союз равных и независимых наций.

Кому-то Содружество может теперь казаться окрашенной в цвет сепии реликвией, вытесняемой блестящими новинками вроде G7 или G20, пережитком прошлого, величие которого меркнет на фоне такого левиафана, как Организация Объединенных Наций. Так воспринимают Содружество многие в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества – учреждении, работающем так, что иногда кажется, будто от второй части его названия постарались избавиться. Несмотря на это, всем известно, что Королева обожает свое Содружество, и это помогает понять, почему в нем царит такая необычная атмосфера и откуда в нем целый ряд льгот. Послов Содружества называют Верховными комиссарами, им достаются приглашения, которыми обойдены прочие представители дипломатического корпуса.

– Жители Содружества – не совсем иностранцы. Это очень тонкая грань, – говорит лорд Хауэлл, бывший член Кабинета, министр иностранных дел и президент Королевского общества Содружества.

– Эта ассоциация начинается с предрасположения в пользу дружбы, – отметил бывший премьер-министр сэр Алек Дуглас-Хьюм, – а в современном мире это хорошее начало.

Тем не менее Содружество часто становится злейшим врагом самому себе из-за бесполезных перебранок по поводу правил членства и распределения и без того небольшого, постоянно сокращающегося бюджета.

– Полагаю, мы изо всех сил стараемся подыскать для него роль, – говорит лорд Хейг, бывший министр иностранных дел в правительстве консерваторов. – Поневоле приходится думать: вот пройдет пятьдесят лет, и будут ли все лидеры присутствовать на этих встречах? Сохранят ли они понимание того, что в этом заключается некая ценность? Но все же я думаю, что нам стоит постараться сохранить эти связи, потому что неизвестно, какие связи выживут.

Чем дальше уходит в прошлое бывшая Британская империя, тем больше ее демонизируют в качестве силы зла. В Оксфордском университете вечная студенческая кампания призывает уничтожить все следы колонизатора-авантюриста Сесила Родса (за исключением огромных финансовых средств). Когда в Оксфорде Найджел Биггар, назначенный монархом профессор нравственного и пастырского богословия, приступил в 2017 году к изучению преимуществ и недостатков империи, его заклеймили «расистом» за то, что он решил приписать империи некие положительные стороны. И все же подавляющее большинство стран, составлявших некогда эту империю, по-прежнему решительно настаивают на том, чтобы не покидать окончательно – и радоваться этому – уникальную ассоциацию бывшей империи, двигаясь вперед рука об руку с исходной имперской властью. Каковы бы ни были их разногласия, единственное, в чем они единодушны – в уважении к дочери старого императора. Неудивительно, что иностранные наблюдатели сбиты с толку, в то время как критики Содружества в отчаянии вопрошают: ну почему же эти страны ничего не понимают? В качестве ответа один из чиновников Содружества напоминает о культовом фильме «Житие Брайана» по Монти Пайтону[134], в котором некий кабинетный революционер интересуется: «А что вообще сделали для нас эти римляне?»[135]

Большинство жалоб на Содружество – не попытка залакировать просчеты империи, чего никто не отрицает, а лицемерие. Нередко вполне оправданная, эта критика фокусируется на высокопарных проповедях Содружества о правах человека, игнорируя при этом вопиющие нарушения со стороны правительств его стран-членов. Однако при этом упускают из виду огромные преимущества Содружества как организации, работающей множеством способов на человеческом уровне.

После выдающейся дипломатической карьеры в Министерстве иностранных дел, Организации Объединенных Наций и Содружестве, бывший заместитель Генерального секретаря последнего сэр Питер Маршалл «потерял счет тому, сколько раз слышал уверенные предсказания или настоятельные рекомендации ликвидации Содружества». Оно продолжает процветать, утверждает он, поскольку в нем одновременно происходит множество вещей:

– Эксперты спорят, является ли Содружество церковью, клубом или ульем. Единственный по возможности дипломатичный ответ таков: это и одно, и другое, и третье, причем одновременно и в интерактивном режиме.

Какой бы политический скандал ни бушевал в данный момент – а за прошедшие годы случилось несколько впечатляющих, – практическая, человеческая сторона Содружества продолжает жить своей жизнью. Такой аспект «улья» больше всего нравится Королеве. Более того, она даже проявляет живой интерес к работе Ассоциации пчеловодов Содружества и горячо одобрила ее предложения о создании нового фонда помощи пчеловодам в беднейших частях Содружества, вроде собирающих мед в Уганде пигмеев батва. Говорят, когда Королеве сообщили, что новую организацию назовут Фондом сэра Эдмунда Хиллари в честь новозеландца, который первым поднялся на Эверест, она захлопала в ладоши от восторга.

G7 не может похвастаться ассоциацией пчеловодов или клубом из более чем 500 университетов на каждом континенте, которые общаются каждый день друг с другом, как это делает Ассоциация университетов Содружества. Ни G20, ни ОПЕК не могут связать педиатров, налоговых инспекторов, учителей или полицейских в бассейне Карибского моря с их коллегами из стран на берегах Южной части Тихого океана. Если не считать политиков, Содружество – сложная сеть взаимоотношений людей, которые, возможно, и рады взглянуть в спину Британской империи, но которые благодаря ей все же общаются на одном языке, имеют общую правовую систему, очень сходные государственные службы и очень сходную систему парламентской демократии.

Сэр Дэвид Мэннинг, бывший посол в Соединенных Штатах и старший советник герцога и герцогини Кембриджских и герцога и герцогини Сассекских, называет Содружество «удивительной» организацией.

– Оно существует потому, что, собственно говоря, в целом никто за это не отвечает, – говорит он.

Лорд Хауэлл считает, что иерархические, географические блоки типа Евросоюза в цифровую эпоху постепенно сдают свои позиции. А вот Содружество – нет, доказывает он в своей книге «Старые звенья и новые связи»: «Возьмите в масштабе всей планеты рабочий язык, схожие правовые системы, новое переплетение деловых союзов на дружественных и хорошо знакомых рынках, перекрестное опыление посредством связей в сфере образования, широкое многообразие профессиональных ассоциаций и смешайте их в эпоху широкополосного доступа и интернета. Получится необычайно новое трансконтинентальное варево связей и обменов. Именно так обстоят дела в новом Содружестве».

Это мнение разделяет Королева, что объясняет, почему она спокойно провела последние несколько лет, создавая от своего имени столько новых организаций Содружества. Их работа тщательно спланирована так, чтобы держать политиков на расстоянии, свести расходы к минимуму и дать дорогу молодежи. Именно поэтому Королева так тщательно отнеслась к подготовке приема в честь Индии. Ведь Индия – экономический центр ее Содружества, не говоря уже о том, что там проживает половина из 2,4 миллиарда граждан Содружества. Прием – первое из многих мероприятий, предшествовавших тому, что стало одним из самых гламурных и заметных этапов в истории организации, – Лондонскому саммиту Содружества в 2018 году. Это станет событием, на котором в канун своего девяностодвухлетия Королева незаметно передаст эстафету следующему поколению королевской семьи, уверенная в том, что ее Содружество снова движется по восходящей траектории. Однако Содружеству, как и прежде, нужна британская монархия, обеспечивающая блеск и преемственность.

– Нет никаких сомнений в том, что Королева является магнитом, – говорит бывший тогда министр иностранных дел Борис Джонсон, смешиваясь с гостями на приеме в честь Индии. – Лунное притяжение королевской харизмы невероятно важно для Содружества, так было всегда и так будет всегда.

Однако путь к этому был тернист.

Знаменательные турне Королевы по таким странам, как Индия и Гана, отражали настроения всего быстро расширяющегося Содружества. По мере того как все больше и больше колоний стремились к независимости, отцы-основатели этих молодых демократий стали относиться к Королеве как к надежному другу и союзнику, а не безразличному правителю. Она уже отвела «бабушкин дом» для общего пользования Содружества, дав понять, что Мальборо-хаус должен сохранить свой статус королевского дворца, чтобы наделить организацию дополнительным королевским престижем. Так кто же на самом деле должен был управлять этим новым Содружеством? Несмотря на заявления о том, что все члены имеют «равный статус», британское правительство полагало, что это по-прежнему его дело. В конце концов, именно в Лондон каждый год приезжали лидеры на свои конференции, где председательствовал британский министр. Ведь Британия более равна, чем все остальные?

Однако к середине шестидесятых у новых членов клуба появились иные мысли. Арнольд Смит, бывший в то время советником премьер-министра Канады, на встрече 1964 года стал свидетелем весьма показательного события. Британский государственный секретарь по делам содружества Дункан Сэндис выступил с речью, в которой представил деколонизацию как британский подарок миру. «Его речь была квинтэссенцией идеи Britannia nutrix[136], представляя страну гордой матерью, воспитавшей своих детей сильными и независимыми», – писал Смит позже.

Внезапно его прервал голос африканца:

– Послушайте, господин председатель, давайте будем откровенны друг с другом, – сказал доктор Гастингс Банда из новой независимой Малави. – Вы, британцы, были не столь тупоголовы, как прочие империалисты. Вы вовремя осознали неизбежное и достойно приняли это. В этом ваше величие, и за это мы чтим вас. Но далеко не все происходило добровольно. Присутствовал значительный элемент убеждения, и многие из нас здесь были в числе убеждавших.

Затем он обошел вокруг стола, указывая на присутствовавших премьер-министров, включая его самого, которых в не слишком отдаленном прошлом британцы приговаривали к тюремному заключению. Если бы Неру, побывавший в заключении девять раз, не скончался в мае 1964 года, этот список был бы еще длиннее.

С идеей независимого управления Содружеством на той встрече 1964 года выступил Кваме Нкрума из Ганы. Главное, утверждал он, что Содружество не должны контролировать британцы. Хотя британское правительство отвергло эту идею, с ней согласились другие руководители, и в 1965 году Арнольд Смит был назначен первым Генеральным секретарем. Британское правительство сделало все возможное, чтобы поставить на место этого выскочку. На встрече министров финансов Содружества в 1965 году Смит обнаружил, что Британское министерство по делам Содружества взяло на себя план рассадки гостей и отвело ему место рядом со стенографистками. Он быстро сел рядом с председателем. На ежегодном приеме в Букингемском дворце для Дипломатического корпуса Королева и герцог с удивлением обнаружили Смита в самом конце очереди гостей, где он затерялся среди низших по дипломатическому статусу поверенных в делах.

– Что Вы тут делаете? – спросил его герцог.

– Это Ваш прием, сэр, – ответила супруга Смита Ева.

– Да, но вы же знаете, кто все это организует! – заговорщески отозвался герцог. – Министерство по делам Содружества.

Не прошло и недели, как после настоятельных «королевских намеков» в Уайтхолле Арнольду Смиту сообщили, что ему непостижимым образом присвоен особенный статус. В будущем его надлежало размещать при Сент-Джеймсском дворе[137] выше даже самого высокопоставленного посла.

Смитов часто приглашали поужинать à quatre[138] с Королевой и герцогом. Дворец, писал он, демонстрировал «согласованные усилия оказать нам радушный прием и внушить чиновникам Уайтхолла, что ко мне следует относиться как к одному из советников Королевы». В битве между администрацией нового Содружества и британским истеблишментом Королева не просто обеспечивала честную игру. Похоже, она перешла на сторону Содружества.

Через несколько недель после назначения Смита ему предстояло заняться проблемой первого крупного раскола в Содружестве, последовавшего за Односторонней Декларацией Независимости (ОДН) в управляемой белыми колонии Родезия. Это событие проявило различия взглядов «старых» и «новых» членов Содружества, поскольку первые продолжали неправильно оценивать глубину чувств последних, когда речь шла о колонизации и ее наследии. Как позже писал бывший Генеральный секретарь Содружества вождь Эмека Аняоку, «только люди, пережившие последние дни колониального правления, могут в полной мере оценить, насколько глубоко было заложено в сознании людей того времени чувство расового неравенства». Он отметил, что Сиака Стивенс, президент Сьерра-Леоне в шестидесятые годы, даже хотел учредить новую национальную награду; Стивенс планировал назвать ее орденом Комара в знак признания заслуг насекомого, которое в Западной Африке свело в могилу столько потенциальных европейских поселенцев и так сильно ограничило колониальные амбиции многих других. С точки зрения Стивенса и некоторых западноафриканских лидеров его поколения, нескорое признание хинина средством лечения малярии было настоящим благословением.

Односторонняя декларация независимости Родезии – и нерешительность Британии в этом вопросе – привела молодые африканские страны в ярость. Результатом стало возникновение важного прецедента. Содружество больше не считало себя обязанным собираться в Лондоне, поскольку оно покинуло покровительство британского правительства. Растущая фракция недавно освободившихся бывших колоний хотела проводить встречи на своих условиях. «Беседы у камина», привычные ранее, практически отходили в прошлое. В 1965 году африканские лидеры потребовали созвать экстренное совещание Содружества, чтобы выступить против белых правителей Родезии единым фронтом. Они хотели устроить встречу не в Лондоне, а в Нигерии. Британия, утверждали они, проявила крайнее лицемерие, не вмешавшись в мятеж белых в Родезии, тогда как на колониальное восстание черных в любом другом месте, несомненно, она ответила бы грубой силой. Пэтси Робертсон, бывшая ямайская журналистка, много лет возглавлявшая в Мальборо-хаусе отдел по связям со СМИ, незадолго до этого присоединилась к команде Арнольда Смита. Она хорошо помнит, как остальная часть «клуба» наслаждалась нападками на британскую делегацию во главе с Гарольдом Вильсоном.

– Помню, в Лагосе произошла затянувшаяся на всю ночь конфронтация с британцами, чего никогда не бывало раньше, – говорит она. – На следующее утро, часов в шесть или семь, лифт открылся, оттуда вышел Лестер Пирсон [премьер-министр Канады] и заявил: «Ну и повеселились же мы». И я поняла, как они все были рады этому.

В какой-то момент разгневанный Вильсон обратился к Альберту Маргаи, премьер-министру Сьерра-Леоне:

– Остановите же ваше сборище!

Быстрый ответ Маргаи всех изрядно позабавил:

– Гарольд, мы не европеоиды.

Кризис после принятия Родезией ОДН создал важный прецедент в новом Содружества. Две страны, Гана и Танзания, были настолько разгневаны реакцией Великобритании, что разорвали дипломатические отношения с Лондоном. Впрочем, самое главное, что они не разорвали отношений с Содружеством. Как объясняет бывший Генеральный секретарь Сонни Рэмфэл, это был поворотный момент. Никто больше не мог утверждать, что Содружество является «британским». Возможно, Королева по-прежнему оставалась его символической Главой, штаб-квартира Содружества находилась в Лондоне, однако теперь оно заявило о своих полномочиях в качестве независимой организации. Его Генеральный секретарь канадец Арнольд Смит не присягал на верность британскому правительству, пусть даже от Британии по-прежнему ожидали оплаты львиной доли счетов согласно формуле финансирования, основанной на доходах каждой нации. Новый дух независимости все больше осложнял жизнь Королевы.

К концу шестидесятых годов количество государств – членов Содружества значительно увеличилось. Поскольку все пользовались равным статусом, старую гвардию можно было легко обойти. Многие лидеры с удовольствием видели, какой пинок получили британцы на той внеочередной встрече в Лагосе. Может быть, стоит устраивать регулярные, раз в два года, встречи «клуба» каждый раз в другом месте и под другим председательством? И стоит ли давать этим встречам иное название? Казалось глупым по-прежнему называть их «конференциями премьер-министров», так как множество руководителей республик теперь стали президентами. Так родилась идея «встреч глав правительств стран Содружества». В результате появилась одна из самых уродливых аббревиатур дипломатического лексикона – CHOGM[139]. Еще до проникновения в насыщенный календарь таких организуемых то в одном месте, то в другом встреч международных дискуссионных клубов – от G7 и G20 до АТЭС[140] и ОПЕК, – встреча глав правительств стран Содружества была единственным совещанием поистине глобального уровня, не считая Организацию Объединенных Наций.

Было решено, что первая встреча CHOGM состоится в 1971 году в Сингапуре. Королева, что вполне понятно, планировала быть там. Идея проведения этого саммита за пределами Великобритании не встретила никакого сопротивления со стороны недавно избранного премьер-министра Британии Эдварда Хита. Он был просто в восторге. Как и его предшественник Гарольд Вильсон, Хит смирился с тем фактом, что многие лидеры рассматривали встречи Содружества прежде всего как возможность нанести очередной удар старой колониальной власти. Тем лучше, если при этом ему не придется самому заниматься организацией мероприятия. Более того, он готовился к проведению исключительно непопулярной политики, которая грозила расколоть Содружество пополам. Он собирался возобновить продажу оружия режиму апартеида в Южной Африке. В результате у него были плохие новости для Королевы.

Зная, что его политика отравит атмосферу на встрече в Сингапуре, он официально посоветовал Королеве не посещать ее, объяснив это тем, что она рискует оказаться втянутой в неприятный спор. Позднее она всегда сожалела, что последовала этому совету. Это оставило ее «глубоко несчастной», по словам биографа Хита, Джона Кэмпбелла, особенно из-за «неприкрытого неуважения» премьер-министра к Содружеству и многим его лидерам. Для относительно недавно избранного премьер-министра заявить Королеве на двадцатом году ее пребывания Главой Содружества, что ей не следует присутствовать на важном собрании ее любимой организации, должно быть, было непросто даже для такого толстокожего политика, как Хит. Что мы точно знаем, так это то, что Королева была полна решимости не пропустить следующий удар.

Решение Хита продавать оружие Южной Африке привело к тому, что некоторые страны стали угрожать выходом из Содружества. На саммите состоялся жаркий обмен мнениями по поводу того, что капитализм – зло, а Великобритании состоит в сговоре с расистской Южной Африкой. Хиту все это было крайне неприятно. Его недовольство усугубила еще одна неловкость. Задолго до саммита чиновники из правительства Ли Куан Ю[141] прибыли из Сингапура в Великобританию в надежде закупить целых сорок автомобилей Daimler для перевозки по городу участников встречи. Во время саммита Содружества, объяснили они, надо пользоваться транспортными средствами, изготовленными в Содружестве. Фирма Daimler, однако, не могла гарантировать выполнение заказа за пятнадцать месяцев. Сингапур обратился к Германии, как и Индия перед турне 1961 года. Компания Mercedes обещала доставить автомобили менее чем за половину этого срока. Хит отверг все официальные предложения от Mercedes и настоял на том, чтобы ехать в роллс-ройсе Верховного комиссара Британии.

И все же компромисс был достигнут. В конце концов британское правительство убедили ограничить поставки оружия Южной Африке несколькими военно-морскими вертолетами. Еще большее значение имела совместная декларация, подписанная всеми главами правительств, в которой был изложен новый свод общих принципов, касающихся качественного государственного управления и прав человека. Но не сказать, чтобы кто-то из подписавших декларацию планировал точно придерживаться ее. На той же неделе одна из стран Содружества узнала, что у нее появился новый лидер. Это произошло, когда президент Уганды Оботе был свергнут Иди Амином.

Все приехавшие в Сингапур были непреклонны в том, что Хит совершил огромную ошибку, не пустив Королеву на саммит. Министр иностранных дел в правительстве Хита, сэр Алек Дуглас-Хьюм, придерживался того же мнения.

– Он был очень недоволен Хитом, – говорит бывший Генеральный секретарь Содружества Сонни Рэмфэл.

Если кто и мог исправить кислое, агрессивное настроение, так это Королева.

– Тем, что Тед Хит посоветовал ей не ехать, он оказал медвежью услугу и ей, и Содружеству, – говорит Эмека Аняоку, будущий Генеральный секретарь Содружества, который в то время был восходящей звездой этой организации. – По-моему, если бы Королева была там, атмосфера и тон дискуссий были бы гораздо более сдержанными.

Высокопоставленный сотрудник Королевского двора говорит, что Королева всегда сожалела о том, что пропустила саммит в Сингапуре, потому что из-за этого она никогда не сможет претендовать на рекорд «100-процентного» присутствия. Как заявил ее бывший Личный секретарь лорд Чартерис королевскому биографу Роберту Лейси:

– Будь она там, они бы, знаете ли, вели себя прилично. Словно дети при нянюшке. Это работает еще и потому, что она знает их всех, а они любят ее.

Удерживая Королеву дома, Хит не только оставил ее с твердым намерением присутствовать на следующей встрече CHOGM, но и, сам того не желая, открыл тайный канал связи между Королевой и Секретариатом Содружества, и он, несомненно, пришел бы в ярость, узнав об этом. В архивах Содружества хранится докладная записка высокопоставленного чиновника, сообщавшего о состоявшемся в 1972 году ланче с Филиппом Муром, заместителем Личного секретаря Королевы. Мур жаловался, что в «красные коробки»[142] Королевы не попадает «практически ничего связанного с Содружеством». Чиновник Хантер Уэйд согласился направлять из Секретариата Королеве документы, «представляющие особенный интерес», добавив, что «примером таких дел являются проблемы, с которыми сталкиваются страны Содружества после вступления Великобритании в ЕЭС». Иными словами, Главе Содружества должны были предоставить отчеты о потенциально враждебной реакции Содружества на продвигаемый Хитом европейский проект, причем у него за спиной.

Обозленный после встречи в Сингапуре, Хит сообщил Арнольду Смиту, что еще «как минимум» до 1975 года нет необходимости проводить еще один саммит. Смит не желал с этим мириться. Ведь Содружество не является собственностью британского правительства. Страны, состоящие в Содружестве, собирались провести встречу в 1973 году, хотел того Хит или нет, и Смит уже составил план саммита в столице Канады, Оттаве. Королева определенно поддерживала эту идею. Таким образом был выношен заговор, участниками которого стали связанные с Канадой люди – Генеральный секретарь Содружества, премьер-министр Канады Пьер Трюдо и сама королева Канады. Сначала Смит уточнил у Трюдо, примет ли его страна саммит, и Трюдо с готовностью согласился. Затем Трюдо в качестве премьер-министра Канады пригласил Королеву прибыть на саммит. Она не обязана просить разрешения у своего премьер-министра и с радостью согласилась, ничего не сообщая Эдварду Хиту. Так и получилось, что Глава Содружества собралась присутствовать на саммите, и Хиту оставалось лишь смириться с этим. Его гораздо больше занимало вхождение Британии в недавно образованный Общий рынок Европы, чем очередная бурная встреча с членами экс-имперского клуба. «Гостем, прибывшим помимо своей воли, оказался сам Эдвард Хит, – писал Смит. – Он до самой последней минуты не сообщал, приедет ли. Королева же, напротив, заранее твердо заявляла, что в любом случае будет в Канаде, и это положило конец его угрюмому недовольству. Он едва ли мог остаться в стороне, если она планировала быть там. Итак, он приехал».

На этот раз присутствие Королевы действительно оказало на всех умиротворяющее, успокаивающее воздействие. Несмотря на некоторые оживленные дискуссии по поводу Родезии, ядерного оружия и марксизма, присутствие Хита было воспринято намного более дружелюбно. Два года спустя он даже согласился заявить об участии в следующей встрече CHOGM, хотя к тому времени его уже проводили с Даунинг-стрит, где на смену ему пришел лейборист Гарольд Вильсон, но перед этим он у спел еще раз вмешаться в планы поездок Королевы.

Когда Хит назначил выборы на конец февраля 1974 года, Королева совершала большое турне по своим тихоокеанским владениям. Это означало, что ей пришлось сократить посещение Австралии, она провела там лишь два дня и даже не успела надеть новое «акациевое» платье из желтого шифона, которое дизайнер Йен Томас придумал специально для этого визита. Это, конечно, разительно отличалось от почтения, с которым к ней относились прежние премьер-министры – консерваторы. В 1959 году Гарольд Макмиллан полностью отказался от идеи проводить выборы в июне, так как не хотел срывать летнее турне Королевы по Канаде. Поскольку при оглашении результатов выборов Королеве надо быть дома, он отложил их до октября. В 1974 году Хит был занят куда более насущными делами, чем планы путешествий Королевы. Британия оказывалась регулярно парализована забастовками и акциями протеста на промышленных предприятиях. Однако, вынудив Королеву сократить пребывание в Австралии, он еще больше навредил делам Короны в стране, которая уже начала интересоваться республиканством. Прошел всего год после вхождения Великобритании в ЕЭС за счет охлаждения отношений со старыми кузенами из Содружества, и оставался год до того, как королевский генерал-губернатор уволил премьер-министра Австралии[143]. Благодаря Хиту позиция Королевы по умолчанию была предельно ясна: все королевства равны, но одно более равно, чем другие.

Содружество тем временем пребывало в хорошей форме после этой неожиданно удачной встречи в Канаде. Пьер Трюдо придумал и использовал в Оттаве ряд хитроумных новшеств, и они помогли создать совершенно иную атмосферу саммита, сохранившуюся и по сей день. Не было больше чтения заранее заготовленных текстов, как в Организации Объединенных Наций. Это тут же избавило всех от долгих часов бессмысленной скуки. Трюдо пришла в голову идея создать флаг Содружества и, что более важно, идея «уединения», или выездной встречи. Так стали называть неофициальный перерыв в уединенном месте, где лидеры могли отдохнуть без присутствия официальных лиц и необходимости заниматься формальным делопроизводством.

– Это было место, где главы правительств могли делиться друг с другом тем, что не стали бы обсуждать даже с собственными женами, – объясняет Пэтси Робертсон.

– Трюдо сыграл историческую роль в формировании культуры Содружества, – говорит Камалеш Шарма.

Выездные встречи помогали за считанные часы прийти к нужным выводам, на что в ООН могли потребоваться годы. К примеру, после «уединения» в Глениглзе в 1977 году руководители приняли первый согласованный международный план ограничить на мировом уровне спортивные контакты с белой Южной Африкой. Некоторые выезды запомнились по другим причинам. Много лет спустя на встрече CHOGM в 1989 году в Малайзии главы правительств «уединились» на спа-курорте в Лангкави, где принимающая сторона, к ужасу миссис Тэтчер, предложила гостям развлечься караоке.

– Разные лидеры выходили и выдавали мучительное исполнение известных мелодий, – вспоминает Стюарт Моул. – Миссис Тэтчер сидела, сжимая сумочку, с ненавистью переживая каждое мгновение. По-моему, сама она ничего не спела.

После успеха Трюдо в 1973 году следующую встречу CHOGM планировали провести в 1975 году на Ямайке. Премьер-министр Ямайки Майкл Мэнли хотел, чтобы его воспринимали как государственного лидера мирового масштаба, однако почему-то боялся Королевы. По словам его друга сэра Сонни Рэмфэла Мэнли опасался, что приезд Королевы навредит его репутации в левых кругах.

– Он строил из себя марксиста, – сказал позже сэр Сонни. – Конечно, она была звездой. Весь его республиканизм исчез.

Мэнли оказался не первым – и не последним – в ряду радикально настроенных политиков, которых смягчила маленькая порция королевской звездной пыли. По просьбе Королевы встречу 1977 года в Лондоне совместили с празднованием ее Серебряного юбилея. Некоторые из самых радикальных лидеров Содружества опасались, что организация саммита одновременно с празднествами по поводу юбилея правления Королевы приведет к созыву в Лондоне нового ‘durbar’ и показному оказанию почестей бывшей императрице колоний в столице старой империи.

– Не забывайте, эти парни только что завершили свою борьбу за свободу, – объясняет Сонни Рэмфэл. – Их политическая интуиция была обострена именно в этом направлении. Но стоило им познакомиться с Королевой, как все это растаяло.

Во время столь непростых ранних совещаний своего Содружества Королева быстро поняла, что ее роль заключается в поддержании мира – незаметно, но твердо. Она сделала ряд небольших, но важных жестов, которые, если смотреть на них издалека, делают совершенно ясными ее взгляды на необходимость «деимпериализации» бренда Содружества. В 1966 году она одобрила предложение переименовать День Империи в День Содружества и просто на всякий случай перенесла дату с дня рождения королевы Виктории на свой собственный официальный день рождения (позже дату перенесли на март). В то же время Королева очень ясно дала понять, какое Содружестве она предпочитает видеть. Это вовлекло ее в спор, из которого она даже не пыталась выпутаться. Также в 1966 году лондонский викарий Остин Уильямс из церкви Сент-Мартин-ин-зе-Филдс[144] вместе с Королевским обществом Содружества (RCS)[145] провел в канун Дня Содружества многоконфессиональную службу. В молебне планировалось задействовать все основные религии, Королеве и герцогу Эдинбургскому прислали приглашение, которое они тут же приняли. Однако одного присутствия Верховного наместника Церкви Англии оказалось недостаточно, чтобы избежать впоследствии яростных жалоб. Некоторые традиционалисты возражали против проведения в англиканской церкви «языческих» обрядов. Епископ Лондонский при поддержке секретаря архиепископа Кентерберийского предостерегал, что столь откровенно нехристианское мероприятие, в особенности если оно именуется «службой», нельзя еще раз проводить в христианской церкви.

Получив порицание высшего духовенства, организаторы отказались от проведения еще одной многоконфессиональной церковной службы. Королева была явно недовольна. В 1968 году организаторы устроили еще одно богослужение – ’act of witness’[146] – в более светской обстановке Гилдхолла[147] в Лондонском Сити. Хотя Королева снова посетила мероприятие, выражая свою поддержку этой идее, компромисс пришелся ей не по душе.

– Поступило сообщение, что она не станет посещать эти службы, если они и дальше будут проводиться в светской обстановке. Она чувствовала, что это должен быть праздник веры, и именно так его и надо организовать, – говорит Стюарт Моул, бывший Генеральный директор RCS.

Решение нашла сама Королева. Вестминстерское аббатство, как и часовня Святого Георгия в Виндзоре, подчиняется непосредственно монарху, а не епископу. Именно поэтому оно имеет статус «королевской церкви». Как вспоминает Моул:

– Королева сказала: «Можете использовать для этого мою королевскую церковь, и тогда вам не понадобится Церковь Англии. Ни к чему, чтобы в спину вам глядели епископы». И так и было сделано.

В результате в 1972 году мероприятие было снова проведено, на этот раз в Вестминстерском аббатстве и под новым названием – не «служба», а «обряд». Королева с радостью посетила церемонию и с удовольствием пила чай с Арнольдом Смитом в Мальборо-хаусе. «Она и герцог Эдинбургский остались чрезвычайно довольны тем, что в этом году удалось провести празднование Дня Содружества в Вестминстерском аббатстве, – писал Смиту ее Личный секретарь Билл Хезелтайн, – и Королева сочла чаепитие самым подходящим и приятным продолжением мероприятия». И служба в аббатстве, и чай стали после этого устраивать регулярно, так что они уже не первое десятилетие вносятся в календарь дел Королевы.

С тех пор «обряд» пережил еще один ребрендинг и теперь называется «празднованием». Тем не менее церемония сохраняет необыкновенный многоконфессиональный характер и теперь часто транслируется по телевидению каналами BBС. В День Содружества в 2018 году, например, в нем приняли участие представители дюжины конфессий, музыкант, игравший на конхе[148], хор маори, группа барабанщиков из Ганы, поп-звезда Лиам Пейн и чтение молитвы священнослужителя от мусульман-суннитов: «О величайший Создатель, позволь нам воздать хвалу и отпраздновать разнообразие, созданное Тобою». Проповедь произнес не священник, а Эндрю Баставрус, молодой британский врач-офтальмолог, который сначала способствовал открытию 100 глазных клиник в своей родной Кении, а теперь находится на переднем крае организованной Королевой кампании против слепоты в Содружестве. Королева внимательно слушала, но его история уже была известна ей. За несколько недель до того она пригласила его на частную аудиенцию во Дворце.

Королева не видит противоречия между своей ролью Главы Содружества и должностью Верховного наместника Церкви Англии. Более того, она считает их взаимодополняющими. Она первой признала, что Содружество состоит из всех конфессий и что большинство его граждан не разделяют ее собственную веру (среди 2,4 миллиарда граждан пятидесяти трех государств – членов Содружества больше мусульман и индуистов, чем христиан). Королева считает своим долгом защищать религиозные свободы каждого из своих граждан. Стюарт Моул вспоминает разговор с ней, помогающий многое понять в этой ситуации. В 2002 году Королева посетила Королевское общество Содружества вскоре после церковной службы в честь ее Золотого юбилея.

– Когда я провожал ее, она остановила меня, пока мы шли, и сказала: «Мне надо Вам кое-что сказать». Я подумал: «О, Господи, сейчас она скажет, что на мне коричневые туфли или что-то вроде того». А она сказала: «Знаете, на той службе не было представителя индусов. Ведь это же нехорошо». Это была многоконфессиональная церемония, и по какой-то причине индусов и правда не позвали. Меня очень заинтересовал тот факт, что она заметила это и сказала об этом. Очевидно, что она является в Содружестве связующим звеном.

Одной из самых известных цитат принца Уэльского является сделанном им в 1994 году замечание о том, что, став королем, он планирует быть «защитником для веры», а не Защитником Веры – как звучит одна из составляющих полного титула монарха с 1521 года. Слова принца в то время мелькали в заголовках газет, и кое-кто из высшего англиканского духовенства интерпретировал их как чуть ли не ересь. На самом деле он просто поддержал статус-кво, поскольку Королева занимается тем же самым на протяжении всего своего правления. Она даже упомянула об этом в 2012 году в Ламбетском дворце[149] на приеме, посвященном ее Бриллиантовому юбилею. Просто в то время на это совершенно не обратили внимание.

– Концепцию нашей устоявшейся Церкви иногда неверно понимают и обычно недооценивают. Ее роль состоит не в том, чтобы защищать англиканство, исключая другие религии, – обратилась она к собравшимся на прием священнослужителям всех основных конфессий. – Вместо этого Церковь обязана защищать свободу исповедания всех религий в нашей стране. Мягко и уверенно Церковь Англии создала среду для свободной жизни других религиозных общин и даже людей без веры.

Такими словами Королева вполне могла бы подытожить собственную философию по отношению как к своей Церкви, так и к своему Содружеству. Она не выдвигала никаких требований, не читала назидательных нотации о правах человека, но, скорее, исполняла «долг защищать… мягко и уверенно».

Именно Содружество стало главной движущей силой эволюции Британии от монокультурного к мультикультурному обществу – непростому для любой нации процессу. Однако, как свидетельствует один религиозный лидер за другим, Королева сыграла огромную роль в сглаживании этого процесса. Какой бы ни была их религия, они сочли исключительно обнадеживающим факт наличия главы государства, который легко и без труда помещает веру в центр национальной жизни.

– Тот факт, что она возглавляет разнообразную ассоциацию мирового масштаба, означает, что она никогда не испытывала побуждения удариться в панику вследствие мультикультурализма, – пояснил бывший архиепископ Кентерберийский доктор Роуэн Уильямс. – И это является подсознательно воспринимаемой частью содержания ее рождественских выступлений в прямом эфире на протяжении многих лет.

Архиепископ Йоркский, доктор Джон Сентаму, объясняет все это доверием.

– Потому что она столь крепка в своей вере как верующая во Христа, что это фактически дает ей возможность достучаться до кого угодно, – говорит он, имея в виду ее рождественские выступления. – И невозможно не услышать это, хотя она никогда не заговаривает о пути Христовом.

Пока положение стран Содружества в мире менялось, не оставалось никаких сомнений в том, что известность и престиж организации снижались, особенно в отношении британского правительства. До 1966 года существовало Министерство по делам колоний, занимавшееся теми частями старой империи, которые все еще находились под британским управлением, а также Министерство по связям с Содружеством, занимавшееся бывшими колониями, получившими независимость. В 1966 году их объединили в единое Министерство по делам Содружества, а всего два года спустя его поглотило новое Министерство иностранных дел и по делам Содружества, в тот самый момент оно было полностью занято другими делами. К тому времени главными внешнеполитическими целями были вступление Великобритании в европейский Общий рынок и состояние отношений с Вашингтоном.

– Министерство иностранных дел в то время считало, что Королева и Содружество – полная чушь, – говорит сэр Роджер дю Буле, ветеран дипломатии, который начал свою карьеру в Африке, затем служил в Вашингтоне и Париже, а позже стал вице-маршалом Дипломатического корпуса – связующего звена между Министерством иностранных дел и Дворцом. – Высокопоставленные чиновники полагали, что именно им принадлежит право управления страной, и важнее всего – Америка и Европа, а не Содружество.

Он отчетливо помнит слова Личного секретаря Королевы, когда в 1975 году его назначили вице-маршалом.

– Первое, что сказал мне Мартин Чартерис, было вот что: «Послушайте, я хочу, чтобы вы поняли. Королева имеет значение!» И это было именно так.

Содружество также «имело значение» все те одиннадцать лет, пока Маргарет Тэтчер работала на Даунинг-стрит. Возможно, они во многом расходились во мнениях, но она никогда не забывала, что во время Фолклендской войны 1982 года Содружество целиком и полностью поддержало Британию. Даже те, с кем миссис Тэтчер ссорилась особенно яростно, как, например, Сонни Рэмфэл, признавали, что она серьезно относится к Содружеству и пользуется его уважением, если не любовью.

– Это замечательная организация. Никто никогда не сумел бы придумать или создать нечто подобное, – сказала она в своей речи на обеде в честь отставки Рэмфэла с поста Генерального секретаря. – Мы не говорим друг другу, что делать. Мы слушаем и принимаем решение.

Ее преемник Джон Мейджор также питал большое уважение к организации, поскольку до прихода в политику жил в Нигерии.

– В молодости он работал в Содружестве, – говорит Робин (ныне лорд) Батлер[150], бывший секретарь кабинета министров и Глава Государственгой службы. – А еще был крикет. Он был человеком, который от природы уважительно относился к официальным учреждениям, но крикет был очень важен для него. Игра помогала ему естественно сблизиться с некоторыми лидерами.

По сей день сэр Джон Мейджор говорит, что одним из его самых счастливых воспоминаний о Содружестве является начало игры против его коллеги из Австралии Боба Хока на крикетном матче во время встречи CHOGM в 1991 году в Хараре. Эмека Аняоку и Стюарт Моул указывают, что именно Мейджор и его канцлер казначейства Кен Кларк первыми заговорили о стратегиях облегчения долгового бремени для бедных наций Содружества, в конечном итоге принятых впоследствии Всемирным банком и Международным валютным фондом.

Именно Мейджор пригласил Содружество собраться на встречу 1997 года в Эдинбурге, хотя к тому времени он уже должен был покинуть Даунинг-стрит. Принимать мероприятие предстояло его преемнику Тони Блэру. Стюарт Моул, один из старших организаторов из Секретариата Содружества, вспоминает, что Блэру и его команде хотелось, чтобы саммит поддержал его новую программу «Крутая Британия», вплоть до «обновленной» версии национального гимна, исполненного на мусорных баках и сантехнике.

– По звучанию это напоминало гудение труб центрального отопления, – вспоминает Моул.

Хотя встреча планировалась в Эддинбурге, всем ясно дали понять: «Никаких килтов. Поменьше шотландской самобытности». Более проблематичной оказалась выездная встреча на родине гольфа в Сент-Эндрюс. Никогда раньше не посещавшие подобные «уединения», чиновники Блэра решили устроить его по-своему, выстроив ряд стульев перед возвышением, с которого Блэр предполагал обратиться к стальным руководителям. Стюарт Моул вспоминает жаркий скандал:

– Мы приехали туда и сказали: «Этого нельзя допустить. Просто нельзя». Ведь выездная встреча должна быть неформальной, чтобы все свободно перемещались и общались на равных. А они отнеслись к мероприятию так, словно это был повод позировать для фото.

После этого Блэр так и не проникся симпатией к Содружеству. По словам лорда Хауэлла, его штаб однажды обсуждал вопрос о том, чтобы совсем убрать букву С из аббревиатуры FCO. Хотя сэр Сонни Рэмфэл к тому времени уже ушел в отставку, его удивило безразличие Блэра к Содружеству.

– Я ожидал, что он будет более эффективным интернационалистом, – говорит он. – Ему не хватало сочувствия к развивающимся странам – того, что было у Каллагана и Вильсона [его предшественников-лейбористов на Даунинг-стрит].

На одном из саммитов Блэр покинул заседание исполнительного комитета, чтобы посмотреть по телевизору футбол. В 2003 году Нигерия была принимающей страной и тщательно следила за тем, чтобы все было готово к саммиту в Абудже.

– В Нигерии можно было заметить определенное увлечение соблюдением деталей и необоснованными стереотипами по поводу пунктуальности и точного следования намеченному, – вспоминает Стюарт Моул, – но нигерийцы блестяще спланировали церемонию открытия.

Все, включая Королеву, прибыли туда вовремя, опоздал только один человек.

– Все было точно по расписанию, пока Тони Блэр не проигнорировал его. Всю церемонию открытия пришлось задержать на пятнадцать минут.

Тогдашний Генеральный секретарь Содружества Дон Маккиннон, бывший министр иностранных дел Новой Зеландии, был явно расстроен тем, что Блэр прибыл позже Главы Содружества. Как заметил один из членов его команды: «Конечно, Тони – следующий за Королевой. Он же император».

Автобиография Блэра красноречиво свидетельствует о его мнении о Содружестве – о нем он вообще не упоминает. Отсутствие энтузиазма, возможно, отчасти объяснялось дипломатическими неудачами, постигшими два государственных визита его новой администрации в две крупнейшие страны Содружества. Хотя Блэр имел в парламенте большинство и получал поддержку у себя дома, при посещении зарубежных стран это делало его самодовольным и заносчивым. Так было и когда его правительство отправило Королеву в Индию и Пакистан на празднование пятидесятой годовщины их независимости. Вскоре стало ясно, что каким-либо надеждам на повторение триумфального турне 1961 года не суждено сбыться.

Поскольку во время турне 1961 года Королева посетила сначала Индию, в этот раз, в октябре 1997 года, она направилась сначала в Пакистан. Начало турне и прибытие Королевы в Исламабад выдалось нервным. Это был первый выезд Королевы за границу со времени гибели Дианы, принцессы Уэльской, которую в Пакистане считали своего рода местной героиней после того, как незадолго до смерти она посетила детскую больницу. Открывая государственный банкет, Королева в своей речи отдала дань уважения принцессе и поблагодарила Пакистан за то, что страна разделила «скорбь по поводу трагической ранней кончины Дианы». Ее слова были восприняты хорошо, и потом поездка прошла по обычной схеме. Выступая с речью перед парламентом, Королева вспомнила свой визит в 1961 году, когда из-за военного переворота парламента вообще не было, и отметила «энергию и уверенность» современного демократического Пакистана[151]. Она и герцог Эдинбургский остановились в номере-люкс в Лахоре, в котором жили в 1961 году, и отправились в карете на обед в Лахорский форт (на этот раз никто не требовал от собравшихся предъявить медицинскую справку). Позже герцог отправился в дикие места Читрала, чтобы проинспектировать работу по оказанию помощи и вручить призы за поло. Пока что все шло хорошо.

Но на лужайке у особняка Верховного комиссара случилась дипломатическая катастрофа. Робина Кука, впервые в качестве министра иностранных дел (после возвращения лейбористов к власти в мае 1997 года) сопровождавшего Королеву во время государственного визита, окружили представители пакистанских СМИ на приеме, устроенном Британией. Кук, к радости журналистов, выразил готовность Великобритании выступить посредником в любых мирных переговорах с Индией по спорной территории Кашмира. Его слова перекликались с некоторыми утверждениями из речи Королевы на банкете, в которой она говорила о своих надеждах на «примирение» по этому вопросу. Когда программы новостей Пакистана раструбили о новом прорыве в будущем Кашмира, индийское правительство испытало потрясение, поскольку не желало какого внешнего вмешательства. Настроение упало еще заметнее, когда Верховный комиссар Британии в Индии сэр Дэвид Гор-Бут[152] был вынужден затронуть эту тему на пресс-конференции перед прибытием Королевы в Дели. Его пренебрежительное замечание о том, что индийцам стоит «прекратить сражаться с ветряными мельницами», привело к тому, что бурлящее негодование закипело былым ключом.

Поскольку перед началом индийского этапа турне Королева и герцог провели частный уик-энд на горном курорте в Пакистане, Кук на пару дней отбыл домой «по делу». Однако, когда на следующей неделе высокие гости прибыли в Дели, настроение у них было скверное. СМИ цитировали высказывания премьер-министра Индии, в которых он принижал Британию, называя ее «третьеразрядной державой». The Times of India напечатала на первой полосе заголовок: «Мысль дня: ”Старомодная и банальная” – Малькольм Маггеридж[153], британский писатель, о Королеве Елизавете II». Некоторые гости обнаружили, что их приглашения на королевские мероприятия таинственным образом отозваны. Оркестру Королевских морских пехотинцев, который планировал выступить во время посещения Королевой Национального музея, внезапно сообщили, что не стоит утруждать себя появлением там. Первоначальная программа визита предполагала выступления Королевы в Мадрасе. Хотя речь уже была составлена, принимающая сторона неожиданно убрала поездку туда из официального расписания визита.

Настроение ухудшилось еще сильнее, когда Королева и ее сопровождающие посетили Амритсар, где в 1919 году британские военные совершили массовое убийство, расправившись с 379 безоружными участниками акции протеста. Там собралась немногочисленная, но шумная толпа, громко требовавшая от Королевы официальных извинений. Когда кто-то из телевизионщиков случайно записал на камеру предположение герцога Эдинбургского о том, что официальное число погибших было преувеличено, обстановка обострилась еще больше. Пока СМИ обвиняли Робина Кука, который не только поднял шум в Пакистане, но и одобрил все аспекты программы Королевы, министр иностранных дел был не в настроении брать всю ответственность на себя. На тот момент он пробыл на своей должности всего несколько месяцев. Язвительный, но одаренный парламентарий, высоко ценивший собственный талант, он не собирался ждать, пока это турне испортит ему репутацию. Кук обвинил в случившемся СМИ, окружение Королевы, младший персонал – короче, всех, кроме себя самого. Он переложил вину на прежнее правительство консерваторов, упрекая его в том, что оно вообще дало согласие на этот визит, и аргументируя тем, что пятидесятая годовщина независимости все равно была неподходящим временем для королевского турне. Куда менее охотно Кук был готов обсуждать срочное «дело», из-за которого ему пришлось вернуться в Великобританию в середине государственного визита. Позже выяснилось, что те выходные он провел не за консультациями по поводу важных международных дел, а у себя дома, в своем избирательном округе, с новой женщиной своей жизни – секретаршей Гейнор Риган, ради которой он незадолго до того бросил супругу.

Официально обе стороны соблюдали правила вежливости. В своей речи на государственном банкете в Раштрапати Бхаван, бывшей резиденции вице-короля, спроектированной самим Лютьенсом[154], президент Нараянан заверил Королеву:

– Уважение, привязанность и глубина чувств к Вашему Величеству только возрастают с каждым визитом.

Королева ответила:

– Основой нашего современного партнерства является глубокая, настоящая и прочная дружба.

Последняя соломинка упала, когда Королева уже собиралась вылетать домой. Индийские власти жестоко избили одного из членов британского Верховного комиссариата и попытались не дать ее пресс-секретарю подняться на борт самолета. Визит, по мнению The Times, оказался «катастрофой». «Зачатие по ошибке и неудача при появлении на свет», – написал Марк Талли, ветеран BBC по вопросам Индии.

Перед сэром Дэвидом Гор-Бутом стояла непростая задача, когда он сел писать отчет о поездке своему начальнику министру иностранных дел (теперь отчет рассекречен в соответствии с законом о свободе информации). Демонстрируя почти олимпийскую способность во всем видеть светлую сторону, он представил турне как крайне удачную поездку, в которой все заинтересованные стороны достигли желаемого. Гор-Бут начал с цитаты ирландского писателя Брендана Биэна[155]: «Любое упоминание в прессе идет на пользу, кроме некролога». Турне проходило на двух уровнях, «реальном и воображаемом», объяснил он. «На реальном уровне визит был полон символизма, ему сопутствовал успех». В речах, добавил он, «были справедливо отмечены определенные фундаментальные ценности, которые объединяют Британию и Индию в отношениях, которые, как и любые другие, заслуживают того, чтобы их называли особенными». Он отказался принимать во внимание «воображаемые истории о потерявшихся приглашениях, оркестрах и выступлениях, на которые с жадностью набросилась плотоядная британская пресса, слишком увлеченная поиском недостатков». В заключение Гор-Бут еще раз процитировал Брендана Биэна: «Здесь не составляют никаких некрологов».

На самом деле в Верховном комиссариате Британии царили куда менее оптимистичные настроения. Один из дипломатов вспоминает «настоящую бурю факторов» и полагает, что виноваты были все:

– Дворец ощущал поражение. Они были зациклены на идее сделать успешным первое турне Королевы после смерти Дианы и в конечном итоге обвинили Министерство иностранных дел. А Министерство иностранных дел до сих пор пыталось решить, как вести себя с лейбористами, пришедшими к власти после того, как тори так долго были у руля. В довершение всего брак Кука трещал по швам. Когда дело дошло до того, что Кук и Королева сказали в Пакистане, все отвлеклись. Индийцы тоже были виноваты. Они были недовольны тем, что пришли к власти лейбористы, потому что лейбористы проявляли большую активность в вопросе Кашмира.

Британские дипломаты, по словам одного из участников тех событий, были «просто в отчаянии» от дипломатического фиаско. Поразительным доказательством того, насколько неудачным было сочтено турне, стал тот факт, что отдел кадров FCO даже счел себя обязанным разослать соответствующим должностным лицам письма с заверениями о том, что их участие в визите не будет засчитано как фактор, негативно влияющий на их послужной список. Сэра Дэвида, скончавшегося в 2004 году, даже поощрили, в скором времени назначив послом Великобритании в ООН. Его сотрудники, которых он стойко защищал от внутренних последствий визита и которые буквально обожали его, считают, что провал королевского визита подорвали его перспективы в ООН.

Один из ветеранов Дворца в некоторой степени согласен с утверждением Гора-Бута:

– Индия была страной, за которой всегда нужен был глаз да глаз, и с ней всегда было очень трудно. С ней были и остаются особенные отношения, но имперское измерение – это любовь/ненависть. Нам надо постараться добиться немного любви, но мы ничего не сможем поделать с ненавистью. Однако нам надо работать со сверхдержавой будущего.

После ухода Тони Блэра в 2007 году выяснилось, что его преемник Гордон Браун также не проявлял большого интереса к Содружеству. В качестве Генерального секретаря Дон Маккиннон был приглашен на обед на Даунинг-стрит, где Браун назвал его «главой Британского Содружества».

– Прошу прощения, Гордон, – отозвался Маккиннон, – но вы совершили две ошибки. Главой является Королева, а «Британское Содружество» почило в бозе в 1949 году»[156].

На самом деле Браун со времнем стал более тепло относиться к Содружеству, он даже уговорил президента Франции Николя Саркози принять участие в саммите 2009 года в Тринидаде, чтобы тоже поддержать предложение Содружества о создании международного фонда борьбы с изменением климата. Вскоре после этого, в 2009 году в Копенгагене, это предложение было принято на саммите ООН по вопросам изменения климата – и это оказалось одним из немногих решений, о которых участники широко разрекламированного, но в значительной степени бесполезного совещания сумели договориться.

Как и Браун, Дэвид Кэмерон, начавший работать на Даунинг-стрит в 2010 году, относился к Содружеству со смесью уважения и раздражения. Однако он стремился показать свою готовность. Когда Вануату – страна, в которой предполагалось провести саммит 2017 года, пострадала от разрушительного циклона, Кэмерон предложил в качестве нового места проведения встречи Британию и перенес дату на 2018 год. В конечном итоге принимать встречу предстояло его преемнице Терезе Мэй.

Как многие лидеры свидетельствовали на протяжении многих лет, если бы не Королева, встречи CHOGM давным-давно прекратились бы, да и само Содружество вполне могло бы рухнуть.

– Королева – олицетворение, а не просто Глава Содружества, – говорит Алекс Даунер, дольше всего в истории Австралии занимавший пост министра иностранных дел. Впоследствии он стал Верховным комиссаром Великобритании.

– Гипербола никогда никому не приносит большой пользы, но ее любят во всем Содружестве, и никто не знает, что было бы без нее, – почти не сомневается бывший премьер-министр Дэвид Кэмерон. – Я подозреваю, что, если бы Корлева не возглавила это начинание, ему никогда так и не удалось бы оторваться от земли, – говорит он. – Думаю, она обеспечивала рождение, рост и развитие Содружества на каждом этапе. Без нее этого бы просто не было.

С первых дней и до 1990-х годов отношения Королевы с руководителями стран были более личными. Ее основными занятиями на каждом саммите были аудиенции для каждого главы правительства, какой бы малой ни была нация или каким бы неприятным ни был ее представитель. Судя по расписанию деловых встреч Королевы во время CHOGM в 1981 году в Мельбурне, аудиенции на борту королевской яхты проходили подряд одна за другой, начиная с утра понедельника и вплоть до вечера пятницы, а между ними был банкет для лидеров стран, прием для министров и еще один прием для старших должностных лиц. Сонни Рэмфэл очень хорошо помнит эти дни:

– Независимо от того, что обсуждалось, когда наступало назначенное время, все видели, как тот или иной глава правительства ускользал с заседания, потому что ему или ей была назначена аудиенция длительностью двадцать минут. Для многих это были бесценные, интимные мгновения, за которые они узнавали, как много Королева знает об их странах и их проблемах. Это производило на них ошеломляющее впечатление.

– Они чувствовали, что Королева их не судит и не осуждает, – говорит бывший министр иностранных дел баронесса Амос. – Для многих премьер-министров и президентов очень важно иметь кого-то, кому можно довериться.

Сэр Роберт Вудард, бывший капитан королевской яхты, был изумлен шумной непринужденностью на обеде Содружества, который Королева давала на яхте Britannia во время встречи глав правительств 1993 года на Кипре.

– На банкете царило безудержное веселье, так как многие старшие лидеры были старыми друзьями Королевы, – вспоминает он. – Когда она поднялась, чтобы заговорить, они вовсю начали подбадривать ее. Один из них пошутил: «Надеюсь, это ненадолго!» Ну и все такое прочее. А она махала на них руками и говорила: «А ну-ка, замолчите. Давайте хоть минуту поговорим серьезно». Там раздавались взрывы смеха, и атмосфера была просто чудесной. А ведь в остальное время многие из них готовы были перегрызть друг другу горло. Между некоторыми и вовсе шла война. Но в тот вечер они были одной большой семьей.

Со временем роль Королевы на этих встречах заметно изменилась. Когда в 1997 году Содружество собралось в Эдинбурге, его Генеральный секретарь вождь Эмека Аняоку и его команда чувствовали, что пришло время ей самой принять участие в саммите, даже если некоторые из наиболее республикански настроенных лидеров могут этого не одобрить. Впервые Королева присутствовала на церемонии открытия встречи и произнесла речь.

– Прежде она была как бы «в стороне», – вспоминает Стюарт Моул, возглавлявший штаб Аняоку. – У нее были свои зрители и слушатели. Она проводила свои вечера и банкет, но в самой встрече не принимала участия. Хотя многие полагали, что она присутствует на совещании, раньше этого не было!

На дворе были девяностые годы, низшая точка на графике правления Королевы – время распада брака, нападок СМИ на состояние королевских финансов, пожара в Виндзорском замке и, под конец, трагедии. Эдинбургский саммит состоялся всего через несколько недель после смерти Дианы, принцессы Уэльской. Аняоку, вождь из Нигерии и убежденный сторонник монархии, сознавал важность символической составляющей для организации, охватывающей множество стран на всех континентах, со своими религиями и традициями. Ему хотелось придать роли монарха еще больший вес. Именно ему принадлежала идея создания того, что иногда именуют «драгоценностями короны» Содружества. В честь сороковой годовщины начала правления Королевы в 1992 году он заказал золотой жезл в качестве символа ее власти на официальных мероприятиях Содружества, как в ее парламентах. Также для банкетов Содружества был изготовлен набор кубков из серебра с золотом, причем на каждом выгравировано название государства – члена Содружества.

План Аняоку придал более официальный характер тому, что ранее было более личной, менее структурированной ролью Королевы. Этот план не встретил никакого сопротивления. Эдинбургский саммит также состоялся как раз перед золотой годовщиной свадьбы Королевы и герцога Эдинбургского. Аняоку подал идею преподнести им подарок от Содружества и предложил, чтобы крупные страны выделили на это 1500 фунтов, а меньшие – по 1000. Он был в восторге, когда каждая нация стала настаивать на том, чтобы выделить более крупную сумму. На эти средства была заказана реставрация в Виндзорском замке большой декоративной панели с изображением герба Содружества, а также картины с изображениями павлина и иволги для принадлежащей супругам коллекции картин птиц.

После Эдинбурга участие королевской семьи в делах Содружества постепенно стало более заметным. Принц Уэльский и герцогиня Корнуоллская приняли участие в саммите 2007 года в Уганде. На саммите 2015 года на Мальте они находились на виду вместе с Королевой и герцогом Эдинбургским. Речь шла не только о том, чтобы слегка повысить в организации престиж принца Уэльского, но и улучшить имидж самой организации, сделав больший акцент на роли звезд шоу. Одним из изначальных преимуществ Содружества является полное отсутствие правил. Как и неписаная конституция Британии, эта организация непрерывно развивается за счет консенсуса, а не кодифицированного регулирования. По мере того как все больше международных институтов и встреч на высшем уровне конкурируют, стараясь попасть в рабочее расписание мировых лидеров, формат встреч CHOGM постепенно адаптировался.

Иронично, что основатели современного Содружества так стремились свести к минимуму роль короля Георга VI и его семьи, а сегодняшние лидеры не испытывают никаких угрызений совести по поводу королевского вмешательства. Скорее, это один из факторов, который помогает привлечь внимание как руководителей мирового уровня, так и СМИ. Попробуйте только исключить участие королевской семьи, и многие политики и пресса тут же заявят, что у них на момент проведения следующей встречи CHOGM уже намечены другие дела. Содружество сегодня – не глобальный локомотив прежних лет; это отличное место для общения, но не великий геополитический цирк, как когда-то. С другой стороны, стоит только увеличить долю участия королевской семьи в этих совещаниях, и хотя бы калибр делегаций, соответственно, также увеличивается.

Обозреватели и критики обычно ставят под сомнение «точку зрения Содружества». Они противопоставляют его кампании в защиту женщин в развивающихся странах и тот факт, что в большинстве из пятидесяти трех государств – членов Содружества гомосексуальность по-прежнему считается преступлением. Сторонники Содружества отмечают, что в несовершенном мире эта организация движется в авангарде реформ. Камалеш Шарма, Генеральный секретарь Содружества в течение восьми лет, гордится тем, что из пятидесяти двух стран Африки именно государства – члены Содружества демонстрируют самые высокие стандарты с точки зрения демократии и верховенства права. Он приводит в пример два признанных во всем мире средства оценки эффективности управления – индекс эффективности государственного управления в Африке Мо Ибрагима и основанный в Берлине рейтинг коррупции Transparency International.

– Эти ребята занимаются серьезными делами, – говорит он. – И каждый год семь или восемь стран из первой десятки оказываются членами Содружества. Каковы шансы пятидесяти двух стран из года в год попадать в эти списки? Я всегда говорю главам правительств: «Вот что вас отличает».

Шарма утверждает, что именно Содружество было первой межправительственной организацией, которая ввела свою собственную систему полиции, взысканий и наказаний.

Возможно, этого было недостаточно, чтобы помешать коррумпированным диктаторам вроде Роберта Мугабе из Зимбабве преследовать своих оппонентов и грабить свой народ. Хотя никому не нравится, когда его отстраняют от работы или вышвыривают из клуба. И пусть за прошедшие годы такие страны, как Пакистан и Фиджи, на несколько лет оказывались исключены из Содружества за плохое поведение, все же они всегда были чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы вернуться обратно. Зимбабве, Мальдивские острова и Гамбия сами приняли решение выйти из Содружества, не дожидаясь, пока их исключат за нарушения прав человека. Гамбия вернулась в ряды Содружества в 2018 году после смены режима, по этому поводу в Мальборо-хаусе состоялась официальная церемония. Посол этой страны вновь официально стал Верховным комиссаром и через несколько дней радостно присутствовал на фуршете в честь празднования Дня Содружества в компании принца Уэльского и герцога Кембриджского. Флаг Гамбии был извлечен из шкафа Мальборо-хауса, где хранился в течение пяти лет, и вновь занял свое место в ряду флагов всех других стран Содружества, которые развеваются на улице Мэлл. В том же шкафу до сих пор хранятся флаги Зимбабве и Мальдивских островов, они аккуратно сложены и ждут того дня, когда их снова поднимут. Как в семье – а Королева настаивает, что это именно семья, – тут случаются и ссоры, и раздоры, и демонстративные уходы. И все же никто и никогда по-настоящему не уходит.

Именно поэтому Дэвид Кэмерон имеет неоднозначные взгляды на Содружество.

– Оно обеспечивает нормальность поведения, ожиданий, правил. Просто хочется, чтобы это было не настолько глупо. Вам просто хотелось бы, чтобы это было не так затянуто. Немного огорчает, что все там основано на консенсусе и чересчур шатко. Никогда не бывает той жесткости и определенности, какую хочешь увидеть, – говорит бывший премьер-министр. – Это отличная организация. Она дает шанс познакомиться с кучей людей, которых, возможно, иначе и не встретишь. Можно много узнать о разных проблемах, провести время с важными лидерами из Индии и Пакистана и так далее. Но действительно ли все работает именно как Содружество? Только отчасти.

Сэр Саймон Фрейзер, глава Дипломатической службы в годы правления Кэмерона, дает откровенную оценку с точки зрения британской дипломатии:

– Содружество не является эффективным дипломатическим инструментом, потому что это очень разношерстная группа стран. Неуместно думать, что оно станет очень важным инструментом нашей внешней политики. Но при всем при том это чрезвычайно полезный актив в области применения мягкой силы, связанной с монархией и международными отношениями в более широком смысле… Я не традиционалист по своей природе, но, если уж у вас есть действующие традиции, их надо сохранять и поддерживать.

Профессор Гарвардского университета Джозеф Най, создатель концепции «мягкой силы», согласен с этим:

– Будет ошибкой считать Содружество эффективным исполнительным институтом. Оно таковым не является, – говорит он. – Но как место, где люди могут объединиться и где Британия занимает центральное место, это очень важный аспект «мягкой силы» Британии.

Министерство иностранных дел уже давно жалуется, что Британия все равно занимает в Содружестве просто невозможную позицию. Если она проводит энергичную политику, ее обвиняют в попытке перевести стрелки часов назад, в эпоху империи, и заставить остальных делать все из-под палки. Если она отстраняется, ее обвиняют в безразличии. В годы правления Блэра часто говорили, что единственная причина, по которой Тони Блэр посещал какие-либо мероприятия Содружества, заключалась в том, что он опасался быть обвиненным в неуважении к Королеве. Однако многие другие страны считают участие Британии недостаточным.

– Для Великобритании очень важно обладать этой функцией локомотива, – говорит Камалеш Шарма. – Необходимо ощущение, что мы – особенная организация.

При всех его недостатках, однако, критиков Содружества ставят в тупик два его аспекта. Попав в этот клуб, страны уже не желают выходить из него. Было подано несколько довольно необычных заявок на членство. Бывший министр иностранных дел Джек Стро говорит, что его всегда поражал тот факт, что все форпосты старой империи настолько привязаны к бывшему колониальному клубу.

– Существует утверждение, что империя была злом, но никто бы не стал вступать в Содружество, если бы империя была такой ужасной, как пишут сейчас, – комментирует он. – На самом деле, теперь к Содружеству пытаются присоединиться и другие страны.

Он вспоминает, что в 2004 году во время визита в Алжир его президент спросил, не может ли его страна присоединиться к Содружеству.

– Я подумал: «Что?» Итак, я уточнил у переводчика, и тот ответил: «Да, он хочет вступить в Содружество».

С 1995 года даже страны, которые не входили в состав бывшей Британской империи, имеют право присоединиться к Содружеству, если имеют тесную связь с теми, что были в составе империи, и готовы принять английский язык как разговорный. Мозамбик (бывшиее владение Португалии) и Руанда (ранее – колония Бельгии) – полные энтузиазма новобранцы последних лет, причем в Руанде планировалось провести саммит Содружества в 2020 году.

Совсем недавно поступила заявка от Того, ранее входившего в состав Французской империи. Бывший Генеральный секретарь вождь Эмека Аняоку говорит, что однажды в середине девяностых он получил заявку от лидера Палестины Ясира Арафата.

Лорд Хауэлл, президент Королевского общества Содружества, вспоминает, что во время его пребывания в правительстве к нему обращались из Японии.

– Министр сказал: «Мы хотели бы сотрудничать с вами в Индии и присоединиться к Содружеству». Я ответил, что все не так просто, ведь у них есть свой император, а у нас – Королева, ну, и так далее. Затем мой собеседник стал спрашивать: «Совместное предприятие? Совместное предприятие?»

Лорд Хауэлл выступает за своего рода ассоциированное членство, которое дало бы более широкому миру доступ к некоторым неполитическим видам деятельности Содружества, особенно в таких областях, как образование и бизнес. Такие страны, как Япония, говорит он, «заинтригованы» тем, что столько бывших колоний желают сохранить связь с бывшей имперской властью через Королеву.

– Это огромный комплимент в адрес Великобритании в историческом плане, – говорит сэр Малькольм Рифкинд. – В этих странах нет никакой ностальгии по империи, там ее много критикуют. Тем не менее есть также ощущение, что тот период их истории не был на 100 процентов негативным. Мы говорим о государственной службе, верховенстве закона, английском языке и тому подобном.

Проведя большую часть своего существования в переговорах о правах человека, Содружество теперь ищет новые способы использовать свой собственный коммерческий потенциал. В 2017 году Совет Содружества по предпринимательству и инвестициям – возглавляемая представителями бизнеса организация, которая старается держаться подальше от политиков и бюрократов, – организовал свой первый торговый саммит. Более тридцати министров торговли со всего мира съехались в Ланкастер-хаус[157] в Лондоне. Они услышали, как председатель Совета лорд Марланд обрисовал перспективы торговли внутри Содружества (по прогнозам на 2020 год ожидалось, что ее объем превысит триллион фунтов в год) и представил математические доказательства так называемого преимущества Содружества. Это означает, что торговая сделка, заключенная между двумя странами Содружества, обходится им на 19 % дешевле, чем аналогичная сделка между странами, не состоящими в Содружестве, благодаря общему языку, общей правовой системе и устоявшейся деловой практике. Год спустя Совет провел собственный бизнес-форум наряду с саммитом Содружества 2018 года с участием принца Уэльского, Билла Гейтса и 800 бизнесменов, включая делегации стран, не входящих в Содружество – Китая и Саудовской Аравии. Программа мероприятия получилась настолько насыщенной, что оно могло бы продлиться в три раза дольше.

В Великобритании разговоры о торговле в пределах Содружества неизбежно затрагивают дебаты по поводу Brexit. Те, кто выступает за выход из Евросоюза, отмечают потенциал бизнеса в повторном завязывании деловых отношений со старыми союзниками по Содружеству после выхода Великобритании из торговых рамок ЕС. Те, кто выступает против Brexit, отмечают, что торговля Великобритании с Содружеством ничтожна по сравнению с торговлей с ЕС – всего 9 % британского экспорта против 44 % для ЕС – и что убеждение в том, что старая империя решит проблемы Великобритании, является не чем иным, как империалистическим бредом.

Однако даже самые страстные сторонники Содружества никогда не заявляли об этом.

– Я пытаюсь приглушить это. Я не считаю Содружество альтернативой, – говорит лорд Хауэлл. – Но до людей доходит, что Индийский океан так же важен, как и Атлантический; что наступает постзападная эпоха; что мы должны чертовски тесно взаимодействовать в Азии, а Содружество – чертовски полезная организация.

Как союзники, так и соперники Британии задаются вопросом, почему Великобритания не так активно пользуется своими связями с Содружеством. Лорд Батлер вспоминает разговор Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана об этом.

– Президент Рейган сказал: «Вам очень повезло, что у вас есть Содружество, потому что вы видитесь на одной встрече с лидерами пятидесяти с лишним стран, с которыми у президента Америки нет возможности встретиться за весь срок своего пребывания на этом посту».

Отношения Великобритании с Содружеством, однако, сильно отличаются от тех, которые установились у Франции с ее собственной экс-имперской ассоциацией. Франкофония, центром которой является Париж, делает своим приоритетом очень простую задачу: продвижение всего французского. Вождь Эмека Аняоку говорит, что эти две организации отражают две очень разные колониальные философии.

– Французы верили в ассимиляцию, поэтому Франкофония процветает благодаря французской культуре. Англичане верили в то, что могут позволить другим быть самими собой. Поэтому в Содружестве акцент делается на разнообразии.

Камалеш Шарма говорит, что эти две организации хорошо ладят и часто сотрудничают, когда имеют дело с глобальными организациями типа G20.

– Глава Франкофонии однажды сказал мне: «Мы появились только благодаря вам!»

Образованная в 1970 году Франкофония придерживается более мягкой политики приема и различных уровней членства. Чтобы присоединиться к ней, странам нужны лишь самые слабые связи с Францией, да и то не всегда. Полноправными членами являются Греция и Македония, в то время как членами-наблюдателями – Уругвай, Мексика и Украина, причем ни в одной из этих стран не говорят по-французски. Поскольку Франция довольствуется тем, что оплачивает почти все счета, похоже, никому нет дела, что руководит этим президент Франции.

– Французский президент оставляет за собой решающее слово, – говорит Марк Рош, журналист-ветеран, лондонский корреспондент Le Monde и франкоязычный биограф Королевы. – Некоторые из членов клуба доставляют довольно много проблем.

Он приводит в пример Омара Бонго, бывшего правителем Габона в течение сорока двух лет, а также Мобуту Сесе Секо (известного контрабандой собачек), который награбил 10 миллиардов фунтов стерлингов за тридцать два года своего правления в Заире.

– Все это бывает очень неприятно. У вас в Содружестве такого нет.

Глава Содружества также de facto является членом Франкофонии, так как она – королева Канады. Канада, в которой более семи миллионов франкоязычных граждан, – активный участник обеих организаций. Рош вспоминает, как сравнивал соперничающие организации в беседе с Королевой на саммите Содружества в Хараре в 1991 году.

– Я сказал ей: «У нас есть Франкофония, это эквивалент». И она ответила: «Да, это то же самое. Но все, знаете ли, совсем другое». Это ее точные слова. И истолковать их можно как угодно!

Что касается Королевы, Содружество – не просто сборище любящих поспорить политиков. Точно так же она не слишком много ожидает от Секретариата, который, несмотря на роскошные помещения в Мальборо-хаусе, располагает глобальным бюджетом менее 50 миллионов фунтов стерлингов. Это не составляет и пятой части годового бюджета одного лондонского района.

– Однажды мы выяснили, что обходимся в меньшую сумму, чем столовая в ООН, – говорит один из сотрудников Содружества.

После смены руководства в 2015 году и назначения Генеральным секретарем баронессы Шотландской, первой женщины на этом посту, произошла серия неловких утечек информации о внутренних финансах и полном отсутствии какого-либо грандиозного нового стратегического видения. Новые инициативы по очистке океанов и облегчению участи малых островных государств достигли определенного прогресса, но организация вряд ли сможет вновь обрести то влияние, которым она пользовалась во время войны против апартеида.

Однако официальное провозглашение принца Уэльского преемником Королевы создает ощущение долгосрочной преемственности на уровне руководства. На политическом уровне существует ощущение стабильности. Возвращение Зимбабве после Мугабе в ряды Содружества укрепило имидж организации, которая, по словам одного британского дипломата, «вернуло себе талисман».

Джасинда Ардерн, премьер-министр Новой Зеландии, говорит:

– В сегодняшних условиях, когда подход к проблемам не согласован, а внутри стран присутствует индивидуализм, кажется важнее, чем когда-либо, знать, что есть организация с общими ценностями и общими целями.

Мало кто мог припомнить более спокойную и уравновешенную встречу CHOGM, чем саммит 2018 года в Лондоне и Виндзоре. Принимавшая встречу премьер-министр Тереза Мэй во многом приписывает эту заслугу Королеве. Она вспоминает удивление на лицах многих глав правительств, когда Королева неожиданно вошла на прием во время выездной встречи.

– Никто не знал, что это произойдет, – рассказывает она. – Картина лидеров Содружества, выстроившихся в очередь, чтобы поговорить с Ее Величеством, действительно подтвердила семейный характер встречи.

Один их бывших ветеранов Мальборо-хауса также делится впечатлениями об очаровании Королевы.

– В конце концов, некоторых из них несколько раздражают и Британия, и монархия, – говорит он, – но им всем нравится мазать свои тосты королевским джемом.

Успех встречи глав правительств стран Содружества 2018 года подчеркнул возрождение другой стороны организации, ежедневного взаимодействия между народами, которое не прекращается, невзирая на политиков и бюрократов (а не благодаря им). Именно этакое сотрудничество Королева и ее семья особенно стремятся поддерживать.

Со времени своего Бриллиантового юбилея в 2012 году Королева открывала или продвигала одну важную инициативу Содружества за другой. Все они работают по знакомой схеме: они связаны с молодыми и динамичными личностями, а не с правительствами.

Ненастным зимним вечером Букингемский дворец снова заполняется народом. Герцогиня Кембриджская и графиня Уэссекская вместе принимают неделю моды The Commonwealth Fashion Exchange, на которую собрались дизайнеры и просто ремесленники-производители со всего Содружества. Во всех парадных покоях Дворца известные деятели индустрии моды внимательно изучают экспонаты, угощаясь шампанским и канапе. На одном из манекенов – совместное творение работающей в Лондоне Стеллы Маккартни и кооператива по производству шелка с юга Индии. Карен Уокер из Новой Зеландии объединилась с группой мастериц с Островов Кука. Среди перспективных дизайнеров – Юфимия Сидней-Дэвис, ей тридцать один год, и она – подлинное дитя Содружества. Сбежав с матерью из зоны боевых действий в Сьерра-Леоне в возрасте пяти лет, она переехала в Гамбию, затем в Кению и, наконец, в Великобританию. Объединившись с ткачихой из Ганы, изготавливающей первоклассную ткань кенте[158], Юфимия сейчас стоит в Букингемском дворце, обсуждая тонкости своего творения с герцогиней, графиней и Анной Винтур, главным редактором журнала Vogue.

– Никакими словами, – говорит она впоследствии, – не передать впечатления от этого события.

Просто это был самый волнующий день в ее жизни. На следующий день, за несколько недель до своего 92-го дня рождения, сама Глава Содружества продолжила эту тему, впервые посетив Лондонскую неделю моды. Ни одна модель, ни один дизайнер, ни один наряд не привлекли столько внимания, как Королева.

Несмотря на скудный бюджет и постоянную борьбу за внимание на переполненной мировой арене, Содружество по-прежнему имеет возможность воздействовать на людей так, как не могут другие организации. Потому что помимо Королевы оно больше всего известно двумя вещами: спортом и самопожертвованием.

– Упомяните Содружество в разговоре с большинством людей, и они сразу подумают об Играх, – убежден сэр Джон Ки, бывший премьер-министр Новой Зеландии.

Игры Содружества стали вторым по величине мультиспортивным турниром в мире после Олимпийских игр. Мероприятие уже давно стало самым популярным и громким проявлением доброжелательности в рядах Содружества. Проводимые точно между Летней и Зимней олимпиадами, эти Игры собирают величайших спортсменов и позволяют многим нациям заявить о себе как о самых спортивных в мире, что привлекает телевизионную аудиторию в глобальном масштабе. Мировые рекорды побиты. Олимпийские чемпионы сражаются за золото.

При этом Игры Содружества обладают особенным очарованием, повторить которое олимпиадам не под силу. Это событие, в котором такие маленькие страны и территории, как остров Мэн и Ангилья, могут конкурировать со спортивными державами типа Австралии. С одной стороны, Игры привлекают чемпионов мира и олимпиад, с другой стороны, предоставляют международную платформу крошечным командам из крошечных мест всего спортивного спектра, как, например, команде пожилых боулеров с Островов Кука.

– У Игр Содружества есть дух и дружелюбие, которых, если честно, не хватает Олимпийским играм, – говорит лорд Коу.

Действительно достойная похвала их уст олимпийского чемпиона Лондонской Олимпиады 2012 года по бегу:

– Спортсмены согласны с тем, что соревнования очень важны, однако не все определяется положением на пьедестале почета.

Хотя Игры Содружества привлекают глобальную аудиторию, они никогда не пользовались таким же финансовым или медийным влиянием, как Олимпийские игры. Весь бюджет Игр 2014 года в Глазго составлял всего 4 % от расходов на Лондонскую олимпиаду 2012 года. Те, кто прибыл в спортивную деревню в Глазго, могли стоять в одной очереди на завтрак с олимпийцами-легендами вроде Усейна Болта с Ямайки. Или же могли познакомиться с командой острова Норфолк по бадминтону. В 2014 году на острове, расположенном в южной части Тихого океана, было всего шесть бадминтонистов, и пятеро из них участвовали в Играх Содружества. На родине единственным местом, где они могли тренироваться или соревноваться, был один общий зал, и даже тогда им приходилось снимать с пола свою разметку всякий раз, когда зал бронировали для танцев или свадьбы. На вопрос, что они больше всего надеются встретить на Играх Содружества, они дали очаровательный ответ: «Соперников».

В отличие от ультрапрофессионального мира современных олимпийцев, эти игры иногда бывают тем местом, где случается современная сказка. Маркус Стивен был подростком на крошечном тихоокеанском острове Науру, самом маленьком независимом государстве в Содружестве, когда в 1990 году он зарегистрировался на Играх, имея в своем распоряжении всего три свободных дня. Когда он выиграл золото в тяжелой атлетике, на Науру царила такая радость, что был объявлен национальный праздник. Стивен выиграл еще несколько медалей Содружества, затем серебряную медаль чемпионата мира, он принял участие в трех Олимпиадах. В 2003 году он был избран в парламент и стал президентом своей страны.

Даже ему было не под силу обойти в спортивной карьере легенду Игр Содружества, который станет одним из любимых спортсменов Королевы. Как выразился бывший министр спорта Великобритании Дэнис Хауэлл:

– Судьба человека по имени Прешес Маккензи – одна из самых невероятных в истории спорта.

Родившийся в больничке для «цветных» в Южной Африке еще до войны[159], Маккензи был болезненным младенцем и в детстве чуть не умер из-за неудачно проведенной операции. Он никогда не видел своего отца, которого съел крокодил вскоре после рождения сына. Его мать была хронической алкоголичкой; рост спортсмена был всего 145 см. Однажды приемная мать-садистка заявила ребенку, что они с сестрой одержимы дьяволом, и привела их к колдуну, и тот изрезал им все тело, оставив шрамы на всю жизнь. Маккензи успешно занимался гимнастикой в миссионерской школе, но законы апартеида в Южной Африке не дали ему реализовать свою мечту и стать цирковым акробатом. Он занялся тяжелой атлетикой и даже установил новый национальный рекорд, но не попал в состав олимпийской сборной Южной Африки из-за цвета кожи. Британия предоставила ему гражданство как раз накануне Игр Содружества 1966 года на Ямайке, где Маккензи выиграл первые из четырех золотых медалей Содружества (и танцевал калипсо с юной принцессой Анной). Хотя олимпийские награды ускользали от него, у спортсмена был уже целый легион фанатов, в числе которых были и принц Эндрю, и принц Эдвард, а в 1975 году Королева пригласила Маккензи в Букингемский дворец. После того как он снова выиграл золото на играх в Эдмонтоне в 1978 году, его перехватил полицейский и повел к ожидавшей патрульной машине. Королева, которая находилась на вечеринке в саду неподалеку, захотела узнать, почему Маккензи не явился туда.

– Мы чуть было не опоздали, – рассказал Маккензи спортивному журналисту Брайану Оливеру. – Меня отвели прямо к Королеве, и она спросила: «Где же вы были?» Я ответил, что для меня не было приглашения, а она сказала: «Ну теперь оно у вас есть». Я спросил, можно ли мне сфотографироваться с ней, и она ответила: «Конечно». Позже я отправил фотографию в Букингемский дворец и попросил Королеву дать мне автограф, что она и сделала. Это одно из моих главных сокровищ.

Маккензи затем поселился в Новой Зеландии, где многие до сих пор обожают его, в том числе и бывший премьер-министр сэр Джон Ки.

Проведение Олимпиады, говорит Ки, – «несбыточная мечта» для большей части мира. Тем не менее организация «дружеских игр» вполне возможна для такой среднего размера нации, как его собственная. Ки гордится тем, что его жена Брона еще школьницей приняла участие в церемонии открытия Игр Содружества в Крайстчерче в 1974 году. Церемония открытия сходна с открытием Олимпийских игр, есть и эстафета, сильно смахивающая на олимпийский факел. В отличие от огня, который для олимпиады сначала зажигают от лучей солнца в Олимпии в Греции, а затем передают друг другу спортсмены (эта «традиция» была придумана для Берлинской олимпиады 1936 года при Гитлере), эстафетная палочка Игр Содружества содержит послание от Королевы.

Первые «Спортивные состязания Империи» состоялись в Лондоне в 1911 году после коронации Георга V, но соревнования приняли современную форму в 1930 году в канадском Гамильтоне. Изначально предполагалось, что Игры должны быть «более веселыми и менее строгими», чем Олимпийские. Так оно и получилось. Когда спринтер из Новой Зеландии был дважды дисквалифицирован за фальстарт, рев толпы убедил судей предоставить ему третью попытку. Великие спортивные достижения – как, например, рекорды Роджера Баннистера и Джона Лэнди, пробежавших милю за четыре минуты в Ванкувере в 1954 году – не обошлись без элементов фарса. На Играх 1950 года в Окленде на победителя марафона за пять километров до финиша напала собака. К 1954 году состязания стали называться Играми Британской империи и Содружества, а после Игр 1966 года от термина «империя» в названии решено было отказаться. Упоминание о Британии исчезло еще до начала Игр Содружествав 1978 году в Эдмонтоне, куда Королева и герцог Эдинбургский привезли принца Эндрю и принца Эдварда.

Благодаря отсутствию языкового барьера церемония закрытия часто переходила в общее пение. В Перте Игры 1962 года завершились тем, что 700 спортсменов окружили автомобиль герцога Эдинбургского, распевая «Вальсируя с Матильдой»[160]. На играх 1982 года в Брисбене весь стадион пел Королеве Auld Lang Syne[161]. Вскоре после Фолклендской войны это было невероятно трогательно. Содружество выступало против расовой политики страны на игровом поле еще задолго до того, как Южная Африка стала в эпоху апартеида изгоем в мире спорта. Выбранная для проведения Игр 1934 года, в 1932 году Южная Африка была лишена этой чести из-за принятого там обращения с темнокожими спортсменами. У Игр Содружества есть и свое чувство юмора. На церемонии открытия Игр в Глазго в 2014 году, проходившей перед Королевой в Селтик-парке, выступило немало знаменитостей, в том числе Род Стюарт и военный оркестр волынщиков и барабанщиков резервного Шотландского полка. Там также посмеялись над помпезным характером открытия Олимпийских игр, выпустив громадный хаггис[162], танцоров в костюмах пирожных от кондитерской компании Tunnock’s и целую команду скотч-терьеров, которые шествовали впереди каждой национальной команды. Четыре года спустя в 2018 году принц Уэльский открыл Игры в городе Голд-Кост в австралийском штате Квинсленд. В церемонии участвовали фургон Kombi, серферы, участники древнего местного обряда «окуривания» и парящий в небе белый кит.

Возможно, высший символ связей, соединяющих членов Содружества, – разбросанные по всему миру тихие, безмолвные и безупречно ухоженные участки священной земли под знаменем Комиссии Содружества по военным захоронениям. Часто говорят, что Австралия была выкована как страна на пляжах Галлиполи в 1915 году. Точно так же и Канада считает ошеломляющий подвиг военных в апреле 1917 года рубежом своего совершеннолетия как современной нации. Именно в битве при Вими после двух лет неудачных действий англичан и французов четыре тщательно подготовленные дивизии Канадского корпуса штурмовали эскарпы укреплений вблизи Арраса на севере Франции. Они не только удержали город, но и изменили карту Западного фронта ценой жизни 3500 военных из Канады. В апреле 2017 года принц Уэльский и его сыновья присоединились к премьер-министру Канады Джастину Трюдо у Вими, отдавая дань памяти павшим.

– Это день был и остается самым кровавым в военной истории Канады. И все же канадцы проявили силу характера и преданность друг другу, что очевидно до сих пор, – обратился принц Чарльз к 25 000 канадцев. – Они не дрогнули. Это была истинная Канада.

Премьер-министр подтвердил это заявление.

– Canada est né ici, – заявил Трюдо. Канада действительно родилась там.

Над ними возвышался 6000-тонный мемориал с двумя колоннами из известняка, открытый королем Эдуардом VIII незадолго до Второй мировой войны в 1936 году, когда империя вновь с воодушевлением теснилась вокруг Короны. Рядом с мемориалом в безупречном порядке усилиями Комиссии Содружества по военным захоронениям содержится место последнего упокоения павших. Для многих эта организация – самая лучшая из ценностей Содружества. В разгар Великой войны Фабиан Уэр, бывший школьный учитель, ставший журналистом, которого не взяли в армию, сочтя слишком старым, руководил в Северной Франции бригадой скорой помощи Британского Красного Креста. Он был глубоко обеспокоен отсутствием какой-либо организации, когда дело доходило до захоронения погибших, и начал лоббировать власти. Результатом стала Комиссия Империи по военным захоронениям (в 1960 году ее переименовали в Комиссию Содружества). С самого начала ее работа была основана на нескольких ключевых ориентированных в будущее принципах: погибших следует хоронить независимо от звания или веры, всем положен надгробный камень одного вида и размера и память обо всех без вести пропавших следует навсегда сохранить при помощи одного из мемориалов. Задолго до официального создания современного Содружества или его Секретариата эта комиссия стала первым учреждением Содружества, в котором все государства-члены имели равный статус. Как было ясно из королевской хартии, роль Комиссии заключалась не только в захоронении погибших. Ее целью было «укрепление связей единения всех классов и всех рас в наших доминионах».

Такая формулировка задала необходимый тон. Лучшие архитекторы и ландшафтные дизайнеры того времени, включая сэра Эдвина Лютьенса и Гертруду Джекилл, получили задание определить облик этих священных мест захоронения, тогда как выдающийся литератор империи Редьярд Киплинг, скорбящий отец пропавшего без вести сына, предложил тексты надписей для безымянных могил: «Имя знает Господь», «Имя их да будет живо вечно» и так далее. По сей день Комиссия уделяет громадное внимание и заботится о захоронениях и мемориалах, увековечивающих память 1,7 миллиона мужчин и женщин со всей старой империи в 23 000 местах в более чем 150 странах, и эта работа неизменно встречает глубокий эмоциональный отклик. Траву всегда аккуратно косят, не давая могилам зарастать. Каждый ряд могил оформлен красивыми и крепкими растениями, которые были специально выбраны так, чтобы на надгробия как можно меньше попадали брызги дождя. Многие из мест захоронения павших до сих пор так полны неразорвавшимися боеприпасами, что сотрудникам Комиссии приходится действовать очень осторожно. В Вими, например, некоторые участки мемориальной зоны до сих пор считаются слишком опасными для обработки газонокосилками. Однако захоронения необходимо поддерживать в порядке, поэтому, чтобы убрать лишнюю траву, туда запускают овец.

Куда бы ни путешествовали по миру члены королевской семьи, визит на кладбище Содружества всегда остается в приоритете.

– Это невероятно впечатляюще и очень сложно, – говорит королевская принцесса, которая посещала кладбища в таких удаленных местах, как Сомали и Мадагаскар. – Часто люди даже не подозревают, что британские войска побывали в этих районах. Могилы могут располагаться очень далеко, но их никогда не забывают.

Супруг принцессы вице-адмирал сэр Тимоти Лоуренс – заместитель председателя Комиссии, он помог создать фонд поощрения молодежи к работе гидами и волонтерами на особо важных мемориалах. Когда в 2017 году на ежегодной выставке цветов в Челси Комиссия представила мемориальный сад в память столетия создания организации, большая часть королевской семьи пришла поддержать эту инициативу.

Празднование каждой особой даты в военной истории Британии неизбежно становится делом всего Содружества, будь то Битва за Британию[163] или высадка союзников в Нормандии. Встаньте в самом центре Лондона, на углу Гайд-парка, и бросьте взгляд в разные стороны света. Вы увидите известные памятники погибшим гражданам Содружества: Австралийский военный мемориал; Новозеландский мемориал; Мемориальные ворота Содружества в память о павших на всем Индийском субконтиненте, в Африке и странах Карибского бассейна (с надписью «Наше будущее значительнее нашего прошлого»). Там же находится внушительный мемориал в память о тех, у кого в годы Второй мировой войны была одна из самых опасных профессий. Из тех, кто добровольно пошел в бомбардировочную авиацию, не выжила почти половина – более 55 000 человек. Летчики-бомбардировщики погибали намного быстрее пехотинцев Первой мировой войны на Сомме. Потери понесло все Содружество. Погибло десять тысяч летных экипажей из одной лишь Канады – почти 60 % канадских бомбардировщиков. На открытии в 2018 году великолепного нового Международного мемориала бомбардировщиков в Линкольне присутствовали девяностолетние ветераны из разных стран Содружества, даже из Австралии.

В День Памяти павших Королева приглашает Верховных комиссаров всех стран Содружества возложить венок к Кенотафу. Во всех ее владениях до сих пор существует награда, превосходящая по значимости все остальные – Крест Виктории. Хотя такие страны, как Австралия, Канада и Новая Зеландия, со временем разработали свои системы наград, все они по-прежнему считают Крест Виктории главным признанием доблести. Так, не менее четырех военнослужащих Канады, принимавших участие в битве при Вими, были удостоены Креста Виктории. Только один из них дожил до вручения. Сегодня все награжденные Крестом Виктории и Крестом Святого Георгия (которым награждают за исключительную доблесть вдали от поля боя) раз в два года приезжают в Лондон – причем им это ничего не стоит – для присутствия на встречах и приеме, который дают Королева или принц Уэльский.

Именно монархия служит мостиком, соединяющим различные ветви истории Содружества, прошлое и настоящее, погибших военнослужащих и гражданских лиц. Летом 2017 года Королева и герцог посетили в лондонском Ист-Энде мероприятие в честь столетия решающего момента Великой войны. Днем 13 июня 1917 года множество тяжелых бомбардировщиков «Гот» из Германии устроили самый страшный воздушный налет на Лондон за все годы той войны. Одна бомба упала на начальную школу на Норт-стрит в Попларе, она пробила два этажа и взорвалась в самом младшем классе. Погибло восемнадцать детей в возрасте от четырех до шести лет, еще больше было ранено. Многие из выживших, старые и молодые, так и не оправились. Обнаруживший в обломках тело своего пятилетнего сына смотритель школы через несколько месяцев покончил с собой. В тот день поле сражения внезапно сместилось с Западного фронта к домашним очагам. Огромные толпы людей со всего Лондона вышли почтить память жертв налета, который вызвал такую сильную реакцию, что, как говорят, изменил ход королевской истории. Не прошло и месяца, как королевская семья отказалась именовать династию Саксен-Кобург-Готской и приняла фамилию Виндзор. Им было невыносимо мириться с тем фактом, часть имени прежнего правящего дома оказалось таким же, как название бомбардировщика противника.

Спустя столетие трудолюбивой команде краеведов удалось разыскать всех, кроме одного, родственников погибших в школе и собрать их на поминальную службу. Даже сто лет спустя события того дня вызвали слезы у некоторых из них, когда они присоединились к Королеве и герцогу Эдинбургскому в церкви Всех Святых в Попларе.

– Есть что-то отчаянно неестественное и страшное в убийстве маленьких детей: гибнет их невинность, все несбывшиеся истории жизни, весь нереализованный потенциал, – сказал преосвященный Адриан Ньюман, епископ Степни, перед тем как зачитать имена погибших.

Но в этот день не только поминали трагический день войны, унесшей миллионы жизней. Королева также посетила новую начальную школу, построенную неподалеку от старой после окончания войны. Теперь она называется Мэйфлауэрской начальной школой, в нее ходят дети из одного из самых мультикультурных районов Британии. В результате до 96 % учеников школы не считают английский родным языком. Тем не менее большинство из них имеют связь с Содружеством благодаря многочисленной местной общине из Бангладеш. Встреченные оглушительными аплодисментами, Королева и герцог осмотрели школу и узнали, что на столетие трагедии собралась почти вся община. Проекты, основанные на событиях 1917 года, помогли заново воссоздать ощущение общего наследия среди детей всех возрастов. Вместо того, чтобы представить Первую мировую войну как давний конфликт, в котором участвовали лишь белые из другой эпохи, в тот день явно ощущалась связь. Королеве даже показали шпионскую игру, в которой детям надо было взломать секретный код, чтобы доставить из Берлина британского спецагента.

Королеву сопровождал ее представитель в городе лорд-лейтенант Большого Лондона[164] сэр Кеннет Олиса. Выдающийся бизнесмен и банкир, отец которого был родом из Нигерии, а мать – из Ноттингема, сэр Кеннет видит свою роль в том, чтобы поддерживать монархию в гармонии с каждой общиной и культурой в столице.

– Индивидуальность каждого – не просто история. Все дело в наследии, – сказал он потом. – Содружество – большая семья с огромным наследием, и работа, которую Ее Величество проделала, поддерживая и сохраняя связи в этой семье, – то, чем все мы должны гордиться.

На протяжении всего ее правления рождественское послание и его трансляция на все Содружество является, пожалуй, самым известным и популярным аспектом этой работы. Теперь Королева накопила такой опыт, что съемочные группы называют ее «Виндзор-один дубль». В 1952 году, когда по радио передавали ее первое рождественское послание, она пользовалась терминологией империи.

– Мы все принадлежим Британскому Содружеству и Империи, огромному союзу наций, дома которых стоят во всех четырех сторона света, – говорила она, сидя за своим письменным столом в Сандрингеме.

Во время первой телепередачи пять лет спустя вместо империи было упомянуто «братство».

– В этом году к нашему братству присоединились Гана и Британская Малайя. Обе эти страны теперь имеют полное самоуправление. Обе получили новый статус мирным путем и по-дружески, – сказала она.

Дистанцируясь от прежних монархов, она повторила обещание, данное ею в двадцать первый день рождения за десять лет до того.

– Я не могу вести вас в бой, я не даю вам законы и не вершу правосудие, но я могу сделать нечто иное, я могу отдать вам мое сердце и мою преданность и старым островам, и всем народам нашего братства наций.

Шестьдесят лет спустя Королева теперь говорит о Содружестве просто как о «семье». В 2017 году она затронула тему семьи, размышляя о мрачных событиях того года, включая теракты в Великобритании и ураганы в Карибском бассейне. Затем, когда она заговорила о том, что с нетерпением ожидает в 2018 году появления нового малыша в королевской семье, королевского бракосочетания, а также очередного семейного собрания – встречи CHOGM, – ее тон стал более легким, почти веселым. Изумленное, почти благоговейное отношение к Содружеству, которое она испытывала в молодости, давно смягчилось. В первые годы своего правления Королева называла его «одним из самых обнадеживающих и творческих экспериментов в международных делах, которые когда-либо видел мир». Провозгласив необходимость «содействия согласию и взаимопониманию» между его членами, она торжественно заявила:

– Никакая другая цель не совпадает так точно с моими собственными желаниями.

К 2017 году она значительно снизила пафос речи, называя Содружество просто «энергичным» и «вдохновляющим способом объединения людей». Королева мыслит реально. «Новая концепция, построенная на лучших качествах человеческого духа», которую она представила в 1953 году, стала более скромным союзом с более скромными устремлениями.

Принц Уэльский основал Фонд Принца, а герцог Эдинбургский учредил Премию герцога Эдинбургского, и эта награда является королевским эквивалентом. Обе эти организации в последние годы претерпели разумную реструктуризацию, так что могут рассчитывать на процветающее будущее, когда у руля встанет кто-то другой. Именно поэтому Королева так стремилась решить вопрос о своем преемнике на посту Главы Содружества, когда в 2018 году главы правительств собрались в Лондоне, и назначить принца Гарри послом молодежи в Содружестве. Пора было оставить в прошлом заявления Неру и других основателей современного Содружества о том, что у монарха никогда не будет никаких полномочий. В своей первой речи в качестве посла молодежи на молодежном форуме саммита принц Гарри повторил обещание своей бабушки, данное ею в двадцать первый день рождения, а затем объявил об учреждении 150 новых стипендий Содружества для стран с низким и средним уровнем дохода. Он объяснил, что в ее честь они будут называться Стипендиями Содружества Королевы Елизаветы. Наряду со всеми фондами Королевы, ее программой поддержки молодых лидеров Queen’s Young Leaders, организацией Queen’s Commonwealth Canopy и всем остальным, это – еще один пример того, как, по ее мнению, Содружество работает лучше всего: на человеческом уровне. Месяц спустя, когда Королева наблюдала за тем, как принц Гарри и Меган Маркл вышли в свет как герцог и герцогиня Сассекские, она еще раз испытала настоящую радость. Герцогиня решила, что на ее фате должны быть вышиты эмблемы всех стран Содружества, точь-в-точь, как когда-то сама Королева решила украсить свое коронационное платье.

После свадьбы и встречи CHOGM 2018 года Королева могла размышлять о том, что, пожалуй, никогда еще связь королевства с Содружеством не была сильнее.

– Создание Содружества было одним из величайших актов коллективного государственного управления прошлого века, – считает его бывший Генеральный секретарь Камалеш Шарма. – Но, откровенно говоря, если бы его номинально не возглавляли король или Королева, вышла бы чепуха. Если бы это была просто очередная группировка стран вроде тех, которыми и так наводнен мир, она бы очень быстро распалась.

Бывший министр иностранных дел Дэвид Оуэн хотел бы предостеречь принца Уэльского вот о чем:

– Ему надо действовать очень медленно и обдуманно. Эту формулировку – «Глава Содружества» – следует употреблять как можно реже.

До сих пор никто не обладает столь глубокими личными знаниями о Содружестве и его лидерах, как Королева или ее старший сын. На своем Серебряном юбилее Королева, что бывает нечасто, пошутила в адрес Содружества.

– Довольно легко определить, чем Содружество не является, – сказала она. – И правда, это довольно популярное учреждение.

Она продолжила и поделилась собственным определением того, что же такое Содружество. Она сравнила его с айсбергом, где политики и саммиты находятся наверху, тогда как основная часть деятельности идет внизу, там, где этого никто не видит.

Конечно, она была слишком скромна, чтобы обозначить свое место на таком айсберге, но в этом не было необходимости. Если бы не она, вся организация давно растаяла бы и скрылась из виду.

Молодые стажеры в форме выстроились в ряд у Садовых дверей Букингемского дворца. Некоторые в белых одеждах поваров, другие в платьях для слуг. Трое – в ало-черных ливреях королевских лакеев. Все немного нервничают. Это напоминает пышную версию телешоу о поиске работы, The Apprentice, и кажется, будто участники сейчас встретятся с боссом. Вот только все эти девять талантливых молодых людей уже достигли совершенства в избранных ими профессиях. Никакой конкуренции между ними нет. Сам факт их присутствия тут означает, что они уже одержали победу. Босс, о котором идет речь, ничуть не похож на лорда Шугара[165], Дональда Трампа и прочих адских боссов из телестрашилок. Это – Королева. И она вот-вот появится.

Монарх желает встретиться с лауреатами первой Королевской стипендии в области управления Королевским двором Royal Household Hospitality Scholarships. Это новая схема обучения без отрыва от производства в индустрии гостеприимства, обучения в одном из самых известных в мире мест, Букингемском дворце. В течение шести недель стажеры будут участвовать во всех аспектах жизни Королевского двора, как в верхних покоях, так и внизу. Одни научатся ухаживать за картинами старых мастеров, как чистить пылесосом 200-летние ковры или как накрывать стол для королевского обеда. Другие будут готовить еду для королевской семьи. Третьи будут подавать ее или разливать напитки.

Как только они освоятся во Дворце, им предстоит перебраться на новое место и неделю заниматься своей работой в Виндзорском замке во время одного из самых напряженных периодов года – проведения скачек Royal Ascot. Однако это не просто проект по набору королевского штата. По окончании шести недель интенсивного обучения все стажеры вернутся домой с почетным сертификатом и новой записью в послужном списке, которая обеспечит их отличной работой на всю жизнь. И все они имеют одну общую черту. Всех их набирают из владений Королевы в Карибском море. Иными словами, она – их Королева.

Так сплетается еще одна ниточка в сложной сети человеческих связей Королевы с теми частями света, что уже давно не являются британской территорией, но при этом сохранили Королеву в качестве главы своего государства.

Сегодня существует шестнадцать независимых государств, главой которых считается Королева. Когда-то они назывались «доминионами» или «королевствами», но теперь известны как «владения». Королева иногда называет их все вместе «монархиями». Они – по крайней мере теоретически – все равны в ее глазах. Как и крикет, она служит для них постимперским связующим материалом и бальзамом. Каковы бы ни были нынешние разногласия по любому вопросу между ее правительством в Британии и любым из ее правительств в других странах, Королева должна сгладить их, постараться избежать или подняться над ними. Иногда это бывает трудно. В 2018 году новый политический скандал подверг британских министров юридически обоснованным нападкам со стороны их карибских коллег, привел к тому, что британский министр Кабинета потерял свою должность, а премьер-министр оказался под угрозой. Этот скандал затмил первый – и, возможно, последний – для Терезы Мэй саммит на британских островах. «Скандал с Виндрашем», названный в честь судна, доставившего первых карибских мигрантов в Великобританию в 1948 году, объединил левых и правых британских политиков. Как выяснилось, тысячи граждан Содружества, которые в течение десятилетий работали и образовали семьи в Великобритании, внезапно оказались под угрозой депортации вследствие нелепой реализации новой иммиграционной стратегии. Многие потеряли работу. Другим отказывали в медицинской помощи, за оказание которой они всю жизнь платили налоги. Первой реакцией британского правительства было проигнорировать все это. Наконец, когда вопрос угрожал стать главным на саммите Содружества 2018 года в Букингемском дворце, министры, наконец, серьезно занялись им. Скандал завершится отставкой Эмбер Радд с поста министра внутренних дел. Случившееся было крайне болезненным для тех, кто стоял по обе стороны баррикад, и еще более неловким для человека, поневоле оказавшегося в центре конфликта: для Королевы. «Разделяемая» корона[166] уже давно не испытывала такого давления.

Многим людям со стороны может показаться непостижимым, что нации, появившиеся после варварства работорговли, хотят иметь что-либо общее с бывшим угнетателем, не говоря уже о сохранении Короны как высшей власти. Почему, если уж на то пошло, потомки каторжников, изгнанников, переселенцев и первопроходцев, которые давным-давно осели в Австралии и Канаде, вместе с коренными народами, которых они вытеснили, до сих пор поддерживают свою связь с Короной? То, что они делают, в немалой степени зависит от владельца Короны. Но долго ли так будет?

Роль Королевы на международной арене – источник бесконечной путаницы, что вполне понятно, учитывая, что она делится на пять категорий. Больше всего ее знают и чаще всего видят в роли Королевы Соединенного Королевства. Она также является Главой Содружества и в этом качестве не имеет официального положения в пятидесяти трех государствах – членах Содружества. Такие страны, как Индия, Гана или Малайзия, пошли на значительные трудности и осложнения, чтобы избавиться от Британской империи и ее Короны. Теперь они пользуются преимуществами принадлежности к Содружеству, но не имеют никаких обязательств перед Елизаветой II, лишь номинально признают ее своей главой.

В-третьих, она – Королева заморских территорий Великобритании (современный термин для названия колоний), остающихся суверенной территорией Британии. Их всего четырнадцать, от Гибралтара и Фолклендских островов до более чем 1,709 млн км² Британской антарктической территории (четверть которой носит ее имя и называется Землей королевы Елизаветы, так как в 2012 году было принято решение переименовать 437 000 км² снега и льда). Кроме того, она является Королевой коронных земель, к которым относятся Нормандские острова и остров Мэн. Это самоуправляемые «владения» Короны. Они не принадлежат Британии, но «зависят» от нее в вопросах обороны и международных отношений.

Наконец, существуют владения, все независимые нации, которые решили сохранить Королеву в качестве суверена. Помимо Великобритании таких стран пятнадцать, включая Австралию, Канаду, Новую Зеландию и большую часть Карибского бассейна. Таким образом, Королева – глава государств на площади от одной восьмой до одной шестой поверхности Земли, это намного больше, чем у любого другого лидера.

Если смотреть издалека, такое положение в мире двадцать первого века может показаться устаревшим. За исключением того, что, как обнаруживают одно поколение политиков за другим, общество не слишком торопится заменить Елизавету II отставным политиком.

Она не может находиться одновременно в шестнадцати странах, поэтому в пятнадцати странах, где она не проживает постоянно, ее представляют генерал-губернаторы. Ее связи с владениями – прочные и родственные. Помимо языка и права они охватывают множество исторических, военных и благотворительных связей. Важнее всего личностное измерение. Королева всегда знает, что это долгосрочные отношения, и, как и всякую дружбу, их необходимо подпитывать. Как и в случае с ее фондами и инициативами в Содружестве, ей нравится поддерживать проекты, по возможности максимально удаленные от орбиты ее политиков. Вот почему девять молодых стажеров из индустрии гостеприимства в Карибском бассейне собрались у Дворца, чтобы присоединиться к королевской команде. Таким неброским методом Королева продвигает местную экономику в небольших островных государствах, зависящих от туристической индустрии. Первоначально она попросила принца Гарри объявить об этой программе, когда он побывал в регионе годом ранее. С тех пор он следит за реализацией программы и приехал в Букингемский дворец незадолго до представления стажеров Королеве.

– Разместились нормально? Не все в одной комнате? – спрашивает он. – Совсем не похоже на разные телешоу, верно?

Все смеются.

Некоторые из этих стажеров уже превосходно подготовлены. Джаред Форбс – шеф-повар генерал-губернатора Багамских островов, а в свободное от работы время он работает на полставки полицейским. Принц Гарри изумлен, хотя и немного обеспокоен тем, как же генерал-губернатор обходится без своего повара.

– Сейчас он, наверное, ест консервированные бобы из банки! – шутит он.

Опрятный вид стажеров производит большое впечатление на принца.

– Вы все выглядите безупречно. Как будто работаете тут уже много лет.

И он дает им полезный совет, который усвоил в армии: никогда не бойся спрашивать.

– Глупых вопросов не бывает, – говорит он.

Прежде чем уйти, принц Гарри заверяет их, что они не единственные, кто испытывает благоговейный трепет перед его бабушкой.

– Уже познакомился с Королевой? – спрашивает он. – Если вдруг столкнетесь с ней в коридоре, не паникуйте! – И с широкой улыбкой добавляет: – Мы все паникуем.

Великий момент наступает, когда Королева возвращается в Лондон после уик-энда в Виндзоре. Стажеры изо всех сил стараются следовать совету принца Гарри, пока Королева спрашивает всех, как у них дела. Как и принц Гарри, она рада познакомиться с Джаредом Форбсом.

– Вы ведь шеф-повар генерал-губернатора, не так ли? И полицейский? Как интересно, – замечает она.

Являясь королевой Багамских островов, она в курсе новостей из Нассау.

– У вас там только что прошли выборы, – продолжает Королева. – Теперь все затихло?

Разговор заходит о любимых блюдах Джареда.

– Вам нравятся пирожные? – уточняет Королева. – Нам они весьма нравятся, так что это очень хорошо.

Джонатан Аллейн из Барбадоса объясняет, что он учится на острове гостиничному менеджменту в курортном отеле Sandy Lane hotel. Туда приезжает много туристов, рассказывает он Королеве, и она, похоже, все об этом знает.

– Я думаю, в Sandy Lane всегда много народу, – говорит она. – Это хорошее место для начала карьеры. Почти такое же хорошее, как Букингемский дворец.

Пожелав всем удачи, она уходит внутрь, после чего стажеры поступают так же, как и многие другие в наши дни после встречи с Королевой. Они прижимают руку к сердцу, широко открывают рот, делают резкий вдох и сдавленно произносят: «О Боже!»

Мишель Монтехо, которая работает в отеле San Ignacio Resort Hotel в Белизе, заворожена лицом Королевы.

– У нее такая красивая кожа. Мне нужно спросить, кто делает ей макияж. Это безупречно, – говорит она. И ей не терпится позвонить своей семье в Белиз. – Я испытала настоящую гордость, познакомившись с Ее Величеством и побеседовав с ней о моей стране и моем курорте, – мечтательно говорит она. – Это лучший день в моей жизни.

Чуть дальше по улице Мэлл еще одна группа королевских служащих укладывает вещи, собираясь отправиться в самое обширное из владений. Канада планирует отпраздновать 150-летие конфедерации и создания самой Канады. Королева, которая посещала Канаду чаще, чем любую другую страну за пределами Британии, присутствовала там во время празднования 100-летней годовщины. Однако на этот раз она не поедет туда по той простой причине, что, когда ей пошел десятый десяток лет, она решила прислушаться к совету врачей и избегать дальних путешествий. Герцог Эдинбургский, который старше ее пятью годами, ранее принял такое же решение. Итак, представлять Королеву будет принц Уэльский в сопровождении герцогини Корнуоллской, он проследует по Оттаве в карете. Девять месяцев спустя принц еще раз представлял Королеву, уже в Австралии, когда в 2018 году сначала прибыл в Квинсленд, где открыл Игры Содружества в Голд-Косте, а затем отправился в свое шестнадцатое турне по Австралии, стране, где он провел самые счастливые школьные дни и которую до сих пор считает своим вторым домом.

Такие визиты не вызывают того восторга и откровенной истерии, с которыми принимали Королеву в первые годы ее правления, когда две трети всего населения Новой Зеландии и три четверти населения Австралии вышли на улицы, чтобы встретить ее. Толпы собравшихся, в течение нескольких десятилетий остававшиеся огромными, уже не те. Обозреватели объясняют это распространяющейся фамильярностью, тем, что легче смотреть подобные вещи по телевизору, а также тем, что в девяностые годы удача несколько изменила королевской семье. Так что же, неужели королевская власть теряет свое обаяние? Чары рассеялись? Республиканцам хотелось бы так думать. Однако ни опросы общественного мнения, ни показатели политического мейнстрима не свидетельствуют о наличии в настоящее время интереса к конституционным переворотам. Пожалуй, одним из самых значительных, хотя и приниженных достижений Королевы является то, что она по-прежнему сидит на шестнадцати тронах, даже если она, вероятно, будет возражать против слова «достижение». По ее мнению, это ни в коем случае не стратегический или конкурентный процесс, а скорее, простой пример служения своему долгу. Если, выполняя свою работу, она в один прекрасный день обнаружит, что большинство тем не менее предпочитает альтернативное конституционное урегулирование, тогда она первой выскажет добрые пожелания тому, кто сменит ее. На данный момент этот вопрос остается вне основной повестки дня в ее шестнадцати столицах, не говоря уже о всех других ее владениях и территориях, от Гернси до Тристан-да-Куньи.

Как и пыл сторонников монархии, аппетит к республиканству все заметнее угасал в разных местах на разных этапах правления. В некоторых частях Канады Корона казалась обреченной в шестидесятые годы, пока в семидесятых мнение не переменилось. После Уотергейта в США многие канадцы были искренне рады тому, что во главе их государства стоит не касающаяся политики династия, а не один политик. В Австралии, напротив, в семидесятые годы республиканское движение только оживлялось. К началу восьмидесятых новый лидер лейбористов и будущий премьер-министр Австралии Боб Хоук уверенно предсказывал там конец Короны.

– Королева – достойная трудолюбивая леди, выполняющая полезную работу, – заявил он журналистам в Мельбурне, – но к концу века монархия будет постепенно вытеснена.

Всего за несколько недель до истечения этого срока жители Австралии провели референдум по этому вопросу и отвергли данную идею.

В апреле 1975 года, в преддверии встречи Содружества в Кингстоне, Верховный комиссар Великобритании на Ямайке Джон Хеннингс предсказал, что предстоящий визит Королевы станет ее «последним» в качестве королевы Ямайки. Очевидно, никто не предупредил об этом ликующую толпу, которая снова приветствовала ее в 1983 году. Спустя почти два десятилетия после того, как Хеннингс предсказал появление Ямайской республики, другой Верховный комиссар Британии Дерек Милтон докладывал в 1994 году в Лондон о смешанной реакции на визит Королевы. Документы Министерства иностранных дел, недавно рассекреченные в соответствии с законом о свободе информации, свидетельствуют о том, что, в то время как народ Ямайки был счастлив видеть Королеву, ее премьер-министр Персиваль Паттерсон сообщил Милтону, что конституционный референдум неизбежен и что в ближайшие четыре года Королеве придется уйти. «Мистер Паттерсон, возможно, и хочет войти в историю как человек, сделавший Ямайку республикой, но я бы не ставил на то, что это произойдет в ближайшем будущем», – писал Мильтон. Восемь лет спустя Королева оставалась главой государства, а Паттерсон по-прежнему был премьер-министром, когда в 2002 году она прибыла туда во время турне в честь своего Золотого юбилея. Паттерсон оставил свой пост задолго до 2012 года, когда страну посетил принц Гарри, прибывший на празднование Бриллиантового юбилея Королевы.

Хотя Ямайка не интересовалась (и до сих пор не интересуется) подобным референдумом о судьбе монархии, голосования время от времени проходят в других местах и неизменно приносят один и тот же результат: общество предпочитает видеть главой государства неизбираемого, пусть и проживающего далеко монарха, а не очередного политика. Республиканцы иногда заявляют, что Королева «держится на краю». Надо сказать, что, пробыв на престоле более шестидесяти пяти лет, держится она довольно цепко. Так как же ей это удается? В разных владениях об этом судят по-разному, но все истории об этом отличает одна общая особенность: в них ничего не говорится об «удержании на краю». Скорее, это иллюстрация того, как становятся лидером, подавая пример. И несмотря на неизбежные ошибки, несколько переворотов и старательные усилия некоторых политиков – это пример, который подданные Королевы, похоже, одобряют.

Кругосветное коронационное турне, начавшееся в 1953 году, остается самой масштабной королевской экспедицией всех времен. Королева преодолела более 64 000 километров, причем в основном по морю, двигаясь с востока на запад. По пути она 13 213 раз пожимала руки, перед ней делали реверанс 6770 раз (простые поклоны никто не подсчитывал). Она произнесла 157 речей и выслушала 276 выступлений тех, кто принимал ее. Единственным зафиксированным проявлением раздражения на публике, согласно News Chronicle, был упрек в адрес одного из членов ее свиты во время приема.

– Вы устали, генерал? – поинтересовалась она.

– Нет, мэм.

– Тогда выньте руки из карманов и стойте прямо.

Разлученная со своими детьми в течение четырех месяцев, целыми днями занятая однообразными, повторяющимися официальными мероприятиями, Королева, безусловно, переживала моменты, когда терпение ее оказывалось на пределе. На пятой неделе австралийского этапа турне ей и герцогу выделили уик-энд для восстановления сил в правительственном шале на берегу водохранилища О’Шаннасси. Но даже там в интересах киногруппы, занятой съемкой официального фильма о турне, была запланирована пара публичных мероприятий – церковная служба и знакомство с дикой природой.

Очевидно, королевская чета забыла о назначенной встрече со съемочной группой, так как в шале разгорелся спор. Все закончилось тем, что герцог выскочил за дверь, вслед ему вылетели теннисные туфли и теннисная ракетка; а затем наружу выскочила очень разгневанная Королева, которая кричала, чтобы он вернулся. Выдающийся оператор Лох Таунсенд и его помощник ждали, как им было велено, снаружи и уже беспокоились, что начинало смеркаться. Когда дверь открылась, Таунсенд с командой просто начали съемку. Поняв, что перед ними разворачивается скандал в королевской семье, они были потрясены ничуть не меньше, чем Королева и герцог, вдруг осознавшие, что оказались перед камерой. Через несколько мгновений после того, как супруги вернулись в шале, (вернее, как вспоминает Таунсенд, Королева «втащила» герцога внутрь), раздражительный пресс-секретарь Королевы коммандер Ричард Колвилл широким шагом приблизился к кинооператорам, пребывая в еще большем негодовании, чем обычно. Таунсенд, которому предстояло вести съемку еще много дней, знал, когда надо уступить. Он открыл заднюю часть камеры, достал почти 100 метров отснятой кинопленки и сказал Колвиллу:

– Коммандер, у меня для вас подарок. Не передадите ли вы его Ее Величеству?

Вскоре из шале вышел слуга с подносом, на котором были бутерброды и пиво в знак благодарности. Затем вышла сама Королева.

– Прошу прощения за эту сцену, – обратилась она к Таунсенду, – но, как вы знаете, такое бывает в каждой семье. Итак, что мне нужно сделать перед камерой?

Раздражение Королевы достигло критической точки, это было неудивительно. Как объясняет доктор Джейн Коннорс в работе «Сверкающая Нить», прекрасном исследовании влияния тура на австралийское общество, что большая часть южного полушария оказалась во власти монархической истерии. Отсюда и толпа, собравшаяся у отеля Gollan в Лисморе, где Королева ненадолго остановилась, чтобы «освежиться». Люди выстраивались в очередь и ждали, когда их одарят не использованной Королевой туалетной бумагой – по кусочку в одни руки, – примерно так же, как когда-то средневековые паломники стояли в очереди, чтобы заполучить щепочку от Креста Господня или обрезок ногтя святого. В шахтерском городке Литгоу случился единственный в его истории затор на дороге, когда туда съехались жители со свей округи, чтобы увидеть Королеву во время ее двадцатипятиминутной остановки там перед посадкой в королевский поезд. В какой-то момент она прошла по длинному красно-бело-синему ковру, сотканному работницами местной шерстяной фабрики. Что же произошло с ковром потом? Было решено, что самым справедливым решением будет разрезать его на мелкие кусочки, чтобы всем хватило сувениров.

– Всеобщий восторг был просто неописуемый, – отметил герцог Эдинбургский. Ни он, ни Королева никогда больше ничего подобного не видели.

Всеобщий ажиотаж и восторг, как при явлении мессии, царил и в Новой Зеландии, куда сначала прибыла королевская чета. Стандартное объяснение всей этой эйфории состоит в том, что преданные Короне доминионы увидели правящего монарха впервые. Все так, но был задействован и другой фактор. Королева старалась искупить годы горького разочарования во времена растущей геополитической неопределенности. Ведь о подобном турне впервые заговорили еще в тридцатых годах.

В 1938 году было решено, что в следующем году король Георг VI и Королева Елизавета посетят Канаду и США. Это означало, что Канада должна была первой из доминионов принимать у себя правящего монарха – для Оттавы это было настоящим потрясением. Правительства Австралии и Новой Зеландии начали наперебой зазывать к себе короля, приглашая его приехать к ним в 1940 году, однако эти планы пришлось быстро отложить из-за объявления войны. После окончания войны, однако, король считал, что важнее всего будет сначала отправиться с визитом в Южную Африку. Индия уже готовилась распрощаться с Британской империей, а в Южной Африке тоже звучали голоса влиятельных африканеров, выдвигавших весьма похожие доводы. В лояльности Австралии и Новой Зеландии не было никаких сомнений; они вполне могли подождать еще немного. Итак, в 1947 году король, королева и их дочери отправились в Южную Африку на корабле HMS Vanguard, где принцессе Елизавете предстояло произнести речь в свой двадцать первый день рождения.

В марте 1948 года было объявлено о планах короля посетить Австралию и Новую Зеландию в начале 1949 года. Он собирался поблагодарить их не только за терпение, но и за верную поддержку с самого начала войны. Это было время, когда большинство жителей по-прежнему считали себя британцами. До принятия в 1948 году Закона о британском и новозеландском гражданстве все граждане Австралии считались британскими подданными. По результатам опроса в 1947 году две трети австралийцев заявили, что хотели бы остаться таковыми. Их будущая Королева, однако, в турне 1949 года участвовать не планировала. Весной 1948 года она была только что вступившей в брак герцогиней Эдинбургской и уже ждала принца Чарльза. Королю и королеве предстояло отправиться на другой конец земного шара вместе с принцессой Маргарет.

К лету 1948 года в Австралии уже вовсю шла подготовка. Доктор Коннорс раскопала историю об одной предприимчивой даме, которая загнала в угол весь рынок страусовых перьев до начала изготовления шляп с ними, которое неизбежно должно было последовать. Подготовка была настолько тщательной, что в Лондоне шталмейстера короля капитана группы Питера Таунсенда попросили подобрать фильмы для просмотра во время королевского турне. Коммандер Колвилл и его команда в пресс-службе были заняты запросами журналистов, жадных, как обычно, до всяческих подробностей. Australian Consolidated Press прислала длинный список вопросов о королевских «симпатиях и антипатиях» для специального номера на эту тему, на что Дворец ответил: «Никакой информации». Ближе всего на отдельную статью тянул официальный ответ на вопрос о предпочтительном выборе танцев принцессой Маргарет. «Все виды танцев – вальсы, рилы, а также современные танцы».

Однако в ноябре 1948 года все планы пришлось сворачивать. Король жаловался на сильные судороги в обеих ногах. Хотя он настаивал на выполнении своих обязанностей, не в последнюю очередь ради того, чтобы не тревожить принцессу Елизавету, которая вот-вот должна была родить, спорить с великим специалистом по заболеваниям сердечно-сосудистой системы профессором сэром Джеймсом Лирмонтом было невозможно. Осмотрев короля 12 ноября, он диагностировал ему атеросклероз. Хуже того, начались разговоры о возможной ампутации. Турне, запланированное на начало 1949 года, было отменено.

Король хорошо реагировал на лечение, воодушевленный рождением принца Чарльза, своего первого внука, но он прекрасно понимал, до чего все осложнилось. Как он объяснил в своем рождественском послании 1948 года: «По злой воле судьбы месяц назад мне пришлось принять решение, которое причинило мне немало огорчений, – отложить путешествие, к которому так любезно готовились мои народы в Австралии и Новой Зеландии». Он добавил, что его очень утешила «волна сочувствия и беспокойства, которая нахлынула на меня не только от австралийцев и новозеландцев, но и от друзей, знакомых и незнакомых со всего великого братства народов».

На другом конце света, однако, общество было удручено. Потери некоего поставщика уличных украшений в Австралии составили 20 000 фунтов. Можно только гадать о смятении торгового дома, склады которого были забиты запасом страусовых перьев со всей Австралии. К концу 1949 года врачи решили, что самочувствие Короля настолько улучшилось, что он может уже начать составлять новые планы путешествия к антиподам. Было уже слишком поздно думать о турне в 1950 году, к тому же полным ходом разрабатывались планы проведения в 1951 году Фестиваля Британии. Поэтому Дворец назначил Канберре и Веллингтону новую дату свидания. Король, королева и принцесса Маргарет должны были прибыть туда в начале 1952 года.

В очередной раз были подготовлены расписания и маршруты для самого длинного турне, которое предстояло предпринять правящему монарху. На этот раз планировалось охватить визитом и новейшее владение короля. После разделения Индии на Индию и Пакистан в 1947 году, в 1948 году Цейлон стал независимым государством, выбрав статус доминиона с королем в качестве главы государства. Подготовка визита не прекращалась, и осенью 1951 года король предпринял необычный шаг. Он устроил в Британии всеобщие выборы перед своим отъездом, чтобы не рисковать их проведением в его отсутствие.

На всеобщих выборах 1950 года победу одержала лейбористская партия Клемента Эттли с небольшим перевесом в 8 мандатов. Обстановка в парламенте вскоре стала спокойнее. По нынешним меркам перевес в 8 мест может показаться вполне приемлемым, но послевоенная Палата общин была более старым и слабым законодательным органом, чем сегодня. Нередкой была ситуация, когда для участия в рутинном голосовании пожилых депутатов приходилось призывать с больничных коек. К лету 1951 года король начал беспокоиться. После выборов в предыдущем году девять депутатов парламента скончались или ушли в отставку, а король, который неважно себя чувствовал, должен был покинуть страну на много месяцев. 1 сентября он написал премьер-министру письмо, в котором ясно изложил свои взгляды. «Мне было бы очень трудно уехать на пять или шесть месяцев, не имея достаточной уверенности в торжестве политической стабильности, – объяснил король. – Будет настоящая катастрофа, если мои визиты в три самоуправляемые страны Британского Содружества придется отложить или даже прервать из-за политических потрясений дома».

Премьер-министр сам много размышлял над этим вопросом, о чем и сообщил королю пять дней спустя. «Среди факторов, которым я уделил особое внимание, – необходимость избегать любых политических кризисов, пока Ваше Величество будет находиться за пределами страны», – писал он. Поэтому позднее в тот же месяц он договорился о встрече с королем, чтобы добиться официального роспуска парламента. Британия пошла на выборы в октябре 1951 года, Эттли проиграл, и Уинстон Черчилль вернулся на Даунинг-стрит, так как консерваторы получили на 17 мандатов больше. Не успев еще начаться, королевское турне 1952 года уже стало оказывать влияние на историю.

Вот только отправиться в это турне королю было не суждено. Не успел Клемент Эттли принять решение о роспуске парламента, как королевские врачи объявили скверные новости. Рентгеновское обследование короля выявило тревожное затемнение в одном из легких, и врачам необходимо было провести бронхоскопию, чтобы взять материал для исследования. Это было сделано 16 сентября, и немедленно стала ясна необходимость удаления всего левого легкого короля. Официального упоминания о раке не было. В качестве причины операции называли закупорку бронхов, и 23 сентября королю была проведена еще одна операция. Хотя она пошла по плану, было высказано немало опасений по поводу его выздоровления, так что принцессу Елизавету и герцога Эдинбургского попросили на неделю отложить давно запланированное турне по Канаде и США. Когда через неделю они, наконец, уехали, то при них был проект декларации о вступлении Королевы на престол, просто на всякий случай. Два дня спустя жители Австралии и Новой Зеландии получили известие, которого они опасались, но ожидали. В третий раз королю пришлось отменить свои планы приехать к ним. Его турне 1952 года было отменено. Тем не менее Дворец был счастлив объявить, что вместо короля прибудут принцесса Елизавета и герцог Эдинбургский. Тысячи членов сотен комитетов, занятых подготовкой приема от Перта до Окленда, могли вздохнуть с облегчением. Оставалось просто заменить имена и лица на обложках всех сувенирных программ. К этому времени империя формально заканчивала свое существование. Австралия, Новая Зеландия и все остальные доминионы тоже присоединились к новому Содружеству. Теперь их называли не доминионами, а владениями.

К концу января 1952 года весь мир охватило волнение. Экипаж BOAC Argonaut, которому предстояло доставить принцессу к началу первого этапа ее турне, заранее стал мелкой знаменитостью. Капитан Роберт Паркер из Брэкнелла в Беркшире и его команда из шести мужчин и одной женщины были представлены британским СМИ перед девятнадцатичасовым перелетом через Ливию в Кению, где принцессе и герцогу предстояло провести несколько дней, чтобы принять участие в официальных мероприятиях и отправиться на короткое сафари. В кенийском порту Момбаса они должны были сесть на борт SS Gothic, грузовой лайнер судоходной компании Shaw, Savill & Albion Line, переделанный в подобие королевской яхты, а затем пересечь Индийский океан и прибыть на Цейлон, где шесть гидросамолетов Shackleton Королевских ВВС готовились сопровождать корабль Gothic в Коломбо. Оттуда королевская чета планировала 1 марта прибыть в австралийский Фримантл и начать турне у антиподов. Поскольку план поездки был разработан еще до отмененного в 1949 году королевского турне, генерал-лейтенант Австралии Фрэнк Берриман, выдающийся герой войны, назначенный ответственным за королевский визит, знал наизусть каждый пункт маршрута. Что могло пойти не так?

В тот эпохальный день в феврале 1952 года принцесса и герцог одними из последних узнали о кончине короля. К тому времени новость облетела уже весь мир, и Содружество пребывало в шоке. Австралия и Новая Зеландия вновь удрученно убрали приветственные украшения. Генерал-лейтенант Берриман в очередной раз убрал на полку программу приема гостей. Однако среди первых официальных сообщений после вступления Королевы на престол стало известие о том, что турне по Австралии и Новой Зеландии не отменено, а отложено. К тому времени, когда эти два в высшей степени терпеливых и лояльных владения, наконец, увидели своего суверена, состоялось еще одно событие, ставшее катализатором эйфории в поддержку монарха – коронация. Как и в Британии, так и в большинстве уголков старой империи по всему Содружеству, особенно во всех владениях, 2 июня 1953 года состоялись торжественные коронационные балы, коронационные празднества, уличные гуляния, приемы и карнавалы. Семьи и целые общины собирались вокруг черно-белых телевизионных экранов с зернистым изображением в Британии и вокруг радиоприемников по всему миру. В Австралии и Новой Зеландии царило такое же лихорадочное эмоциональное воодушевление, но с одним важным отличием. С их точки зрения, Коронация прошла хорошо, но это была всего лишь генеральная репетиция. Настоящие дела должны были начаться лишь 23 ноября 1953 года, когда Королева и герцог, наконец, сели в самолет и отправились в Южное полушарие. В отличие от предыдущей поездки, королевская чета решила совершить турне в другом направлении, с востока на запад, через Бермуды, Ямайку и Южные моря. Стоит ли удивляться, что после стольких лет ожидания и трех фальстартов австралийцы и новозеландцы на мгновение лишились чувств, когда Королева ступила, наконец, на их землю?

Новая Зеландия первой увидела Королеву, когда SS Gothic пришвартовался в Окленде 23 декабря. Каждая часть страны прихорашивалась в предвкушении. Например, ремонтная бригада усердно трудилась на всем 40-километровом участке дороги от Хокитики до Греймута, по которому королевскому авто предстояло проехать всего один раз. Поскольку ехать гости должны были только в одну сторону, ремонтники сменили покрытие лишь на левой стороне дороги, по которой должна была ехать Королева, на другой полосе полный набор выбоин. Местные жители после этого стали называть ровную половину шоссе «полосой Лиззи». Большая часть страны собралась посмотреть на Королеву, приезд которой стал не просто вопросом гламура и известности, но и важным символическим элементом экономики. В 1953 году две трети всего новозеландского экспорта направлялось в Великобританию. После всей неопределенности военного времени (Новая Зеландия также доблестно участвовала в недавней Корейской войне), наконец, складывалось впечатление, что добрые времена и правда возвращаются.

Однако на следующий день после прибытия Королевы страну постигла одна из самых страшных катастроф мирного времени – оползень разрушил мост в Тангивае. Экспресс Веллингтон – Окленд упал в реку Вангаеху, в результате чего погиб 151 человек. И все же именно королевское турне по-прежнему доминировало в заголовках газет. Позже Королева встретилась с выжившими в Тангивайской катастрофе и быстро переписала свое рождественское послание – в те дни, когда эти передачи шли в прямом эфире, – включив в него упоминание о том, что она скорбит по поводу «ужасного железнодорожного крушения, принесшего… трагедию во многие дома».

В Британии юный принц Чарльз и принцесса Анна также слушали, как их мать в конце этого неповторимого года коронации мягко упрекнула некоторых из своих взволнованных подданных.

– Кое-кто выражает надежду, что мое правление ознаменует собой новый елизаветинский век, – сказала Королева. – Честно говоря, я не чувствую себя моей великой предшественницей Тюдор, у которой не было ни мужа, ни детей, которая правила как деспот и никогда не могла покинуть родные берега.

В послании было немало высокопарных похвал в адрес Содружества, тех самых, которых с годами становилось все меньше. Королева сказала, что «так гордится» тем, что является главой «самой эффективной и прогрессивной ассоциации народов, которую когда-либо видела история». Через несколько дней Королева открыла демократически избранный парламент одной из самых эгалитарных наций на земле. Однако даже там, в современной Новой Зеландии, до сих пор существовало вопиющее неравенство. И не считавшая себя деспотом королева Елизавета не возражала против определенных моментов автократии, когда дело доходило до встреч с ее менее привилегированными подданными.

Новозеландская община маори хотела оказать Королеве самый радушный прием. Вайтанги – ответ Новой Зеландии на Раннимид, священное место, на котором Корона и коренные маори в 1840 году подписали свой договор. Тем не менее правительство разрешило лишь краткий прием в сокращенном виде. Еще один прием маори, среди кипящих грязевых гейзеров Роторуа, был неохотно расширен до присутствия 3000 человек (первоначально он был ограничен 200 гостями). Правительственные чиновники, ответственные за королевскую программу визита, решили, что у гостей не остается времени для посещения «марае», или места встречи короля маори в Турангаваэве. Что еще более важно, утверждали они, достойные граждане, но не маори, ждут гостей в другом месте. Тем не менее Королева хотела выразить свое почтение. 30 декабря власти, наконец, согласились, что она сможет задержаться у королевского комплекса маори на целых три минуты по пути в Гамильтон. Однако огромные толпы народу, собравшиеся у королевских ворот, поглотили Королеву и ее свиту, которых ввели в хижину короля маори для беседы. Воины и девушки маори танцевали на улице в честь гостей, оказывая им уважение.

– Это все было по-настоящему, честное слово, – вспоминала об этом много лет спустя фрейлина Королевы бывшая леди Памела Маунтбеттен.

Правительственные чиновники проявляли все большее беспокойство и беспрестанно поглядывали на часы.

– Нам говорили, что нас ждет официальная программа, что нам нельзя тут оставаться, что надо возвращаться, – рассказывала леди Памела.

В конце концов Королеве пришлось уступить своим советникам, но не раньше, чем она растянула свой визит с трех минут до семнадцати.

– Мы были так разочарованы, – добавила леди Памела. – Наконец, когда мы уезжали и пересекали мост, по реке спустились два огромных военных каноэ, каждое длиной в 30 метров и с сотней воинов. А мы отправились на очередную скучную официальную церемонию!

На всем протяжении королевского пути города соревновались в возведении самой впечатляющей приветственной арки. Некоторые выбрали шотландскую тему, отражающую происхождение многих новозеландцев. Город Папакура был украшен изображениями Эвереста на случай, если кто-то забыл сообщить Королеве, что она находится в родном городе сэра Эдмунда Хиллари, покорителя Эвереста. Неудивительно также, что вездесущей особенностью маршрута были овцы. Некоторые фермеры украшали свои стада красным, белым и синим. Только в Новой Зеландии, возможно, Королева и герцог могли повидать знаменитых стригалей овец. В Вайкато королевской чете представили прославленных братьев Боуэн, Ивана и Кена, которые демонстрировали им свое умение обращаться с ножницами. Не хочется ли герцогу попробовать, поинтересовались они.

– Нет, спасибо, – рассмеялся он. – Я могу промахнуться, а в этом турне нам уже хватит баранины!

Годы спустя газеты регулярно упоминали это замечание в списке «ляпов», которыми был известен герцог. А вот новозеландцы сочли это очень забавным.

Если в Новой Зеландии толпы были большими, то в Австралии, куда королевская чета прибыла 3 февраля 1954 года, они порой бывали просто громадными. На протяжении всего маршрута турне работали пункты первой помощи. В Кэрнсе за медицинской помощью после обрушения трибуны обратились 500 человек. Задача принимающей стороны, как всегда, состояла в том, чтобы учесть все разноплановые приоритеты. Каждый мэр хотел провести приветственную церемонию, запланированную еще в 1949 году, перенесенную на 1952 год, но в обоих случаях отмененную; каждый город тщательно подготовил и отрепетировал невероятно интересную культурную программу. Мельбурнский Herald присудил премьеру Квинсленда Винсу Гейру награду за скорость, так как он поставил рекорд, всего за 40 минут представив Королеве очередь из 260 человек. Как и в случае со старейшинами маори в Новой Зеландии, австралийская община аборигенов играла второстепенную роль, хотя они, как и все, жаждали увидеть Королеву. Появлялись сообщения о группах детей-аборигенов, отправлявшихся на автобусах за многие сотни километров, чтобы взглянуть на августейших гостей. Королева очень старательно упоминала «мои народы», произнося одну речь за другой, даже при этом она навлекла на себя гнев группы достойных граждан Квинсленда. Им показалось, что она слишком долго беседовала с группой островитян Торресова пролива, заставив ждать обычное стадо VIP-персон.

Доктор Джейн Коннорс откопала множество примеров сногсшибательного снобизма чиновников. В тасманийском городке Девонпорт учительница по имени Гвен Диксон провела несколько месяцев, путешествуя по всему региону и научив 2000 детей петь королевской чете мелодии из «Веселой Англии»[167] на местном стадионе. Узнав, что за свои хлопоты она будет представлена Королеве, Гвен даже купила для такого случая особое платье и перчатки. Затем в самую последнюю минуту ей сказали, что к Королеве отправятся местные чиновники, так как они настаивают, что их ранг выше, чем у простой учительницы и домохозяйки. Гвен не попала в очередь представленных Королеве. Однако после блестящего выступления своего хора она все же удостоилась признания. Когда королевский лендровер в последний раз объезжал стадион, автомобиль внезапно остановился. Герцог Эдинбургский вылез из машины, подошел к Гвен, пожал ей руку и сказал:

– Ее Величество желает, чтобы я от нашего имени поблагодарил вас за прекрасное пение детей. Оно нам очень понравилось.

Очевидно, сеть королевских осведомителей прослышала о неудаче, постигшей Гвен. Иначе с чего бы впоследствии ей пришло приглашение на вечеринку в саду Букингемского дворца?

Толпы собирались такие, что сегодня это просто не укладывается в голове. Миллион человек выстроился на улицах Сиднея, где полиции было приказано ехать на поезде, так как дороги были забиты. Еще 120 000 детей заполнили крикетное поле в Сиднее, а 250 000 человек ждали, чтобы просто увидеть, как королевское авто вернется в Дом правительства в конце вечера. Еще миллион человек стоял вдоль дороги от аэродрома в Мельбурне. Снова и снова выходили из строя громкоговорители, когда провода над головой собравшихся обрывались под тяжестью людей, цеплявшихся за них ради лучшего обзора.

В одном штате за другим приезд Королевы становился сбывшейся сказкой. Получил известность подарок, достойный стать австралийской драгоценностью Короны и преподнесенный Королеве обожавшим ее премьер-министром Робертом Мензисом. Изготовленная из оправленных в платину желтых и белых бриллиантов брошь «Акация» – потрясающее изображение не только национального цветка страны, но и национального характера. Это изысканное произведение искусства, излучающее энергию и цвет, было увековечено на портрете 1954 года работы сэра Уильяма Дарджи. Герцог, с другой стороны, был любовно изображен как добрый малый, которому при прочих равных условиях больше по душе было бы выпить пива со своими приятелями. Хотя он выглядел очень счастливым во время осмотра новых производств или военных объектов, он с удовольствием подыгрывал, поддерживая популярный образ. Когда Королева отправилась на скачки в Рэндвик, герцог ускользнул, чтобы посмотреть матч на Сиднейском крикетном поле, где отказался пройти в королевскую ложу и отправился на трибуну. СМИ были в восторге.

Как он объяснял много лет спустя, важно было помнить, что такой маниакальный уровень интереса ни за что не продержится долго.

– Это могло нанести вред, – сказал он Джайлзу Брандрету. – Очень просто было бы и дальше ублажать галерку, но я принял сознательное решение не поступать так. Безопаснее не становиться слишком популярным. Падать будет только больнее.

И это был разумный подход. Всегда бывает следующий раз. И он никогда не похож на предыдущий. Восторженное обожание монархии в 1954 году несколько смутило австралийцев, до сих пор воспринимаших себя как пусть немного неотесанную, но вполне самостоятельную и эгалитарную и амбициозную нацию, увлеченную спортом. Многие с легким замешательством осознавали, что величайшее зрелище в истории Австралии оказалось связано с Королевой, а не спортом (по оценкам австралийского правительства, своими глазами Королеву увидело 75 % населения страны). Эпичные сцены 1954 года хорошо задокументированы во многих книгах и фильмах. «Акациевый» портрет кисти Дарджи стал национальным сокровищем. А что же было потом? История следующего королевского турне по Австралии и Новой Зеландии менее известна, но, возможно, более поучительна. Ибо если турне 1954 года было относительно несложным представлением монарха народу, что же происходило во втором раунде?

Все, конечно же, было сложнее. К 1963 году новизна исчезла, телевидение достигло совершеннолетия, да и королевская чета стала на девять лет старше. Королевский лоск угасал и в Британии. После фиаско в Суэце монархия подверглась нападкам за то, что была оторвана от мира, не последнюю роль тут сыграл знаменитый бортовой залп лорда Олтрингема[168], и сатирики шестидесятых годов вовсю упражнялись в остроумии за счет монархии.

Существует и другой вопрос, также вызывавший глубокую озабоченность, особенно в Новой Зеландии. Недавно обретенная Британией решимость вступить в ЕЭС грозила экономическим коллапсом. Новую Зеландию часто называли главным монархистским владением Королевы. Таким образом, тот факт, что министры в Веллингтоне не слишком рады приветствовать монарха в это конкретное время, отражает глубину чувств. Европейский вопрос также вызывал беспокойство в Австралии, хотя и не в такой же степени. Около 18 % австралийской торговли в начале шестидесятых годов приходилось на Британию. За целых десять лет до того, как Британия вступила, наконец, в Общий рынок, Европа уже влияла на отношения с историческими союзниками, которых большинство в Британии считало ближайшими родственниками.

Королевское турне 1963 года было задумано Робертом Мензисом, ярым сторонником монархии и дольше всего остававшимся на посту премьер-министра Австралии. Он очень хотел, чтобы Королева еще раз прибыла с визитом, например, под предлогом празднования пятидесятилетия Канберры как национальной столицы. Он обсудил этот вопрос лично с Королевой, и она согласилась. Летом 1962 года чиновники из Букингемского дворца принялись строить планы. Конечно, если Королева едет в такую даль, не посетить ли ей и Новую Зеландию? Опасения по поводу заигрывания Британии с Европой были настолько сильны, что новозеландцы медлили с отправкой приглашения. Как писал своему коллеге Личный секретарь Королевы сэр Майкл Адин: «Мы надеемся, что мистер Холиок[169] получивший намек, мог бы предложить Королеве сначала побывать в Новой Зеландии».

Холиок, наконец, понял намек, и Королева вновь отбыла в большое турне на другой конец света, в Новую Зеландию она направилась через острова Фиджи. Однако в этом случае ее подданным-маори досталось куда больше ее внимания, чем в предыдущий раз. Визит Королевы совпал с ежегодными церемониями по случаю подписания в 1840 году Договора Вайтанги между Короной и маори. К 1960-м годам движение протестов среди маори набирало политическую силу, его участники заявляли, что договор соблюдался несправедливо. Правительство Новой Зеландии хотело представить Королеву в качестве гаранта честной игры.

– Именно на этой священной земле вождям маори, когда они уступили суверенитет Короне, были даны клятвы от имени королевы Виктории, – обратилась Королева к толпам, собравшимся в Вайтанги. – Сегодня я хочу вновь подтвердить эти клятвы и заверить мой народ маори, что обязательства, принятые в Вайтанги, гораздо глубже любых юридических положений договора.

Она сказала, что ее долг – обеспечить, чтобы «доверие народа маори никогда не было предано». Для суверена это было очень бескомпромиссное заявление. Упоминание «моего» народа маори не прошло незамеченным. Королева была также твердо настроена дать понять, что, если было в прошлом какое-то предательство, она не имеет к этому никакого отношения.

– Я выполню свой долг, – продолжала она. – Но помните, что эти клятвы даются от имени самоуправляемого народа Новой Зеландии и ее демократически избранного правительства.

И в качестве заключительного росчерка, который вполне мог быть написан лордом Олтрингемом, Королева добавила:

– He iwi Kotahi tatou; мы все – единый народ.

Этот редкий момент одиннадцатидневного турне, которое, по общему мнению, стало менее удачным, чем пятинедельный триумф в 1953–1954 годах. В то время как в Окленде и Крайстчерче встречать Королеву выходили, как и прежде, многолюдные толпы, в Веллингтоне приветствующих было куда меньше. Верховный комиссар Британии Фрэнсис Камминг-Брюс сообщил в Лондон, что так называемая толпа в столице страны «в основном безмолвствовала и почти не махала руками». Унылое настроение явно передалось королевской чете. «Несколько раз мне показалось, что Королева выглядит осунувшейся и очень уставшей, и это отчасти влияло на настроение среди зрителей, многие из которых выразили разочарование», – доверительно сообщил в служебной записке Камминг-Брюс Дункану Сэндису, государственному министру по делам Содружества.

В Австралии также звучали смешанные отзывы и были сделаны похожие наблюдения: толпы были меньше, мероприятия менее зрелищными, а достойные лица из числа чиновников, как всегда, старались отвлечь все внимание Королевы на себя. Тридцативосьмидневный маршрут был значительно короче, чем двухмесячная эпопея 1954 года, и в этом случае королевская яхта давала гостям возможность время от времени выходить в море на прогулки. График турне был, как и прежде, напряженным, не в последнюю очередь потому, что каждый штат разрабатывал собственную программу, не слишком прислушиваясь к реальным пожеланиям гостей. Например, Королева хотела посетить хостел для мигрантов. Запрос из Дворца передали министру иммиграции Алику Даунеру, который нашел подходящее место для посещения во время квинслендского этапа тура. И ничего не вышло. Верховный комиссар Британии сэр Уильям Оливер так докладывал своему начальству: «Обратились к правительству Квинсленда, но оно отклонило предложение на том основании, что нельзя же тратить драгоценное время пребывания Ее Величества в этом штате, приглашая ее посетить федеральный хостел. Итак, для поездки туда, несмотря на выраженный интерес Ее Величества, не нашлось места в ее программе». Даунер также попросил провинции приложить усилия для приглашения на общественные мероприятия «новых австралийцев» – мигрантов-небританцев, которые только недавно стали королевскими подданными. И опять его просьбы остались без внимания.

Австралийская пресса освещала турне Королевы в основном оптимистично. По общему согласию, самая веселая часть турне пришлась на Дарвин, город в той части Австралии, не попавший в маршрут великой одиссеи 1954 года. Королева с удовольствием посмотрела родео, а герцог Эдинбургский принял участие в загоне скота. Супруги также побывали в гостях у семьи аборигенов, Филиппа и Ханны Робертс и их шестерых дочерей, что было нетипично. Врач-самоучка мистер Робертс незадолго до того перевез семью в белый пригород. Когда в дом к Робертсам прибыли королевские гости, соседи приветствовали их пением национального гимна.

А вот в Лондоне Министерство по делам Содружества все больше тревожилось по поводу негативного тона британской прессы. 18 марта в Верховные комиссариаты Британии в Канберре и Веллингтоне поступила телеграмма с пометкой «срочно». В ней говорилось: «Поступают сообщения с предположениями о том, что королевское турне проходит без особого успеха. Срочно пошлите диппочтой конфиденциальный отчет».

В Новой Зеландии Камминг-Брюс не скрывал «испорченного настроения» и возлагал большую часть вины на внешнюю политику Британии.

– Полтора года переговоров о членстве Великобритании в ЕЭС сильно повлияли на мнение Новой Зеландии, – предупреждал он. – Высказанные в ходе общественного обсуждения предположения о том, что отношения Великобритании с Содружеством, вероятно, будут постепенно отходить на второй план… стали серьезным потрясением для той части народа Новой Зеландии, которая придает самое большое значение сохранению самых тесных связей.

Он отметил распространенное мнение, согласно которому Королева послана в Новую Зеландию британским правительством в качестве подачки своим старым союзникам.

– Эта история много раз повторялась и была принята многими, кому следовало бы знать, что это не так, – сказал Камминг-Брюс.

Он также язвительно отзывался о «небрежности» и «непринужденности» новозеландского правительства, особенно отметив премьер-министра.

– Холиок во время некоторых своих выступлений выглядел довольно неряшливо. Его обращения к Королеве однозначно не соответствовали моменту; в них не хватало живой искры, тон звучал скорее покровительственно, и он старался обращаться в первую очередь к публике, а не к Королеве.

Камминг-Брюс смягчил некоторые из этих замечаний в официальной депеше в Лондон три недели спустя, настаивая на том, что турне продемонстрировало новозеландцам, что «их Королева может общаться с ними без помпы и околичностей». Однако он повторил свою мысль о том, что «время визита, состоявшегося в период вскоре после больших дебатов о вступлении Великобритании в ЕЭС, существенно повлияло на его психологическое воздействие».

В Канберре британские дипломаты были несколько менее подавлены. Сэр Уильям Оливер настаивал на том, что визит был каким угодно, только не провальным, и что многие репортажи в британской прессе были «надуманными и совершенно неуместными». Он объяснял это тем, что некоторые британские журналисты были не из числа «придворных», а скорее, «выискивали проблемы». Он объяснял менее многолюдные толпы наличием у большинства австралийцев телевизоров. Те, кто выходил на улицы, составляли «лишь десятую часть тех, кто с не меньшей теплотой следил за ее успехами на экранах домашних телевизоров».

Основная проблема, заключил он, состояла в необходимости соблюдать баланс между «неформальностью» и «королевским шоу».

Касаясь вечного королевского парадокса, он добавил:

– Не только дети надеются увидеть Королеву в короне.

Издание The Economist предложило другую версию: «Только на фоне августейшего великолепия [австралийцы] готовы читать о том, как почтальон зашел в коттедж в Снежных горах и увидел, как Королева ест яичко. Однако людям не хочется, чтобы Королева все время оставалась обыкновенным человеком».

Большинство было согласно, что отношение австралийцев к монарху изменилось и что это не так уж и плохо.

– О ней начинают думать, как о королеве Австралии, – сказал сэр Уильям, добавив, что люди расстаются с представлениями о «Королеве фей»[170], которые, на мой взгляд, не типичны для австралийцев.

Тем не менее это представление было по-прежнему типично как минимум для одного выдающегося австралийца. Незадолго до того произведенный в рыцари ордена Чертополоха[171] сэр Роберт Мензис, возможно, достиг высшей для премьер-министра Австралии точки рыцарства в своем часто цитируемом обращении к Королеве во время государственного банкета в ее честь:

– Все, что я прошу вас помнить в этой вашей стране, так это то, что каждый мужчина, женщина и ребенок, которые даже увидят вас… будут с восторгом вспоминать об этом. Говоря словами поэта XVII века[172], «случайно повстречавшись с ней, влюбился до скончанья дней»[173].

Один из высокопоставленных дипломатов из Австралии до сих пор вспоминает об этом как о «невероятно постыдном» моменте.

Кто может с полным правом судить об этом турне, имея возможность взглянуть на него как с берегов Австралии, так и из Дворца, так это сэр Уильям Хезелтайн, австралийский госслужащий, который впоследствии перешел во Дворец и стал Личным секретарем Королевы. Сэр Уильям в то время работал в Канберре.

– Я бы назвал турне шестидесятых разочаровывающим, – говорит он. – В нем явно чего-то не хватало. Из-за телевидения стоять вдоль дороги было уже не так важно. Попытка переиграть 54-й год не сработала.

Неожиданно социологи и общественное мнение Австралии стали оглядываться на США, считая эту страну более интересным и полезным союзником, особенно с учетом того, что бывшая метрополия планировала уделять больше внимания Европе.

Однако привязанность к королевской семье была по-прежнему глубже, чем можно было предположить по внешнему виду. Когда Королева в следующий раз приехала в Австралию в 1970 году, старые доминионы, несомненно, встретили ее с былым энтузиазмом. Хотя новое турне и не стало повторением 1954 года, все же оно во многом на него походило. Важным фактором был тот простой факт, что Королеву и герцога сопровождали двое их старших детей, оба теперь почти взрослые.

– С нами были Чарльз и Энн, что вызвало большой ажиотаж, и нельзя было пожаловаться на отсутствие теплого приема, – говорит сэр Уильям Хезелтайн, который к тому времени стал уже пресс-секретарем Королевы. – И этот, и все последующие визиты в семидесятые и восьмидесятые годы прошли как по маслу.

К этому времени Дворец и владения приняли новую стратегию. Вместо того чтобы пытаться охватить всю страну и везде успеть, Королева наносила более краткие визиты, привязанные к конкретному мероприятию. В 1970 году она прибыла на празднование двухсотлетия первой высадки капитана Кука в Австралии (а в следующий визит в 1973 году она открывала в Сиднее Оперный театр).

Толпы народу, спешившие посмотреть, как Королева на королевской яхте прибыла в Брисбен, были самыми многолюдными с 1954 года, на набережной собралось около 250 000 человек. Тысячи маленьких суденышек держались на расстоянии, пока портовые власти не получили от Королевы особое сообщение:

– Разрешите им подойти ближе.

Хотя до выхода Великобритании на Общий рынок оставалось всего два года, шок уже миновал. Это уже не было главной новостью дня, да и заигрывание Австралии с США пошло на убыль. Недавний визит президента США и настоящий цирк, который устроили его охранники-мачо, напомнили жителям континента, что их Королева более человечна. К тому же в 1970 году страна находилась в процессе осознания страшной ошибки – войны во Вьетнаме. Являясь Королевой Великобритании, монарх держался в стороне от конфликта. Однако, являясь также королевой Австралии, она оказалась в самой гуще событий. В течение восьми лет более 50 000 ее австралийских военнослужащих, мужчин и женщин, воевали вместе с американцами во Вьетнаме, и 520 из них не вернулись.

В Брисбене Королева провела церемонию вручения наград на борту королевской яхты, и ни у кого не возникало вопросов о том, кто окажется первым в очереди. По традиции, награждение Крестом Виктории или Крестом Святого Георгия опережает все остальные награды, начиная с рыцарского звания. В мае 1969 года младший офицер II класса Кит Пейн служил в учебном подразделении во Вьетнаме, когда его рота подверглась непрерывному нападению северо-вьетнамцев с трех сторон. Несмотря на то что он сам был ранен и находился под постоянным огнем, он не отступил, пока не спас более сорока раненых, выведя их с территории противника. Через год он приехал, чтобы получить из рук Королевы свой Крест Виктории. Награждение должно было вот-вот начаться, когда шталмейстер Королевы лейтенант-коммандер Джок Слейтер, выстроив ожидающих награды, столкнулся с проблемой. Первого номера в очереди нигде не было.

– Я носился по кораблю и разыскивал его, – вспоминает Слейтер.

В конце концов, он нашел Пэйна – тот, уединившись на открытой палубе-веранде, решил выкурить сигарету перед торжественным моментом. Пережить нападение превосходящих сил противника во Вьетнаме было для него не так страшно, как предстоящая встреча с Королевой.

– Сэр, я никогда в своей жизни так не волновался, – смущенно объяснил герой-пехотинец, гася сигарету.

Однако, несмотря на размеры чрезвычайно дружелюбно настроенных толп, тут и там можно было обнаружить первые признаки мятежного духа. Незадолго до того, как Королева должна была высадиться на берег Ботнического залива, чтобы повторить высадку капитана Кука, к берегу подошел быстроходный катер, и молодой человек, спрыгнувший с него, воткнул в песок австралийский (а не британский) флаг. Когда Королева подплыла, никто не расслышал ее слов, так как вандалы отключили микрофон.

Но и сама королевская чета была счастлива вызвать некоторые осложнения во время этого турне. Перед прибытием в Австралию Королева еще раз посетила Новую Зеландию. В столице Веллингтоне, где так угрюмо и холодно приняли ее в предыдущий раз, погода не стала проявлять благосклонность к высоким гостям.

– О, эти радости ветреного Веллингтона! – говорит королевская принцесса при одном упоминании о турне.

Там Королева согласилась попробовать нарушить протокол. Перед прибытием к еще одной очереди выстроившихся для приветствия сановников, Королева покинула автомобиль и прошла последние 50–60 метров, останавливаясь, чтобы поздороваться со случайными людьми. Это порядком встревожило полицию, но имело огромный успех у публики и СМИ. Журналист The Daily Mail Винсент Малчрон тут же дал этому новому эксперименту название, окрестив «прогулкой». В течение нескольких дней проект перешел от пробного запуска к обязательной процедуре, с восторгом принятой толпами народу. Когда Королева вернулась в Великобританию, ее подданные там требовали такого же доступа к своему монарху, и первая в Британии королевская «прогулка» состоялась в Ковентри. Однако новозеландцы всегда будут гордиться тем, что увидели ее первыми. Они также особенно гордились одним из гостей Королевы на борту королевской яхты во время ее визита. Только три человека в истории дважды получили Крест Виктории, и последним был капитан Чарльз Апхэм из Крайстчерча.

Известный пренебрежительным отношением к славе («Я не хочу, чтобы ко мне относились иначе, чем к любому другому паршивцу», – заявил он в одном из немногих интервью), этот молчаливый фермер был типичным представителем своей породы и поколения и как таковой с глубоким интуитивным неодобрением относился к все более тесным связям Британии с Европой. Через год после ужина с Королевой ненадолго вышел на политическую сцену, направив в The Daily Telegraph бескомпромиссное письмо. «Эти немцы еще обманут вас», – написал Апхэм, чья непреходящая неприязнь к старому противнику распространялась и на запрет пользоваться немецкими автомобилями на его ферме. Поколения, которые сражались за короля, страну и Содружество, все сильнее чувствовали себя уязвленными вследствие британской политики общего разъединения «к востоку от Суэца». Они были оскорблены еще в 1940 году, когда англичане заявили, что после падения Франции будут воевать «в одиночку», и это при том, что верные Австралия и Новая Зеландия объявили войну в тот же день, что и Великобритания. Они почувствовали себя столь же преданными, когда члены британского парламента проголосовали в 1972 году за присоединение к новому ЕЭС.

Алик Даунер, разочарованный министр по делам миграции во время визита Королевы в 1963 году, позднее стал Верховным комиссаром Австралии в Лондоне. Там он провел и проиграл британскому правительству настоящее сражение, настаивая, что Великобритания должна признать ущерб, который ее присоединение к ЕЭС нанесло старым союзникам. Много лет спустя его сын Алекс был назначен на ту же должность и проработал министром иностранных дел дольше, чем кто-либо другой за всю политическую историю Австралии. Он до сих пор помнит, как стоял с отцом во Фландрии у Мененских ворот, великого мемориала погибшим военнослужащим Содружества. У Даунера-старшего в глазах стояли слезы, пока она зачитывал имена павших австралийцев, одновременно осуждая британского лейбористского политика Роя Дженкинса. Во время европейских дебатов Дженкинс призывал Британию отказаться от политики поддержки «родных и близких» в пользу европейской интеграции. Даунер-старший, «опечаленный», вернулся в Австралию всего за три месяца до вступления Великобритании в Общий рынок 1 января 1973 года. Другие австралийцы расстроились еще сильнее, когда Британия в ущерб кузенам из Содружества начала предоставлять европейцам преференции – не только в плане торговли, но даже на паспортном контроле. Заместитель премьер-министра Дуг Энтони из правоцентристской либеральной партии отказался от давней верности Королеве и вступил в республиканское движение.

На самом деле Британия не поворачивалась спиной к «родным и близким». Ведя переговоры о выходе на Общий рынок, британские чиновники остро осознавали, что о близких отношениях с Содружеством нельзя забывать. В своем докладе «Вступление Великобритании в Европейское сообщество» ведущий представитель Соединенного Королевства на переговорах сэр Кон О’Нил отметил, что британская общественность испытывает глубокое чувство долга и чести перед таким уязвимым союзником, как Новая Зеландия. В начале 1970 года его делегация получила следующий брифинг:

– Насущная необходимость состоит в предоставлении Новой Зеландии передышки от такой длительности, чтобы она внесла болезненные коррективы в свою экономику.

Как он объяснил, неудача могла иметь для Британии серьезные последствия:

– То, как Сообщество будет относиться к ней, стало пробным камнем для миллионов людей в связи с их отношением к нашему вступлению.

В 1971 году глава делегации Великобритании в Совете Европы Дункан Сэндис (сам бывший министр по делам Содружества) предупредил французского премьер-министра, что он и многие другие никогда не поддержат сделку, «которая предала бы веру Новой Зеландии в Великобританию».

События 1972 года стали вызовом для Королевы во всех ее королевствах. Британию демонизировали как неверную возлюбленную, бросившую семью Содружества ради нового и соблазнительного увлечения на континенте. Особенно сложная для монархии ситуация сложилась в Австралии. Там либералов выгнали, и страна избрала лейбористского премьер-министра Гофа Уитлэма с его радикальной программой и лозунгом: «Время пришло». Хотя на данном этапе он не слишком активно занимался вопросами установления республики, он объявил конкурс на новый национальный гимн Австралии вместо «Боже, храни Королеву». В 1973 году гимн «Развивайся, прекрасная Австралия» сдвинул «Вальсируя с Матильдой» на первое место.

В том же году Королева пригласила Уитлэма и его супругу Маргарет в Виндзор и распорядилась принять их по высшему разряду. Ее личный секретарь Мартин Чартерис впоследствии вспоминал, как Королева почти по-девичьи ахала в восторге от подарка Уитлэма – коврика из овечьей шкуры.

– Она присаживалась на этот коврик, гладила его и все говорила, какой он чудесный, – рассказывал Чартерис писателю Грэму Тернеру. – Это было очень чувственным восприятием.

Вне всякого сомнения, подарок понравился. Позже Уитлэм заявил Чартерису:

– Ну что же, если все так, то я не против.

Через два года у него уже не было возможности так говорить.

Многим обозревателям нравится считать увольнение Уитлэма с поста премьер-министра в 1975 году началом серьезных республиканских веяний в Австралии. Обе палаты австралийского парламента оказались в бюджетном тупике, угрожавшем экономике. Уитлэм отправился к представителю Королевы, генерал-губернатору сэру Джону Керру, чтобы добиться объявления частичных выборов в верхнюю палату, Сенат. К его удивлению, сэр Джон, отставной судья, уволил его. Затем он предложил лидеру оппозиции Малькольму Фрейзеру сформировать временное правительство перед проведением полномасштабных выборов.

К своему великому облегчению, Королева ничего об этом не знала. Тем не менее сторонники Уитлэма отводили Короне – и, следовательно, Королеве – роль злодейки, даже несмотря на то, что электорат решительно отверг их кандидата. Фрейзер с большим отрывом одержал победу в последующих выборах, но многие австралийцы, особенно левые, по-прежнему были возмущены тем, что демократически избранное правительство оказалось попросту уволено представителем монарха. В преддверии турне в честь Серебряного юбилея Королевы в 1977 году высказывались опасения, что монарха может ожидать куда более прохладный прием, чем во время печального турне в 1963 году. Пока сэр Уильям Хезелтайн укладывал чемоданы, собираясь в турне, он то и дело получал предостережения из Австралии:

– Все мои друзья и родственники в Австралии твердили мне, что из-за роспуска правительства могут пройти демонстрации, – твердил он. – Все ожидали протестов, а я нет».

Празднования Серебряного юбилея проходили в 1977 году по всему миру и стали одним из ярчайших моментов правления Королевы. Пока Британия вязла в экономических кризисах, монархия давала повод для общей радости и сплочения. Однако в лейбористском правительстве Джеймса Каллагана были сторонники республики, считавшие, что двадцать пять лет пребывания Королевы на троне наследственной монархии – нечто, что следует не праздновать, а игнорировать. Когда лондонский Комитет по организации празднования предложил устроить летом подсветку зданий вдоль Темзы, министр энергетики Тони Бенн наложил вето на эту идею, сочтя ее бесполезной тратой электроэнергии.

– Чертова чушь, – ответил Каллаган. – Я думаю, все это – сплошная бюрократия.

И подсветка была подключена. По всей Британии должны были проходить первые после Коронации масштабные уличные гуляния и запуски фейерверков. И конечно, когда Королева отправилась отмечать юбилей в своих владениях, там тоже не было недостатка в энтузиазме. Несмотря на потрясения, вызванные вхождением Британии в европейскую экономику, новозеландцы пребывали в экстазе от новой встречи со своей Королевой. Сэр Уильям Хезелтайн вспоминает, что главными проблемами были чрезвычайно затянутые культурные мероприятия и старания убедить организаторов, что Королева вовсе не хочет и не ждет получать обед из пяти блюд на каждой остановке. За срок чуть больше двух недель она посетила всю страну, причем чаще всего отправлялась на самолете то в одно место, то в другое, но неизменно возвращалась туда, где в это время стояла на якоре ее любимая яхта Britannia. Будучи австралийцем, сэр Уильям всегда подмечал мелкие, но существенные различия в том, как принимали Королеву в Новой Зеландии и у него на родине. Новозеландцы, по его словам, были менее разговорчивы – например, как одна мамаша с ребенком, к которым подошла Королева на прогулке в Веллингтоне. Мать (обращаясь к ребенку в паре сантиметров от носа Королевы): «Давай маши флагом».

С особой тревогой, однако, ожидали визита в Австралию. Не омрачит ли дело Уитлэма праздничное настроение, особенно если учесть, что сэр Джон Керр по-прежнему пребывал на посту генерал-губернатора? Как таковой, он официально выступал в роли принимающей стороны, когда Королева прибыла в Канберру[174].

На самом деле ни в Канберре, ни где-либо еще не случилось никаких неприятностей. Сэр Уильям вспоминает, что «до этого момента прошло несколько негромких протестов, но не было ничего, что могло бы оправдать панические пророчества». Что становилось все более очевидным, так это то, что страна научилась воспринимать монархию по частям, а королеву Великобритании считать еще и королевой Австралии, и Главой Содружества. Пусть она приплыла на яхте под названием Britannia, но все же она прибыла отнюдь не как британка. Эту идею подытожила колонка редактора в The Sydney Morning Herald: «Своим присутствием она подтверждает, что связи Содружества – неосязаемые связи между независимыми нациями с совершенно разными мировоззрениями, что с таким трудом силятся понять остальные, – как и прежде, остаются реальностью. Да, эта реальность меняется, но она остается на удивление устойчивой».

Даже когда августейшие гости присутствовали на последнем дне соревнований Centenary Test между Австралией и Англией на Мельбурнском крикетном поле, не создавалось ощущения, будто Королева предпочитает одну из этих команд. Напряжение возникло только один раз, когда чиновники из правительства Австралии попытались увести герцога Эдинбургского на следующее мероприятия в его программе, причем практически в момент захватывающей кульминации матча. Говорили, что герцог был вне себя от возмущения[175].

Королевские свадьбы восьмидесятых вместе с последующим рождением младенцев в королевской семье затмили в выпусках новостей всякий интерес к республике. После успешных визитов принца и принцессы Уэльских, которые покорили австралийцев, прибыв к ним в 1983 году с маленьким принцем Уильямом, снова зазвучали предложения о том, что принцу следует провести несколько лет в качестве генерал-губернатора. Однако для нового премьер-министра лейбористов Боба Хоука и его партии это было уже слишком. В 1986 году Королева вернулась в Австралию, чтобы упразднить последний рудимент колониального вмешательства. В силу сложных юридических причин Тайный совет Соединенного Королевства по-прежнему теоретически являлся высшим для Австралии апелляционным судом, а британский парламент по-прежнему теоретически мог вмешиваться в ее государственную политику. Все это было формально отменено с обеих сторон. Объявив, что ее последней официальной задачей в Лондоне было подписание Закона Австралии, тогда как первой официальной целью при визите в Австралию было сделать то же самое, Королева продолжила:

– Анахроничные конституционные соглашения исчезли, но дружба между двумя нациями стала крепче.

К тому времени ранее скептически настроенный премьер-министр Австралии стал убежденным сторонником Королевы.

– У нее, пожалуй, самая трудная работа в мире, – сказал Боб Хоук, – и она справляется с ней с совершенно замечательным умением и хладнокровием, проявляя при этом просто потрясающее чувство юмора.

Если что и вызвало и беспокойство, так это ситуации в Новой Зеландии, где монархию все чаще рассматривали как мишень для нападок наиболее экстремистски настроенных представителей протестного движения маори. В 1986 году в Королеву швырнули яйцо, которое испачкало ее пальто. Хотя этот инцидент встревожил премьер-министра Дэвида Ланге, назвавшего это событие «прискорбным», позже Королева пошутила, что все-таки предпочитает получать новозеландские яйца «на завтрак». В других местах то и дело маори оголяли зады, время от времени появлялся плакат: «Убирайся домой, Лиз». Как всегда, принимающая сторона с негодованием реагировала на малейшую критику со стороны представителей британских СМИ, некоторые из которых обвиняли Новую Зеландию в неспособности защитить Королеву.

– Не припомню, чтобы я жаловался, когда в ее спальню в Букингемском дворце[176] залез неизвестный, – раздраженно заявил Дэвид Ланге об этом Тревору Макдональду из ITN. – Жаль, что вы не присматриваете за ней так же хорошо, как мы в Новой Зеландии».

Как в Британии, так и в Австралии теплое солнце, которое озаряло монархию на протяжении всего десятилетия восьмидесятых, быстро закрыли тучи. В 1991 году выборы премьер-министра Австралии Пола Китинга, известного своими республиканскими взглядами, совпали с резким снижением общественной поддержки королевской семьи после постигших ее внутренних неудач. 1992 год, ‘annus horribilis’ развалившиеся брачные союзы членов королевской семьи, подслушанные телефонные разговоры, признания прессе принцессы Уэльской и пожар в Виндзорском замке нанесли глубокий и длительный ущерб королевской репутации во всех владениях.

– Именно ущерб, нанесенный монархии ее собственными младшими членами в начале 1990-х годов, дал серьезный старт разговорам о создании республики, – говорит один из высокопоставленных дворцовых деятелей тех лет.

Китинг составил план референдума. Кампания получила новый импульс в 1993 году, когда Сидней выбрали как место проведения Олимпиады 2000 года, так как Игры должен открывать «глава государства». В тот год Китинг даже приехал в Балморал, чтобы обсудить свои планы с Королевой.

– Он был необычайно почтителен к Королеве, просто невероятно, – говорит один из членов делегации (хотя один чиновник позже показал, что первыми словами Королевы после встречи было: «Мне нужно попить, и побольше»).

Королева вряд ли собиралась втягивать Китинга в дебаты. Ее целью было убедиться, что он искренен и что бы ни произошло, пусть оно произойдет по-дружески. Учитывая политическую ситуацию, было решено, что Королеве не стоит отправляться в Австралию, пока вопрос не будет урегулирован. Турне в такое время может показаться неловким и станет отдавать попытками «цепляться». Поэтому в 1994 году от имени Королевы с исторической речью в Сиднее выступил принц Уэльский.

– Некоторые люди, несомненно, предпочитают стабильность системы, которая достаточно хорошо опробована на протяжении многих лет, в то время как другие видят реальные преимущества в том, чтобы делать все по-другому, – сказал он. – Лично я считаю обсуждение этих вопросов и использование для этого демократического процесса признаком зрелости и уверенности в себе».

Иными словами, все на ваше усмотрение.

Электорат избавился от Китинга прежде, чем он успел провести свой референдум. Его преемник (сторонник монархии) Джон Говард признал, что этот вопрос нельзя откладывать в сторону. Он организовал в 1998 году конституционный конвент, чтобы определить альтернативу Короне и затем представить ее народу. По большей части это была дискуссия о процессе, а не о личностях, хотя смерть в 1997 году принцессы Уэльской Дианы не могла не повлиять на определенное отношение к Дому Виндзоров. Результат 55:45 в пользу статус-кво стал, несомненно, сюрпризом для большинства республиканцев, которые были убеждены, что того факта, что удача изменила представителям королевской семьи, будет достаточно, чтобы преодолеть два нужных порога: добиться не просто общего большинства, а общего большинства в большинстве из шести штатов.

До начала нового тысячелетия оставалось менее двух месяцев, но в Букингемском дворце не устраивали особых торжеств. Некоторые придворные – и, как кое-кто утверждает, даже герцог Эдинбургский – были настроены скептически и не ждали ничего хорошего. Обойти неизбежное не удалось, получилось только его слегка отсрочить. Другие выражали тихое удовлетворение тем, что концепция конституционной монархии по-прежнему прочно держится в условиях прогрессивной, современной демократии. Тем не менее институту, который по определению должен стоять выше политических дебатов, оказаться в самой их гуще было очень непросто.

Бывший член команды Королевы в то время говорит, что был изучен и подвергнут «полевым испытаниям» каждый из возможных сценариев.

– Существовали опасения нападок на Корону. Мы ожидали, что результат будет нормальным, учитывая порог, но был риск возникновения осложнения в такой стране, как Новая Зеландия, ведь там достаточно было бы результата в 50 % плюс один голос. Так что присутствовало беспокойство из-за возможного эффекта домино. Мы рассмотрели все варианты, включая мысль о том, что проще будет заявить: «Давайте уйдем сами, пока нас не вытолкали»; хотя это было только предположение.

Однако кое о чем никаких предположений не было. Теперь от очень высокопоставленного чиновника Дворца нам известно, что перед голосованием в Австралии Королева твердо пришла к такому выводу. В случае, если это или любое другое государство решит стать республикой, с этим придется просто смириться.

– Это никак не могло быть связано со смертью Королевы, – утверждает источник. – Это было бы невыносимо для принца Уэльского, невыносимо для Королевы и невыносимо для самой страны, потому что, очевидно, в таком случае они неминуемо смотрели бы на часы, ожидая, когда она умрет. Так что, если какое-то владение собиралось разорвать свои отношения с сувереном, Дворец придерживался такого мнения: «Назовите нам дату, потому что мы не можем допустить такого затянувшегося “ожидания смерти”».

Из-за недовольства республиканцев и референдума 1999 года Королева не появлялась в Австралии целых восемь лет. В 2000 году настало время побывать там еще раз. Как только было объявлено о референдуме, было решено, что она посетит страну вскоре после его проведения, независимо от результата. Некоторые из ветеранов Дворца считают это одним из самых сложных и болезненных периодов ее правления – и одним из самых недооцененных ее достижений.

И Дворец, и правительство Австралии старались избегать любых намеков на триумф. Королева прилетела на авиабазу в Канберре ночью, ее не приветствовал почетный караул, туда не было доступа простым гражданам, никто не вручал ей букет и даже не расстелил красную ковровую дорожку. Группа встречающих из четырех человек включала премьер-министра и генерал-губернатора с супругами.

Предсказывая, что настроенные в основном по-республикански СМИ попытаются провести сравнение с толпами, собиравшимися во время первого визита Королевы, Джон Говард изо всех сил старался преуменьшить ожидания. Он взял за правило заявлять СМИ, что не стоит ожидать многолюдных толп.

– Не стоит воображать, что все будет так, как в 1954 году, – сказал он репортерам. – Мир двинулся дальше. Все совсем иначе.

Впрочем, если все и было иначе, то не совсем, поскольку приветствовать Королеву, когда она прибыла в Сиднейский оперный театр, собралось около 10 000 человек. Главными темами визита, по мнению Дворца, были единство и мультикультурализм. В своей главной речи этого турне Королева затронула тему смирения, за что ей аплодировали как сторонники монархии, так и обозреватели-республиканцы. Она не стала старательно обходить вопрос голосования по поводу Короны или, как она выразилась, «предложения о внесении поправок в конституцию». Она сказала, что следит за его ходом «с самым пристальным интересом» и что оно не имеет ни малейшего значения для ее «неизменно глубокого уважения и глубокой привязанности» к Австралии.

– Я буду по-прежнему в меру своих возможностей верно выполнять долг королевы Австралии в соответствии с Конституцией, как я старалась делать это в течение последних сорока восьми лет, – сказала она гостям на государственном обеде в Сиднейском Конференц-центре. – Это мой долг. Это также моя привилегия и удовольствие.

Она призналась, что направлялась именно в эту «суровую, честную, творческую страну», когда в 1952 году скончался ее отец.

– Я разделила с вами радости и печали, трудности и перемены, которые формировали историю этой страны за последние пятьдесят лет, – добавила она.

Некоторые слушатели под конец ее речи были в слезах. На следующий день несколько видных республиканцев, в том числе бывший олимпийский чемпион Дон Фрейзер, заявили, что по-прежнему желают, чтобы именно Королева открыла Олимпиаду, которая должна была состояться позже в тот год. Однако заранее было решено, что эту обязанность следует возложить на австралийца и что честь открыть игры будет предоставлена представителю Королевы, генерал-губернатору сэру Уильяму Дину. Королева, однако, официально открыла новый олимпийский стадион во время своего визита. В один из самых странных и печальных моментов турне на нее никто не смотрел, кроме горстки строителей, нескольких журналистов и генерал-губернатора. Все 110 000 мест оставались пустыми из «соображений безопасности». В других местах, однако, толпы народу продолжали опровергать ожидания. Когда Королева выбралась в отдаленный город Бурк, называемый «ворота в глубинку», ее встречали ликующие жители еще более далекого населенного пункта под названием Кулаба в 120 километрах дальше. Кулаба прославилась тем, что в этом городке было отдано больше всего во всей Австралии голосов в пользу монархии. Из пятидесяти избирателей Корону поддержали сорок шесть. А потому все сорок шесть человек арендовали автобус, чтобы повидать Королеву в Бурке, оставив четырех республиканцев присматривать за Кулабой.

Два года спустя Королева вернулась, чтобы отпраздновать свой Золотой юбилей, и вопрос о республике к тому времени был решительно снят с повестки дня. К тому времени, когда в 2011 году она прибыла в Австралию в шестнадцатый раз, намереваясь принять участие в саммите Содружества в Перте, разговоры шли не об отказе от Короны, а о том, как обеспечить ее будущее. Старт этому дал премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон, который стремился внести поправки в правила королевского престолонаследия раньше, чем они превратятся в политический вопрос. Герцог и герцогиня Кембриджские поженились за полгода до того, и разумно было предположить, что пара скоро захочет детей. По существующим правилам престолонаследия, младший брат опережал любую перворожденную девочку. Дэвид Кэмерон желал снять все обвинения в институционном сексизме XXI века до того, как они могут прозвучать. Поэтому он попросил лидеров остальных пятнадцати владений принять участие в мини-саммите в Перте.

– Я инициировал это, и Корона полностью меня поддержала, – говорит он. – Я считал, что нам лучше покончить с этим делом, лучше разобраться с ним.

Занимаясь этим вопросом, собравшиеся премьер-министры также могли обсудить два других фрагмента древнего и жестокого законодательства. В дополнение к закону, исключающему католиков из линии наследования, Кэмерон хотел отменить закон, предписывающий всем прямым потомкам Георга II просить разрешения государя перед вступлением в брак.

На протяжении многих лет многие британские члены парламента и пэры выступали за изменение этих законов о престолонаследии, но сменяющими друг друга правительствами блокировали их попытки, приводя одни и те же аргументы: «слишком сложно», «это ящик Пандоры», «невозможно заставить согласиться на этом все владения», «это пустая трата парламентского времени» и т. д. Учитывая все проблемы, стоящие перед миром, некоторые заявляли, что для шестнадцати современных демократий абсурдно тратить хотя бы минуту на обсуждение династических порядков одной семьи.

Однако Кэмерон видел и символическое значение этого вопроса. Поэтому он и его министр иностранных дел Уильям Хейг были приятно удивлены энтузиазмом, с которым подошли к этой теме другие пятнадцать премьер-министров, включая и республиканского премьера Австралии Джулию Гиллард. Лорд Хейг говорит, что до тех пор, пока он не увидел все владения за одним столом, ему никогда не удавалось в полной мере оценить степень могущества Королевы.

– Им всем нравилась эта роль, – говорит он. – Им нравилось, что маленький парламент в далекой стране вроде Тувалу мог наложить вето на будущее британской монархии. И хотя кто-то типа Джулии Гиллард мог оказаться по другую сторону баррикад, она восприняла это очень серьезно.

Том Флетчер, советник по внешней политике с Даунинг-стрит, вспоминает, как сэр Кристофер Гейт, Личный секретарь Королевы, спокойно руководил шестнадцатью премьер-министрами, вникающими в дебри конституционных сложностей.

– Дворец очень тесно сотрудничал с ними, – говорит Флетчер. – И это было очень интересно, потому что обычно они не вмешиваются в политические вопросы.

Хейг до сих пор изумляется тому, как быстро был получен результат.

– За сорок пять минут все они согласовали принципы равного престолонаследия, – говорит он.

Все их усилия оказались в значительной степени излишними 22 июля 2013 года, когда два лакея прошли по гравийной дорожке у Букингемского дворца, чтобы разместить перед перилами традиционное объявление: мальчик. Тем не менее все шестнадцать королевств получили огромное удовольствие от своей скромной роли в написании последней главы тысячелетней истории.

К тому времени поддержка президентской модели управления в Австралии сократилась примерно до одной трети, и некогда могущественное Движение Австралийской Республики состояло лишь из одного штатного сотрудника, да и тот трудился неполный рабочий день. В Новой Зеландии, которую то и дело посещали молодые члены королевской семьи, проблема стала спящей, если и вовсе не погрузилась в кому. Любая кампания по замене монарха президентом всегда проходила в Новой Зеландии более прямолинейно, учитывая, что это унитарное государство, а не федерация. Тем не менее премьер-министры республиканского толка приходили и уходили, не стремясь на деле протестировать этот вопрос. Одним из них был Джим Болджер, который принимал Королеву на саммите Содружества в 1995 году в Окленде.

Согласно общему правилу, когда Королева отправляется в один из старых доминионов, он оплачивает все расходы. В 1995 году, когда Королева готовилась отправиться в Новую Зеландию, правительство Болджера предложило ей лететь регулярным рейсом. Чиновники Министерства иностранных дел в Лондоне попытались отклонить эту идею, утверждая, что Королева не может лететь регулярным авиарейсом «из соображений безопасности». Однако, как были вынуждены напомнить британскому правительству сотрудники Королевы во Дворце, всеми вопросами, связанными с поездкой в Новую Зеландию, должно заниматься правительство Новой Зеландии. 30 октября 1995 года Королева села на рейс NZ1 авиакомпании Air New Zealand, отправляясь в долгое путешествие из Лондона в Окленд через Лос-Анджелес. Королева летела первым классом (принц Филипп летел отдельно из Южной Африки). Ее не тревожили предложениями купить беспошлинные товары во время полета, а она смотрела фильм Сэма Нилла под названием «Беспокойное кино»[177]. Салон бизнес-класса занимали двадцать шесть сотрудников Королевского двора, а 384 обычных пассажира заняли места в эконом-классе, получив уверения в том, что их рейс не будет задержан. Каждый получил на память ручку.

Хотя этот визит вызвал еще один немногочисленный протест маори, он ознаменовал изменение отношения маори к монархии. Былые времена резкого противостояния уступили место уважению, когда Королева, одетая в пальто с отделкой из перьев киви, снова выступила в качестве церемониального гаранта прав маори. Она подписала Акт о предоставлении исторической компенсации в размере почти 40 000 акров земли и 26 миллионов фунтов стерлингов федерации племен маори на Северном острове. Конечно, это было сделано по совету правительства, но тот факт, что Королева публично дала на это свое королевское согласие, напомнил депутации старейшин маори о том, что их предки заключили в 1840 году сделку именно с королевой Викторией, а не с правительством страны, которой в то время не существовало. С тех пор многие маори стали рассматривать Корону как союзника в борьбе за справедливость, а не как символ угнетения.

– Если правительство в Веллингтоне когда-нибудь решит создать республику, мы хотим иметь собственное суверенное государство, – сказал Рик Ракихия Тау, вождь племени Нгаи Таху, во время празднования Золотого юбилея королевы в 2002 году. – В 1840 году мы подписали договор с Короной, а не с белыми поселенцами.

К тому времени в Новой Зеландии была еще одна республиканка, лейбористка Хелен Кларк, которая прибыла на государственный банкет Королевы в брючном костюме и получила то, что чиновники Дворца иногда называют «королевским взглядом». Однако вслух ничего не было сказано. Собственно говоря, многие представители Дворца весьма высоко отзываются о Кларк, которая впоследствии (безуспешно) баллотировалась на пост Генерального секретаря Организации Объединенных Наций.

После Бриллиантового юбилея в 2012 году будущее Королевы в обоих ее австралийских владениях казалось на ближайшее время определенным. Республика не являлась насущной проблемой либо запретной темой, и таковой она и осталась – как нечто неизбежное в какой-то момент, но отнюдь не сейчас. Бракосочетание герцога и герцогини Сассекских в 2018 году, всего через несколько недель после рождения принца Луи, третьего ребенка герцога и герцогини Кембриджских, конечно же, не приблизило этот день.

Британское правительство также старается укрепить связи с регионом и готово сделать это снова, как только Великобритания определится с направлением движения после Brexit.

– Когда нас выбрали в 2010 году, мы думали, что за границей есть немало стоящих вещей, которыми мы могли бы заняться, и одна из них заключается в повороте в сторону Австралазии[178], – говорит бывший премьер-министр Дэвид Кэмерон. – Министр иностранных дел не был в Австралии семнадцать лет, и, очевидно, там существуют прекрасные отношения с Короной.

Отсутствие интереса Британии к этому региону не прошло незамеченным. Алекс Даунер, бывший Верховный комиссар в Австралии, указывает, что именно Королева, а не министерство иностранных дел Великобритании, поддерживала эти отношения сильными и надежными в течение многих лет пренебрежения со стороны правительства.

– Я не думаю, что в мире найдется страна – даже Новая Зеландия, – где австралийцы чувствуют себя более любимыми, чем в Британии, – объясняет он. – За все эти годы, когда министр иностранных дел Британии ни разу не приезжал в Австралию, это не имело особого значения, так как туда приезжала Королева.

В последующие годы республиканский маятник качался в обоих направлениях и в Канберре, и в Веллингтоне. Бывший премьер-министр Новой Зеландии сэр Джон Ки, чья правоцентристская администрация в значительной степени пересекалась с администрацией Дэвида Кэмерона, теперь не может представить себе республику при своей жизни.

– Если говорить прямо, было время, когда монархия испытывала гораздо более сильное давление. Раньше мне казалось, что это [республика] неизбежно, – говорит сэр Джон, убежденный сторонник монархии. Даже после смены монарха, убежден он, это будет «неинтересно».

По мере того, как Британия ищет заключения новых торговых сделок после Brexit, сэр Джон говорит, что не испытывает горького послевкусия из-за того, что Британия когда-то повернулась спиной к своим старым союзникам, устремившись в Европу.

– В 1984 году Новая Зеландия обанкротилась. Повлияла ли на это Британия? Безусловно. Но правда в том, что, если бы мы начали заниматься современным экономическим мышлением, мы могли бы взять ситуацию под контроль. Жизнь продолжается, и теперь люди полагают, что Британия – рынок, на котором мы хотим присутствовать.

Ко времени проведения саммита Содружества в 2018 году у руля Австралии стоял убежденный республиканец. Малькольм Тернбулл возглавлял кампанию по отказу от Короны еще в 1999 году. Его вера в то, что во главе государства должен стоять австралиец, остается неизменной. Тем не менее он вполне доволен тем, что королевская семья возглавляет Содружество, и решительно поддержал принца Уэльского в качестве следующего главы, когда этот вопрос был поднят на саммите в Лондоне. Так же поступила и Джасинда Ардерн, новый премьер-министр Новой Зеландии с республиканскими взглядами. Обогнув половину земного шара, на восьмом месяце беременности, Ардерн прибыла для участия в своем первом собрании Содружества, наслаждалась долгими аудиенциями с принцем Уэльским и Королевой и была приглашена произнести один из тостов на банкете Королевы. Этот опыт лишь укрепил ее личное уважение к «чрезвычайно впечатляющему» монарху.

– Должна сказать, я восхищаюсь стойкостью Ее Величества, потому что меня ноги уже просто не держат, а она работает целый день, – поделилась Ардерн, покидая Букингемский дворец.

Аргументы за и против монархии не меняются, однако в тоне дискуссии произошел важный сдвиг. Исчезло ощущение неловкости, даже при обсуждении будущего Короны с членами королевской семьи. При этом, как одним из первых признал Малькольм Тернбулл, это не насущная проблема на данный момент.

– Необходим очень мощный импульс со стороны общества, – сказал он. – Нужно ощущение, что пришло подходящее время. Сейчас перед Австралией стоят гораздо более важные проблемы, чем желание сделать Австралию республикой.

Первое в XXI веке голосование по этому вопросу состоялось в 2016 году, когда в Новой Зеландии прошел референдум, касающийся нового дизайна флага. Избиратели могли выбрать новый дизайн – поддерживаемый премьер-министром Джоном Ки, несмотря на его приверженность монархии, – на котором был изображен серебряный папоротник, символ обожаемой всеми национальной сборной Новой Зеландии по регби All Blacks. Или можно было сохранить имеющийся влаг с изображением в верхней левой четверти флага Британского союза.

– Я не пытался избавиться от «Юнион Джека». Это, скорее, был вопрос бренда, – поясняет сэр Джон. – Канадцы поступили так же, выбрав себе кленовый лист. Но некоторые опасались ослабления наших связей с Великобританией и появление республики.

В конце концов, все свелось к простому выбору: современность против империи, Королевы и традиции. В поддержку второго варианта голоса отдали почти 57 % новозеландцев.

Если связи с Британией повлияли на отношения Королевы с Австралией и Новой Зеландией, то самую значительную роль в истории отношений Короны с ее крупнейшим владением сыграли связи с Францией. Примерно пятая часть канадцев считает французский своим родным языком, это наследие тех времен, когда большая часть территории Канады принадлежала Франции еще до Великой французской революции. В XVIII веке все они стали британцами, а 100 лет спустя – единой нацией, образованной конфедерацией трех колоний с одним названием, одобренным королевой Викторией: Канада. Это был первый самоуправляемый доминион и первое из владений, куда в 1939 году прибыл правящий монарх Георг VI с супругой. Та поездка прошла так хорошо, что уже в роли королевы-матери она приезжала потом в Канаду чаще, чем в любую другую часть Содружества. Последний ее визит, в возрасте восьмидесяти девяти лет, традиционно завершился днем, проведенным на скачках. Толпы в самый первый визит собирались не просто многолюдные – в город Виндзор в провинции Онтарио съехалось полмиллиона человек, в разы больше, чем когда-либо собиралось в английском Виндзоре в графстве Беркшир, – но и чрезвычайно почтительные. Более 20 000 человек пришли в Садбери встречать королевский поезд, хотя он прибывал в час ночи, и все хранили молчание, чтобы не разбудить короля. К облегчению высоких гостей, королевской партии, приветствия во франкоговорящих районах Канады были столь же восторженными, как и в других местах.

После Второй мировой войны, во время которой отдали свои жизни десятки тысяч людей со всех концов Канады, король очень хотел посетить эту страну еще раз. Поскольку его здоровье пошатнулось, вместо себя он отправил в октябре 1951 года принцессу Елизавету с герцогом Эдинбургским, которые также провели несколько дней в Вашингтоне у президента Трумэна. Но даже тогда поездка была отложена на неделю, пока принцесса ждала, удачно ли прошла операция на легких короля. Когда принцесса и герцог, наконец, поднялись на борт своего самолета BOAC Stratocruiser, на всякий случай у нее был с собой набросок декларации о вступлении на престол. Первую остановку сделали в Квебеке, самом сердце франкоговорящей части Канады, где толпы встречающих были радостно взволнованы и оживлены. С самого начала принцесса взяла за правило носить брошь «Кленовый лист», которую король подарил королеве перед турне 1939 года, – этот жест восторженно приветствовали СМИ. Турне было очень амбициозным, рассчитанным на то, чтобы августейшая чета проехала через всю Канаду и обратно. Большая часть путешествия была проделана на особом королевском поезде, оформленном в любимых принцессой «травянистых оттенках», со шторками из зеленого дамаска и тафты и светло-коричневым ковром. Хотя поезд был уютным и обеспечивал надежную защиту от становившейся все более холодной погоды, герцог в нем страдал от клаустрофобии.

– Я чувствую себя, как яйцо-пашот. Мне просто нечем дышать в поездах, – объявил он, сходя с поезда в Ванкувере.

И по сей день, рассказывает графиня Уэссекская, любимая история королевской семьи касается случая, когда чета вернулась в королевский поезд в одном из удаленных городков и увидела, что их, как обычно, поджидает на платформе духовой оркестр.

– Вместо того чтобы сесть в поезд, – говорит она, – герцог Эдинбургский подошел к дирижеру и сказал: «Слушайте, нам никогда не удается послушать оркестр, потому что всякий раз, как музыканты начинают играть, поезд отходит от перрона. Так что было бы очень приятно услышать, как вы играете». И они начали играть. И поезд отошел от перрона, а Королева и герцог Эдинбургский так и остались стоять там!

Особенно торжественно проходили церемонии возложения венков и военные смотры. В Оттаве, где королевскую чету приветствовали 13 000 детей, поющих гимн «О Канада», их также принимал генерал-губернатор граф Харольд Александер, устроивший в их честь вечер сквер-данса[179]. Принцессу сфотографировали в «крестьянской блузке» и дирндле[180], но, пожалуй, больше всего публику поразил вид сияющего улыбкой герцога в подвернутых джинсах, замшевых мокасинах и клетчатой рубашке (на которой еще виднелся ценник). Шестьдесят лет спустя герцог и герцогиня Кембриджские сфотографировались в похожих нарядах во время своего первого зарубежного турне.

Внимание гостей распространялось и на коренных жителей Канады, индейцев, хотя принцесса осматривала вигвам в «образцовой» деревне вигвамов в Калгари. Пресса была в восторге от того, что будущая королева вела светскую беседу с такими персонажами, как вождь Тяжелый Щит, вождь Дитя Ворона, Морис-Много-Пальцев и Парень-Две-Тонны. Она казалась особенно растроганной, когда миссис Тяжелый Щит неожиданно достала сшитый вручную костюм из оленьей кожи для принцессы Анны. На протяжении всего турне случались трогательные и запоминающиеся моменты, которые были бы просто немыслимы дома: ланч «Жратва» – жареное мясо бизона и «грузила» (пончики) в Калгари; катание на двухместных санях перед камерами (причем герцог держал вожжи); студенты Университета Макгилла в Монреале, которые дружно скандировали: «Да, Бетти! Да, Виндзор! Да, Бетти Виндзор!» Именно во франкоговорящем Монреале собралась толпа в миллион человек, самая большая за все турне. Вид моря людей, поющих «Боже, храни Короля» по-французски, несомненно, убедил бы любого сомневающегося, что франкоговорящая Канада столь же привержена монархии, как Виндзор в провинции Онтарио. Или все же нет?

В Британии король был так воодушевлен успехом турне, что отправил королевский поезд встретить молодых супругов, когда их лайнер пришвартовался в Ливерпуле, и по возвращении быстро сделал обоих членами Тайного совета. На ланче в честь возвращения домой в лондонском Сити принцессу усадили рядом с Уинстоном Черчиллем. В своей речи она назвала Северную Америку вдохновляющим примером в разделенном мире:

– Во время этого визита мы пересекли то, что, несомненно, является одним из чудес современного мира, обширную границу в почти 6500 километров, вдоль которой с обеих сторон нет страха и нет ни одной единицы оружия.

Связи Канады как с Британией, так и с США оставались основной темой политики ее первых лет в качестве Королевы. Во время своего государственного визита в США в 1957 году она посетила Канаду, чтобы открыть парламент, и была одета в то, что позднее стали называть «Кленовым платьем» от Нормана Хартнелла. Во время своего визита в Канаду в 1959 году Королева принимала на борту королевской яхты премьер-министра Канады Джона Дифенбейкера и президента США Дуайта Эйзенхауэра в честь открытия морского пути Святого Лаврентия, а вместе с ним и новой эры в американо-канадской торговле. И все же это было еще одно сложное турне, тем более сложное, потому что у принцессы была тайна, которую она доверила лишь горстке людей, в числе которых была и госпожа Эйзенхауэр. Принцесса была беременна. Больше нельзя было повторять продолжительное турне по Канаде от одного побережья до другого и обратно. Конечно, лучше было совершать более короткие и более регулярные визиты в несколько провинций за один раз.

К тому времени, когда Королева отправилась в следующее полноценное турне по Канаде, у нее уже родился не только принц Эндрю, но и принц Эдвард. Турне 1964 года, якобы приуроченное к столетию конференций, которые привели к созданию доминиона Канады, проходило в иной обстановке, что не могло не тревожить. Громкое франко-канадское сепаратистское движение так сильно угрожало демонстрациями и насилием, что в Британии раздавались призывы отменить поездку, как это было в 1961 году перед визитом в Гану. В данном случае налицо были предпосылки конституционного кризиса. Премьер-министр страны Лестер Пирсон однозначно советовал королеве Канады приехать. В Британии премьер-министр сэр Алек Дуглас-Хьюм пребывал в сомнениях. Он был достаточно обеспокоен, чтобы поинтересоваться у Главы Государственной службы, что же одержит верх и над кем в данном вопросе. В конце концов оба лидера договорились быть на связи по ходу турне.

Это было одно из самых неловких турне за все правление Королевы, поскольку напряженность возросла из-за событий на границе с Соединенными Штатами, в частности, в результате появления движения за гражданские права и недавнего убийства президента Джона Кеннеди. В Монреале чрезмерное усердие полиции лишь подогрело неприязнь местных к августейшей гостье, особенно после тридцати четырех арестов в день протеста, получившего название «Воскресенье дубинок». Королева сделала все возможное, чтобы укрепить дух национального единства. За два года до того она официально утвердила собственный канадский герб с изображением кленового листа и французской лилии. Теперь, обращаясь – на беглом французском – к парламенту провинции Квебек, она заявила:

– Мне приятно думать, что в нашем Содружестве существует страна, где я могу официально говорить по-французски.

Но сепаратисты не слушали. Последней каплей стало обрушение сходен яхты Britannia за несколько мгновений до того, как Королева должна была подняться по ним. О таком турне хотелось поскорее забыть. Как отметил профессор Филип Мерфи, и Лестер Пирсон, и британское Министерство иностранных дел начали подумывать о том, что в ближайшие пять лет Канада попрощается с Короной. Ни один из них, впрочем, не считал, что это обязательно будет плохо.

Три года спустя, однако, Королева получила довольно радушный прием, когда вернулась, чтобы присутствовать и на Всемирной выставке Expo 67 в Монреале, и на мероприятиях в честь столетия Канады как конфедерации. Последнее было явно событием общеканадского значения, и Королева разослала членов своей семьи во все провинции, куда не могла добраться сама. На выставке Expo 67 она также превратила потенциальную катастрофу в триумф. Сэр Уильям Хезелтайн был в то время пресс-секретарем Королевы и помнит длинные очереди людей, которых держали снаружи, чтобы не беспокоить высоких гостей.

– Премьер-министр пришел на ланч, а принц Филипп набросился на него и заявил: «Это просто чудовищно, все эти люди стоят в очереди, а вы их не пускаете. Мы собираемся вернуться после ланча, и их нужно впустить».

Королевская чета вскоре вернулась и незапланированно прокатилась на воздушном «минирейле», вызвав одобрительный рев у толпы внизу, увеличившейся, как только стало известно о происходящем.

Канада всегда была восторженным членом – основателем Содружества, в 1949 году она настаивала на том, что Индии следует остаться в империи, дала Содружеству первого Генерального секретаря Арнольда Смита и инициировала празднование Дня Содружества во всем мире. Именно премьер-министр Канады Пьер Трюдо вызвался провести встречу глав правительств стран Содружества в 1973 году после катастрофической неудачи в Сингапуре. В первое время пребывания на посту Трюдо не воспринимал эту организацию всерьез, как известно, в 1969 году он прокатился по перилам Ланкастер-хауса во время встречи премьер-министров в Лондоне. Сонни Рэмфэл считает, что ему нравилось валять дурака на публике, чтобы доказать своим франкоязычным избирателям, что на него не произвели впечатления атрибуты британской королевской власти.

– Трюдо запрягал медленно, – говорит Рэмфэл, – но он стал одним из великих лидеров Содружества.

Среди его вкладов было введение в практику выездных встреч на саммитах Содружества, где можно было в тишине и спокойствии достичь консенсуса. Ему также принадлежит блестящая идея позволить лидерам, чтобы сделать обстановку встреч более интимной, приводить с собой в конференц-зал только по одному советнику, а не отряд громил.

Несмотря на свою бесшабашность и харизму перед камерами, Трюдо в присутствии Королевы вовсе не был клоуном. Похоже, он волновался при встречах с ней, как и все остальные. Мы знаем это, потому что он, возможно, единственный премьер-министр в истории, которому Королева дала личную аудиенцию в присутствии третьего лица. Дело было во время съемок фильма «Королевская семья», официального документального фильма 1968 года. Оператор BBC Дэйв Горриндж присутствовал на первой аудиенции Трюдо у Королевы, чтобы записать несколько фрагментов беседы.

– Я отчетливо помню, что он был похож на Роберта Редфорда и был очень красив, – сказал Горриндж Уильяму Шоукроссу много лет спустя. – Королева направляла разговор, а он отвечал ей не очень складно, и аудиенция продлилась около десяти минут. В конце концов она нажала кнопку звонка, чтобы ему открыли дверь. Он вышел, двери закрылись, и она сказала: «Ну что же, он не очень-то хорошо отстаивает свою точку зрения, не так ли?»

Зато против герцога Эдинбургского едва ли можно было выдвинуть подобное обвинение. В 1969 году он, как известно, заявил на пресс-конференции в Оттаве, что «мы приезжаем сюда не ради собственного здоровья». По его словам, «монархия существует в Канаде по историческим причинам… Думаю, важнее всего в этом, что, если на каком-то этапе люди решат, что она больше не играет никакой роли, так, ради Бога, давайте покончим с этим на дружеской основе и без ссор». К настоящему времени, однако, канадский республиканизм, похоже, пошел на убыль.

Красноречивый и страстный франко-канадский юрист, Трюдо никогда не считался приверженцем монархии, но и не был откровенным республиканцем.

– Вероятно, он был республиканцем или, по крайней мере, начал с этого, – говорит бывший Личный секретарь Королевы. – Но я думаю, что он был очарован Королевой. Он был очень проницательным политиком и понимал, что для него это мало что значит. Он тоже был настоящим артистом. Помню, он произносил речь на государственном банкете в Национальном зале Оттавы. Это был настоящий вечерний прием – Королева с белым мехом на плечах, о котором теперь не принято упоминать, а ведь его преподнесла ей Компания Гудзонова залива[181]… Это был ослепительный вечер. Трюдо тогда произнес просто блестящую речь на французском и английском языках и при этом даже не заглядывал в текст.

Трюдо предпочел сделать Королеву и все королевские атрибуты более канадскими, а не искать ей замену. С годами у него сложились хорошие отношения с Королевой, а она с удовольствием потакала тому, что Рэмфэл называет «мальчишескими выходками» Трюдо. Был один потенциально сложный вечер, когда в Ванкувере Трюдо пригласил местного лидера студенческого движения (республиканца) по прозвищу «Король Стив» на ужин на борту королевской яхты. Некоторые члены королевской семьи беспокоились и занервничали еще сильнее, когда минивэн с визгом затормозил у причала и оттуда под вопли толпы, скандировавшей: «Стива в короли!», вылез молодой человек. Герцог Эдинбургский, однако, был непреклонен в том, что если студента позвали на обед, так он и «должен прийти на обед». Джок Слейтер, работавший тогда шталмейстером Королевы, вспоминает, что Стив опоздал и был «чудно одет», однако он провел гостя в салон, чтобы представить Королеве. Позже выяснилось, что «Король Стив» пришел, готовый произнести республиканскую речь, но потерял самообладание.

– Он был впечатлен и подавлен, – говорит Слейтер, – и то, что он собирался сказать, так и не прозвучало.

Слейтеру запомнился тот вечер по другой причине. Супруга Трюдо Маргарет, на которой премьер женился за несколько недель до того, была уже беременна будущим премьер-министром Канады.

На протяжении семидесятых годов Канада часто видела королевскую семью. Принц Эндрю был отправлен на полгода в канадскую школу так же, как принц Чарльз частично получил образование в Австралии (а принц Эдвард в Новой Зеландии). В 1976 году Королева приехала на открытие Олимпийских игр в Монреале, на которых принцесса Анна была в составе британской сборной по конному спорту. А королева-мать никогда надолго не расставалась со своей любимой Канадой.

В 1982 году Трюдо пригласил Королеву на короткий визит с очень важной целью. Ей предстояло подписать Акт о Канаде, причем максимально публично, перед камерами и зрителями. Тем самым она разорвала последние конституционные связи страны с Британией.

– Конституция Канады вернулась домой, – провозгласил вечно готовый к театральным выходкам Трюдо.

Королева, как говорили в узком кругу, была в восторге от того, что теперь у нее стало меньше шансов оказаться втянутой в конституционный скандал.

По мере того как будущее монархии в Южном полушарии становилось все менее определенным, в громадном владении Королевы в Северном полушарии обстановка стала более спокойной и мирной. Опросы общественного мнения показали некоторое изменение настроений в мрачные девяностые годы, а затем, вместе с последующими юбилеями, отношение вновь стало благоприятным.

В 1995 году Королева пережила мучительный эпизод, когда Квебек готовился к референдуму о независимости. Пранкер из франкоязычного монреальского радиошоу позвонил во Дворец, выдавая себя за Жана Кретьена, бывшего министра юстиции и одного из авторов Акта о Канаде, ставшего премьер-министром. Радиошутник сумел дозвониться до самой Королевы. В течение семнадцати минут полусерьезный разговор шел в основном на французском, были затронуты даже планы Королевы на Хэллоуин. Несколько часов спустя большая часть этого разговора прозвучала в эфире на весь Квебек. Однако особого вреда это никому, кроме сепаратистов, не принесло. Кампания за независимость потерпела неудачу, проиграв 1 % голосов. Некоторые полагают, что свободное владение Королевы французским языком и ее знание всех особенностей жизни в Квебеке убедили некоторых избирателей в том, что Корона вовсе не так далека от Канады.

Королева вспоминает об этом с определенной долей юмора. Как говорят, она заявила много лет спустя (настоящему) Кретьену:

– Мне тогда казалось, что вы говорите как-то необычно. Но я подумала, что, учитывая все давление, под которым вы тогда находились, возможно, вы навеселе.

Вернувшись на празднование Золотого юбилея в 2002 году, вскоре после смерти королевы-матери, Королева рассказала гостям одну из любимых историй своей матери о первом визите правящего монарха в 1939 году. Королева Елизавета тогда встретилась с двумя ветеранами бурской войны, которые начали спорить, англичанка она или шотландка.

– Моя мать помолчала, а затем ответила: «Поскольку я высадилась в Квебеке, думаю, можно считать, что я – канадка». Леди и джентльмены, моя мать, как и большинство матерей, часто оставляла за собой последнее слово. Но в данном случае я точно знаю, что она чувствовала.

Королева добавила:

– Я ценю свое место в жизни Канады и мою связь с канадцами везде.

К 2015 году Королева дала аудиенцию еще одному представителю семейства Трюдо, когда Джастин Трюдо, старший сын Пьера (скончавшегося в 2000 году), привел либеральную партию к победе на всеобщих выборах. Позже в том же году, будучи одним из новичков на саммите Содружества на Мальте 2015 года, Трюдо-младший был приглашен произнести праздничный тост в честь Королевы. Обратив внимание собравшихся на тот факт, что впервые свой долг перед Канадой Королева исполнила в 1935 году – появившись на почтовой марке, когда ей было всего девять лет, – он напомнил гостям, что его отец был четвертым премьер-министром в правление Королевы, а сам он стал двенадцатым. Поднимаясь для ответного тоста, Королева пошутила:

– Вот спасибо вам, господин премьер-министр Канады, что заставили меня почувствовать себя такой старухой!

Хотя Королева несколько раз видела его ребенком, самое раннее воспоминание Джастина Трюдо о ней относится к более позднему времени.

– Помню, однажды мне пришлось спешить домой из школы, потому что Королева должна была остановиться у нас на ланч и нам надо было быть дома, чтобы приветствовать ее, – рассказывает он. – Я ужасно волновался, потому что, хотя и должен был одеться понаряднее, туфли пришлось бы надеть те же самые, и я все утро старался их не запачкать. Вряд ли мне это удалось.

В более поздние годы внимание Королевы обратили на себя не столько его туфли, сколько яркие носки. Например, направляясь на аудиенцию к Королеве в преддверии саммита Содружества в Лондоне в 2018 году, он выбрал пару серых носков с принтом в виде розовых лосей.

– Они хорошо подходят к костюму, – объяснил он.

Посетив некогда празднества в честь 100-летия Канады, к 2017 году, когда отмечали 150-летие Канады, Королева уже отказалась от дальних поездок. Поэтому она попросила принца Уэльского представлять ее интересы.

– Каждый раз, когда он приезжает, он чувствует, как в его кровь попадает чуть больше Канады, – объяснял генерал-губернатор Дэвид Джонстон, готовя свою резиденцию, Ридо-Холл, для принца и герцогини Корнуолльской. – Я стараюсь, чтобы им было тут комфортно, чтобы они чувствовали себя как дома.

После поездки на Парламентский холм в Оттаве в королевской карете, принц выступил от имени Королевы, восхваляя Канаду как «защитника прав человека; как миротворца; ответственного хранителя окружающей среды; как мощный и последовательный пример разнообразия и силы инклюзивности». Затем мистер Джонстон полетел в Лондон, чтобы отметить праздник с Королевой в Канадском доме[182]. В одном зале собралось множество осевших в Великобритании канадцев, а в другом была организована экспозиция связанных с Канадой сокровищ Короны. На выставке были представлены разнообразные экспонаты, от письма, подтверждающего одобрение королевой Викторией названия «Канада», до шайбы, которую Королева бросила в Ванкувере, дав старт хоккейному матчу в ходе турне по случаю Золотого юбилея. Перед этим визитом Королева много размышляла над тем, как получше отметить 150-летие Канады. Она попросила Королевского библиотекаря Оливера Уркхарта Ирвина подобрать факсимиле всех ключевых документов и изображений за всю историю Канады и поручить переплетной мастерской Виндзора оформить их в виде единственной в своем роде книги. Это стало ее подарком народу Канады. У канадцев в свою очередь тоже был готов для нее подарок: брошь-снежинка в виде Полярной звезды, украшенная бриллиантами и сапфирами (празднование проходило в год Сапфирового юбилея Королевы). Она стала дополнением к броши в виде кленового листа, которую король Георг VI подарил своей супруге в 1939 году.

– Мы счастливы, что Вы – наша королева, – сказал ей генерал-губернатор. – Благодарю вас за ваше бескорыстие служение нашей стране.

Большинство владений Королевы, как и большая часть ее Содружества, состоит из небольших островных государств. Бывшие колонии или протектораты добились независимости от Британии только во время ее правления. Таким образом, их связи с короной, как правило, более практичны и менее сентиментальны, чем у «старых» владений, хотя их привязанность к самой Королеве искренна и прямолинейна. Королева религиозна, стоит выше политики, обходится недорого, очень известна и является фигурой, которую другим странам, в общем-то, не хотелось бы обижать. Важен также и тот факт, что, поскольку она является их главой государства, они получают благодаря этому дополнительную степень влияния на бывшую колониальную державу. Когда в 2018 году за несколько дней до начала Лондонского саммита Содружества при Терезе Мэй грянул «Скандал с Виндрашем», многие ощущавшие обиду лидеры стран Карибского региона договорились встретиться один на один с Королевой и членами ее семьи. Британский премьер-министр прекрасно понимал, что Королеве придется выслушивать от них.

Британской общественности могла импонировать идея того, что Королева считается главой государства где-то еще, но, как отметил Филип Мерфи, Министерство иностранных дел рассматривало эти многочисленные монархии как потенциальный конфликт интересов. Он доказал, что тайная политика британского правительства была направлена на то, чтобы отговорить некоторые государства, которые вскоре стали независимыми, от превращения во владения. Один-два из них, подобно Тринидаду и Тобаго, прислушались, они добились независимости в 1962 году, а четырнадцать лет спустя стали республикой.

Но большинство бывших колоний в Карибского бассейне, ранее известных как Британская Вест-Индия, предпочли сохранить суверенное государство. Самое значительное из них, Ямайка, было еще колонией, когда Королева впервые посетила эту страну в начале своего большого турне после Коронации. В течение пяти лет Ямайка оказалась в центре усилий по превращению Вест-Индии в независимую федеративную нацию – движения, за которым внимательно следила сама Королева. Пэтси Робертсон, которая впоследствии возглавила в Содружестве отдел по связям со СМИ, была в то время молодым ямайским дипломатом и принимала участие в дискуссиях. Она помнит, что, когда Королева пригласила участников переговоров зайти во Дворец освежиться, это произвело на делегатов большое впечатление.

– Она была прелестна, – говорит Робертсон. – Она уже бывала на Ямайке и влюбилась в эту страну.

Когда планы создания федерации потерпели крах, Ямайка, не теряя времени, стала добиваться независимости для себя, хотя и без особой склонности к республиканской конституции. Страна предпочла сохранить Королеву в качестве главы государства и гаранта своей молодой демократии. Поскольку принцесса Маргарет еще ни разу не открывала церемонию провозглашения независимости, спустить флаг и открыть новый парламент послали ее. От планов организовать ее перелет регулярным рейсом отказались в пользу специального самолета BOAC – но вовсе не ради того, чтобы не смущать принцессу, настаивал Дворец, а ради Ямайки. С самого начала большинство жителей Ямайки четко различали Британию и Королеву и продолжают делать это, несмотря на периодические призывы к учреждению республики.

Большинство небольших карибских колоний придерживались аналогичной точки зрения, исходя из того, что, если британское правительство не станет уделять им того внимания, которого они заслуживают, то они предпочтут иметь возможность свободного доступа к самой важной фигуре в Британии.

Ямайка прилагала усилия к тому, чтобы добиться полноценного статуса страны – члена Содружества, и подала заявку на проведение в 1966 году Игр Британской империи и Содружества. Эти состязания никогда ранее не проводились за пределами старых белых доминионов, но Ямайка легко обошла стран-соперниц, Шотландию и Родезию. В 1973 году премьер-министр Ямайки Майкл Мэнли подтвердил амбиции своего государства, согласившись провести в Кингстоне в 1975 году первую в Карибском бассейне встречу глав правительств стран Содружества. В том же году, когда он принимал Королеву и ее Содружество, Мэнли сформировал конституционную комиссию для изучения вопроса о создании Ямайской республики. Дальше этого его радикализм, однако, не заходил. Как отмечает в своих мемуарах сэр Сонни Рэмфэл: «Мне кажется, ему доставляло удовольствие сопровождать Королеву по Кингстону, где собирались восторженные толпы».

Затем новоизбранные премьер-министры Ямайки один за другим высказывали желание сделать главой государства местного уроженца, однако обнаружили, что у общества есть более насущные проблемы. Когда в 1994 году Королева прибыла на Ямайку в ходе своего турне, парламентский комитет по конституционной реформе только что рекомендовал заменить ее президентом.

– Министры правительства не проявили никакого интереса к подготовке визита, – писал Верховный комиссар Британии Дерек Милтон своему начальству в Лондоне. – Многие жители Ямайки практически не знали об этом визите.

И все же для сдерживания толп народа, собравшихся поприветствовать Королеву в Национальном парке Героев, потребовалось вмешательство полиции. «Когда люди поняли, что Ее Величество находится сейчас на острове, – писал Милтон, – она снова захватила воображение общества и собирала целые толпы (хотя информация о программе поступала фрагментами)… Люди были искренне рады снова видеть „миссис Королеву”».

Результаты опросов общественного мнения относительно идеи республики, отметил он, разделились поровну. «Хотя некоторые воспринимают Ее Величество как анахронизм (белая фигура, которая находится где-то далеко и посещает остров лишь изредка), многие темнокожие ямайцы питают особую привязанность к британской короне с тех пор, как королева Виктория отменила рабство». Он добавил, что многие до сих пор считают Корону «последней судебной инстанцией для апелляций против действий своих местных лидеров». Очередное предложение о появлении президента убрали на полку ко всем предыдущим.

В 2012 году Поршия Симпсон Миллер была избрана следующим премьер-министром и практически дала предвыборное обещание привести страну к республике. Позже в том же году она принимала принца Гарри, прибывшего на Ямайку в качестве эмиссара Королевы во время ее Бриллиантового юбилея. Накануне визита она заявила BBC, что Британии надо подумать об извинениях за свою роль в работорговле и что она будет добиваться проведения референдума о короне. На следующий день она так искренне обнимала на публике принца Гарри, что это выявило трудности в разделении конституционных притязаний и личного отношения. Она ушла со своего поста до проведения этого референдума. Ее преемник в свое время тоже пообещал создать республику и тоже в свое время обнаружил, то у электората другие приоритеты.

Другие лидеры стран Карибского бассейна оказывались в аналогичной ситуации, разрываясь между желанием избирателей (в основном среднего класса) заменить Королеву президентом и подлинной поддержкой со стороны народа монархии, которую считают старомодным, но непреодолимым заслоном парламентским правонарушениям. Некоторые республиканцы утверждали, что монархия не является защитой от чего бы то ни было, приводя в пример бессилие Королевы предотвратить вторжение Америки в Гренаду, одно из независимых владений Содружества. В октябре 1983 года президент Рональд Рейган приказал вооруженным силам США захватить контроль над островом, ссылаясь на опасения за несколько сотен граждан США после переворота, совершенного революционными силами, и казни (промарксистски настроенного) премьер-министра. Британское правительство не получило предупреждения об этом, США также не проинформировали главу государства Гренады. Однако позже выяснилось, что представитель Королевы генерал-губернатор был в курсе происходящего. Бывший учитель из местных, назначенный на этот пост по рекомендации премьер-министра страны, он все это время негласно поддерживал действия США. Он просто не доложил об этом Королеве, которая, как говорили, гневалась на всех, кто имел к этому отношение. По крайней мере, это доказало гражданам Гренады, что ей не все равно. Кроме того, после недолгой революции, приведшей к вторжению, люди стремились к стабильности и не имели никакого желания разрывать связи с Короной.

Разговоры о республике неуместны среди британских заморских территорий в регионе. Пока они остаются связанными с Британией, наличие Королевы не подлежит обсуждению. В ответ на периодические обвинения в «колониализме» британское правительство просто укажет, что эти страны решили сохранить статус колоний, хотя и со своими собственными законодательными органами, решающими все местные вопросы. По мнению Министерства иностранных дел, они могут в любое время получить независимость. На данный момент Вестминстер выполняет полезную многогранную роль, служа дойной коровой, мишенью и залогом одобрения офшорных финансовых услуг. Связь с Королевой придает дополнительный вес и гарантирует прибыль при выпуске памятных марок и монет. В шестидесятые и семидесятые годы по всему региону прошли церемонии провозглашения независимости, которые прекратились в начале восьмидесятых. В таких местах, как Теркс и Кайкос или Британские Виргинские острова, нет особого стремления к независимости и всей связанной с ней неопределенности. Тем не менее Королеве всех народов известно, что ничто нельзя принимать как должное.

Во время своего турне по региону в 1994 году она впервые прибыла в Ангилью и посетила ее крошечный парламент – Палату Собрания. Отходя от атмосферы всеобщего карнавала, лидер оппозиции Хьюберт Хьюз воспользовался приветственной речью для нападок на «дискриминационный» Закон о британском гражданстве, обвинив Великобританию в том, что она низводит карибских мигрантов до статуса «нуждающихся». Правящая партия была в ярости. В отправленном после этого донесении в Лондон губернатор Алан Шэйв осудил Хьюза за такие «необдуманные замечания о вмешательстве FCO, которое будет стоить ему поддержки на будущих выборах». Вышло не совсем так. В следующем месяце он был избран Главным министром, и этот пост ему предстояло занимать в течение одиннадцати лет. Все его высказывания по поводу Закона о британском гражданстве были всего лишь предвестниками «Скандала с Виндрашем», случившегося поколение спустя.

Когда турне Королевы сместилось на Бермуды, в Гамильтоне произошел похожий инцидент. Губернатор лорд Уоддингтон сообщил Лондону о неловком моменте во время главного мероприятия визита:

– Обед у Спикера прошел без сучка и задоринки, но премьер-министр не смог удержаться от возможности произнести речь, косвенно упомянув вопрос независимости, вызвав кое у кого раздражение. Многие граждане Бермудских островов сочли, что подобная речь неуместна для такого случая.

Несмотря на то «раздражение», речь была неуместна лишь отчасти, учитывая, что премьер-министр сэр Джон Свон действительно провел в следующем году референдум о независимости. Он подал в отставку, когда его предложение было отклонено тремя голосами против одного.

Два десятилетия спустя по всему региону вновь послышались голоса в пользу сепаратизма, вызванные нарастанием недовольства. Британию обвинили в медленной реакции и неадекватной помощи островам, пострадавшим в 2017 году от урагана Ирма. Местные жители указывали на несоответствие между расходами Великобритании на «белые» заморские территории, такие как Фолклендские острова и остров Святой Елены (незадолго до того получивший 250 миллионов фунтов стерлингов на провальный план строительства аэропорта), и «черные» территории в Карибском бассейне (которым было выделено в общей сложности 32 миллиона фунтов стерлингов на борьбу с разрушениями после Ирмы). Скандал с Виндрашем в 2018 году наложился на предложения ввести новые строгие правила сделать открытой информацию об офшорных зонах в Карибском бассейне. Вестминстер настаивал, что все это делается в интересах прозрачности и финансовой честности. Острова объявили это «колониальной» угрозой своему главному источнику дохода. С тех пор несколько политиков вновь озвучивали аргументы в пользу независимости. Тем не менее вполне вероятно, что пройдет еще некоторое время, прежде чем очередной член королевской семьи увидит в полночь спуск флага Британского Союза.

Создать новую страну гораздо сложнее, чем создать нового главу государства. На данный момент другая карибская республика более реальна, чем новая независимая карибская нация. Самым активным знаменосцем республиканства в регионе был долго находящийся на посту премьер-министр Сент-Винсента и Гренадин, социалист и «товарищ» Ральф Гонсалвес. Хотя в его стране расположено знаменитое место отдыха королей, остров Мюстик, он решил провести в 2009 году референдум об упразднении монархии. Выбор времени содержал не только намек на привлечение внимания. Королева должна была на той же неделе находиться на Карибах для участия в саммите Содружества в Порт-оф-Спейне в Тринидаде. Наверняка вышла бы целая история, если бы она прибыла в регион и обнаружила, что в одном из владений потеряла трон. Однако ее подданные решили иначе и отвергли эту идею с тем же распределением голосов – 55:45, – что и австралийцы за десять лет до того. Поскольку для внесения поправок в конституцию требовалось большинство в две трети голосов, референдум на саммите почти не обсуждали. Мистер Гонсалвес светился улыбкой на банкете Королевы в ту же неделю и с радостью принял приглашение прибыть на бракосочетание принца Уильяма полтора года спустя. По всему Карибскому морю считали, что товарищ Ральф – просто товарищ Ральф.

– Он хороший друг, – говорит сэр Сонни Рэмфэл, – но он так и остался студентом-марксистом!

Рэмфэл отмечает, что один из левых лидеров одного из Карибских владений – он не уточнял, кто именно – поведал ему об интригующей встрече с кубинским диктатором-коммунистом Фиделем Кастро.

– В то время было очень важно быть в милости у Фиделя, – вспоминает Рэмфэл. – В ходе разговора тот премьер-министр объяснил: «Я думал, нам следует стать республикой». – Ему казалось, что Фидель хорошо воспримет эту идею. Но Фидель ответил: «Зачем? Разве Королева вмешивается в Ваши дела?» Премьер-министр: «Нет». Кастро: «Тогда зачем это вам? Вы хотите быть местом дорогого островного туризма, а она хороша тем, что доказывает всем вашу стабильность. Зачем вам менять это?»

Итак, все те, кому до сих пор трудно понять, почему столько молодых наций, возникших из колониального угнетения и имперской зависимости, по-прежнему желают видеть британского суверена главой своего государства, могут задуматься над столь невероятным фактом: даже Фидель Кастро был ее поклонником.

– Фидель был прагматиком, – говорит Рэмфэл. – Поэтому он и продержался так долго.

Вероятно, именно поэтому Елизавета II – Королева Антигуа и Барбуды, Багамских островов, Барбадоса, Гренады, Ямайки, Сент-Китса и Невиса, Сент-Люсии, Сент-Винсента и Гренадин, а также материкового Белиза – держится еще дольше.

Если лояльность Карибских владений может озадачить республиканских рационалистов, то островные королевства Тихого океана могут запутать их еще сильнее. Королева не стала Королевой Папуа – Новой Гвинеи (П – НГ), потому что граждане этой страны решили оставить все как есть. Она их суверен, потому что они фактически пригласили ее стать главой их государства. Таким образом, это единственная часть мира, где Королева, по сути дела, является избранным монархом.

Почти в два раза больше Британии, с более чем 800 языками, Папуа – Новая Гвинея – одна из самых многообразных наций на Земле. После периодов немецкого и британского контроля страна находилась под управлением Австралии, пока не получила самоуправление в 1973 году. Вскоре она должна была получить полную независимость, и австралийское правительство лейбористов во главе с Гофом Уитлэмом подталкивало П – НГ к принятию республиканской конституции. Однако новое правительство П – НГ придерживалось другого мнения. Личный секретарь Королевы Мартин Чартерис вспоминал о визите в Лондон Верховного комиссара Австралии сэра Джона Бантинга.

– Вы не поверите, но они хотят, чтобы Королева была их королевой, – сказал он изумленному Чартерису.

Причин было целых три: Королева ужен посещала П – НГ, и люди полюбили ее; им хотелось видеть во главе государства кого-то «выше борьбы», кто мог бы оставаться безупречно нейтральным; и им хотелось сохранить все традиционные рыцарские звания и награды. Ходили неясные разговоры о возможности пересмотра ситуации через десять лет, но суть была в том, что они не хотели президента. Они желали монарха – и не просто какого-нибудь, а вполне конкретного.

Чартерис сообщил об этом Королеве, которая была одновременно «взбудоражена» и тронута.

– Она тут же согласилась, – сказал он.

В сентябре 1975 года принц Уэльский присутствовал на празднествах по поводу независимости, когда новая нация Папуа – Новая Гвинея стала новейшим приобретением Короны. Принц приезжал несколько раз, в последний – на Бриллиантовый юбилей Королевы, он даже может немного объясниться на невероятном пиджин-инглише[183], принятом там, – языке ток-писин[184]. Его официальный титул как принца Уэльского звучит как «Пиканинни[185] номер один, принадлежащий миссис Королеве». Если кто-то и говорил об упразднении монархии и Королевы спустя десять лет, то, когда они прошли, все уже забыли об этом. Спустя более сорока лет после обретения независимости у главного входа в Букингемский дворец останавливается автомобиль. Сэр Роберт Дадае, десятый за время правления Королевы генерал-губернатор Папуа – Новой Гвинеи, прибыл, чтобы встретиться с ней и получить из ее рук рыцарское звание.

– Именно Королева была нужна в качестве главы государства, – объясняет он по дороге. – Она занимает особое место в нашей системе управления.

Это и правда совершенно особенная система.

Другую сторону шкалы спектра занимают Соломоновы острова, тихоокеанский архипелаг из 900 островов к востоку от Папуа – Новой Гвинеи и, возможно, наиболее аморфное владение Королевы. Несколько необитаемых островов за время ее правления уже поглотил неизменно поднимающийся уровень Мирового океана, а жители некоторых обитаемых островов были эвакуированы, прежде чем и те скрылись под водой. В то же время один или два новых островка выросли над волнами в результате вулканических извержений в этом районе.

Хотя Соломоновы острова находятся далеко, они все же расположены не так уединенно, как самое маленькое владение Королевы. На полпути между Австралией и Гавайями лежит Тувалу, четвертая из самых малых наций мира. По данным Всемирной Туристской Организации ООН, эта страна известна и тем, что является наименее посещаемой. В среднем в год туда добирается всего 2000 туристов. Можно было бы предположить, что Тувалу захочется пользоваться всеми связями друзей по Содружеству и всем влиянием, которое они могли бы дать, однако даже там был слышен ропот республиканцев. В 2008 году эта группа тихоокеанских рифов и атоллов провела по решению бывшего премьер-министра с президентскими амбициями референдум об упразднении монархии. Большинство людей не удосужились прийти и проголосовать во время плебисцита, который показал, что идею республики поддержали менее одной десятой части 9000 избирателей Тувалу.

Учитывая отсутствие приезжих, неудивительно, что Королеву и герцога Эдинбургского принимали исключительно тепло и бурно, когда в 1982 году королевская яхта встала там на якорь. Действительно, это было одно из самых запоминающихся прибытий в королевской истории. Гостей перевезли на берег в двух боевых пирогах, которые затем отряды «воинов» подняли прямо вместе с Королевой и герцогом на борту из воды и понесли на руках по главной улице. Пожалуй, это был единственный раз, когда монарха поддерживал в воздухе один из министров Кабинета в лице Генри Найсали, министра финансов Тувалу. Одетый в церемониальную юбку из тростника, он был в числе тех, кто нес пирогу Королевы. Позже, когда его представили ей, она пошутила, что впервые видит стог сена в темных очках.

В 1987 году в этой части Тихого океана впервые состоялось менее счастливое событие – единственное отречение Королевы. Королевство Фиджи вошло в состав Британской империи в 1874 году по собственной просьбе (на самом деле страна подавала прошение дважды, прежде чем оно было удовлетворено), страна получила независимость в 1970 году, сохранив королеву в качестве главы государства. Ее визиты – всего их было шесть – с большой любовью вспоминают и жители Фиджи, и штат Королевы. Сэр Уильям Хезелтайн говорит, что единственными, кто не испытывал тогда энтузиазма, были члены экипажа королевской яхты. Перед каждым прибытием проходил важный ритуал – вожди Фиджи поднимались на борт яхты и в знак мира, уважения и разрешения на высадку преподносили Королеве табуа, зуб кита. Однако вожди всегда приходили, обильно умащенные кокосовым маслом, от которого на палубе королевской яхты оставались ужасные следы. Сэр Уильям помнит, что программа всегда включала в себя красочное сочетание британского церемониала и фиджийских традиций, особенно запомнилось ему, как воины с факелами бежали по бокам королевского автомобиля, провожая гостей через всю столицу, Суву, на государственный банкет.

Все это было забыто в 1987 году, когда фиджийский военнослужащий полковник Ситивини Рабука, устроил два военных переворота и провозгласил себя исполняющим обязанности главы государства. Вскоре стало ясно, что позиция представителя Королевы, генерал-губернатора, более несостоятельна. Когда лидеры Содружества встретились в Ванкувере, Хезелтайн обсудил ситуацию с Королевой.

– Я был уверен, что нет никакого смысла заставлять бедолагу продолжать оставаться генерал-губернатором без какой-либо местной поддержки, – вспоминает он. – И Королева была с этим согласна. Я позвонил ему и сказал, что пришло время ему уйти в отставку.

Он согласился, и Королева как правительница Фиджи приняла решение уйти с престола страны, которую затем исключили из состава Содружества наций.

Сэр Уильям говорит, что миссис Тэтчер была категорически против отставки, и в результате на него «махнули сумочкой». Британский премьер-министр расценила уход Королевы именно как отречение.

– Так оно и было – это вполне разумное описание, – говорит сэр Уильям. – Но миссис Тэтчер считала, что это ужасно.

Однако Королева действовала как королева Фиджи, и миссис Тэтчер не имела права вмешиваться – еще одно напоминание о конституционных трудностях, которые могут возникнуть, когда «разделяемая» Корона обнаруживает, что она не в ладах сама с собой.

До сих пор Фиджи и ее бывший монарх так полностью и не признали свой развод. До недавнего времени официальный день рождения Королевы был государственным праздником, а с банкнот Фиджи она пропала лишь в 2012 году – спустя много лет после своего «отречения». Союзный флаг Юнион Джек остается частью флага Фиджи (поговаривали о том, чтобы отказаться от него, но общество не проявило особой заинтересованности); корона Святого Эдуарда[186] по-прежнему красуется на военных эмблемах; портреты Королевы, как и раньше, висят во многих общественных зданиях; и сама Королева никогда официально не отказывалась от титула, присвоенного королеве Виктории, – «Туи Вити», монарх фиджийцев.

Тридцать лет спустя после этого отречения в Норидже перед Центром визуальных искусств в Сейнсбери Университета Восточной Англии собирается большая толпа. Здесь проходит крупная выставка под названием «Фиджи: Искусство и жизнь в Тихом океане», и Королева желает осмотреть экспозицию. Несмотря на морозное январское утро, в почетном карауле выстроились четверо босоногих и обнаженных по пояс фиджийцев в юбках из тростника (во главе с младшим капралом-фиджийцем из Придворной кавалерии).

На выставке Королева вновь видит табуа, который ей вручили во время ее первого визита в 1953 году, и со знанием дела беседует с учеными о таких экспонатах, как чаши для кавы[187], боевые дубинки и корзины. Когда Королеве показывают фиджийский свадебный наряд из коры, она между делом роняет, что знает отца невесты. Королева получает от выставки такое удовольствие, что посещение длится гораздо дольше, чем было запланировано. Также присутствует Верховный комиссар Фиджи Джитоко Тиколеву, одетый в традиционную сулу – тихоокеанский вариант килта, только черного цвета. Когда его представляют Королеве, он совершает поклон, которым до сих пор принято приветствовать только монарха. Он опускается на одно колено и трижды хлопает в ладоши.

– Мы до сих пор считаем ее Королевой Фиджи, – говорит господин Тиколеву. – И ждем не дождемся ее следующего приезда.

С какой стороны ни посмотри, график у двадцатидвухлетней принцессы был сложный. До этого она бывала за границей всего один раз – годом ранее в Южной Африке. Африканское турне она проделала вместе с родителями и сестрой. Теперь же спустя полгода после свадьбы с принцем Филиппом принцессе Елизавете, герцогине Эдинбургской, предстояло оказаться в фокусе внимания общества во время визита во Францию, своего первого зарубежного турне в качестве будущей главы государства.

Поездка, задуманная как весенний уик-энд в Париже, быстро превратилась в зрелище года для всего континента. Дипломатические ожидания также были амбициозны. Последний государственный визит короля и королевы в Париж в 1938 году имел большой успех. С тех пор вследствие Второй мировой войны, капитуляции Франции и эвакуации британских военных из Дюнкерка люди по обе стороны Ла-Манша стали менее уверенными друг в друге. Задачей принцессы было способствовать восстановлению добрых отношений. И французы были более чем в восторге от этого визита.

Власти планировали, что вдоль маршрута следования королевской делегации соберется до миллиона зрителей. Туроператоры из Бельгии, Голландии и Скандинавии организовали «туры на королевский визит». Хотя герцог и герцогиня Эдинбургские специально сказали, что не хотят никаких подарков, британское посольство было завалено дарами, от спортивной машины и шелковых чулок до ящика сыра сорта камамбер и макета Эйфелевой башни из золота. Кто-то даже прислал детскую коляску.

Из всех подарков этот был самым подходящим на тот момент, ибо принцесса была уже на третьем месяце беременности будущим принцем Чарльзом. Не то чтобы кто-то, кроме ближайших родственников, имел об этом хоть малейшее представление. Скажем еще раз, сейчас видно, как сильно изменился мир, если раньше новости такого рода не только скрывали до последней возможной минуты, но и старались вообще не упоминать. Единственное упоминание о том, что будущая королева находится в положении, было сделано уже после ее возвращения из Парижа, когда было объявлено, что принцесса «до конца июня не будет принимать участия ни в каких публичных мероприятиях».

Однако положение ничуть не помешало ей отправиться в четырехдневную поездку на уик-энд в самый жаркий праздник Троицы за всю историю. Сегодня трудно себе представить, что беременная наследница подвергнется подобным трудностям. Такая поездка включала алкогольные тосты, ланчи и обеды из пяти блюд, несколько затянувшихся до ночи вечерних приемов, обильную пищу без тепловой обработки, желудочное расстройство, посещение ночного клуба и чудом не случившуюся авиакатастрофу. Однако всего через три года после окончания Второй мировой войны Британия проявляла большую стойкость, нежели сегодня. Принцесса, воспитанная на понятиях долга военного времени, не собиралась позволить собственному состоянию здоровья расстроить визит, который планировался долгие месяцы.

Десятки тысяч людей выстроились на улицах Парижа только для того, чтобы посмотреть, как королевское авто проезжает по городу, – такой прием, по слухам, тронул принцессу «до слез». Официальной целью визита было открытие новой выставки под названием «Восемь веков британской жизни в Париже» в Музее Моды и костюма, причем одним из организаторов был некий Жорж Помпиду. Почти четверть века спустя он, являясь президентом Франции, принимал Королеву во время одного из самых важных визитов за все время ее правления. Однако тогда он был в составе местной комиссии по туризму.

А в 1948 году принцессу принимал президент Венсан Ориоль. В Елисейском дворце он вручил гостье орден Почетного легиона, после чего, согласно протоколу, ему следовало поцеловать награжденную особу в обе щеки.

– Я возлагаю эту задачу на вашего славного супруга, – театрально провозгласил президент, а затем вручил принцу Филиппу Военный крест за службу в годы войны[216].

На следующий день августейшая чета поднялась на Эйфелеву башню на лифте, тогда как толпа народу пыталась угнаться за ними по лестнице. По оценкам наблюдателей, вдоль берегов Сены выстроились полмиллиона человек, желающих посмотреть, как принцесса и герцог наслаждаются обзорной экскурсией на моторном катере. На Авеню Фош народу было столько, что королевский автомобиль с трудом пробирался сквозь толпу целых полчаса.

Внимание прессы было безжалостным, от чего герцог нервничал все больше, особенно после того, как его скрутило расстройство желудка. Тщетно продолжая надеяться на «спокойный уик-энд», герцог и герцогиня Эдинбургские в один из вечеров сели в ничем не примечательную машину и улизнули на частный ужин в La Tour d’Argent[217] с видом на Сену. Не прошло и пяти минут после их прибытия, как на улице собралась по меньшей мере тысячная толпа, а принцесса в голубом платье с белой меховой накидкой и герцог с яркой красной гвоздикой в петлице смокинга заметили, что прочих клиентов попросили покинуть ресторан. Пока они ужинали, – томатный суп, филе камбалы, утиная грудка и ножка и на десерт шоколадно-ванильное суфле, – герцог пришел в ярость, обнаружив на соседнем столике объектив скрытой камеры.

Оттуда они перебрались в самый модный ночной клуб того времени, кабаре Chez Carrere. И опять в зале стало пусто, публику попросили уйти. Беременная принцесса и страдающий от расстройства желудка герцог все же успели потанцевать до 1:35 ночи, а затем их отвезли обратно в резиденцию британского посла.

– Один из самых неприятных вечеров в моей жизни, – рассказывал позднее биографу Элизабет Лонгфорд Личный секретарь принцессы Джок Колвилл. – Все разодеты в пух и прах, и ни в одном месте, ни в другом ни души – только камеры.

В последний вечер визита толпа снова собралась, чтобы посмотреть, как «Зизетта», как многим французам нравилось называть принцессу, прибыла в Оперу. Газеты писали, что на ней было «белое шелковое платье, очень узкое в талии, с пышной, словно кринолин, юбкой». Ее гардероб не только не давал никакого намека на ее положение, но и произвел неизгладимое впечатление на самых требовательных зрителей.

– Она одевается в стиле New Look. Mais oui![218] – объявил не кто иной, как сам Кристиан Диор. – Такой стиль отлично подходит принцессе. А длина ее платьев даже чуть короче, чем у некоторых наших новых моделей.

Во время ее первого визита на ипподром, который она затем часто посещала в последующие годы, принцессу приветствовали самые большие толпы, которые когда-либо собирались в Лоншаме. Даже коммунистические газеты Франции сочли этот визит успешным. Желающие познакомиться с критикой в ее адрес могли почитать газеты в Шотландии, где церковные организации жаловались, что принцесса, которая должна быть «светочем молодежи», отправилась в воскресный день на скачки. И все же не было никаких сомнений в том, что поездка стала дипломатическим триумфом. Британские газеты называли поездку реваншем за нормандское завоевание, и их мнение разделал Джок Колвилл, который сказал:

– За четыре сумасшедших дня принцесса завоевала Париж.

В своем докладе в Министерство иностранных дел посол Британии сэр Оливер Харви отмечал, что «необычно было видеть, как парижане приветствуют английскую принцессу на Площади Бастилии».

Пора было возвращаться в Британию, и возвращение вышло отнюдь не спокойным, причем во многих отношениях. Когда Vickers Viking Королевских ВВС заходил на посадку в аэропорту Лондона, внезапно вспыхнули аварийные огни, предупреждая пилота, что он держит курс на неверную посадочную полосу. Через несколько часов после возвращения герцог вернулся на работу в Королевский колледж штаба ВМФ, а беременная принцесса встретилась с королем и королевой. Хотя она не привезла с собой ни детской коляски, ни ящика камамбера, она подарила королю бренди Grande Reserve 1798 года из ресторана La Tour d’Argent.

Так была установлена связь с Францией, благодаря которой Королева бывала в этой стране чаще, чем в любом другом государстве, не входящем в Содружество. И именно во Франции много лет спустя она помогла Британии вступить в бурную авантюру, приведшую к одному из величайших политических кризисов в ее жизни.

Известно, что Королева с сожалением говорит о том, что ей не удалось получить более полное образование, нежели то, что было дано ей в классе для занятий в Виндзорском замке. Несомненно, бабушка принцессы, королева Мария, и королева Елизавета, будущая королева-мать[219], значительно расходились во взглядах на образование: одна выступала за более строгую программу обучения, а другая считала, что уроки должны перемежаться перерывами на игры и катание на пони.

Но Королева, очевидно, получила отличное образование в двух областях. Одной из них была конституционная история, благодаря Генри Мартену, проректору Итона, расположенного по соседству. Сам выпускник Итона, в правление королевы Виктории он вернулся в свою школу в качестве преподавателя. Проработав в классах, где учились только мальчики, всю свою жизнь, Мартен на уроках частенько рассеянно жевал свой носовой платок и называл свою единственную ученицу-принцессу «джентльменом». Однако она оказалась образцовой ученицей, и наградой Мартену стало рыцарское звание, пожалованное ему королем в 1945 году в присутствии всей школы.

Другим предметом, которому было уделено особое внимание, для принцессы был французский. Мало того, что он оставался универсальным языком королевских домов и посольств Европы, он был необходим любому будущему правителю Канады с ее многочисленным франкоговорящим населением. Главной наставницей принцессы была виконтесса де Беллэйг, бежавшая в Англию с мужем и двумя маленькими сыновьями, когда началась Вторая мировая война. В то время как ее муж вступил в ряды Свободных французских сил генерала де Голля, Тони де Беллэйг начала обучать французскому языку дочерей Личного секретаря короля лорда Хардинджа из Пенсхерста. В 1941 году он рекомендовал ее королю и королеве как наставницу для принцессы Елизаветы и ее младшей сестры принцессы Маргарет. Благодаря этому обе девушки превосходно говорили на французском языке. Много лет спустя Тони де Беллэйг вспоминала, что ее старшая подопечная была «très naturelle[220]… с сильным чувством долга, смешанным с joie de vivre[221]».

Особой любовью к французскому языку и французской культуре в семье принцессы отличалась ее мать, королева Елизавета, а не король Георг VI. Отношения генерала де Голля с королем и премьер-министром Уинстоном Черчиллем в военное время даже в лучшие времена были достаточно колкими. Королева Елизавета, однако, всю жизнь превосходно общалась с генералом. Еще будучи герцогиней Йоркской, она была одновременно изумлена и шокирована во время своих первых визитов в Париж. «Просто отвратительно, – написала она домой после своего первого визита. – Женщины без штанов». Став Королевой, в 1938 году она укрепилась в своей любви к этому городу, когда сопровождала короля во время его государственного визита во Францию. Тогда на Эйфелевой башне развевался самый большой на тот момент флаг Великобритании, а французское правительство пригласило Королеву заранее выбрать отделку для королевских покоев. Не остался без внимания даже тот факт, что она была уроженкой Шотландии – в честь этого в Сену запустили «Лохнесское чудовище».

Два года спустя, после капитуляции Франции и эвакуации военных частей из Дюнкерка, большая часть Британии, включая короля, считала, что «нам лучше быть одним». Иначе думала королева, которая после падения Парижа выступала по радио, обращаясь к женщинам Франции на французском языке. Когда война закончилась, де Голль выразил ей свою благодарность. Став королевой-матерью, она с удовольствием регулярно приезжала во Францию летом на отдых и путешествовала по долине Луары и Провансу под крики: «Vive la reine!», вызывала слезы на глазах у сентиментальных мэров и однажды даже сыграла Марсельезу на губной гармошке.

Известна была ее манера произносить тосты – она высоко поднимала бокал в знак уважения ко всему, чем она восхищалась, а затем резко ставила его обратно, выражая осуждение в чей-то адрес.

– За де Голля! – неизменно звучало за обеденным столом в Кларенс-хаусе.

Марк Рош, на протяжении многих лет проработавший в Лондоне корреспондентом газеты Le Monde, франкоязычный биограф Королевы, говорит, что де Голль всегда чувствовал, что именно благодаря королеве Елизавете Лондон в годы войны был «сносным». Рошу также было достоверно известно, что королева-мать, никогда не проявлявшая особого интереса к футболу, настояла на тосте за французов, узнав об их победе над сборной Бразилии на чемпионате мира 1998 года.

– Она просто общалась с французами – и Королева поступает точно так же. Ей это дается без труда, – объясняет Рош.

Он отмечает, что Франция – одно из немногих мест, куда Королева отправлялась «на каникулы», иными словами – посмотреть лошадей в Нормандии.

– Это страна, в которой она побывала больше сердцем, чем рассудком, – говорит он.

И это чувство полностью взаимно, добавляет он. Он доходит даже до предположения о том, что королева-мать и Королева в реальности помогли Франции вновь обрести в послевоенные годы чувство чести. Ибо Рош считает, что дружба королевы с де Голлем и «Свободной Францией»[222] во многом способствовала укреплению той версии истории, которую предпочитают помнить во Франции, стараясь забыть о коллаборационистском режиме Виши маршала Петена.

Репутация Франции была подмочена.

– Это было очень неприятно, – говорит Рош. – Евреев депортировали, не дожидаясь требования немцев; гестапо было завалено доносами. Ужасный эпизод истории. Но Королева и королева-мать знали де Голля, и именно де Голль спас честь Франции. Королева помогла исправить репутацию Франции в годы войны. Возможно, она делала это подсознательно, но я думаю, именно за это старшее поколение так сильно любит ее.

Выбрав Францию для своего первого европейского визита и так часто бывая там впоследствии как официально, так и в частном порядке, утверждает Рош, Королева добилась уникального статуса в коллективной памяти французов.

Ее очарование распространяется и на молодое поколение, добавляет он. Как правило, французский офис Vanity Fair строго придерживается внутреннего правила (являющегося также источником национальной гордости), согласно которому франкоязычный выпуск журнала никогда не копирует англоязычную версию. Это правило было непринужденно нарушено, когда в июле 2017 года в газетных киосках появился выпуск с тем же портретом Королевы работы Энни Лейбовиц[223], который уже был опубликован в британских и американских выпусках. Заголовок, однако, был чисто французским: «La reine du cool».

Британские обозреватели постоянно подчеркивают, что решительно отказавшиеся некогда от собственной монархии французы с тех пор пытаются придать своим президентам некий королевский лоск. Бывший британский посол во Франции сэр Кристофер Маллаби сравнил это чувство с поведением тех, кто хочет что-то навязать другим, но «только не у меня дома».

– Французы считают, что монархия – великолепная организация для других, но не для них самих, – заявил он в 2014 году на семинаре Министерства иностранных дел по британо-французским отношениям. – Они – монархисты, но не для себя!

После первого визита принцессы в 1948 году пребывание Королевы в 1957 году в Париже, куда она прибыла с первым государственным визитом в статусе монарха, получилось еще более бурным. Власти подсчитали, что толпы, собравшиеся вдоль реки, чтоб посмотреть на очередную ‘promenade sur la Seine’[224], стали многолюдными со времен коронации Королевы четырьмя годами ранее. Опять же, не последнюю роль сыграло ее умение бегло говорить по-французски.

– В голосе Ее Величества есть нечто такое, что глубоко трогает французов в целом, – писал впоследствии британский посол сэр Глэдвин Джебб в своей конфиденциальной депеше министру иностранных дел.

Когда она посетила Оперу, толпа стала такой большой и неуправляемой, что конная полиция была вынуждена обнажить клиники.

Самым поразительным аспектом визита, продолжал Джебб, стала реакция в faubourgs rouges – пунктах ее маршрута, симпатизировавших левым. В Лилле, тогдашнем «городе, населенном преимущественно рабочим классом», радушный прием на заводе «Рено» был омрачен лишь тем, что руководство «удерживало рабочих на расстоянии». Похожая ситуация была на текстильной фабрике в Рубо.

– Самым замечательным аспектом визита были бурные овации, которыми Королеву наградили рабочие, – доложил Джебб.

Это были последние дни недолговечной Четвертой республики, когда глава французского государства был относительно церемониальной фигурой.

Принимавший Королеву президент Рене Коти вскоре уступит место Пятой республике и ее президенту генералу де Голлю, получившему значительно расширенные полномочия. Во время своего государственного визита в Лондон в 1960 году генерал был очарован Королевой (и, как всегда, ее матерью). Позднее он назвал Виндзорский дом «единственной в мире законной монархией». Впрочем, хотя он и любил британскую королевскую семью, на правительство страны эта любовь не распространялась. Отношения Великобритании с Францией оставались явно прохладными на протяжении десятилетия, в течение которого генерал дважды накладывал вето на членство Великобритании в новом ЕЭС. Франция и Германия были доминирующими державами в ранние годы существования общего рынка (каковы, надо сказать, остаются и сегодня), Великобритания не могла вступить в эту организацию, пока во Франции был президент, твердо настроенный забаллотировать своего соседа по другую сторону Ла-Манша. Как ни нравилась ему лично Королева, де Голль не проявил любезность по отношению к ней и в Канаде, где будоражил толпы во франкоговорящем Квебеке, выступая на митингах сепаратистов с лозунгами: «Vive le Quebec libre!»[225] Все резко изменилось в 1972 году.

После отставки генерала в 1969 году Франция быстро пришла к поддержке вступления Британии в ЕЭС, причем благодаря тому самому бывшему госслужащему, который приветствовал Королеву на выставке в 1948 году. Жорж Помпиду был избран президентом Франции в 1969 году и повел Францию по новому пути. Он желал участия Британии в новом европейском проекте, и на Даунинг-стрит у него был сильный союзник и родственная душа – страстно проевропейски настроенный Эдвард Хит. К 1971 году предварительные условия членства Великобритании были согласованы. Хиту нужно было не только протолкнуть эту идею в парламенте. Он хотел, чтобы вступление Британии было отмечено в триумфальном стиле, с эффектным и грандиозным празднованием общих ценностей, а также заверял скептиков, что национальная идентичность Британии не будет потеряна в смеси европейских культур. Ничто не могло бы проиллюстрировать это лучше, чем государственный визит Королевы во Францию. И если ее предыдущие визиты запомнились в основном своей зрелищностью, то этот, по мнению обоих правительств, должен был войти в историю благодаря своей сути.

Промежуточное положение занимал дипломат с внушительным телосложением и безупречным стилем, который, кстати, был женат на дочери сэра Уинстона Черчилля Мэри. Сэр Кристофер Соумс был назначен британским послом в Париже, когда еще генерал де Голль был президентом Франции (а Гарольд Вильсон – премьер-министром Великобритании). У сотрудников британского посольства того времени сохранились самые теплые воспоминания о харизматичном персонаже, которого один из сотрудников называет «Великим Толстокожим, умевшим всюду завоевать поддержку и привязанность с помощью трубных заявлений, отметавшим любую оппозицию добродушным помахиванием хоботом, а иногда и свирепым толчком бивней».

Де Голль подверг Соумса остракизму, когда Вильсон поделился с другими европейскими лидерами конфиденциальным донесением Соумса в Лондон о деталях его беседы за ланчем с президентом Франции о перспективах Великобритании в Европе. Однако, после того как президентом стал Помпиду, Соумс снова был в фаворе в Елисейском дворце. В октябре 1971 года руководители Министерства иностранных дел попросили его разузнать, что думает Франция по поводу государственного визита Королевы. Соумс прямиком направился к Помпиду, который приветствовал эту идею ‘avec tout сoeur’[226] – оказалось, что он уже имеет в мыслях конкретную дату. Президент надеялся, что Королева приедет в мае 1972 года. Помпиду уже имел договоренность о государственном визите королевы Нидерландов в июне, поэтому ему хотелось, чтобы королева Великобритании открыла звездный счет.

Ажиотаж во Франции нарастал так быстро, что, как свидетельствуют архивы Министерства иностранных дел, грозил выйти из-под контроля. Вскоре после этого на приеме в честь советского руководителя Леонида Брежнева министр иностранных дел Франции Морис Шуман похвастался, что Франция принудила Королеву нарушить собственные правила. Британская политика всегда предписывала монарху совершать за время своего правления не более одного государственного визита в конкретную страну. Разумеется, монархи совершали многократные поездки по Империи, но наносили не более одного официального визита в «чужую» страну. Поскольку в 1957 году Королева уже побывала во Франции с государственным визитом, громогласно провозгласил Шуман, Франция, вне всякого сомнения, может считать себя особым объектом королевского фаворитизма. Внимательно прислушавшийся к разговорам на том приеме Соумс незамедлительно доложил об этом в Лондон. «Я знаю, что Королеве по понятным причинам не хотелось бы создавать впечатление, будто мы идем у французов на поводу, – писал он сэру Дэнису Гринхиллу, главе Министерства иностранных дел. – Обилие подобных заявлений во французской прессе вполне может привести ее в ярость – как и многих других».

В ответе Гринхилл признал, что правило «один визит в конкретную страну за время правления монарха» и правда есть, но теперь фактически отменено. В конце концов, Королеве только сорок лет. Гринхилл указал Соумсу, что, если бы Королева могла побывать в каждой стране только один раз, вскоре ей пришлось бы ограничиваться государственными визитами в «относительно незначительные страны». В конце концов может оказаться, что ездить ей будет уже некуда.

Впрочем, хвастовство французов на больших дипломатических приемах было не такой уж большой проблемой. Вхождение Великобритании в ЕЭС было еще далеко не закончено. Переход к Общему рынку, как его понимало большинство в Британии, повлек серьезные последствия для британского сельского хозяйства и рыболовства, а также тех союзников по Содружеству, экономика которых долгое время зависела от экспорта в метрополию. Шкала политических настроений в Британии показывала противодействие идее членства в ЕЭС, причем это ощущали самые разные политические силы.

В ту самую неделю, когда Соумс разузнавал, что думает Помпиду по поводу государственного визита Королевы, в Палате общин шли яростные дебаты о будущем Британии в составе Европы. И правительство уже пыталось втянуть в это дело Королеву. В связи с этим ее Личный секретарь сэр Майкл Адин строго предупредил, что не следует больше обсуждать государственный визит, пока парламент не проголосует по данному вопросу. 28 октября 1971 года депутаты 356 голосами против 244 поддержали вступление Британия в ЕЭС. Но даже на этом дело не кончилось. Это лишь дало старт многомесячным парламентским дебатам об условиях сделки. Вопрос оставался исключительно противоречивым – даже опасным. Однако Хит и его министры не испытывали никаких угрызений совести в связи с попытками задействовать Королеву. Британия была на пути в Европу, и можно было всерьез начать подготовку к пышному государственному визиту.

На следующий день министр иностранных дел сэр Алек Дуглас-Хьюм встретился с послом Франции и в конфиденциальном порядке бодро заверил его, что перед визитом «вряд ли будет особо много проблем» с прохождением всех соответствующих законов через Палату общин. Главной головной болью FCO была Германия. Если Британия собирается отправить Королеву в турне по Франции, что, несомненно, привлечет шумное внимание прессы, это наверняка приведет в ярость другую крупную державу.

– Поэтому немцы, вероятно, считают, что чаша весов резко сместилась в пользу Франции, – предупредил Адина во Дворце Лис Мэйалл, Вице-маршал Дипломатического корпуса.

Министерство нашло хитрое решение. Прежде чем объявить о визите во Францию, оно попросило Королеву направить приглашение президенту Германии, предложив ему прибыть в Британию с государственным визитом. Честь Германии была спасена. Густав Хейнеманн действительно был принят Королевой год спустя.

СМИ быстро распространили новости о предстоящем визите Королевы в Париж. The Times аплодировала отказу от правила «один визит в конкретную страну за время правления монарха», а The Sunday Telegraph (тогда одно из последовательно проевропейских изданий) провозгласило, что это положит конец жалобам противников интеграции. Казалось, даже премьер-министр поддался общему ажиотажу. Когда выяснилось, что Эдвард Хит подумывает также принять участие в визите, и Дворец, и FCO охватила легкая паника. По традиции Королеву всегда сопровождает министр иностранных дел – при условии, что он или она держатся в тени. Весь смысл таких визитов состоит в том, что они выше политики. Премьер-министра, конечно же, не ждали и не были рады его желанию сопровождать Королеву. В последующие годы от этого правила отказывались в некоторых особых случаях, например, краткие выступления Дэвида Кэмерона на государственных банкетах в Дублине и Берлине. В 1971 году, однако, ни Королеве, ни дипломатам не хотелось, чтобы Хит вошел в состав королевской делегации, даже несмотря на то, что данный grand projet[227] был во многом результатом его работы. В меморандуме Министерства иностранных дел от 29 октября 1971 года Лис Майолл предостерегал своих коллег о «сложностях». После еженедельной аудиенции у Королевы Хит внятно намекнул ее Личному секретарю, что, «возможно, пожелает сопровождать ее». Мог ли кто-нибудь припомнить подобный прецедент?

Мнение Королевы о своих премьер-министрах (их было тринадцать, не считая Терезу Мэй) всегда столь же тщательно не разглашалось, как и ее мысли о многом другом. Тем не менее можно с уверенностью сказать, что она никогда не включала Хита в пятерку – или, может быть, даже в десятку – лучших премьеров. Хотя только Маргарет Тэтчер была близка к Королеве по возрасту, Хит в ее обществе никогда не ощущал себя комфортно.

– Он был холостяком, единственными увлечениями которого были парусный спорт и классическая музыка. Вряд ли у них были общие темы для разговоров, – говорит один из бывших сотрудников Королевского двора.

Незадолго до этих событий Хит воспрепятствовал присутствию Королевы на Встрече глав правительств стран Содружества в Сингапуре в 1971 году, и Королева была очень недовольна этим его предписанием. Таким образом, после того, как Хит сорвал планы Королевы в 1971 году, он, разумеется, не дождался от Королевы никакого одобрения своим намерениям принять участие в ее следующей поездке. Несколько недель спустя Чарльз Виггин из Министерства иностранных дел написал Лису Мэйоллу, подтвердив, что еще ни разу не было прецедента, когда премьер-министр присоединился бы к монарху во время государственного визита. Он высказал надежду, что Хит «на три четверти пошутил по поводу этой идеи». Премьер-министр, однако, был полон решимости поучаствовать в царящих с обеих сторон шуме и суете накануне государственного визита. Он выбрал неделю государственного визита, чтобы совершить свой первый полет на «Конкорде», достославном детище британо-французского сотрудничества, хотя, когда это произошло, британской публике надо было бы внимательно читать газеты, чтобы найти об этом хоть какое-то упоминание.

Королева тоже вовсю роняла недвусмысленные намеки. В ноябре Министерство иностранных дел получило после еженедельной аудиенции премьер-министра у Королевы письмо от его Личного секретаря Роберта Армстронга. Королева сказала премьер-министру, что надеется, что во время своего визита сумеет побывать за пределами Парижа и промышленного севера, где она побывала во время своих предыдущих визитов. Короче говоря, ей хотелось посмотреть настоящую Францию. Она очень хотела посетить Бордо, долину Луары и, если возможно, земли своего предка Вильгельма Завоевателя в Нормандии (или, по крайней мере, посмотреть на знаменитый Гобелен Байе[228]). Об этом сообщили в британское посольство в Париже. Однако Королева не питала никаких иллюзий относительно истинной цели визита. Прежде всего не удовольствие, а дело, как показывает письмо заместителя ее Личного секретаря Мартина Чартериса в FCO. Несмотря на то что она прекрасно владела французским, Королеве хотелось говорить на этом языке еще более бегло. Она интересовалась входящим тогда в моду самостоятельным обучением и желала получить несколько обучающих лингафонных записей.

– Но не только разговоры о еде и архитектуре, – твердо добавил Чартерис.

Королева, объяснил он, желает обсудить с президентом Помпиду тонкости членства в ЕЭС, а для этого ей нужны «фразы современного делового языка и экономические формулировки». Фактор времени также был очень важен, так как Королева надеялась начать приводить в порядок свой деловой французский уже в ходе предстоящего государственного визита в Таиланд и после него.

– Я хотел бы отправить их на королевскую яхту, чтобы она могла слушать их во время спокойных периодов турне по Юго-Восточной Азии, – пояснил Чартерис, тем самым создавая великолепный образ: Britannia безмятежно скользит по Южно-Китайскому морю, а Королева, сидя на открытой палубе в наушниках, беседует сама с собой по-французски о субсидиях европейским фермерам.

Как только было объявлено о визите, в британское посольство стали поступать всевозможные обращения. Помимо обычных грубых напоминаний от людей, стремящихся любым способом заполучить приглашение на королевский прием, было также много деловых предложений. Представитель французского производителя продуктов питания интересовался, не разрешат ли ему разметить лицо Королевы на лимитированной партии баночек йогурта. Дворец дал твердый ответ. «В нашей стране существует нерушимое правило, согласно которому портрет Королевы не должен появляться ни на каких пакетах, коробках или контейнерах, включая и такую изысканную упаковку, как коробки для шоколадных конфет», – писал Р. Ф. Хилл, сотрудник штата Лорда камергера, добавляя, что «настоящий сувенир» был бы «вполне приемлемым».

Большая часть организационной работы досталась Роджеру дю Буле, тогдашнему начальнику канцелярии британского посольства в Париже. На него свалились большие и малые задачи, не в последнюю очередь – организация посвящения президента Помпиду в рыцари. Королеве предстояло сделать его рыцарем-командором Ордена Бани. Хотя Почетнейший орден Бани – прославленный и древний рыцарский орден, происхождение которого восходит к средневековому обряду очищения, название его не слишком хорошо поддается переводу. L’Ordre du Bain звучит по-французски очень нескладно, предупредил он Билла Хезелтайна во Дворце. «Может, лучше придерживаться английского названия?»

Дю Буле также вел переговоры с французами о маршруте королевского визита. Пусть Королева и мечтала побывать в Бордо, французы лелеяли иные планы, ведь в противном случае ей надо было бы представлять некоторых оппонентов Помпиду. «Президент не хочет приглашать Королеву в Бордо по политическим причинам», – сообщил Дю Буле во Дворец. Тем не менее обе стороны согласились, что стоит включить в маршрут южную часть Франции, Арль и Авиньон, а также однодневную экскурсию для герцога Эдинбургского по просторам Камарга. После этого разразилась буря, которая грозила испортить весь государственный визит. Проблема не имела никакого отношения к политике или экономике, не говоря уже об Общем рынке. Все дело было в amour propre[229] французов.

Речь шла о транспорте для Королевы. Французы были непреклонны: Королеве следует путешествовать по Франции только на французском самолете. Букингемский дворец, однако, настаивал на том, что ей не следует этого делать. Проблема была не столько в безопасности Королевы, сколько в опасности возникновения прецедента. Французы могли предложить президентский самолет Caravelle, и это был вполне подходящий лайнер, но если бы Королева дала согласие одному президенту, разве смогла бы в будущем она отказать другому, не нанеся при этом обиды? Как объяснил Мартин Чартерис в письме сэру Кристоферу Соумсу, Дворец во время последних визитов отклонил все предложения о передвижении на самолетах принимающей стороны. Полет на французском самолете нанес бы глубокую обиду многим, в том числе туркам, бразильцам, чилийцам и тайцам. В результате Дворец настаивал на своем варианте. За авиапутешествия Королевы отвечал командор авиации Арчи Уинскилл, дважды удостоенный за свою отвагу Креста летных заслуг. И все же он не хотел допускать риск полета своего суверена на французском самолете. Королеве предстояло лететь на VC10 Королевских ВВС, и Уинскилл уже заказал самолет. Французы, как выяснилось, тоже не собирались уступать. Это было их шоу, Королева была их гостьей, и они настаивали, что ей надо лететь на их самолете. Сэр Кристофер, оказавшийся в центре событий, был занят более важными делами и испытывал явное раздражение. Он сообщил министру иностранных дел, что, «возможно, придется обсудить это с самим Помпиду». Президенту предстояло в скором времени встретиться с Эдвардом Хитом в резиденции Чекерс.

В Министерстве иностранных дел нарастала паника, а чиновники продолжали срочно искать решение. Британская сторона попыталась найти компромисс: почему бы не отправить Королеву поездом? Оказалось, французы отклонили и это предложение. Лис Мэйолл сообщил, что президент Помпиду «испытывает сильную личную неприязнь к поездам и железнодорожным станциям».

Сэр Алек Дуглас-Хьюм, в свою очередь, поднял этот вопрос в конфиденциальном обращении к министру обороны лорду Каррингтону и самому премьер-министру. Помимо нежелания оскорблять другие страны был также и вопрос о возможной ответственности.

– В случае неполадки на иностранном самолете обвинят не только нас в том, что мы разрешили полет, но и иностранные власти, даже если это будет и необоснованно.

Однако хитрый сэр Алек полагал, что ему, пожалуй, удалось отыскать возможный выход из тупика, ибо однажды во время визита в Северную Америку Дворец уже отступил от собственных правил.

– Мне сообщили, что Королева совершила полет на борту самолета президента [Соединенных Штатов], – отметил министр иностранных дел.

Министерство обороны также старалось найти решение, отправив в Париж военного атташе Британии совершить полет с личным пилотом президента лейтенантом Дезье, который только на Caravelle налетал уже 970 часов. Когда обо всем этом было доложено Эдварду Хиту, он принял решение. 17 марта во Дворец сообщили, что премьер-министр официально рекомендует Королеве лететь на самолете господина Помпиду. Таким образом, отказаться она не могла. Французы и Министерство иностранных дел перехитрили Дворец.

Хотя в британском посольстве испытывали облегчение, однако оставалось еще много других вопросов, которые необходимо было решить. Всего за два месяца до визита президент Помпиду неожиданно объявил, что Франция проведет референдум по вопросу планируемого присоединения Британия к Общему рынку. Сотрудники Министерства иностранных дел были потрясены. Вынесение на голосование вопроса о надежности близкого союзника всего за несколько недель до государственного визита было весьма неожиданно, если не сказать крайне грубо. Но президент объяснил, что если «новой Европе» предстоит включить «старейшую демократию в мире», то решение должно быть «одобрено всеми мужчинами и женщинами во Франции». Это было чистое шоу господина Помпиду. Ни он, ни кто-либо другой не сомневался в результате. Последние опросы французов показали, что 61 % респондентов считали, что Британия станет «лояльным партнером» в Европе, и только 5 % полагали, что Британия «подорвет рынок». Как и ожидалось, референдум Помпиду должным образом одобрил вступление Великобритании в ЕЭС, однако при такой низкой явке, что мероприятие практически провалилось. Президент продемонстрировал недостаточную политическую рассудительность – и недостаток хороших манер.

В британском посольстве сэру Кристоферу Соумсу было о чем беспокоиться. Он получил известие из Дворца, что Королева хочет навестить своего проживающего вдали от Британии дядю герцога Виндзорского в его доме под Парижем. Но она «не желала, чтобы что-то говорилось или делалось в связи с этим в настоящее время». Это был один из аспектов визита, не подконтрольный ни одному из правительств. Отношения между дворцом и бывшим королем Эдуардом VIII были исключительно деликатным вопросом для королевской семьи. Он отрекся от престола в 1936 году, чтобы жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон, что повлекло за собой самый серьезный кризис монархии в современное время. Последовавшие за этим событием разногласия герцога с его младшим братом королем Георгом VI по поводу денег, статуса и отказа короля пожаловать герцогине статус Ее Королевского Высочества королева-мать не забыла и не простила. Она по-прежнему считала герцога ответственным за перенапряжение, которое, по ее мнению, привело к преждевременной кончине короля в возрасте пятидесяти шести лет. Королева, однако, всегда стремилась сохранять хорошие отношения и поддерживала регулярные контакты через сэра Кристофера Соумса. Его сын сэр Николас Соумс, член парламента, вспоминает вечер в 1971 году, когда он с отцом сопровождал принца Уэльского при его первом посещении дома герцога в Булонском лесу.

– Это пришлось согласовывать с Министерством иностранных дел, и Королева должна была дать свое разрешение. Дипломатически это было крайне сложно по самым разным причинам, – говорит он. – Но момент был совершенно необыкновенный: мы видели вместе двух принцев Уэльских. Я никогда этого не забуду. Это было довольно трогательно. Мы все сидели поодаль от них, и они смогли прекрасно пообщаться.

Принц Чарльз описал в своем дневнике этот «трагический» и необычный вечер. Он отметил, что герцог находился «в очень хорошей форме», что он пожаловался на свое строгое воспитание и «говорил о том, как сильно моя семья осложняет его жизнь последние тридцать три года». Герцогиня тем временем «порхала туда-сюда, как диковинная летучая мышь… Непростая женщина – совершенно несимпатичная и несколько поверхностная».

В следующем году по мере приближения визита Королевы здоровье герцога стремительно ухудшалось, он был практически прикован к постели. Почти наверняка у Королевы не будет больше возможности повидать своего дядю. Президент Помпиду, однако, был в ужасе от того, что герцог может умереть до или во время государственного визита, ему хотелось получить гарантии, что это не помешает королевскому турне. Соумс направил еще одну срочную телеграмму министру иностранных дел, в которой сообщил о беспокойстве президента и дал понять, что «отмена будет нежелательна». Мало кто мог что-то сказать наверняка, кроме личного врача герцога доктора Джина Тина. Итак, Соумс позвонил ему. Предупредив о серьезной угрозе «исхода миссии Королевы», он сделал несколько недвусмысленных намеков. Как позже вспоминал Тин, беседуя с биографом Майклом Блохом, «посол подошел к делу прямо и сообщил мне, что не произойдет ничего страшного, если герцог скончается до или после визита, однако его смерть во время визита станет политической катастрофой. Не могу ли я предоставить ему какую-либо точную информацию об ожидаемой кончине герцога». Врач, который, судя по всему, был неприятно поражен такими расспросами, ответил, что таких сведений у него нет.

Данный эпизод не только иллюстрирует, насколько расшатаны были нервы дипломатов накануне вступления Великобритании в Европу, но и служит пугающим напоминанием о смерти отца герцога. В ночь на 20 января 1936 года лейб-медик Георга V лорд Доусон Пеннский ввел королю смертельную дозу морфия и кокаина. Это означало, что о его кончине можно было официально объявить в The Times на следующее утро, а не в менее уважаемых вечерних газетах вечером того дня. Это вошло в историю как самый экстремальный пример управления королевскими новостями (когда в 1986 году подробности стали, наконец, известны, один из историков назвал это «убийством»). Неужели британское правительство всерьез предполагало, что герцог захочет оказать последнюю услугу своей стране? Это могло зайти слишком далеко. Однако старательный Соумс договорился, что врач герцога будет каждый вечер сообщать ему о здоровье пациента на протяжении всего визита Королевы.

В последние недели перед визитом Министерство иностранных дел приступило к подготовке информационных документов для Королевы. Неизвестно, сообщили ли они ей что-то, чего она еще не знала, однако конфиденциальные политические записки, отправленные во Дворец, дают очень полезное представление о мышлении британского правительства в то время. Оглядываясь назад на эпоху генерала де Голля, FCO придерживалось мнения, что его «грандиозное видение оказалось иллюзией», однако «приятные воспоминания об этом сохраняются». Преемник де Голля, напротив, был большим реалистом. «Взгляд президента Помпиду не сфокусирован на далеком горизонте», – сообщало резюме FCO и добавляло, что нынешний обитатель Елисейского дворца настроен заметно более про-британски, чем его предшественник. «Англофобия, столь модная в официальных кругах Франции, идет на убыль». Однако и речи не могло быть о каком-либо самодовольстве. Всего за четыре года до этого антикапиталистические студенческие бунты привели к всеобщим забастовкам и таким серьезным потрясениям в обществе, что президент де Голль на время бежал из страны, опасаясь революции. Документ FCO, одобренный самим сэром Кристофером, был определенно поэтическим: «Сохраняется опасность взрыва, подобного тому, что случился в 1968 году. Французы время от времени опасливо поглядывают через плечо, особенно в мае, когда бродят призраки[230]».

Еще более красочны представленные FCO конфиденциальные описания главных игроков команды французов. Если бы некоторые из них просочились в прессу до визита Королевы, возможно, она так и не пересекла бы Ла-Манш, тогда как заявка Великобритании на вступление в Общий рынок могла быть резко отклонена. Министерство иностранных дел выражалось без обиняков. О премьер-министре Франции Жаке Шабан-Дельмасе язвительно написали так: «Его обаяние и франтовство (культивируемые почти как фетиш) компенсируют его тщеславие и обидчивость перед лицом критики. Возраст и сложная работа несколько преуменьшили его славу дамского угодника, но глаз у него по-прежнему остер и быстр. С первой женой он развелся. Вторая погибла в автокатастрофе. Ничуть не унывая, он, как ожидают, скоро вступит в третий брак с дамой, за которой сейчас увивается, – супругой пожилого врача».

Не пощадили даже Мориса Шумана, англомана, министра иностранных дел Франции и хорошего друга Эдварда Хита. В сообщении FCO отмечалось, что на него «сильно повлияло» его пребывание в Лондоне в годы войны вместе с де Голлем. «Его вера в то, что Европа не может считаться полной без Британии, восходит именно к тому времени». Однако урон его репутации наносили «политическая слабость и корыстолюбие… Он любит, когда его любят, и полюбить его проще, чем уважать». Госпожа Шуман, добавлялось в нем, «приятно тиха и непритязательна, но обладает живым умом и является приятной собеседницей».

В адрес министра административных реформ Роджера Фрея прозвучал достаточно двусмысленный комплимент. Хотя он «слишком аккуратно одевался и тщательно следил за собой», он также был наделен определенной харизмой в духе историй о Джеймсе Бонде: «В мягкости его манер и холодной голубизне глаз есть нечто, неизбежно напоминающее зловещие персонажи романов Яна Флеминга. Доверия он не внушает».

Что же касается состава кабинета министров Франции, отмечалось, что лишь один человек стоит в нем выше всех остальных – министр финансов Валери Жискар д’Эстен. «Холодный и расчетливый характер» и «изрядная степень социального высокомерия» сделали этого политика, известного под прозвищем «Кактус», «нечувствительным к другим людям». Доклад FCO продолжался так: «Он способен, как хорошо показывает его карьера, совершать серьезные ошибки в политических суждениях, в частности в выборе времени. Учитывая подобные недостатки, примечательно, что он теперь занимает один из ключевых постов во французской политике. Это почти напрямую связано с его сочетанием быстрого ума, энергии и практических способностей». Если судить о явных притязаниях Жискара на пост президента, похоже, с ним мало кто мог конкурировать. «На уровне интеллекта ему нет равных, так что соперников у него почти нет», – отмечали составители доклада, высоко оценив его способность произносить самую сложную бюджетную речь, не заглядывая в бумаги. Документ FCO заканчивался ледяным выводом: «Женат, супруга богатая и красивая, и он не всегда хорошо с ней обращается». Четыре года спустя Жискар и его супруга Анн-Амуан стали гостями Королевы, прибыв в Букингемский дворец с государственным визитом.

Но ому же предстояло принимать Королеву в этот раз? В документах Министерства иностранных дел содержится такой же клинически откровенный анализ характеров французского президента и его жены. «Отец месье Помпиду – сын крестьянина, ставший сельским учителем, – начиналось составленное FCO досье, исходившее снобизмом в духе прежних времен. – Он совмещает хитрость и недоверчивость уроженца Оверни с учтивостью сотрудника банка Ротшильда[231]». О его жене Клод, которая, по-видимому, бывала более счастлива, оказываясь в обществе современных художников, а не политиков, или занимаясь восстановлением старых ферм, документ сообщал, что ее жизнь омрачают «сплетни и недомолвки». «Госпожа Помпиду застенчива, у нее несколько богемные вкусы, – говорилось в докладе. – В последние годы ее жизнь отдалилась от жизни ее мужа. Она преданно поддерживает его в его новой роли, и, возможно, в золотой клетке ей живется не слишком счастливо».

Если первый визит Королевы в Париж в 1948 году пришелся на период изнуряющей жары, в полдень 15 мая 1972 года, когда Королева прибыла в столицу Франции, она определенно была одета недостаточно тепло. Холодный прерывистый дождь заставил ее порадоваться тому, что она надела коричневое пальто с поясом поверх коричневого с белым платья без рукавов от Харди Эмис. Люди, выстроившиеся вдоль улиц, чтобы посмотреть, как Королева проезжает мимо в своем лимузине – гибриде Citroеn-Maserati, – практически ничего не видели, пока почетный кортеж не доехал до Дома инвалидов, после чего дождь несколько ослабел, и в машине убрали крышу. Толпа была не такой большой и не такой неуправляемой, как во время предыдущих визитов. Это мало волновало таких обозревателей, как Чарльз Харгроув из The Times. Этот государственный визит не только стал «исторической вехой» для президента Помпиду, но и «заставил британцев уверенно ощутить себя членами новой Европы и избавил их от беспокойства по поводу цен на масло». По мнению The Times, государственный визит Королевы в 1957 году был почти эпизодическим, хотя народу в тот раз собиралось больше. «Сейчас контекст совершенно иной, – заявляла The Times, – и значение его неизмеримо важнее».

Большая часть прессы, как британской, так и французской, поддержала мнение о том, что этот государственный визит – история в процессе становления, а не простое упражнение в элегантных поклонах с обеих сторон.

Британское посольство на улице Фобур-Сент-Оноре, пожалуй, никогда еще не выглядело столь величественно. После победы при Ватерлоо в 1815 году герцог Веллингтон отказался от того, что стало потом Елисейским дворцом, выбрав для своей парижской штаб-квартиры эту невероятно шикарную резиденцию. И по сей день в здании посольства сохранился тронный зал – и даже трон.

Посол был полон решимости превзойти все ожидания.

– Он превзошел самого себя, – вспоминает его сын сэр Николас Соумс. – И мама тоже, и няня.

Хотя дети Соумса уже давно покинули детскую, их горячо любимая няня Хильда Кинг оставалась с семьей на протяжении пятидесяти пяти лет. Когда семья Соумса переехала в Париж, няня поехала с ними, с радостью вызвавшись работать в посольстве флористом. Во время королевского визита она проявила большое мастерство.

– Няня готовила цветочные композиции для государственного визита, и я за всю свою жизнь не видел ничего прекраснее, – вспоминает сэр Николас. – Она не знала ни слова по-французски, но вела переговоры на французском цветочном рынке и заставляла их делать то, что ей нужно. Цветы были подобраны невероятно красиво, и все это сделала няня. В конце визита она была представлена Королеве, которая вручила ей свою фотографию с автографом. Няня всю жизнь берегла это фото.

Необходимо было считаться не только с пожеланиями Королевы, но и с желаниями королевской свиты. Например, у Бобо Макдональд, отвечавшей за наряды Королевы, были «особые предпочтения» (иначе известные как большой бокал джина с тоником). Однако главным желанием сэра Кристофера и его команды было не только сравняться с французами в том, что касалось еды, напитков и элегантности, но и превзойти их.

Первый раунд, однако, остался за президентом Помпиду, который на приветственном ланче в Елисейском дворце угощал гостей палтусом с гриля, жареной уткой, спаржей, сыром разных сортов и мороженым «Трианон», а также Meursault 1969 года к рыбе и Chateau Lafite Rothschild 1961 года к утке. Перед тем как сесть за стол, главы двух государств обменялись подарками. Помня, вероятно, о своей первой встрече с месье Помпиду на выставке 1948 года и об интересе госпожи Помпиду к современному искусству, Королева выбрала для него абстрактную картину Грэма Сазерленда[233] под названием «Форма у эстуария». Хотя техника Сазерленда настолько не понравилась теще посла Клементине Черчилль, что она велела сжечь портрет сэра Уинстона, бывший военный художник был любимцем королевы-матери и в 1960 году был награжден орденом Заслуг. Для госпожи Помпиду нашлась не менее современная вещь – брошь с монограммой E II R из «полированного золота, сияющего сквозь грани цитрина в окружении сквозной оправы из 18-каратного золота со стрелками из бриллиантов pavé и россыпью бриллиантов». На столе лежали также орден и лента Большого рыцарского креста Ордена Бани для господина Помпиду. Согласно предложению Роджера дю Буле, название ордена прозвучало на английском языке – of the Bath, – а не на французском – du Bain. Королеве не вручили никакие награды, так как орден Почетного легиона она получила еще во время своего предыдущего визита. Однако чета Помпиду заказала для монарха скатерть и покрывало ручной работы. Для принца Филиппа была приготовлена статуэтка кузнечика из севрского фарфора.

После обеда Королеву и герцога отвезли в резиденцию, столь же роскошную, как Букингемский дворец, – Большой Трианон в Версале, который генерал де Голль отремонтировал за большие деньги, чтобы польстить иностранным гостям. Первым в ней побывал некогда также британец – бывший премьер-министр Гарольд Вильсон. Если вся эта позолота и бархат восемнадцатого века позабавили сына химика, родившегося в Хаддерсфилде, то можно только гадать, какое впечатление эти покои произвели на гостя, занимавшего их перед Королевой, – Леонида Брежнева. Смотрители были в восторге от того, что в самом большом королевском дворце Франции наконец-то поселилась настоящая королевская семья. Однако они испытали некоторое разочарование, когда побывавшие во Франции перед визитом сотрудники штата Королевы исключили пользование гостями почти нелепо-роскошной королевской спальни с позолоченной кроватью. Королева и герцог предпочли более скромную и тихую «Спальню императрицы».

Однако времени на осмотр дворцового комплекса не было. Через пятнадцать минут после прибытия Королева дала прием для всего парижского Дипломатического корпуса. Каждая деталь была предварительно тщательно подготовлена бдительными блюстителями протокола. В Британии и в местах, которые кое-кто продолжал именовать «старой Империей», царила тревога – если не ярость – по поводу того, что Британия объединилась с Европой за счет старых союзников.

Находившийся в Вестминстере теневой министр по делам Европы Питер Шор осудил королевский визит, сочтя его «неблагоразумным и несвоевременным». Нападки бывшего министра кабинета на государственный визит, пока он еще продолжался, были, конечно, необычны, но Шор был непреклонен в том, что эта поездка нарушила конституционную границу. В желании поддержать дружбу с Францией не было ничего плохого, однако, по его мнению, совершенно неправильно «использовать Корону, как это было на этой неделе, чтобы сделать более весомой конкретную договоренность».

Необходимость умиротворить страны Содружества и в особенности владения Королевы не ускользнула от Соумса и его начальства. Был предпринят целый ряд небольших, но значительных жестов в отношении членов Дипломатического корпуса Содружества. Встречи с ними прошли в Версале раньше встреч со всеми остальными послами; каждому из них также было предоставлено право сфотографироваться с Королевой.

В то же время делались последние штрихи для завершения подготовки центральной части всего визита: речи, которую Королеве предстояло произнести на вечернем государственном банкете. Речь должна была содержать однозначное заявление об отношениях Великобритании не только с Францией, но и с новой европейской политической конструкцией. Предполагалась, что выступление Королевы будет танслироваться в прямом эфире на весь континент. Речь любого монарха во время государственного визита всегда является результатом трехстороннего сотрудничества с участием посольства, Министерства иностранных дел и по делам Содружества и Дворца – иногда бывают также добавления из офиса премьер-министра на Даунинг-стрит. В этом случае процесс подготовки речи был далеко не прост и может служить увлекательным примером конкурирующих приоритетов Дворца и FCO. Документы позволяют понять, что вместо простого повторения написанного ее чиновниками текста Королева в те годы значительно больше участвовала в подготовке некоторых из ее главных заявлений. Что касается вопроса о вступлении Великобритании в Европу, то мнение британского правительства в 1972 году сводилось к команде: «Полный вперед!» Во Дворце, однако, предпочли бы отдать приказ: «Держать прежний курс!»

В Национальном архиве в Кью хранятся все черновики речи Королевы, произнесенной в тот вечер. Первый из них, подготовленный сэром Кристофером Соумсом, начинался как стильное выступление, иногда напоминающее о временах Черчилля. Оно прозвучало бы уместно, будь Королева политиком, выступающим на партийной конференции или поливающим патокой какой-нибудь проект на торговом саммите. Текст начинался с восхваления Франции как «сокровищницы человеческого духа, галереи всего творческого… Я счастлива, что смогу увидеть то, что осталось от нашего общего прошлого и что готовится для нашего общего будущего». На протяжении многих лет еврокритики жалуются на то, что британской общественности никогда не рассказывали всей истории присоединения Британии к Общему рынку – их попросту вынудили поверить, что это станет современной версией Ганзейского союза – союза городов и торговцев Средневековья. И все же трудно винить Министерство иностранных дел за их искренность в этом деле. «Это не просто торговый союз, призванный обеспечить определенные прибыли и изменения в экономиках наших стран, какими бы важными эти изменения ни были, – писали Соумс и его команда. – Это гораздо больше. Это начало, отправная точка, поворотный момент истории Европы. Судьбы народов, живущих по обе стороны Ла-Манша, навсегда и бесповоротно соединились. Таков размер изменений, к которым мы стремимся. Это и есть конечный смысл нашего вступления. Это мерило нашей веры в будущее Европы».

Наряду со щедрым панегириком всему европейскому речь предполагала также признание того факта, что Содружество – или то, что в тексте именовалось «традиционными интересами», – необходимо было «принять во внимание и защитить». Однако некоторые аспекты уже находились за гранью невозврата. «Некоторые прежние идеи уже претерпели изменения под влиянием обстоятельств».

Однако невозможно было заглядывать так далеко в будущее. Дебаты по поводу присоединения к Европе, разумеется, еще не были закончены в Британии. Утверждение Королевы о том, что она «счастлива», а также ее заявление о «вере» в некое «будущее Европы» было бы несколько преждевременным, так как не нашло бы понимания в парламенте, которому еще предстояло преодолеть резкое расхождение во мнениях по этому вопросу. Старшие по рангу дипломаты Министерства иностранных дел начали предлагать свои поправки к проекту речи от Соумса, а К. М. Джеймс из Западноевропейского отдела подчеркнул раздел о соединении судеб народов «навсегда и бесповоротно». «Слишком сильное заявление, ведь парламент еще не пришел к согласию, – пометил он на полях. – Слишком часто выводит Королеву на политическую арену».

Следующий проект речи от FCO тем не менее включил громогласное одобрение европейской интеграции. Ее называли «партнерством, единогласно выражающим свое мнение о великих делах и объединяющим гений многих».

Как только этот текст дошел до Букингемского дворца в апреле 1972 года, как Личный секретарь Королевы Мартин Чартерис начал его переделывать. Он беспощадно избавился от всех заявлений, который могли бы прозвучать высокомерно и враждебно по отношению к аудитории Содружества. Среди таких формулировок была и фраза «Европа – с ее преобладающей долей в мировой торговле, с ее уникально сложным устройством».

Из текста будущей речи были вычеркнуты любые высказывания, на основании которых можно было бы предположить, что сама Королева разделяет увлечение европейским проектом своих высокопоставленных дипломатов и премьер-министра. Министерство желало, чтобы она сказала: «Мне доставляет большое удовлетворение мысль об умножении связей между нашими двумя странами». Одним росчерком рассудительный Чартерис свел это к следующей формулировке: «Связи между нашими двумя странами умножаются с каждым днем». Таким образом, личное восприятие ловко превратилось в простой факт. 28 апреля Чартерис отправил своей проект речи обратно в Министерство иностранных дел, сопроводив его письмом, в котором ясно давал понять, что нельзя исключить и дальнейшее редактирование речи Королевой. «Королева, конечно, может внести значительные изменения в текст». Пора было покончить с общепризнанным мнением о том, что Королева готова зачитать вслух даже телефонный справочник, если премьер-министр вложит его ей в руки. В данном случае самый высокопоставленный из ее представителей заявил, что она без колебаний готова внести «значительные» изменения в формулировки своего правительства. Так и произошло.

4 мая Чартерис прислал в Министерство переработанный самой Королевой проект речи. Как позже заметил Соумс в своей депеше, Королева невероятно тщательно подобрала слова. Исчезло упоминание об «общем начинании, в котором не будет доминировать ни одно правительство отдельно взятой страны». Исчезло «партнерство, единогласно выражающее свое мнение о великих делах и объединяющее гений многих». Что еще важнее, теперь в речи не было никакого упоминания о «поворотном моменте истории».

В заключительном разделе речи можно заметить еще один пример редактирования рукой Королевы. В более ранних проектах была фраза: «Я рада, что наши две страны обрели это общее ощущение цели». Вместо этого Королева предложила такую формулировку: «Я надеюсь, что наши страны обретут общее ощущение цели». Иными словами, пока они еще не обрели его, и Королева была этому совсем не рада.

Если чиновники Министерства иностранных дел и были недовольны такой разбавленной версией составленного ими панегирика Европе, министр иностранных дел не планировал раскачивать лодку. Сэр Алек Дуглас-Хьюм заявил, что вполне доволен. «Еще одна великолепная речь, – пометил он на своей копии проекта речи за несколько дней до начала визита. Его единственный вопрос касался другой речи, которую Королеве предстояло произнести на второй день своего турне перед городским советом Парижа в городской ратуше. В этой речи была строчка: «Большая часть судеб Европы течет в Лондоне и Париже, подобно их рекам». «Очень хорошо, – вежливо прокомментировал сэр Алек. – Но точно ли судьба течет, подобно реке? Не могу с уверенностью утверждать!»

Отреставрированный Версальский дворец редко выглядел так блестяще со времен Марии-Антуанетты. Когда визит был закончен, сэр Кристофер Соумс написал министру иностранных дел: «Версаль в тот вечер казался восстановленным именно для тех целей, ради которых он был построен, он был сбывшейся мечтой об исчезнувшем королевском великолепии». Президент Помпиду распорядился показать гостям балет – укороченную версию призрачной «Жизели», – а затем провел Королеву через Галерею Котелля в зал, где был накрыт обед на 150 персон за столом, освещенным 480 канделябрами.

Однако оставалось еще немало лет до того, как этикет позволит произносить речи до начала банкета. В 1972 году этикет по-прежнему предписывал проявлять красноречие только после обеда. Королеве и президенту Помпиду подали фуа-гра из Перигора[234] (и Chateau d’Yquem 1949 года), пирог с омарами, баранью ножку из Сен-Флорантена[235] и клубничный пирог с глазурью, и лишь затем можно было начинать важные выступления. Если можно утверждать, что присоединение Великобритании к Европейскому Союзу было в некий момент короновано, вероятно, это состоялось именно в тот вечер. Благодаря незабвенным урокам Тони де Беллэйг (и, возможно, небольшой помощи лингафонных записей), общение весь вечер велось почти исключительно на французском.

Президент Помпиду в начале своей речи заверил Королеву в «единодушной дружбе и уважении» со стороны народа Франции – чувствах, основанных на «глубокой симпатии к человеку, который несет бремя Короны с такой грацией и достоинством».

Назвав Британию и Францию «двумя старейшими нациями Европы» (заявление, после которого многие страны могли бы обоснованно оспорить), он вспоминал о временах, когда две эти страны были «на ножах и в то же время испытывали страстное притяжение друг к другу». Сотрудники комитета Министерства иностранных дел по составлению речей так нервничали из-за возможных упоминаний о генерале де Голле, что даже порекомендовали Королеве вообще не произносить его имени, если только президент Помпиду не сделает это первым. Кристофер Эварт-Биггс, бывший тогда советником британского посольства[236], предупредил, что это было бы «бестактно». Однако президент Помпиду не собирался воздерживаться от упоминаний своего предшественника.

– Мы не должны забывать, что в 1940 году, когда Франция была буквально задавлена гитлеровской мощью, только Британия отказалась сдаться и спасла свободу мира, – заявил он. – Мы не забудем, что, приняв генерала де Голля на своей земле, вы дали возможность сначала «Свободной Франции», а затем и всей Франции продолжать борьбу.

Не обошлось и без красноречивой прямолинейности.

– Кажется, еще не так давно ваша страна рассматривала Экономическое Сообщество как одно из тех континентальных альянсов, которые в течение более чем трех столетий Британия упорно и успешно старалась разрушить. Со своей стороны, Франция видела в Британии страну, решительно обращенную к океану, то есть находящуюся на краю Европы. Теперь мы убедили друг друга в обратном. Впервые за более чем десять столетий народы страны Западной Европы, от Норвежского моря до Средиземного, решительно поддерживают идею экономической интеграции и политического сотрудничества.

Теперь не может быть никаких «запоздалых мыслей», твердо сказал он. Прошло всего чуть более четырех десятилетий, и стало ясно, что он был совершенно неправ. Однако в тот вечер Brexit мог бы показаться столь же невероятным, как и внезапное появление Людовика XVI.

Наконец, Королева поднялась, чтобы обратиться к гостям с речью, которая к этому времени подверглась более тщательной дистилляции, чем пятизвездочный коньяк. Некоторые – хотя и не все – сделанные ей поправки были приняты. Министерству иностранных дел удалось вернуть кое-какие из своих формулировок. В своем варианте речи Королева написала: «Теперь существует надежда, что нашим старинным взаимоотношениям может быть придано новое измерение». В тот вечер слова «может быть» заменили на «будет». И Министерство иностранных дел значительно улучшило то, что сегодня назвали бы «масштабным предвидением» – в конце концов, в речи остался «поворотный момент истории». Кто настоял на том, чтобы снова вернуть в речи эту строчку? Возможно, сам премьер-министр? Последнее слово в таких делах всегда остается за Даунинг-стрит. В конце битвы проектов речи между самым еврофильским правительством Британии и от рождения осторожной Королевой и ее придворных оказалось, что их силы равны. В речи был раздел, который не претерпел никаких изменений, получил одобрение всех составителей. Это было замечание, которое привнесло в тот вечер столь желанную нотку веселья.

– Пусть при движении мы придерживаемся левой или правой стороны дороги, – сказала Королева. – Но мы движемся в одну сторону.

Хотя с речами было покончено, вечер, конечно, продолжался. Главы двух государств прошли в Зеркальную галерею Версаля на послеобеденный прием, куда были приглашены 2000 человек. «Великолепный прием в Зеркальной галерее омрачили лишь прожекторы телевизионщиков и толкотня выдающихся французов и француженок, локтями пробивавшихся поближе к Королеве и герцогу Эдинбургскому», – сообщал в своем отчете сэр Кристофер Соумс. Французские СМИ были очарованы. По словам Le Figaro, речь Королевы и ее присутствие представляли собой не что иное, как «освящение» новой эры.

Тон визита был уверенно заявлен. Теперь настало время для обеих сторон насладиться атмосферой и взаимным восхищением. На следующий день Королеву чествовали в ратуше, где она выступила перед городским советом Парижа. В тех же самых комнатах, где Эдуард II объявил в 1904 году о формировании Антанты, Королева обратилась к Парижу с несколькими цветистыми фразами, которые она и ее советники ранее вычеркнули из текста речи на государственном банкете накануне вечером.

– Для нас этот город не похож ни на один другой; скорее, это свет, сияющий в воображении, – заметила она на беглом французском. – Это город вне времени, однако он движется вместе со временем.

Несмотря на сомнения министра иностранных дел в том, что судьба может «течь», подобно реке, Королева в этом не сомневалась, скорее считала, что может:

– Большая часть судеб Европы протекает в Лондоне и Париже, подобно Темзе и Сене…

В очередной раз французские СМИ высоко оценили чувство стиля Королевы – особенно ее бирюзовый берет – и остались под таким же глубоким впечатлением от сделанного ей выбора приглашенных на небольшой ланч, который был затем дан в британском посольстве. Вместо того чтобы пригласить туда, как обычно, достойных граждан, Королева устроила «неформальный» ланч, который они с герцогом Эдинбургским ввели в Букингемском дворце. В Британии раз в несколько месяцев дюжине выдающихся в своей сфере деятельности людей – среди них мог быть театральный режиссер, епископ, начальник полиции, профессор и так далее – звонил заместитель Мастера Королевского двора и спрашивал, не желают ли они прибыть на ланч с Королевой. После первоначальных смешков и ответов типа: «Хватит меня разыгрывать!», им предлагали перезвонить на коммутатор Дворца и попросить соединить их с заместителем Мастера Королевского двора, который и подтверждал, что приглашение было настоящее. Отказавшихся практически не бывало. В Париже Королева решила устроить то же самое, собрав за одним столом ведущего врача, руководителя телекомпании, романиста Жана д’Ормессона и кутюрье Пьера Бальмена.

Для сотрудников кухни посольства это было лишь первым испытанием того дня. Вечером Королева ожидала президента на обед. Посол был в своей стихии – трапеза в те годы, когда посольство возглавлял Соумс, всегда была ключевым элементом британской дипломатии.

– Первым делом Соумс каждый день встречался с поварами, чтобы решить, что будет подано на стол, – говорит сэр Роджер дю Буле, который служил тогда начальником канцелярии и хорошо помнит внимание своего босса к деталям. – Он мог сказать: «Мы же не подумали о цвете. Нам нужен яркий цвет – пусть будут помидоры или морковь!» И даже в качестве домашнего вина у него всегда подавали превосходный кларет.

В преддверии визита посол со своим шеф-поваром сделали все возможное, чтобы ответный банкет Королевы мог превзойти все, подготовленное французами. За консоме Madrilène последовала паровая лососина под соусом муслин[238], филе говядины с «перигорскими жемчужинами» и шербет à la Полина Боргезе[239]. Даже самые требовательные из знакотов французских вин не смогли бы придраться к безупречному выбору напитков – сухое белое Chateau Laville Haut-Brion 1962 года, бордо Chateau Latour 1949 года и шампанское Pol Roger[240] 1955 года. Королева приняла участие в гастрономических хитростях, распорядившись отправить из Дворца ящики с самой лучшей посудой.

– Дворец прислал нам все для сервировки стола. Помню, как распаковали ящик и достали громадный золотой канделябр, – говорит дю Буле. – Прибыл также лакей с замечательным титулом – Йомен такой-то и такой-то, – и я сказал ему: «Держу пари, другого такого нет нигде в мире». А он мне ответил: «Дома еще пятьдесят таких же».

Дю Буле вспоминает, что посол так гордился этим банкетом, что настоял на том, чтобы собственноручно разлить по графинам весь кларет, включая и бутылки, которые были подготовлены для «резервного» банкета в другом зале посольства, для чиновников среднего ранга. Поскольку у сэра Кристофера было достаточно забот, дю Буле не стал доставлять ему лишнее беспокойство. Когда Королева в платье из серебристого шелка ламе, расшитом золотом и серебром, с лентой ордена Почетного легиона ожидала прибытия президента, дю Буле позвали к телефону. На другом конце провода голос с ирландским акцентом сообщил, что через пять минут в посольстве взорвется бомба. «Мне повезло, что в то время рядом со мной находился Перкинс[241], – писал дю Буле в своих мемуарах того периода. – Не говоря почти ни слова, мы согласились, что у нас не остается времени, чтобы как-то эффективно отреагировать. Это были довольно долгие пять минут. Посол так ничего и не узнал».

На следующее утро президентский самолет Caravelle ждал королевскую делегацию, чтобы доставить гостей на юг, в солнечный Прованс. Полет, который грозил стать дипломатически катастрофическим яблоком раздора, прошел почти незамеченным в СМИ. Пресса проявила куда больший интерес, когда в Авиньоне от жары шланг радиатора королевского автомобиля не выдержал и лопнул в облаке пара. По словам сэра Кристофера Соумса, именно в этот день «изменилась психология визита». Позже он писал: «Светило солнце, кричали люди. На примере британской монархии вдруг вновь стало ясно, что монарх может сосуществовать с человеческим теплом и простотой, чего никогда не бывало во Франции, будь то при надменных Бурбонах или олимпийской аскезе генерала де Голля». Даже вечно недовольный всем мэр Арля, коммунист, был очарован, как отметили СМИ. Пока Королева осматривала папские дворцы и знаменитый Авиньонский мост, герцог Эдинбургский сел в вертолет и с наслаждением провел несколько часов, наблюдая за птицами вместе с защитниками природы в Камарге.

– Герцог в Камарге изумил своих хозяев, успешно опознав кулика-воробья, самого мелкого представителя бекасовых в Британии, – с гордостью заметил посол.

Хотя все взгляды были прикованы к Королеве, герцог приобрел немало поклонников среди французской публики. После еще одного хора голосов: «Vive la reine!», какой-то человек в Авиньоне крикнул «Vive le duc!»[242], вызвав в толпе одобрительные вопли. Герцог не обратил на него внимания. «Vive le prince!»[243] – крикнул тот же голос. Реакции по-прежнему не было. Ничуть не смутившись, мужчина заорал: «Vive le roi!»[244] Тут уж герцог расхохотался и поднял руки.

Было решено, что принц Уэльский, служивший тогда младшим офицером Королевского ВМФ, сойдет на берег в соседнем Тулоне и присоединится к своим родителям. Втроем они провели вечер в Hotel Baumanière близ Ле-Бо-де-Прованс в преддверии, пожалуй, самых необычных дней любого государственного визита как до, так и после этого, – дней, за которые гости пересекли сотни километров, посетили заводской цех, провели целый день на скачках, навестили герцога Виндзорского и побывали на грандиозной дискотеке.

Утро началось с королевской экскурсии по Ле-Бо, во время которой мэр Рэймон Тюилье крепкой рукой схватил Королеву за плечо, чтобы не дать ей слишком близко подойти к краю обрыва высотой 213 метров. На протяжении всего правления Королевы СМИ регулярно порицали сановников и VIP-персон за недопустимое прикосновение к монарху. На этот раз, однако, СМИ не стали критиковать месье Тюилье за резкий жест защиты. Слишком глубокой была та пропасть.

Принц Чарльз тем временем был занят легким флиртом, болтая – по-французски – с группой местных девушек в традиционных для Прованса пышных нарядах.

– Мини-юбки были бы более практичны, – сказал он, к их немалому удовольствию.

После осмотра авиазавода Aérospatiale в Марселе королевская делегация вернулась в Caravelle, они покинули юг Франции и направились в холодный Париж, как раз успев к скачкам в Лоншане. Наградой в пятом забеге был объявлен Кубок Королевы Елизаветы II, после чего Королева незаметно ускользнула на последнюю за время этого визита встречу – с бывшим королем Эдуардом VIII.

Хотя герцог благородно не умер в дни одного из самых важных визитов своей племянницы, он был прикован к постели и быстро угасал. И все же он настаивал, что не может принять Королеву лежа в постели или одетым в пижаму. Попросив доктора Тина спрятать капельницу под рубашкой, герцог надел синий блейзер и сел в кресло в соседней со спальней гостиной.

Когда Королева вошла в комнату вместе с принцем Филиппом и принцем Уэльским, герцог собрал все свои силы, чтобы подняться сделать поклон, к большому ужасу своего врача. Королева предложила ему сесть, и они провели один на один около четверти часа, беседуя, как было объявлено позднее, в основном о ее визите. Один из присутствующих сообщил биографу Саре Брэдфорд, что Королева вышла из комнаты со слезами на глазах. Она была тронута не только страдальческим рыцарством дяди, но и тем, как сильно герцог Виндзорский напомнил ей любимого отца. Внизу высоких гостей угощала чаем герцогиня Виндзорская, которая была почти вне себя от волнения, ее руки дрожали так сильно, что она выронила чашку. Прошло всего девять дней, и герцог скончался. Его тело было доставлено в Британию для погребения.

В британском посольстве оставалось всего несколько часов до одного из самых грандиозных событий в его истории, вечера куда более гламурного, чем даже банкет Королевы в честь президента Помпиду в начале недели. В завершение визита сэр Кристофер Соумс и его команда решили позвать президента и мадам Помпиду на торжественный посольский бал, куда были приглашены 1200 человек, принадлежащих как к старшему, так и к молодому поколению. В дополнение к представителям великой и доброй Франции ожидались как минимум 300 «молодых» гостей, причем на правах хозяина принимать эту jeunesse dorée[245] предстояло принцу Уэльскому.

Над большей частью красивого посольского сада был воздвигнут гигантский навес. Хотя в посольстве был отдельный бальный зал, для этого вечера была подготовлена большая временная танцплощадка. Конечно, был приглашен настоящий оркестр, но планировалась также и дискотека для «молодых». Мало у кого из британских послов хватило бы уверенности и влияния, чтобы предложить нечто столь же масштабное. Счет за вечер оценили в 25 000 фунтов, что в 1972 году равнялось годовому окладу двух министров кабинета. Даже самое яркое мероприятие в календаре посольства, ежегодная вечеринка в саду в день рождения Королевы, проводилась, исходя из бюджета в 2000 фунтов. Неудивительно, что по всему Уайтхоллу разлетелись служебные записки, которые, наконец, достигли министерского уровня. Эдвард Юд, будущий губернатор Гонконга, возглавлявший тогда отдел кадров Министерства иностранных дел, предупреждал, что расходы на этот бал в десять раз превосходят затраты на прием в честь государственного визита Королевы в Бразилию тремя годами ранее. В конце концов Соумс был вынужден частично оплатить счет из собственного кармана.

Мало кто из присутствующих мог потом забыть этот вечер или момент, когда Королева вошла в зал.

– Она вошла в полной тишине и выглядела потрясающе, – говорит сэр Николас Соумс. – Это был самый утонченный прием в моей жизни. Все выглядели просто безупречно.

К этому времени визит Королевы был уже практически закончен, однако ей предстоял долгий вечер представления гостей.

– Самой большой проблемой для моего отца было заставить двигаться очередь желающих быть представленными Королеве, так как все хотели коснуться края ее платья, – говорит сэр Николас.

В то время как он навсегда сохранил приятные воспоминания о том, как с важным видом присутствовал на дискотеке в полной военной форме, одним из гостей, которого меньше интересовали танцы, был президент Помпиду. По словам Джона Эллисона из The Daily Express, вскоре после полуночи Королева предложила, что им вдвоем стоит открыть бал. «Это могло бы стать эффектным завершающим штрихом нашего триумфального визита, – написал Эллисон, – и очень жаль, что у такого образованного человека, как месье Помпиду, оказалась эта маленькая щель в светской броне. Краснея, он отказал Королеве».

По правде говоря, на этом этапе для эффектного завершения феноменально успешного визита не нужны были никакие танцы. The Express выразил общее мнение всей британской прессы, отметив, что, несмотря на «несомненную дружбу» между французским президентом и британским премьер-министром, «для заключения новой сделки с Европой потребовалась именно королевская семья». Газета добавляла: «Историкам может показаться забавным, что в нашем двадцатом веке столь важные вопросы по-прежнему могут зависеть от приятного вечера со смехом и шутками и приглашения на бал в резиденцию британского посла».

На следующий день премьер-министр Франции Жак Шабан-Дельмас проводил высоких гостей в Руан, где королевская яхта Britannia была готова доставить Королеву домой. Несмотря на то что прошло уже более 500 лет, королевский конвой не сделал остановку в том месте, где в 1431 году английские войска сожгли Жанну д’Арк. Власти были непреклонны в том, что основное внимание должно быть обращено в будущее, им не нужны были упоминания об Орлеанской деве в заголовках газет.

Принимая перед отплытием господина Шабан-Дельмаса на борту королевской яхты на чаепитии, где гостям подали чай и бутерброд с ветчиной, Королева передала прощальное послание господину Помпиду и всему французскому народу. В нем она выразила «искреннюю надежду на то, что мой визит, возможно, помог открыть новую и обнадеживающую главу в долгой истории отношений между нашими двумя странами».

Анализируя успешный визит, The Economist высоко оценил дипломатический талант Королевы. «Она остается в Европе тем символом, который британцы едва ли ценят, олицетворением всего, что Британия защищала в европейской войне, – утверждала статья. – Британия играет особую роль, являясь частью Европы, и бегло говорящая на французском языке Королева хорошо это символизировала».

Отношения Королевы с руководителями Франции в последующие годы были, пожалуй, более неоднозначными. Говорят, что она испытывала симпатию к президенту-социалисту Франсуа Миттерану, с которым неоднократно встречалась и с которым в 1994 году планировала открыть туннель под Ла-Маншем. С учтивым Жаком Шираком также легко установились хорошие отношения. Оба президента посещали Королеву и принимали ее во время взаимных государственных визитов. В качестве главы лондонского представительства газеты Le Monde Марк Рош присутствовал на приеме для прессы в честь Золотого юбилея Королевы в ту самую неделю, когда во Франции проходили президентские выборы 2002 года. Ширак собирался во втором туре противостоять неофашисту Жану-Мари Ле Пену, и Рош упомянул об этом в беседе с Королевой.

– Мы, три французских журналиста, стояли рядом, и Королева подошла к нам. Я сказал: «Положение во Франции, мэм, просто ужасное». А она ответила: «Я надеюсь, что французы проголосуют разумно». Поэтому своей статье в Le Monde я дал заголовок «La Reine за Ширака!».

С квазиаристократом Валери Жискар д’Эстеном у Королевы, по-видимому, было меньше взаимопонимания. Причиной этому, среди прочего, стало то, что французская пресса называла ‘l’incident de la fenêtre’[246] на ответном банкете во время государственного визита Жискар д’Эстена в Лондон в 1976 году. Во время ужина во французском посольстве Королева попросила открыть окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. А президент приказал опять закрыть окно. Позднее в своем любовном романе «Президент и принцесса»[247] Жискар д’Эстен описал роман между руководителем Франции и британской принцессой, вызвав немало предположений (которые он отрицал) о том, что испытывал tendresse[248] к покойной Диане, принцессе Уэльской. Тем не менее он неизменно гордился подарком, полученным во время своего государственного визита – щенком лабрадора по имени Сандрингем Самба из личного питомника Королевы.

Порядок проведения таких визитов, разумеется, определяет только правительство, а не Дворец. Вскоре после своего избрания в 2007 году Николя Саркози получил приглашение посетить Великобританию с государственным визитом. За несколько недель до приезда он женился на певице Карле Бруни и уведомил, что прибудет не один. Визит 2008 года, состоявшийся в Виндзорском замке, прошел не так успешно, как надеялись обе стороны. В числе гостей был Марк Рош, которому к этому времени уже простили разглашение высказывания Королевы о Ле Пене шестью годами ранее.

– После обеда подали напитки и сигары, – вспоминает он. – Королева была там, и я помню, что она разговаривала с принцем Чарльзом. Гости спрашивали: «А где же Саркози и госпожа Саркози?» Их не было видно.

Как выяснилось, президент с молодой женой отправились в постель.

– Это был настоящий промах, – говорит Рош. – Вряд ли он сознавал это, но тогда он был лишен обаяния.

Саркози ушел со своего поста до того, как удалось договориться об ответном визите. Королева вновь ступила на землю Франции в 2014 году, прибыв на семидесятую годовщину высадки союзных войск в Нормандии. В знак признания ее личных заслуг в годы войны президент Олланд не только решил провести международную церемонию в бывшем британском секторе, но и пригласил Королеву посетить его с государственным визитом. В ослепительном солнечном свете последнего главу государства, носившего военную форму во время Второй мировой войны, приветствовали на том самом песчаном пляже Уистреам, где 6 июня 1944 года на берег высадилось множество военных, служивших ее отцу, чтобы освободить Францию и создать свободную Европу. Когда оркестр заиграл «Долог путь до Типперери», вся VIP-трибуна, заполненная мировыми лидерами, в числе которых были президенты Путин и Обама, встала, как один человек, аплодируя появлению Королевы. Так же повела себя и соседняя трибуна, на которой собрались жители Нормандии и французские ветераны. И снова зазвучали уже знакомые приветствия: «Vive la reine!»

Пресса, служба безопасности и премьер-министр были едины во мнении: Королева в опасности. Педстоящее зарубежное турне не только должно было стать грандиозным, но и было сопряжено с риском. И этот риск выходил далеко за рамки возможности втянуть ее в неловкую политическую конфронтацию. Как бы там ни было, результат был неизбежен. Власти были встревожены возможностью убийства Королевы. Таковым, по крайней мере, было заключение нескольких ведущих экспертов разведки в начале лета 1979 года, когда монарх готовился принять участие в саммите Содружества в Замбии – мероприятии, которое некоторые мировые лидеры были настроены пропустить. Ни разу со времени ее государственного визита в Гану в 1961 году, когда после серии взрывов в парламенте звучали требования отменить поездку, Королеву не уговаривали отказаться от своих планов из-за опасности покушения. Целью поездки снова должна была стать Африка. Однако на этот раз десятки стран с нетерпением ждали возможности высказать свое недовольство внешней политикой Британии. Позднее министр иностранных дел лорд Карингтон признался:

– Та встреча, судя по всем признакам, обещала стать крайне неприятной, если не сказать катастрофической.

В конце концов, как и много лет назад в Гане, Королева была вынуждена успокаивать нервничающих политиков, проявив выдержку и подав замечательный пример международного миротворчества. Однако накануне визита дела шли совсем не так хорошо. По некоторым достоверным сведениям, Королева могла даже не добраться живой до столицы Замбии Лусаки. Через город проходил край зоны военных действий. Высокопоставленный чиновник Министерства обороны уже предупредил, что ее самолет Королевских ВВС может быть сбит партизанами, на вооружении которых советские переносные ракеты «Стрела–2», способные поражать цели в радиусе трех километров на высоте до 3657 метров[249]. Несколькими месяцами ранее в этом же районе были сбиты два гражданских авиалайнера Air Rhodesia. Один пропал вместе со всеми, кто был на борту. Другой совершил аварийную посадку, в результате которой погибло большинство пассажиров, хотя некоторым удалось спастись. Когда десять из восемнадцати выживших, шатаясь, выбрались из-под обломков, партизаны схватили их и убили.

Правое крыло консервативной партии было охвачено лихорадочным беспокойством из-за сообщений вроде того, что 18 июля 1979 года попало на стол британского премьер-министра. Маргарет Тэтчер, за два месяца до того обосновавшаяся на Даунинг-стрит, предупреждали о возможном покушении на жизнь Королевы при поддержке Кубы. Как бы глупо это ни звучало сегодня, в сообщении утверждалось, что Фидель Кастро – тайный поклонник Ее Величества – стоит во главе заговора, цель которого – теракт во время встречи глав стран Содружества, убийство главы Содружества и создание хаоса на всем континенте.

Вдобавок ко всему миссис Тэтчер ранее проинформировали об угрозах ее собственной жизни в ходе саммита. За несколько дней до ее отъезда в Замбию Билл Дидс, друг семьи и редактор The Daily Telegraph, прислал ей личную записку с сообщением о разговоре, который у него только что состоялся с неким ведущим африканским политиком, проездом находившимся в Лондоне. Темные силы, предупреждали его, «будут поджидать миссис Тэтчер» в Замбии. Не желая выглядеть паникером, Дидс бодро добавил:

– В таких делах я предпочитаю перестраховаться заранее, а не сожалеть потом. Так что я просто передаю информацию.

Все приготовления к саммиту тоже шли хаотично. Спальни для приезжающих глав правительств не были готовы. В одной гостинице до сих пор не было бойлера, так что там целых два месяца не было горячей воды. Для перевозки важных персон по Лусаке был заказано 100 новых автомобилей, но все они оказались конфискованы в соседней Ботсване. Хозяин саммита президент Кеннет Каунда с каждым днем становился все более раздражительным и готов был по любому поводу сцепиться с миссис Тэтчер. Другие лидеры, в том числе премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю, были обеспокоены вопросами безопасности и начали подыскивать предлоги, чтобы вообще отказаться от поездки на саммит. И все это время тысячи марксистских «борцов за свободу», ведущих партизанскую войну в соседней Родезии, стояли лагерем вокруг города, стреляя по всему, что казалось им хотя бы отдаленно подозрительным.

В Лондоне были встревожены не только депутаты-консерваторы. В Министерстве обороны в Лондоне старшие офицеры Вооруженных сил также высказывали серьезные сомнения в целесообразности отправки Королевы в самый эпицентр насилия в Африке. Сэр Дуглас Бадер, героический и заслуженный летчик-истребитель времен войны, поддержал публичное обращение к Королеве с просьбой никуда не ехать. Самое важное, что эту точку зрения разделял не только премьер-министр Соединенного Королевства, но и премьер-министр Новой Зеландии. Впрочем, в пользу этого потенциально самоубийственного королевского турне был один убедительный аргумент. Королева с нетерпением ожидала поездки.

В качестве Главы Содружества она была не просто полна решимости вместе с герцогом Эдинбургским присоединиться к остальным членам «клуба» в Лусаке. Супруги даже планировали взять с собой одного из своих детей. Учитывая явный энтузиазм Королевы с одной стороны, и такие серьезные возражения обоих правительств – с другой, налицо были предпосылки полномасштабного государственного кризиса. И все же, как оказалось, Королева настояла на одном из самых важных решений за все свое правление. Ибо, как нам теперь ясно, ей суждено было сыграть главную роль в ключевой момент истории не только современной Африки, но и Содружества. Нам часто говорят: «Королева не занимается политикой», и это действительно так. Однако за почти семь десятилетий ее пребывания на троне бывали моменты, когда она почти отходила от этого правила. В этот раз она готова была пересечь черту.

Как и многие страны Африки в конце семидесятых, Замбия была молодой республикой и только приспосабливалась к концепции парламентской демократии. Получив независимость от Великобритании в 1964 году, бывшая колония Северная Родезия выбрала советскую модель правления: однопартийное государство под руководством президента Кеннета Каунды, бывшего учителя, младшего из восьми детей миссионера Церкви Шотландии[250]. Он оставался во главе государства в течение следующих двадцати семи лет. Хотя основным достоянием Замбии является одно из богатейших месторождений меди в мире, страна столкнулась с известными проблемами коррупции, нехватки продовольствия и скверного образования. Для «КК»[251], однако, главной проблемой стало окончание правления белого меньшинства в соседней Родезии. Там бушевала кровавая гражданская война, которая часто выплескивалась на землю Замбии. Каунда надеялся не только положить конец насилию у своих границ, но и укрепить свои позиции в качестве самого влиятельного африканского политика. Отсюда и его решимость принять Содружество – и прежде всего Королеву – у себя в столице на грандиозном саммите. Проблема заключалась в близости Лусаки к месту боевых действий. От границы с Родезией столицу отделяли всего 112 километров.

До обретения независимости в 1964 году Северная Родезия удовлетворяла ключевым условиям Британии для получения статуса независимого государства, в частности там были свободные выборы и правление большинства. Этим не могла похвастаться соседняя колония Южная Родезия, переименовавшая себя просто в Родезию. Там белое меньшинство, стоявшее во главе правительства колонии, утверждало, что страна еще не готова к правлению темнокожего большинства, и в ноябре 1965 года опубликовало свою «Одностороннюю декларацию независимости» от Великобритании. Их новый лидер Ян Смит заявил:

– Плащ первопроходцев лег нам на плечи для поддержания цивилизации в примитивной стране.

Хотя страна оставалась британской территорией, лейбористское правительство Гарольда Вильсона воздерживалось от силового вмешательства в дела колонии, которая всего за два десятилетия до того, проявляя лояльность, участвовала в военных усилиях Великобритании, а теперь оказалась под властью бывшего пилота истребителя Spitfire Королевских ВВС, имевшего немало друзей в Британии. Поэтому Вильсон приказал губернатору, представлявшему королевскую власть в столице Солсбери, уволить правительство колонии. Родезийские власти проигнорировали этот приказ. Когда губернатор обвинил их в измене, они проигнорировали и это. Корона потеряла авторитет и право отдавать приказы, и в скором времени колония, ранее стойко хранившая верность монарху, объявила себя республикой.

Родезия, как и соседняя с ней Южная Африка, руководство которой поддерживало теорию превосходства белых, стала теперь страной-изгоем. В то же время колонии по всей бывшей Британской империи двигались в противоположном направлении, они поддерживали правление большинства населения, обретали независимость и вступали в Содружество. Старые белые доминионы теперь оказались в меньшинстве, а молодые нации только что проголосовали за создание нового Секретариата Содружества, базирующегося в бывшем королевском дворце Мальборо-хаус. Не успел канадский дипломат Арнольд Смит приступить к работе на посту Генерального секретаря Содружества в 1965 году, как оказался втянут в родезийский кризис. Большинство стран Содружества предупредили Смита о своем недовольстве слабой реакцией Британии на незаконно провозглашенную независимость Родезии. Поэтому Генеральный секретарь составил план действий и представил его Гарольду Вильсону. Он предложил британскому правительству отправить в Родезию войска, а Королеве выступить с обращением к ее жителям. Вильсон отказался. Вскоре после этого на аудиенции в Букингемском дворце неустрашимый Смит изложил свой план самой Королеве.

«Я никогда не стеснялся поднимать в беседе с ней щекотливые темы, даже если мои взгляды по ним расходились с британскими, – писал он в своих мемуарах. – Она не высказала прямого комментария, однако у меня сложилось впечатление, что она охотно приняла бы более активное участие в разрешении родезийского кризиса, если бы Вильсон попросил ее об этом», – сказал Смит. Возможно, он был наивен. И все же, решившись переступить черту в попытке привлечь Королеву к дискуссии, ему надлежало дождаться некоего сигнала из Дворца. Но его не было.

Как и весь остальной мир, Великобритания отказалась признать новую повстанческую администрацию Родезии и помогла принять против нее международные санкции. Тем не менее режим Яна Смита в Родезии с его принципом «только для белых» по-прежнему мог рассчитывать на поддержку соседней Южной Африки с тем же режимом «только для белых». Ему также удалось обойти большинство санкций. К середине семидесятых годов, однако, в сельской местности Родезии активно действовали два темнокожих националистических партизанских движения. Одно возглавлял бывший школьный учитель-марксист Роберт Мугабе, база которого располагалась за границей, в коммунистическом Мозамбике. Получив незадолго до этого независимость от Португалии в результате кровопролитной борьбы, Мозамбик стал единственной страной в мире, поместившей на свой национальный флаг автомат Калашникова АК-47. Другую партизанскую армию возглавлял бывший профсоюзный деятель Джошуа Нкомо, отдававший приказы со своей базы в Лусаке в соседней Замбии. В то время как Мугабе получал поставки в основном из Китая, Нкомо пользовался военной поддержкой Советского Союза.

«Война в Родезийском буше» тянулась годами и сопровождалась массовыми убийствами и казнями с обеих сторон. Это была одновременно жестокая межрасовая война и косвенный вариант холодной войны. Белые «поселенцы», вставшие на сторону Британии в двух мировых войнах, по-прежнему располагали поддержкой и сочувствием со стороны родственников за границей, начиная со скамей консерваторов в Вестминстере и заканчивая всем «старым» Содружеством. Это сочувствие становилось все более выраженным после каждого нового сообщения о том, что миссионеры или семьи белых подвергались изнасилованиям и были убиты у себя дома. С другой стороны, темнокожие «борцы за свободу» мстили за годы колониального угнетения и капиталистической эксплуатации, а социалисты повсюду и Движение неприсоединения во всем мире возводили их в ранг героев. Если и были надежды на то, что апартеид в Южной Африке когда-либо будет ликвидирован, сначала предстояло решить вопрос с белой Родезией. По мере того как разгорался военный конфликт, США пытались выступить посредником в достижении мирных договоренностей, однако безуспешно. Теперь этот вопрос грозил расколоть Содружество как по идеологическим, так и по расовым признакам: большинство темнокожих коммунистов против меньшинства белых капиталистов. И когда подошло время очередной встречи Содружества на высшем уровне, пришел час решить этот вопрос.

Таким был фон саммита, который спустя десятилетия многие продолжают считать звездным часом Королевы. Но с какой стати этот саммит надо было проводить на краю зоны военных действий?

В политическом фольклоре Британии – а также стран Содружества – давно бытует мнение, что именно Маргарет Тэтчер попыталась сорвать в 1979 году саммит в Лусаке, используя опасения по поводу безопасности его участников как предлог для подрыва единства организации. Учитывая все яростные сражения, которые она вела с Содружеством из-за южной Африки за годы своего пребывания на посту премьер-министра, история звучит вполне правдоподобно. На самом деле те же страхи вызывали глубокое беспокойство на самом высоком уровне еще задолго до того, как миссис Тэтчер впервые поставила свою знаменитую сумку на письменный стол в резиденции на Даунинг-стрит[252].

Тревогу Министерства иностранных дел вызывали не столько белые перебежчики вооруженных сил в Родезии, сколько плохо обученные и недисциплинированные партизанские движения. После очередного злодеяния в ходе «войны в Родезийском буше» раздавались новые призывы не пускать туда Королеву. В октябре 1978 года Джеймс Каллаган получил письмо от депутата-консерватора Иэна Ллойда, в котором он напомнил премьер-министру о судьбе пассажиров рейса 825 авиакомпании Air Rhodesia, сбитого несколькими неделями ранее. «Нельзя ожидать, что террористы, которые считают законным убивать выживших после авиакатастрофы, а также миссионеров и бесчисленные тысячи своих соотечественников, сочтут какие-либо возможные цели запретными для себя, в особенности если под прицелом будут европейцы», – написал Ллойд, после чего распространил свое письмо в прессе. На Даунинг-стрит приходило немало подобных писем.

На тот момент существовали и более практические заботы. В том же месяце Верховный комиссар Великобритании Лен Аллинсон направил в Лондон телеграмму с предупреждением о стандартах гостеприимства. «Тут свирепствует насилие и преступность, так что задача обеспечения безопасности будет усугубляться размещением гостей в разных местах, – писал он. – Один немецкий коллега предоставил нам ужасающий отчет об официальном визите канцлера Германии в июле прошлого года». Свита канцлера осталась без большей части своего багажа, да и недавний визит Джудит Харт, британского министра по вопросам зарубежного развития, не обошелся без инцидентов. «Чтобы застелить постель миссис Харт, нам пришлось собирать предметы со всего отеля!» – доложил Аллинсон.

Месяц спустя он получил куда более тревожные новости. Новый Генеральный секретарь Содружества Сонни Рэмфэл только что посетил Лусаку и дал Аллинсону весьма откровенную оценку. «Рэмфэл сообщил мне, что, по его мнению, Замбия находится на грани краха. Даже самые незначительные мелочи там не работали. Он считает, что Каунду беспокоит опасность военного переворота».

К январю 1979 года легкая паника звучала и в переписке Министерства иностранных дел. Роджер Барлтроп, глава Отдела координации Содружества в Министерстве иностранных дел, написал своим коллегам, спрашивая, какой совет им следует дать министру иностранных дел, чтобы тот передал его Королеве. Стараясь найти баланс между все более тревожной с точки зрения безопасности ситуацией и стремлением не вызвать отчуждение у африканских членов Содружества, Барлтроп считал, что «правильным решением, по-видимому, будет посоветовать Королеве принять приглашение президента Каунды, одновременно сообщив ей, что министры будут держать вопрос безопасности под постоянным контролем». Он продолжал: «Замбийцы ясно дали понять, что ожидают приезда Королевы, и они, как и другие африканцы, вполне могут посчитать пренебрежением ее отсутствие на первой регулярной встрече глав правительств стран Содружества, которая должна состояться в Африке». Проблема осложнялась еще тем, что Королева собиралась побывать не только в Замбии. В ее планах было посещение еще трех важных стран Африки – все бывшие колонии Британии. Они все были бы в ярости, если бы британское правительство испортило им этот важный момент.

Барлтроп также напомнил своим коллегам о том, к каким нежелательным последствиям привело отсутствие Королевы на саммите Содружества в Сингапуре в 1971 году. «Неявка в Лусаку, – писал он, – может повлиять на приглашения на будущие встречи глав правительств стран Содружества в некоторых странах, особенно республиках». Никому не нужно было напоминать, что подумает об этом Королева. Кроме того, был шанс, что кто-нибудь из других премьер-министров Содружества может дать противоречивые рекомендации по этому вопросу. «Мне кажется, лучше не стимулировать в этом отношении правительства других владений Королевы», – предупредил Барлтроп. Однако одно их этих владений готовилось причинить неприятности.

До политической вехи в истории Британии – избрания первой женщины премьер-министра – оставались считанные недели. Пока что, однако, Маргарет Тэтчер все еще состояла в оппозиции, а Джеймс Каллаган, преемник Гарольда Вильсона, оставался на Даунинг-стрит. Его молодой и энергичный министр иностранных дел Дэвид Оуэн планировал использовать саммит в Лусаке для заключения мирного соглашения с Родезией и подробно обсудил свои планы с Королевой. По сей день он не сомневается в ее решимости присутствовать на саммите. Он даже допускает утверждение, что Королева, как и он сам, с нетерпением ожидала, когда же родезийская проблема будет решена раз и навсегда.

– Это была очень важная конференция, и мы все спланировали, – говорит он. – Она знала, чего я хочу. Она понимала.

Оуэн приложил немало усилий, чтобы достичь договоренности между враждующими группировками в Родезии. Он путешествовал по Африке, встречался с Яном Смитом из белой Родезии – «трудным мерзавцем» – и многими ключевыми африканскими лидерами. Он видел, как в 1976 году из-за ожесточенных разногласий провалилась попытка организовать мирную конференцию в Женеве с участием всех основных игроков. Оуэн надеялся созвать в 1978 году в Лондоне еще одну конференцию, но его самые способные советники предупредили, что пока слишком рано; что родезийцы станут тянуть время в надежде на победу консерваторов в предстоящих в Британии выборах. С тяжелым сердцем он заключил:

– Больше никаких Женев.

Итак, он отложил идею новых переговоров до выборов 1979 года. В Родезии также ожидались выборы, и на этот раз темнокожему большинству было предоставлено право голоса. Учитывая, что белое меньшинство сохраняло контроль над всеми ключевыми государственными аппаратами, включая судебную систему, лидеры темнокожих освободительных движений призвали к бойкоту выборов. Большая часть стран мира осудила выборы как фиктивные.

Однако белые родезийцы все еще надеялись, что миссис Тэтчер, если она победит на выборах в Британии, сможет проявить больше сочувствия к их делу. Зная, что он ничего не добьется до выборов, Дэвид Оуэн мог лишь возлагать надежды на победу лейбористов. Тем временем он сопровождал Королеву в Персидский залив к началу ее первого крупного турне по Ближнему Востоку. В спокойные моменты на борту королевской яхты он рассказывал ей о своей стратегии в отношении Родезии.

– В феврале 1979 года, когда мы находились в Кувейте и Саудовской Аравии, я ввел ее в курс дела, – вспоминает он. – Я сказал ей: «Все сейчас готовятся к встрече Содружества. К тому времени уже состоятся выборы, и мы полагаем, что одержим победу. Тогда-то мы и постараемся заставить Замбию и Кеннета Каунду держать ответ». Она была заинтересована этим планом.

Что касается личных отношений Королевы с хозяином саммита Кеннетом Каундой и другими темнокожими африканскими лидерами, Оуэн ясно говорит:

– Никаких вопросов не было. Отношения были очень хорошие, очень теплые.

Пока Дэвид Оуэн продолжал возлагать большие надежды на саммит, некоторые из самых важных фигур в Уайтхолле начинали всерьез тревожиться. На протяжении многих лет историки и обозреватели утверждают, что серьезных угроз безопасности Королевы не было. На самом деле это не так. Правительственные документы, обнародованные недавно в соответствии с Законом о свободе информации, отражают уровень подлинного беспокойства в то время. 19 марта секретарь кабинета сэр Джон Хант написал главе Министерства иностранных дел сэру Майклу Паллисеру письмо, в котором выразил серьезную обеспокоенность. Сэр Джон начал с цитаты самого последнего доклада Объединенного комитета по разведке, в котором содержалось предостережение: «В Замбии использование международного аэропорта Лусаки будет оставаться опасным из-за концентрации там средств ПВО и его близости к расположению боевиков ЗАПУ [партизанских подразделений Нкомо], которых замбийские власти не в состоянии контролировать. Существует значительный риск дальнейших ошибочных нападений на гражданские (или замбийские военные) самолеты, – продолжил сэр Джон. – Если эта оценка будет принята, то нам, судя по всему, придется довольно тщательно обдумать, стоит ли Королеве отправляться в Лусаку. Я знаю, что вы держите этот вопрос под контролем, но я хотел бы узнать, когда, по вашему мнению, ожидается критический момент для принятия решения».

Большинство белых родезийцев не хотели допустить проведения саммита в Лусаке, зная, что это приведет только к большему давлению со стороны Содружества с целью положить конец правлению белых. Они также имели значительную поддержку в Новой Зеландии, где у многих были семейные связи. Премьер-министр Новой Зеландии Роберт Малдун незадолго до того вызвал недовольство многих темнокожих африканских лидеров своими сочувственными замечаниями в адрес Родезии и Южной Африки. Еще свежи были воспоминания об Олимпиаде 1976 года в Монреале, где двадцать пять африканских стран в последнюю минуту объявили Играм бойкот в ответ на турне по Южной Африке сборной команды Новой Зеландии по регби, которая называется All Blacks – «Все черные». Малдун уже высказывал опасения общественности по поводу безопасности монарха в Замбии. В конце концов, она ведь Королева и Новой Зеландии.

– Он почти наверняка обратится по этому поводу к британскому правительству, – предупредил свое начальство 6 апреля Верховный комиссар Великобритании в Новой Зеландии.

Другие премьер-министры стали беспокоиться о собственной безопасности. По данным Министерства иностранных дел, премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю начал колебаться. Он уже запросил у Верховного комиссара Британии откровенную оценку вопроса безопасности под предлогом опасений убийства Малдуна.

– Он спросил, действительно ли замбийцы считают, что им удастся предотвратить нападение на мистера Малдуна, – сообщил Верховный комиссар Джон Хеннингс сэру Энтони Даффу. – И уточнил, что именно мы делаем. Не предложили ли мы Замбии полк Особой Воздушной службы?

Хеннингс также добавил:

– Ли очень озабочен собственной безопасностью.

Как и многие другие, и Малдун, и Ли Куан Ю хотели бы перенести саммит Содружества в относительно безопасную столицу Кении Найроби.

Ситуация продолжала осложняться. 12 апреля в Центральноафриканский отдел Министерства иностранных дел поступил срочный вызов из Министерства обороны. Экипаж Королевского самолета планировал совершить «пробный» полет в Лусаку. Чиновник Министерства обороны, некий мистер Перри, настаивал на отмене рейса. Он предупредил, что существует «серьезная опасность того, что самолет, заметно выделяющийся по цвету и маркировке, будет сбит». К этому времени, однако, все более тревожные разговоры Министерства обороны начали раздражать чиновников Министерства иностранных дел, в том числе помощника заместителя министра Дерека Дэя. Бывший хоккеист, чемпион Олимпиады, который до этого был послом в Эфиопии, Дэй хорошо знал Африку и чувствовал, что военные пытаются сорвать все королевское турне:

– Действия, которые предпринимаются в отношении «пробного» полета, похоже, являются первым выстрелом в их кампании с целью отмены визита.

Королева, которая не испытывала подобных сомнений, начала тревожиться, что все волнения по поводу Замбии могут повлиять на предстоящие ей визиты в три другие африканские страны. Конечно, ей не хотелось сокращать их, и ее Личный секретарь Филип Мур ясно изложил ее взгляды Министерству иностранных дел.

В Букингемском дворце, конечно, не было никакого желания отменять «пробный» рейс, не говоря уже о визите Королевы. Действительно, многие из ее штата – от шеф-повара и личного детектива до самых высокопоставленных чиновников – планировали отправиться в Лусаку. Замбия должна была стать четвертой страной, которую Королева собиралась посетить в ходе самого масштабного турне за свое правление, начавшееся в кенийском доме на дереве в 1952 году. И она с нетерпением ждала эту поездку, надеясь, что сможет взять туда девятилетнего принца Эндрю.

Как и в каждом королевском турне, вначале страну посетила группа подготовки, чтобы проверить все, начиная с постельных принадлежностей и заканчивая государственным банкетом, и все красные ковровые дорожки между ними. Руководил этой разведкой Уильям Хезелтайн, заместитель Личного секретаря Королевы. Известный своей невозмутимостью под огнем, он, похоже, был готов проявить это качество в самом буквальном смысле, так как подобрал группу, в которую вошли офицер личной охраны Королевы и ее шеф-повар Питер Пейдж.

Когда группа из Королевского двора готовилась к отъезду 23 апреля, в День Святого Георгия, всех главных участников команды пригласил на встречу у себя в кабинете сам глава Государственной службы сэр Джон Хант. Среди присутствующих были Хезелтайн, главный Личный секретарь Королевы сэр Филип Мур, Верховный комиссар Британии в Замбии Лен Аллинсон, Личный секретарь премьер-министра по иностранным делам Брайан Картледж и капитан королевского самолета командор ВВС Арчи Винскилл[253]. В конце концов было решено, что «пробный» полет все же должен состояться. Дважды сбитый над территорией противника во время Второй мировой войны (и дважды избежавший плена), Винскилл нисколько не возражал против отведенной ему роли подопытного кролика. Хезелтайн, однако, призывал к «крайней осторожности», чтобы не расстроить замбийцев чрезмерной озабоченностью вопросами безопасности со стороны британцев. Он предпочитал задавать наводящие вопросы и передавать ответы в Лондон для их дальнейшего анализа в Объединенном комитете по разведке. Только избранные союзники будут посвящены в результаты: «Результаты оценки Комитета можно было отправить в Америку и страны Старого Содружества, однако их более открытое распространение подлежало рассмотрению в каждом конкретном случае». Иными словами, нациям «нового» Содружества нельзя было доверять.

Даже после более чем двадцати пяти лет на троне эта поездка стала для Королевы новым захватывающим приключением. Все четыре страны в ее маршруте были ранее британскими колониями в начале ее правления, и все они теперь стали республиками, во главе которых встали авторитарные основатели новых государств. Все они имели опыт горьких разногласий с бывшей колониальной державой, однако с Королевой у всех этих лидеров установились хорошие личные отношения. Министерство иностранных дел приступило к подготовке ознакомительных материалов для Королевы и ее команды. Первым ее собирался принимать Джулиус Ньерере, бывший школьный учитель, возглавивший Танзанию, которого все называли «Муаллим» – по обращению к уважаемому учителю. Как писал Верховный комиссар Британии Питер Мун своему начальству в Лондоне, Ньерере мог бесконечно ссориться с британским правительством – в какой-то момент мог даже разорвать дипломатические отношения, – но к Королеве он испытывал только глубочайшее уважение. Для него Королева была эмиссаром британского народа, а не правительства.

– Для большинства деревенских жителей Танзании в мире по-прежнему существует только одна королева – королева Британии, – заверил Мун Министерство иностранных дел. – Образ Королевы, которую тепло приветствуют в Танзании, продемонстрирует мировой аудитории, что, какими бы ни были разногласия по поводу серьезных проблем юга Африки, обе страны придают первостепенное значение своим двусторонним отношениям.

Личные отношения были крепкими.

– У Королевы были особенно хорошие отношения с Джулиусом Ньерере, – говорит Фрэнк (ныне лорд) Джадд, бывший министр иностранных дел, который впоследствии стал директором Oxfam.

Зная Ньерере настолько хорошо, что присутствовал у его смертного одра, Джадд видел много общего между двумя лидерами.

– Он был серьезным парнем, и это было одним из качеств, на которых строилась его дружба с Королевой. Он был очень верующим католиком, и это было еще одним его качеством. И одним из его хобби был перевод Шекспира на суахили!

Оглядываясь назад, Сонни Рэмфэл повторяет, что причина, по которой люди типа Ньерере так хорошо ладят с Королевой, – ее умение находить свой путь в качестве нового монарха параллельно с их борьбой за независимость.

– Она была молодой женщиной, когда и Ньерере, и Каунда, и многие другие были молодыми людьми, – говорит Рэмфэл. – Она понимала их устремления так, как никогда не понял бы старый сановник.

Турне должно было также охватить Малави. Королеве очень нравился доктор Хастингс Банда, «Пожизненный Президент» этой страны, хотя в этом случае между ними была значительная разница в возрасте. Официально он родился в 1906 году и, следовательно, был на двадцать лет старше ее, но некоторые считали, что он родился в 1898 году – еще в викторианскую эпоху. Приведя бывшую колонию Ньясаленд к независимости, Банда мечтал о визите Королевы с тех пор, как его страна в 1964 году возродилась как Малави. Проработав много лет врачом в Шотландии, он был чем-то вроде эксперта по британской истории. Он тоже был ярым антикоммунистом, противником поп-культуры, сторонником Содружества и одним из немногих темнокожих африканских лидеров, поддерживавших дипломатические отношения с Южной Африкой и Израилем. Редко появляясь на публике без черной шляпы, черных очков и метелочки-мухобойки, он строго соблюдал баланс в экономике и вовремя погашал международные займы. Хотя Банда был сторонником технического прогресса, многие аспекты модернизации ему не нравились. Журналистов, которым предстояло освещать королевское турне, предупредили, что им надлежит быть в любое время в пиджаке и при галстуке и что брюки-клеш недопустимы, «если низ брюк даже на одну шестую шире, чем самая узкая часть брючины». Что касается политической оппозиции, то Банда любил называть любого потенциального противника «кормом для крокодилов». В своих личных записках для королевской делегации Верховный комиссар Британии Майк Скотт подытожил характер Банды так: «Одна из самых выдающихся фигур в Африке. В каком-то смысле он похож на африканского вождя и пользуется уважением, обусловленным его возрастом… С годами он все больше проявляет стариковскую слабость к бессвязным рассказам о героическом прошлом, но он все такой же хваткий и беспощадный». Решение Королевы посетить Малави, по словам Скотта, доставило Банде «величайшее удовольствие». И правда, личный секретарь президента признал, что, сообщив президенту новость о предстоящем визите Королевы, он «мог бы в тот момент попросить о чем угодно и получить это».

Не меньший ажиотаж царил и в Ботсване, где правил президент сэр Серетсе Кхама, англофил, женатый на британке и давший двум своим сыновьям образование в Британии. Много лет спустя Ботсвана стала любимым местом отдыха принца Уильяма и принца Гарри; последний ухаживал там за будущей герцогиней Сассекской и даже выбрал для ее обручального кольца бриллиант из Ботсваны. Министерство иностранных дел, однако, желало полностью отказаться от этой части турне, чтобы освободить больше места для посещения других мест. От этой идеи отказались, когда о ней стало известно министру иностранных дел Дэвиду Оуэну, искренне восхищавшемуся сэром Серетсе Кхамой. «Внешне спокойный, он проницателен и уравновешен», – писал из столицы страны Габароне Верховный комиссар Британии Уилфред Тернер. Кама, продолжал он, «лишен личного тщеславия» и «твердо верит, что многопартийная демократия по модели Вестминстера является самой подходящей системой для Ботсваны. Он также твердо верит в связь с Содружеством».

Однако Королеве также следовало ожидать, что ее будут расспрашивать о королевских фермах.

– Крупный скот – неизменно самая удачная тема для разговоров, – добавил Тернер. – У Президента, наверное, больше всех скота в стране, и у всех его министров также есть скот. Невежливо интересоваться точными цифрами поголовья, но практически все другие темы касательно животных допустимы для обсуждения.

Итак, пока что все шло хорошо. Проблема заключалась в четвертом и последнем пункте маршрута турне – Замбии.

В конце апреля 1979 года Уильям Хезелтайн и его коллеги по Дворцу отправились в Африку. В Танзании их тепло принял сам президент Ньерере. Он был в восторге, узнав, что Королева и принц Филипп привезут с собой и принца Эндрю. В Малави партию «разведкоманды» поразило великолепие роскошных резиденций Пожизненного Президента. Прибывших также очаровали две сестры Банды, которые, похоже, контролировали все аспекты жизни брата-холостяка. Высокая и статная, мисс Кадзамира была рада своему титулу «официальной хозяйки». Ее сестра, мисс Мэри, «смешливая коротышка», по словам одного из членов британской делегации, служила личным секретарем доктора Банды. Танзания и Малави явно хорошо подготовились к встрече Королевы. Ботсвана тоже. А вот с Замбией вышла совсем другая история.

В Британии консерваторы как раз одержали победу на всеобщих выборах, и началась эпоха Маргарет Тэтчер, занявшей пост премьер-министра. В тот самый момент, когда ее новое правительство присягало Королеве в Букингемском дворце, подопытные кролики из Дворца прибыли в Лусаку. Увиденное там не внушало оптимизма. Хотя королевский самолет не подвергся ракетному обстрелу, командора ВВС Арчи Винскилла по прибытии официально задержали военные на том основании, что у него не было официального разрешения на посадку. Такого с ветераном Битвы за Британию, дважды удостоенного Креста «За выдающиеся летные заслуги», еще не случалось. Команда из Дворца увидела, что в городе царит хаос и действует комендантский час, недавно введенный из-за рейдов родезийского спецназа. Хезелтайн доложил в Лондон: «Все должны сидеть по домам к восьми часам вечера, и, поскольку множатся истории о стрельбе, мародерстве и общем неподобающем поведении военных на блок-постах, жаловаться как-то не хочется». Что было еще хуже, половины тех, с кем ему надо было переговорить, не было в стране.

Вскоре после приземления в Замбии Винскилл получил секретный телекс из офиса Заместителя Начальника штаба ВВС в Лондоне. Его предупреждали, что британская разведка только что узнала, что в этом районе были произведены три новых пуска ракеты «Стрела–2», хотя ни одна из них не попала в цель. В телексе говорилось: «Хотя с тех пор, как Вы покинули Великобританию, риск значительно возрос, считайте, что полет можно продолжать; при этом считайте, что угроза со стороны “Стрелы–2” уменьшится, если самолет все время, пока это возможно, будет держаться выше 4570 метров в контролируемом воздушном пространстве». Неясно, решил ли Винскилл поделиться этой тревожной новостью с остальными членами команды из Дворца или нет. На следующий день, когда группа летела проверять маршрут Королевы через медный пояс Замбии, пилот применил тактику уклонения от возможного попадания в стиле Spitfire, к которой прибегал во время войны, и приблизился к посадочной полосе так, что позднее сэр Уильям Хезелтайн назвал эту посадку «перпендикулярным пикированием».

Хотя самолет приземлился благополучно, Винскилл снова оказался арестован вместе со всем экипажем. Его снова обвинили в том, что он совершил посадку без разрешения – нелепая ситуация, учитывая, что вся миссия была согласована с администрацией президента страны. Наибольшую тревогу вызывал не общий уровень некомпетентности, а тот факт, что правительство Замбии и Силы обороны Замбии, похоже, не воспринимали друг друга. На следующий день Хезелтайн и Верховный комиссар Лен Аллинсон встретились с президентом Каундой, который «немедленно выразил сожаление» по поводу того, что личный пилот Королевы дважды был арестован за приземление своего самолета там, где он должен был приземлиться. Однако у этого настораживающего хаоса был один плюс. Зная, насколько чувствительным может быть Каунда к критике с британской стороны, Лондон все еще не хотел озвучивать истинные масштабы проблем в области безопасности. Тем не менее, когда Хезелтайн мягко предложил, что англичане хотели бы прислать высокопоставленного военного чиновника, чтобы «все проверить» непосредственно перед прибытием Королевы, Каунда положительно отреагировал на эту идею. К этому времени у Хезелтайна были другие причины для беспокойства, не в последнюю очередь – апартаменты Королевы. Ей предстояло остановиться в State Lodge, правительственном гостевом доме. «Ведется большая работа по расширению кухонь и спален, – отметил он. – Пока что, на мой взгляд, там невыносимо воняет, но я надеюсь, это не будет так заметно, когда рабочие уйдут. Резиденция находится в очень красивом месте».

После того как миссис Тэтчер была избрана, белая Родезия и сеть ее союзников, не теряя времени, стали предпринимать попытки убедить премьер-министра и нового министра иностранных дел лорда Каррингтона проявить больше сочувствия. Если повезет, думали они, им все же удастся сорвать визит Королевы в Замбию и тем самым подорвать саммит Содружества, что не пойдет на пользу интересам белой Родезии. Лидер Родезии Ян Смит написал новому британскому премьер-министру: «Все родезийцы благодарят Бога за вашу великолепную победу». Через несколько дней Каррингтон получил «конфиденциальную записку» от Гарри Гренфелла, известного британского бизнесмена, имевшего влияние и связи по всей Африке. Его мать была знакома с Сесилом Родсом, основателем колонии Родезия, а сам он был дружен с президентом Малави Бандой; теперь же Гренфелл убеждал британское правительство перенести саммит Содружества из Замбии в относительно безопасную Кению. Лусака, предупредил он, теперь находится во власти коварных боевиков-националистов из Зимбабве, и президент Замбии Кеннет Каунда ничего не может с этим поделать. «У Каунды нет сил для контроля недисциплинированных подразделений Джошуа Нкомо», – писал Гренфелл. Играя на страхе Запада перед советским влиянием, он сообщил: «Джошуа Нкомо фактически находится под контролем КГБ в Лусаке». Он красочно описал репрессии Нкомо против белых гражданских лиц, проживающих в Замбии недалеко от гостевого дома, где предстояло жить Королеве. Гренфелл сообщил, что всего две недели назад партизаны Нкомо напали на белую семью всего в 19 километрах от Лусаки. «Мать изнасиловали на глазах у всей семьи, отца и мать пытали на глазах у детей, а затем всех убили, – писал Гренфелл. – Проведение [саммита Содружества] в Замбии или Зимбабве-Родезии немыслимо, пока они пребывают в состоянии войны».

Пока лейбористы находились у власти, чиновники FCO были за то, чтобы отправить Королеву в Лусаку, теперь же под новым руководством тори Джеймса Патерсона Отдел координации Содружества пришел к выводу, что Гренфелл сделал несколько «полезных замечаний». Однако Британия не могла требовать смены места проведения саммита, когда столько африканских стран настаивали, что саммит должен состояться именно в Лусаке. Британцы понимали, что лучше будет залечь на дно и предоставить другим создавать проблемы.

Новозеландец Роберт Малдун был более чем счастлив сделать шаг вперед. 22 мая он сообщил своему кабинету, что «в этом районе полно ракет класса “земля-воздух”. Если мы полетим в Лусаку, я, конечно, буду как на иголках». Поскольку в первый месяц пребывания миссис Тэтчер в новой должности предстояло еще столько всего обсудить, данная тема пока что не занимала ее внимания. Все изменилось 1 июня, после того как она получила длинную секретную записку от Главы Госслужбы сэра Джона Ханта, в которой тот излагал ситуацию. Он, конечно, не замалчивал опасности: «Существуют основания действительно тревожиться о возможности нападения на самолет Королевы в момент его подлета к Лусаке или вылета за пределы города, зенитные ракеты имеются у военных Замбии, а также, в частности, у ЗАПУ [Союза африканского народа Зимбабве] – боевиков Нкомо. Несколько раз эти ракеты были выпущены в Замбии по гражданским самолетам или самолетам ВВС Замбии, когда стрелявшие были убеждены, что стреляют по родезийским самолетам. Нет большой уверенности в том, что опасность подобного непреднамеренного нападения на самолет Королевы может быть устранена путем выдачи замбийцам официальных инструкций».

В связи со столь мрачным докладом Главы Госслужбы о возможном убийстве Королевы в первые месяцы пребывания госпожи Тэтчер на посту премьер-министра, неудивительно, что у нее появились сомнения в целесообразности проведения встречи в Лусаке. Будучи убежденной сторонницей монархии и представительницей откровенно поддерживающей монархию партии, миссис Тэтчер была в ужасе от предположения о возможности подвергнуть опасности Королеву. Если бы во время визита что-то пошло не так, это означало бы мгновенный конец ее карьеры премьер-министра. Ибо сэр Джон ясно изложил возможные варианты. Королева собиралась в Лусаку с двумя целями. Первые несколько дней она планировала находиться с государственным визитом в Замбии в качестве королевы Великобритании и, следовательно, «исключительно зависеть» от советов миссис Тэтчер в этой части поездки. Однако, когда дело касалось саммита Содружества, она имела возможность прислушиваться к советам других. «Премьер-министры других владений имеют право высказать свое мнение о целесообразности ее присутствия в Лусаке в качестве Главы Содружества». В конечном итоге, утверждал он, последнее слово остается за миссис Тэтчер: «В крайнем случае премьер-министр Великобритании имеет высший долг и обязанность (в качестве премьер-министра страны, где проживает Королева) давать ей советы по этому вопросу». Это было смелое конституционное требование британского правительства – заявка на то, что его рекомендации перевешивают рекомендации других владений Королевы. И по сей день с этим не вполне согласны конституционные юристы Канберры, Оттавы или любого другого владения Королевы. Ибо это утверждение бросает вызов священному понятию разделяемой Короны. И данная заявка вот-вот должна была подвергнуться испытанию.

В тот же день Министерство иностранных дел разослало всем своим представительствам в Центральной Африке новое тревожное сообщение о другом VIP-рейсе, который недавно подвергся нападению в воздушном пространстве Замбии. В захватывающих поминутных деталях, которые больше похожи на сценарий фильма, чем на официальный отчет, была подробно описана судьба самолета Falcon из Габона, на котором несколькими неделями ранее из Ботсваны в Лусаку летела официальная делегация высокопоставленного министра Габона. Доклад был составлен капитаном воздушного судна, который наблюдал весь эпизод сверху. Пилот VIP-самолета Falcon сообщил о неполадках с топливом и запросил экстренное разрешение на посадку в Ливингстоне, замбийском городе недалеко от границы с Родезией. Замбийский авиадиспетчер настаивал на том, что даже в случае чрезвычайной ситуации он обязан сначала получить дипломатическое разрешение. Через несколько минут кошмара пилоту сообщили, что, несмотря на полученное дипломатическое разрешение, авиадиспетчер до сих пор не может связаться с наземными войсками, окружающими аэропорт. «Пилот был теперь чрезвычайно взволнован, он выразил опасение за безопасность своих пассажиров и потребовал разрешения на посадку, – говорилось в докладе. – Через десять секунд после того, как Falcon получил разрешение на посадку, от Ливингстона было передано следующее сообщение. На заднем плане отчетливо слышалась скорострельная стрельба из тяжелых орудий и очень огорченный диспетчер кричал: “Бога ради, набирайте высоту, быстрее, быстрее! Вас обстреливают наземные войска, держитесь радиального направления 057 и продолжайте двигаться к Лусаке, я не могу дать вам разрешения на посадку. У меня нет связи с этими военными. Набирайте высоту, быстрее, быстрее”».

На борту министерского самолета вспыхнула паника, когда «сильно встревоженный» женский голос прокричал в эфире, что в самолете находится не кто иной, как сам президент Габона. Через несколько секунд пилот доложил, что самолет подбит и не может долететь до Лусаки. Тогда положение спас капитан рейса A2-ABY Air Botswana, хорошо знавший местность и следивший за радиообменом. Он быстро связался с авиадиспетчерами в близлежащем городе Виктория-Фоллс, на другой стороне границы с Родезией, получил экстренное разрешение для посадки габонского борта и сопроводил Falcon в безопасное место.

– Разве это не Родезия? – поинтересовался пилот Falcon, пока его изрешеченный пулями самолет снижался в направлении ненавистного государства-изгоя.

– В вашем положении, – ответил ему спаситель из Ботсваны, – нельзя быть слишком разборчивым.

К началу июня безопасность Королевы стала главной темой разговоров в британской прессе. Теперь к дебатам типа «поедет она или не поедет» присоединился сэр Дуглас Бадер. В своем письме в The Daily Express великий военный летчик-ас, прославившийся своим героизмом, несмотря на потерю обеих ног в авиакатастрофе еще до войны, заявил, что Королеве нельзя лететь в Замбию. Неделю спустя премьер-министр новой Зеландии Роберт Малдун прибыл в Лондон на встречу с госпожой Тэтчер и провел пресс-конференцию, на которой вновь выразил свою озабоченность по поводу саммита в Лусаке.

– Если он состоится, я буду там. В этом нет никаких сомнений. Однако речь идет о безопасности Королевы, – сказал он, добавив, что миссис Тэтчер придерживается того же мнения.

Ранее засекреченные протоколы совещания за ланчем показывают, что политики были обеспокоены куда сильнее, чем сама Королева. Лорд Каррингтон, как было отмечено, опасался, что боевики ЗАПУ «могут прибегнуть к какому-нибудь акту отчаяния» против Королевы. Как заметил премьер-министр, «Королева намерена отправиться в Лусаку, и Кеннет Каунда намерен ее принять».

Хотя у двух премьер-министров были серьезные сомнения, ни Королева, ни чиновники не думали об отмене саммита. Скорее, они уже планировали свои сборы. Верховный комиссариат Британии засыпали вопросами. Что понадобится принцу Эндрю для сафари? Был дан ответ: «Обычная одежда для буша и прочная обувь. Москитные сетки будут предоставлены». Мастер Королевского двора хотел знать точные размеры тарелок, которые надеялся использовать на государственном банкете. Он сообщал, что также потребуется двенадцать дюжин бутылок тоника и шесть дюжин бутылок содовой (а спиртные напитки должна была привезти Королева). Генеральный секретарь Содружества Сонни Рэмфэл, как и Королева, очень хотел, чтобы саммит состоялся. Он опасался, что все Содружество может развалиться, если саммит будет отменен. Оглядываясь назад, он считает, что Королева чувствовала то же самое. Он знал, что переиграть миссис Тэтчер очень важно.

Рэмфэл опасался, что миссис Тэтчер вот-вот признает результаты недавних выборов в Родезии, после которых мятежная колония переименовала себя в «Зимбабве-Родезию». Был назначен темнокожий премьер-министр епископ Абель Музорева, но весь государственный контроль по-прежнему находился в руках белого меньшинства. Два освободительных движения Зимбабве полностью бойкотировали выборы. Организация Объединенных Наций, США и большая часть мира отказались признать результаты этих выборов. Если бы Британия поддержала голосование и предоставила независимость этому режиму, в стране, где и раньше каждую неделю убивали до 500 человек, могла вспыхнуть полномасштабная война. Рэмфэл отправился навестить миссис Тэтчер через неделю после ее ланча с Робертом Малдуном, которого он до сих пор называет прозвищем, бывшим на вооружении у его противников.

– Хрюша Малдун раздувал огонь, – говорит он. – Он пытался сорвать встречу.

В своих мемуарах Рэмфэл вспоминал, что ожидал неприятностей. Он обнаружил, что миссис Тэтчер «умела хорошо прислушиваться к обоснованным доводам», хотя она и не поддалась на его уговоры прекратить называть два освободительных движения «террористами». Неужели она не могла признать, что это были такие же партизаны, как бойцы Тито, сражавшиеся с нацистами во Второй мировой войне? Не могла бы она, упрашивал он, называть их «борцами за свободу»? Ничего подобного.

– Конечно, они террористы, – ответила миссис Тэтчер. – Точь-в-точь, как ИРА[254]!

Однако Рэмфэлу также удалось напомнить ей об одном важном факторе, который не остался незамеченным новым премьер-министром. Богатая нефтью Нигерия только что объявила, что откажется в будущем от любой торговли с британскими компаниями, пока Британия не «прояснит» свою позицию по Родезии. В результате британским компаниям только что не дали принять участие в тендере на строительство порта стоимостью 100 миллионов фунтов. Рэмфэл заверил премьер-министра, что, если она приедет в Лусаку с позитивным настроением, «против нее никто не ополчится». Однако она еще не решила, что порекомендует Королеве.

До саммита оставалось шесть недель. С каждым днем напряжение нарастало. 21 июня Лен Аллинсон сообщил из Лусаки, что партизаны Роберта Мугабе сбили еще один самолет – из Мозамбика. В ту же неделю замбийские власти задержали самолет с лордом Харлехом, специальным посланником госпожи Тэтчер в регионе, как задерживали самолет ВВС Andover Арчи Винскилла за месяц до того. К этому времени Британия в соответствии с соглашением, достигнутым президентом Каундой с Уильямом Хезелтайном, отправила в Замбию старшего военного эксперта для проверки мер по обеспечению безопасности Королевы. Вот только когда 25 июня вице-маршал авиации Генри Рид-Первис прибыл на встречу с Каундой, оказалось, что президент его не примет. Помощник президента сообщил Риду-Первису, что президент не помнит никакого такого соглашения о проверке мер безопасности. Так случилось, что в тот же день родезийский спецназ решил начать дерзкое наступление на базу партизан в самой Лусаке, всего в полутора километрах от места проведения конференции Содружества. Как только у его порога – причем в буквальном смысле – закипел бой, президент Каунда быстро изменил свое отношение. На следующий день он все же согласился встретиться с вице-маршалом авиации.

В британских СМИ настроение колебалось между беспокойством за Королеву и похвалой ее sangfroid[255], ибо было совершенно ясно, что она непоколебима в своем энтузиазме. 28 июня The Daily Telegraph процитировал «информированный источник», утверждавший, что «Королева привыкла посещать страны, где существует определенная опасность», добавив: «Не в характере Королевы уклоняться от ответственности». The Daily Mail, с другой стороны, предупреждала об угрозах безопасности Королевы, разместив статью под заголовком «Жизнь Королевы в опасности». Газета призывала к отмене поездки. Несколько лет спустя отношения Королевы с миссис Тэтчер достигли критической точки из-за обвинений в разногласиях как в сфере социальной политики, так и в том, что касалось политики Содружества. Однако признаки трений были заметны и в первые дни правления нового правительства тори. В преддверии саммита один из гостей на приеме в саду Дворца был поражен почти театральной манерой, с которой Королева и ее чиновники говорили: «Вот когда мы поедем в Лусаку…» Он добавляет: «Ни о каком “если” и речи не было».

Дело было не только в том, что Королева чувствовала, что ее долг – присутствовать на любом собрании «ее» Содружества. Она также, без сомнения, признавала довод, который высказал в своем недавнем послании Министерству иностранных дел сэр Энтони Дафф, мудрый старый дипломат, долго работавший в Африке. Он предупредил, что, если Королева не поедет в Лусаку, это может даже поставить под угрозу перспективы принца Чарльза стать в будущем Главой Содружества. Он выразил эту мысль так: «Если возникнет ощущение, что Королева, исполняя обязанности Главы Содружества, находится под слишком сильным контролем британского правительства, это может привести к увеличению числа тех, кто станет утверждать, когда речь зайдет о престолонаследии, что следующим Главой Содружества не должен становиться преемник Королевы».

Напряженность между Дворцом и Даунинг-стрит достигла апогея 2 июля. Во время визита в Австралию миссис Тэтчер спросили, подтверждает ли она, наконец, что Королева приедет в Лусаку. Она ответила лишь, что «надеется» на это, но пока не может дать «окончательный ответ». Чиновников Содружества встревожил ее негативный тон, перекликавшийся с «серьезной озабоченностью» Роберта Малдуна. «Я был в шоке от ее неловкого ответа, – писал в своих мемуарах бывший Генеральный секретарь Арнольд Смит. – В конце концов, премьер-министру Великобритании не подобает что-то советовать Главе Содружества по вопросу, касающемуся Содружества. За это отвечал Сонни Рэмфэл как Генеральный секретарь либо же все главы правительств вместе». Он ошибся и в одном, и в другом. Королеве предстояло отправиться в Африку в качестве главы Соединенного Королевства. Лишь по прибытии на саммит в Лусаке она разом, словно по мановению конституционной волшебной палочки, превращалась из королевы Великобритании в Главу Содружества. И даже тогда руководители стран Содружества не имели права официально давать ей советы, и наоборот.

Но мысли Королевы стали совершенно ясны несколько часов спустя, когда Дворец предпринял необычайный шаг, сделав заявление. Это было краткое сообщение, которое тем не менее выбило почву из-под ног миссис Тэтчер и родезийского лобби. В заявлении просто говорилось, что в следующем месяце Королева «твердо намерена» посетить все четыре африканские страны, включая Замбию. Теперь миссис Тэтчер стало совершенно ясно, что Королеву ничто не остановит. Речь шла о минимизации рисков, насколько это будет возможно.

Железо надо было ковать, пока оно горячо. Сонни Рэмфэл прекрасно понимал, что еще одна случайная ракета может поставить все под удар. Итак, Генеральный секретарь Содружества сумел убедить Джошуа Нкомо и его партизанскую армию договориться о прекращении огня на время африканского турне Королевы. Затем Нкомо изменил формулировку с «прекращения огня» до слащавого предложения об «остановке». Но этого было достаточно, чтобы получить заверение нового правительства Музоревы в «Зимбабве-Родезии», что оно не предпримет «никаких действий, способных поставить под угрозу безопасность королевы Елизаветы или кого-либо из присутствующих на конференции Содружества». Теперь у миссис Тэтчер было лишь одно требование к президенту Каунде, чтобы не осложнять ситуацию дальше. Она хотела, чтобы высокопоставленному военному эксперту из Вликобритании на время саммита было дано разрешение контролировать патрулирование вокруг аэропорта. Президент тут же согласился.

Итак, 9 июля министры кабинета, представители Государственной службы, дипломаты, руководители разведслужб и военные собрались в кабинете премьер-министра на Даунинг-стрит на заключительное совещание. Принятое ими постановление можно назвать шедевром красноречия Уайтхолла: «В свете предпринятых очень тщательных мер предосторожности нет никакой необходимости советовать Королеве не покидать страну». Теперь миссис Тэтчер оставалось принять официальное решение. На следующей неделе 17 июля она сообщила Палате общин, что приняла решение: она не станет советовать Королеве воздержаться от поездки в Замбию. Это прозвучало вовремя, так как два дня спустя Королева уже была в пути.

Королевское турне по Танзании началось в привычном темпе, с обычной смеси военных парадов и культурных показов. Уильям Хезелтайн до сих пор помнит запах гвоздики на Занзибаре и экскурсию Королевы на склоны горы Килиманджаро в образцовую деревню, построенную по принципам обреченной концепции «колхозного социализма уджамаа[256]» президента Ньерере. Быт в стране, которая только что вышла из местного конфликта, вытеснив сумасшедшего Иди Амина из соседней Уганды, был самым примитивным. К большому веселью королевской делегации, пресс-секретарь Королевы Майкл Ши пребывал в некотором смятении. Он сообщил, что по его кровати прогулялась крыса. Однако на уровне глав государства взаимное восхищение монарха и обожавшего Шекспира президента становилось все сильнее.

Из Танзании Королева и ее свита вылетели в Малави, начав со старой столицы – Блантайра. Членов Лиги женщин Малави уже привыкли видеть на различных мероприятиях в чирундах, национальных церемониальных одеждах с изображением лица Пожизненного Президента. Но никто и никогда не видел их в таких количествах. Вместе с толпами школьников они выстроились вдоль всего восьмимильного маршрута от аэропорта до дворца Банды, всю дорогу скандируя: «Та страфстфует Королефа!» Обмен наградами – почетное рыцарское звание для президента Банды и орден Льва Малави (Первого класса) для Королевы – сопровождался приемом на 350 человек и государственным банкетом. Очевидное взаимопонимание между двумя лидерами проявилось в нескольких аспектах. Африканские СМИ сочли весьма показательным тот факт, что Банда в присутствии Королевы снял свои темные очки. Британские придворные наблюдатели были поражены необычным зрелищем: положив локти на стол, Королева большую часть государственного банкета была погружена в беседу с хозяином. Шесть воинов внесли в зал, высоко подняв, целого жареного быка, после чего Президент поднялся и приступил к произнесению длинной речи. В ней он в основном расхваливал собственную экономическую политику и Шотландию. Он напомнил своим гостям, что Блантайр назвали в честь места рождения шотландского миссионера Дэвида Ливингстона[257]. Банда пояснил, что сам он получил образование в шотландской миссионерской школе и что ему нравилось работать там. В ответной речи Королева заверила президента, что его до сих пор с любовью вспоминают в Эдинбургском королевском лазарете. Она также воспользовалась случаем, чтобы наметить четкий ориентир для предстоящего саммита в Лусаке, «когда у всех будут возможности для консультаций и сотрудничества, что является неотъемлемой частью Содружества». В относительно короткой речи она трижды упомянула «сотрудничество» Содружества. Глава Содружества заранее призвала его членов к единству.

На следующий день королевская делегация перебралась в новую столицу страны – Лилонгве. За королевской прогулкой и возложением венков последовала встреча с ветеранами из подразделения Королевских африканских стрелков. Среди них был старый солдат, служивший Короне в обеих мировых войнах, он помнил номер своего полка, но не мог припомнить свой возраст. Доктор Банда и его сестра, «официальная хозяйка», дали частный ланч для высоких гостей в еще одном президентском дворце, в саду которого Королева собственноручно посадила одну из двадцати четырех английских роз, доставленных при ней. Это был ее личный подарок президенту Банде. Далее через неделю после начала турне Королеве предстоял день отдыха. Она решила провести двадцать четыре часа на плато Зомба в Малави, любуясь видами с Королевской смотровой площадки, достопримечательности, названной в честь ее матери, которая побывала тут в 1957 году.

Если Королева отлично проводила время и была всем довольна, нельзя было сказать этого о Маргарет Тэтчер, которая готовилась вылететь в Лусаку, чтобы присоединиться к своему монарху и другим лидерам Содружества. Ей по-прежнему было не по себе от этой мысли. Старший член команды Содружества (и будущий Генеральный секретарь) Эмека Аняоку считает, что ранее ее нежелание отпускать Королеву в Лусаку отчасти объяснялось ее собственными интересами.

– Она сама не хотела туда ехать, – говорит он. – Если бы Королева не поехала, это послужило бы для нее оправданием.

Тот факт, что миссис Тэтчер, в конце концов, прибыла в Лусаку в темных очках, показывал, до чего напряжен новый премьер-министр. Лорд Каррингтон, министр иностранных дел, позже поведал о диалоге с Тэтчер после того, как увидел, что она достает во время полета в Замбию темные очки. «Маргарет ответила очень четко:

– Я абсолютно уверена, что, стоит нам только приземлиться в Лусаке, как мне плеснут в лицо кислотой.

Я рассмеялся.

– Вы совершенно не знаете африканцев! Они, скорее, будут приветствовать Вас.

Маргарет уставилась на меня.

– Я Вам не верю».

Мы могли бы посмеяться над этим мелодраматическим моментом на борту самолета VC10, в котором летела премьер-министр, но опасения миссис Тэтчер становятся понятнее в свете недавно обнародованной корреспонденции. В ту самую неделю, когда Королева отбыла в Африку, миссис Тэтчер получила письмо от бывшего министра иностранных дел Джулиана Эмери. Будучи зятем бывшего премьер-министра Гарольда Макмиллана, Эмери был убежденным представителем правого крыла консервативной партии и как раз таким человеком, чье мнение в вопросах, касающихся Африки, миссис Тэтчер считала авторитетным. Документы с Даунинг-стрит показывают, что Эмери получил доклад одного американского ученого, который проанализировал недавно состоявшиеся в Родезии выборы и утверждал, что им раскрыт международный коммунистический заговор на Кубе с целью убийства Королевы в Лусаке. Если покушение будет успешным, вину за него предполагалось возложить на родезийцев. Профессор Джон Хатчинсон из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе добавил, что он слышал подобные слухи в Соединенных Штатах от настроенных против Кастро кубинских эмигрантов. Он желал обсудить свои выводы с британским и южноафриканским правительствами. «В Солсбери больше всего опасаются, что кто-нибудь убьет Королеву и свалит вину за это на Зимбабве-Родезию, – писал он. – Представители Кубы, с которыми я встречался, полагают, что Королеве и другим участникам конференции угрожает серьезная опасность. Они полагают, что Кастро намерен вторгнуться в Зимбабве, если ситуация с безопасностью сильно осложнится, и что он вполне может сорвать конференцию Содружества». Оглядываясь назад, можно оценить эти предположения как теорию заговора времен холодной войны, причем на грани с безумством. Мог ли Кастро рассчитывать начать вторжение в одну, а то и в две страны Африки, не имеющие выхода к морю? Хотя тремя годами ранее израильский спецназ совершил поразительно успешную вылазку в аэропорт Энтеббе в Уганде, чтобы спасти там более 100 захваченных заложников[258], сценарий Хатчинсона был абсурдным. Куба – не Израиль. Тот факт, что этот доклад попал на стол премьер-министра за две недели до саммита, показывает, до чего была накалена международная обстановка в Лусаке. Однако необходимость заключения сделки по Родезии теперь стала еще яснее. Накануне саммита поступили новости из Лагоса. Нигерия только что объявила о национализации British Petroleum в отместку за политику Великобритании в отношении Родезии.

Проведя последний день с доктором Бандой и «официальной хозяйкой» дворца Санджика в Лилонгве, Королева, принц Филипп и принц Эндрю начали свой третий государственный визит в ходе африканского турне. В течение двух дней им показывали лучшие предприятия двух главных отраслей экономики Ботсваны – алмазодобычи и скотоводства, они также присутствовали на несколько хаотичном государственном банкете сэра Серетсе Кхамы в их честь в отеле Holiday Inn в Габароне. Пока президент благодарил Королеву за «огромное личное мужество и целеустремленность», полиция патрулировала помещения отеля, приказывая всем его постояльцам «оставаться в своих номерах». Это было затишье перед бурей. Министерство иностранных дел только что телексом выслало Личному секретарю Королевы проект речи, которую президент Каунда был намерен произнести в Лусаке на государственном банкете в честь Королевы. И читать эту речь оказалось сущим мучением. Прежде всего Каунда собирался поздравить Королеву «лично» принятым ее решением приехать в Замбию, хотя официально это был визит от лица как ее народа, так и всего Содружества. Уже в следующей фразе он был готов перейти все границы: «Вы сделали это, невзирая на обострившуюся психологическую войну, которую ведут наши заклятые враги с целью очернить нашу страну и уничтожить Содружество». Это был явный намек на негативное отношение миссис Тэтчер к идее этого визита. Такое высказывание поставило бы Королеву в очень неловкое положение и гарантированно вызвало бы отчуждение миссис Тэтчер. Впрочем, о самой Королеве Каунда вряд ли сумел бы отозваться более лестно: «Вы – наш надежный друг… Весь мир превратился в экзаменационную комиссию, оценивающую, как Букингемский дворец сдаст “тест” на лидерство в Содружестве. Мы счастливы, что Ваше Величество с блеском прошло это испытание». Королева всегда ощущает дискомфорт, если ее начинают превозносить до небес, и понятно, что ей стало бы не по себе, если бы она услышала: «Такие люди, как вы, укрепляют позитивные силы, которые делают всеобщее братство и любовь инструментами истинного и прочного мира». Однако наиболее проблематичными стали бы нападки Каунды на «шатающийся режим мятежников в Родезии» и тех, кто им сочувствует. «Мы надеемся, что незначительное безумство на окраине, в Родезии, не приведет к распаду Содружества». По тону и содержанию эта речь едва ли могла быть дальше от объединяющего призыва Королевы к «сотрудничеству», высказанному несколькими днями ранее.

Словно этого не хватало, чтобы вызвать головную боль у Верховного комиссара Британии Лена Аллинсона, ему сообщили, что Каунда, когда Королева приземлится в аэропорту, собирается представить ее лидеру антиродезийских партизан Джошуа Нкомо. Хотя, по-видимому, так президент надеялся заручиться гарантиями, что нервные боевики Нкомо не выпустят никаких ракет «Стрела–2» по королевскому борту во время полета, едва ли существовал другой способ сильнее разозлить белое руководство Зимбабве-Родезии и подогреть его враждебное настроение. Как бы там ни было, это хотя бы отвлекло мысли всех от того, что в этот же день родезийские коммандос совершили очередной рейд в Замбию, возможно, в отместку за похищение группы белых миссионеров тремя днями ранее. До прибытия Королевы оставалось менее суток.

Аллинсон немедленно отправился на поиски составителя кошмарной речи, которую собирался произнести президент Каунда. То же лицо стояло и за королевским приглашением Нкомо. Этим человеком оказался Марк Чона, политический советник президента, который в заметках Министерства иностранных дел был назван «совершенно беспринципным». Аллинсон обвинил Чону и его босса в том, что они «втягивают Королеву в политику». Кроме того, он попросил Генерального секретаря Содружества Сонни Рэмфэла также оказать давление на Каунду. Президент Каунда дал понять, что «глубоко шокирован», услышав, как ему говорят, кого ему можно, а кого нельзя приглашать на свою красную ковровую дорожку. Однако в конце концов Аллинсону сообщили, что Нкомо попросят держаться подальше. Испытав огромное облегчение, Верховный комиссар немедленно отправил телекс королевской свите, готовящейся к отлету из Ботсваны, и заверил их, что Королева после полета длительностью три с половиной часа не столкнется ни с какими неловкими представлениями. Однако существовала тонко завуалированная угроза британскому правительству, о которой поведал Аллинсону Чона. Если к Королеве в Лусаке отнесутся «с уважением», заявил Чона, «миссис Тэтчер следует помнить, что руками мятежного режима были убиты замбийцы. В Замбии есть свое общественное мнение, и премьер-министру следует ожидать, что оно будет высказано». Аллинсон заметил: «Зловещее предсказание, разузнать больше о котором я ничего не смог». К тому же до сих пор было неясно, изменит ли Каунда свою абсурдную речь. Если бы он все-таки высказался против Тэтчер, против Родезии и против консенсуса, Содружество ожидали бы серьезные проблемы.

Вскоре после 4 часов вечера в пятницу 27 июля 1979 года, не потревоженная ни выстрелами, ни шальными ракетами, Королева, наконец, прибыла в Лусаку с первым визитом в независимую Замбию. Как вспоминает Пэтси Робертсон, в то время руководившая пресс-службой Содружества, волнение нарастало весь день.

– Я помню утро, когда все началось. В замбийских новостях передали: «Из Британии к нам едут две леди. Одну мы любим, другая приедет чуть позже».

На самом деле, прибыв в Лусаку первой, Королева помогла сгладить большую часть накопившейся враждебности в адрес миссис Тэтчер. Все хотели увидеть Королеву. Лен Аллинсон записал в своем отчете о визите: «Члены Центрального комитета (Замбийского Политбюро), как обычно, не смогли в самый последний момент не вмешаться, чтобы добавить свой неподражаемый штрих в общий хаос. Когда Королева прибыла в аэропорт Лусаки, приглашенных туда британских детей буквально смели советники и партийные активисты, так что дети так и не увидели Королеву. Приз за худшее поведение, несомненно, получает мистер Майнза Чона». Брат неприятного Марка Чоны, Майнза Чона был Генеральным секретарем единственной политической партии Замбии, Объединенной партии национальной независимости (UNIP), и второй по значимости фигурой в стране после президента. Скоро он стал раздражать британских дипломатов еще сильнее, чем его брат.

В сопровождении президента Королева проследовала в королевские апартаменты в State Lodge, где Уильям Хезелтайн с облегчением обнаружил, что ужасающего «зловония», с которым он столкнулся во время подготовительного приезда, уже нет. После чая с Каундой и его супругой Королева и принц Филипп устроили прием для всех представителей прессы, освещавших визит. На протяжении всего визита СМИ изумляла восторженная реакция публики на каждом отрезке пути Королевы. «Это были не просто “засланные” толпы, собравшиеся по заданию партии, – писал Лен Аллинсон. – Так просто этого не объяснить. Люди были благодарны Королеве за то, что она прибыла в Замбию в столь трудное время. К тому же вокруг Королевы, несомненно, ощущалась аура тайны и уважения». На следующий день комиссара Центрального комитета провинции Лусака Файнса Булавайо с настоятельной просьбой посетила делегация местных старейшин. Народ, настаивали они, желает, чтобы эскорт монарха убрали, потому что полицейские мешали людям смотреть.

– Народ хочет видеть Королеву, – пояснил Булавайо. – Для ее защиты не нужны полицейские. Народ сам защитит ее.

Пусть так и было, однако командор ВВС Арчи Винскилл не хотел рисковать, когда королевская делегация вылетела на осмотр медного пояса Замбии близ Китве. Приближаясь к посадочной полосе, бывший пилот истребителя отказался от царственно-величественного захода на посадку и заставил королевский Andover совершить еще одно «перпендикулярное пикирование», просто на случай, если какой-нибудь случайный «боец за свободу» с ПЗРК на плече из-за проблем со связью вдруг не получил сообщение о «прекращении огня». И снова собралась невиданная толпа. Глава Roan Consolidated Mines сообщил о «невероятном» падении добычи в тот день, потому что большинство его горнорабочих пожелали выстроиться вдоль маршрута следования Королевы. Лен Аллинсон видел, как возле клиники в Китве под тяжестью облепивших ее зрителей сломалась ветка огромного дерева.

– Трогательно было видеть широкие улыбки на лицах взрослых и детей, наблюдавших, как королевские автомобили исчезают по дороге, и продолжавших скандировать: «Каунда, Королева! Каунда, Королева!»

Поскольку Каунда быстро все схватывал, присутствие Королевы было очень полезно для него. Однако вечером, когда президент поднялся, чтобы выступить с речью на государственном банкете в отеле Intercontinental, британская сторона заметно нервничала, едва он начал говорить. То и дело взмахивая белым носовым платком, который он всегда носил в правой руке, президент пустился в пространные и бессвязные разглагольствования о «человечности» Королевы, о «достоинстве, свободе и равенстве», воплощением которых служит Содружество, и о своих надеждах на мир и демократию в Родезии. Однако все опасные моменты из первоначального текста его речи чудесным образом исчезли. В ответ Королева отметила положение и влияние Замбии в мире, отдавая «огромную дань уважения как вашему руководству, так и всему народу Замбии». Пожелание президенту Каунде успехов в его председательстве на саммите Содружества стало недвусмысленным намеком родезийскому руководству (по-прежнему преимущественно белому) по другую сторону границы: «Никогда еще нам так ясно не давали понять, что все мы принадлежим к единой расе людей».

Обе стороны оценили этот вечер как очень успешный, хотя позже принц Филипп заметил по поводу бессвязных высказываний Каунды, что у того вместо ума «тряпье». Вместо катастрофы в масштабе всего континента, неизбежно случившейся, если бы Каунда высказал все, что сначала собирался озвучить, теперь была подготовлена почва для гармоничного саммита Содружества.

Так что же произошло, что вызвало такую резкую перемену настроения? Официальный доклад Аллинсона в Лондон после завершения визита просто сообщал, что президент Каунда планировал «включить в свою речь некоторые крайне неприемлемые пассажи», однако после того, как ему «были высказаны возражения», он «сдал свои позиции». Показательна необычайная реакция Личного секретаря Королевы Филипа Мура. Данная ситуация позволяет точно понять, что произошло в действительности. В письме из Балморала Роджеру дю Буле в Министерстве иностранных дел Мур настаивал, что доклад Аллинсона следует переписать, чтобы стало ясно: Королева добилась личного политического триумфа. У него (а следовательно, и у Королевы) не было сомнений в том, что это «самое важное и успешное зарубежное турне с политической точки зрения из всех, что Королева совершила за многие годы». И ключом к его успеху стал фактор, который упустили из виду: «Королева лично вмешалась в планы президента». Мур вкратце описал, что произошло между двумя главами государств. «Когда мы прибыли в Лусаку, Лен Аллинсон доложил мне, что, по его мнению, единственный способ убрать оскорбительные места из будущей речи Каунды – личная беседа Королевы с ним. Королева переговорила с ним в машине, а позже вечером Марк Чона пришел ко мне и сказал, что Президент согласен внести все исправления, о которых мы просили». В результате Мур официально потребовал, чтобы в отчете было указано, что Королева совершила «личное вмешательство». По правде говоря, она спасла положение. Кажется маловероятным, что Мур настаивал на подобном исправлении доклада о визите, не имея на то указаний от самой Королевы. Возможно, в данном случае ей хотелось, чтобы дипломаты будущего знали, что, если когда-нибудь они столкнутся с опасностью надвигающейся дипломатической катастрофы, именно она сможет разобраться с ней.

В официальном послании, недавно обнародованном в соответствии с Законом об информации, говорится: «Замбийцы сдали свои позиции, хотя необходимые поправки к речи были внесены лишь в результате личного вмешательства Королевы в планы президента Каунды». Что именно она ему сказала, остается только гадать.

К этому времени все остальные лидеры Содружества находились на пути в Лусаку. Закончив первую часть своего турне по Замбии, Королева превратилась из главы Британского государства в Главу Содружества. После суток отдыха, которые она провела в национальном парке Луангва, Королева вернулась в Лусаку, чтобы начать давать аудиенции всем политиками, а принц Филипп взял принца Эндрю, чтобы посетить медные рудники, школы и проекты по сохранению дикой природы. Размер Содружества к 1979 году был таков, что на аудиенции у Королевы ушли четыре рабочих дня. Один за другим главы правительств тихо выходили из зала заседаний ради драгоценной встречи с монархом один на один. Вместо того чтобы заставлять их добираться через всю Лусаку в State Lodge, Королева обосновалась на небольшой вилле в комплексе, где проходил саммит, точно такой же, как и те, что занимали лидеры стран. Сэр Уильям Хезелтайн вспоминает, что паж Королевы Эрнест Беннетт сделал все возможное, чтобы придать помещению внушительный вид, хотя обстановка, скорее, напоминала загородный дом, а не дворец. Зуммер, установленный, чтобы давать сигнал к началу и концу аудиенции Королевы, оказался обыкновенным дверным звонком с сигналом «дин-дон». Некоторых счастливцев приглашали на ланч на соседнюю виллу, и Королева настояла на том, чтобы в список гостей включили руководителей нескольких самых маленьких стран Содружества, а не только самых больших. В первый день на ланч пришли лидеры Соломоновых островов, Шри-Ланки и Тонги.

– Она со всеми увиделась, – сказал позднее лорд Каррингтон. – Все жили в хижинах, а у нее была большая хижина, и было совершенно ясно, что они чувствовали к ней.

В зале заседаний нарастало напряжение в преддверии решающих дебатов по Родезии. До самого последнего момента президент Каунда не мог сдерживаться, вызывая негативное отношение миссис Тэтчер. Накануне ее приезда он дал газете интервью и обвинил ее в том, что она настолько одержима русским влиянием в регионе, что «теряет способность мыслить логически». Как позже записал Лен Аллинсон, Каунда по-прежнему страдал от «паранойи», что британцы в последнюю минуту попытаются «обойти» вопрос о Родезии. Ситуация осложнилась еще сильнее, когда незадолго до полуночи 30 июля миссис Тэтчер в своих защитных очках попыталась прибыть незаметно, а вместо этого попала в засаду незапланированной пресс-конференции, организованной братьями Чона. Тактика Каунды продолжала ставить саммит под угрозу срыва. Однако хитрый Сонни Рэмфэл делал все возможное, чтобы успокоить страсти в конференц-зале. Королева делала то же самое во время аудиенций на своей маленькой вилле. Нигерия, по ее мнению, могла бы высказываться менее воинственно; Малькольму Фрейзеру из Австралии было предложено помочь Замбии найти решение, и так далее. Были и другие королевские маневры на банкете Королевы для всех глав правительств в день открытия саммита. Конечно, она превосходно ладила со всеми лидерами.

– Вы из того же поколения, что и моя мать, – поддразнила она Хастингса Бэнду. – А уж ее ничто не остановит!

Вождь Эмека Аняоку хорошо помнит ее продуманную стратегию. Королева постаралась уделить время не только лидерам, но и всем министрам, сановникам и чиновникам.

– Обычно Королева давала банкет для глав государств, а после банкета – прием для министров иностранных дел, и к 10:30 она уезжала. Но в этот раз она пробыла там до полуночи и не уехала, пока не переговорила со всеми, – вспоминает Аняоку. – Ее успокаивающее и сдерживающее влияние было очень сильным. Именно оно побудило их прийти к соглашению, как следует выработать порядок противодействия кризису в Родезии.

Королева не могла находиться в зале заседаний. Однако она имела возможность давать тон.

Два дня спустя во время первого обсуждения проблемы Родезии не было ни «сговора» против миссис Тэтчер, как опасались британцы, ни разглагольствований Каунды. Вместо этого президент пригласил «Муаллима», уважаемого Джулиуса Ньерере, выступить с докладом на тему Родезии. Педантичный руководитель Танзании тщательно аргументировал свою убежденность в том, что лишь Британия обладает «ответственностью, опытом и политической волей», чтобы составить для своей истерзанной военным конфликтом колонии долговечную конституцию, которая могла бы получить единодушную поддержку Содружества. Его слова поддержал Президент Кении Даниэль арап Мои, после чего настала очередь миссис Тэтчер. Будет ли она искать новый старт для Родезии или станет настаивать на поддержке белого правления и сохранения статуса-кво? В тот момент все будущее Содружества висело на волоске. Если бы она начала утверждать, что Родезия и марионеточный режим епископа Музоревы являются законными примерами правления большинства, многие африканские лидеры поднялись бы и ушли. Но если бы премьер-министр Британии объявила, что пришло время конституционных изменений, Родезия поняла бы, что игра окончена.

Госпожа Тэтчер начала с того, что в Родезии многое изменилось, что епископ Музорева – президент африканского государства, законно избранный «африканским большинством», что больше нет необходимости использовать «оружие и стрельбу, чтобы убивать и калечить мужчин, женщин и детей». Содружество затаило дыхание. Проведенные ей консультации, продолжала она, тем не менее убедили ее, что существующая конституция Родезии «ущербна». Как только это прозвучало, Рэмфэл и все остальные лидеры поняли, что исторический момент свершился. Миссис Тэтчер не собиралась признавать режим Смита / Музоревы. Старая Родезия была обречена. «Дебаты завершились», – написал он в своих мемуарах. Но на этом миссис Тэтчер не закончила свое выступление. Именно Британия, заявила она, теперь как можно быстрее соберет все заинтересованные стороны, чтобы обеспечить «подлинное правление темнокожего большинства».

Когда на следующий день лидеры стран отправились на выездную встречу – однодневную поездку к водопаду Виктория, – шесть ключевых игроков, включая миссис Тэтчер, Каунду и Ньерере, остались в Лусаке, чтобы обговорить последние детали. Договоренность почти сорвалась, когда премьер-министр Австралии Малькольм Фрейзер выложил все подробности австралийской прессе, не дожидаясь, пока главные условия соглашения будут официально согласованы и подписаны. Надвигалась катастрофа. Сделка могла провалиться, если бы британская пресса и правое крыло консервативной партии стали убеждать миссис Тэтчер еще раз подумать, прежде чем заключать соглашение с людьми, которых она сама же называла «террористами». Зная, что многие консерваторы, в том числе и ее муж Дэнис, испытывают глубокую симпатию к белой Родезии и имеют с ней личные связи, она позаботилась о том, чтобы пригласить сопровождать ее влиятельного члена этого крыла партии. Однако Иэн Гау, ее Личный секретарь и член парламента, в решающий момент оказался бесполезен. Как свидетельствует биограф миссис Тэтчер Чарльз Мур, за обедом Гау принял лекарство, будучи убежден, что это таблетки для профилактики малярии, и запил их стаканом алкоголя. Как оказалось, он перепутал – это было снотворное, так что он тут же отключился.

Учитывая необходимость достичь договоренности до того, как о ней будет объявлено в Соединенном Королевстве, Рэмфэл способствовал скорейшему возвращению всех лидеров с выездной встречи, и в течение нескольких часов окончательное соглашение было спешно подписано всеми странами Содружества. В этот самый момент Глава Содружества уже направлялась домой, возможно, поднимая бокал за плод своих усилий на борту Boeing 70, зафрахтованного у авиакомпании British Caledonian. А в Лусакемиссис Тэтчер пребывала в задумчивости, обсуждая с Сонни Рэмфэлом будущее Родезии.

– Вы, конечно, понимаете, что мы отдали ее коммунисту, – сказала она ему за ланчем.

Прежде чем все закончилось, случился еще один удивительный момент. По совету своих чиновников миссис Тэтчер приняла приглашение президента Каунды выступить на ежегодном обеде Пресс-клуба Замбии. Ей было что сказать о журналистской честности и «опасно тонкой» грани «между честным откровением и лицемерной охотой за сенсациями». Но она начала с личного. Повернувшись к Каунде, она сказала:

– Возможно, вам неизвестно, господин президент, что нас с вами объединяет нечто общее, и это – знак доброй удачи. Мы оба родители близнецов.

Под конец своего выступления она сорвала овацию, ее хором чествовали песней For she’s a jolly good fellow, а президент Каунда пригласил ее присоединиться к нему на танцполе. Оркестр даже исполнил в их честь новую мелодию: «Иди, милая Мэгги, и танцуй, Ведь тебе нечего бояться, Мэгги прекрасная леди, “КК” прекрасный человек…» Этот момент запечатлен на одной из самых известных фотографий за время премьерства Железной леди. Вот только по фото не скажешь, что миссис Тэтчер страдала от сильнейшего расстройства желудка и целые сутки до этого ничего не ела.

Конференция Содружества в Лусаке действительно вошла в историю. Благодаря ей состоялись мирные переговоры в Ланкастер-хаусе в Лондоне, положившие конец долгой и жестокой Войне в родезийском буше, обеспечившие проведение свободных выборов и создание Зимбабве, причем все это – менее чем за год. Это, в свою очередь, дало Содружеству стимул стремиться к решению самой важной задачи в пределах его досягаемости – прекращению режима апартеида в Южной Африке.

– В решающий момент Королева оказала стабилизирующее влияние, – размышлял впоследствии Рэмфэл. – С точки зрения дипломатии она действовала безупречно. Королева осуществила в Лусаке исцеляющее прикосновение необычайного значения.

Она также оказала большую услугу премьер-министру Британии. Прибывшая в Лусаку в страхе подвергнуться нападению с кислотой, миссис Тэтчер улетала в приподнятом настроении. Ее официальный биограф Чарльз Мур не сомневается, что, несмотря на прежние разногласия с Дворцом, присутствие Королевы «в самом деле облегчило жизнь миссис Тэтчер». Позднее Железная леди размышляла в интервью Уильяму Шоукроссу:

– Если Королева хотела ехать, ей надо было ехать, и нужно было принять все необходимые меры безопасности. Это была очень успешная конференция, и я была рада, что она там. Она знала всех.

Проведя менее трех месяцев на новом посту, премьер-министр уже произвела хорошее впечатление.

Огромный заголовок статьи в подконтрольном государству издании Zambian Weekend World подвел итог конференции следующим образом: «Королева подобна Иисусу – Визит подобен Второму пришествию». Наверняка скромная Верховная наместница Церкви Англии не согласилась бы с подобным утверждением. Хотя даже Королева могла бы признать, что зловещий мрак, царивший всего за несколько недель до того, сменился неким чудом. Ее Содружество было не просто в целости и сохранности, оно оживилось и стало еще сильнее. Никогда больше Королеве не довелось пережить встречу, подобную состоявшейся в Лусаке.

Вечером 11 декабря 1997 года принц Уэльский поднялся, чтобы произнести самую короткую послеобеденную речь в своей жизни.

– Я просто хочу слепо, безумно напиться, – заявил он и снова сел под бурные аплодисменты.

Его слушатели прекрасно понимали, что он чувствует. Поскольку он был самым первым в королевской семье пассажиром на королевской яхте в 1954 году, неудивительно, что принц стал главным почетным гостем на прощальном обеде на борту Britannia после более четырех десятилетий и более миллиона миль. Несколькими часами раньше Britannia была списана в присутствии Королевы и членов королевской семьи на специальной церемонии у причала в Портсмуте. Церемония прошла безупречно, как и все парады и показы, свидетелями которых Britannia неоднократно становилась во время исполнения королевских миссий по всему миру. В тот последний день, однако, оркестр Королевской морской пехоты подготовил сюрприз, которого не было в программе. Маршируя после парада, они исполнили Auld Lang Syne. Для многих морских волков на продуваемых всеми ветрами трибунах наступил момент, когда даже старших офицеров подвела их несгибаемая выдержка.

В тот день у Королевы на глазах были слезы, как и у королевской принцессы. Плакали не только они. Как сказал бывший старшина Дик Филд официальному биографу яхты Ричарду Джонстон-Брайдену:

– Если бы пресса развернула свои камеры, они бы увидели, как не могут скрыть слезы еще 2000 бывших офицеров и матросов королевской яхты. Это был худший день нашей жизни.

Ни одно исследование международной роли Королевы и королевской семьи нельзя считать полным, если в нем не рассматривается, как они добирались до места назначения и обратно. Во время правления, которое началось с эры гидросамолетов и паровозов, Королева намного превзошла рекорды путешествий всех предыдущих монархов, вместе взятых. Ее правление охватывает всю эпоху гражданских сверхзвуковых перелетов от начала до конца, причем несколько раз она сама путешествовала таким образом. «Конкорд» она никогда особенно не любила, хотя использовала его время от времени, и он действительно эффектно появлялся на знаковых королевских мероприятиях, например на праздновании Золотого юбилея в 2002 году. Вертолеты, как известно, Королева не очень любит. За время ее правления она использовала несколько приметных «рабочих лошадок», в частности Vickers VC10 для более длительных полетов, а также Hawker Siddeley Andover и Bae 146 от British Aerospace для более коротких рейсов. Королевский поезд для наземных переездов почти не изменился за последние десятилетия, декор его подвижного состава по-прежнему с нежностью отражает вкусы 1970-х годов, там стоят пластиковые ванны цвета авокадо и коричневая мебель, а поверхности отделаны пластиком Formica. В начале правления Королева совершила немало зарубежных поездок на поездах. Большую часть турне 1947 года по Южной Африке, турне 1951 года по Канаде и турне 1965 года по Западной Германии Королева жила в поезде. Когда в 1981 году отсутствие подходящих аэродромов стало препятствием для дальнего перелета во время государственного визита в Шри-Ланку, принимающая сторона решила отреставрировать королевский поезд, в котором она путешествовала во время своего визита в 1954 году. Пока многие наслаждались ностальгическим зрелищем величественного путешествия монарха в оригинальном королевском поезде, это путешествие заняло намного больше времени, чем в 1954 году. Максимальная скорость была снижена до 40 километров в час.

В Британии в королевском гараже стоят государственный Bentley и целый парк автомобилей Rolls-Royce различных лет с разной отделкой, а также несколько моделей Land Rover Discovery. Для государственных мероприятий имеются кареты, экипажи и ландо, начиная от знаменитой своей неповоротливостью и неудобством Золотой государственной кареты, изготовленной еще для Георга III, и заканчивая сделанной специально для Бриллиантового юбилея государственной кареты с гидравлическими стабилизаторами двадцать первого века.

Тем не менее никто и никогда не сомневался в излюбленном способе путешествия Королевы. Более сорока лет королевская яхта Britannia была не просто достойным средством доставки за границу главы государства славной нации мореходов. Яхта стала безопасной и надежной океанской базой, совмещавшей функции дворца, посольства и торговой платформы. Кроме этого, Britannia точнее всего соответствовала тому, что Королева могла бы считать своим «собственным» домом. Все остальные дворцы и замки она унаследовала. Все они были обставлены и оформлены ее предшественниками – монархами, число которых превышает четыре десятка. Именно Britannia стала тем местом, где Королева и герцог Эдинбургский могли поэкспериментировать со своими идеями и выбрать все по своему вкусу, от светильников до ковра. Именно на борту яхты монарх могла устроить себе выходной день, если только он бывает у глав государства. Вся королевская семья чувствовала то же самое. Когда принцессу Анну спросили, где ей хочется отпраздновать свой двадцать первый день рождения – в Лондоне, Виндзоре или Шотландии, – она ответила, что не хочет ничего из вышеперечисленного. Ей хотелось устроить праздник в Портсмуте, пожалуйста, на борту яхты. В результате в первый (и в последний) раз в истории Britannia там скатали королевский ковер, чтобы освободить место для танцпола.

Britannia, первые задумки по созданию которой появились еще до войны при правительстве Невилла Чемберлена, вплоть до самого двадцать первого века демонстрировала всему миру, как происходит эффектное прибытие – и прощание. Прибытие Королевы в 1995 году в гавань Кейптауна, где вдалеке виднелась Столовая гора, а на пристани ждал Нельсон Мандела, останется в школьных учебниках истории еще многих поколений. Вид королевской яхты, спокойно покидающей Гонконг чуть позже полуночи 1 июля 1997 года с принцем Уэльским и последним губернатором колонии лордом Паттеном на борту, стал символом исключительно достойного прощания. И когда Britannia стояла у причала, все это знали. Командор Энтони Морроу, последний капитан яхты, служил сигнальщиком в 1977 году, когда яхта пришвартовалась в Мельбурне, и он сумел достать билет на матч серии Centenary Test[259] на громадном стадионе Мельбурн Крикет Граунд. Тогда из Лондона поступило важное сообщение, требующее работы сигнальщика. Радист с борта Britannia связался со стадионом. К ужасу Морроу, он вдруг услышал, как из громкоговорителя прозвучало:

– Капитан-лейтенант Морроу, свяжитесь, пожалуйста, с королевской яхтой.

Он навсегда запомнил то, что произошло после этого:

– Как только я поднялся, собираясь уйти, как весь стадион встал и захлопал!

Точно так же, как часто говорят, что Содружество не просуществовало бы все эти годы без поддержки Королевы, можно также утверждать, что Королева не справилась бы со всем, чем она занималась, не имея такой базы, как Britannia. Во-первых, это было важно с практической стороны. Ведь только благодаря яхте, особенно в начале царствования, Королева или кто-либо из членов королевской семьи могли посещать те части Содружества, где редко (если вообще когда-либо ранее) бывали королевские гости. Кроме того, важен был и дипломатический аспект. В тех случаях, когда дело касалось деликатных вопросов и вопросов безопасности, яхта могла служить отдельной площадкой для проведения более сдержанных и гармоничных дискуссий. Те, кто присутствовал на сложных встречах Содружества, таких как саммит в Нассау в 1985 году, где вопрос о Южной Африке угрожал стать причиной непоправимого раскола внутри организации, помнят, что только Королеве удалось удержать ситуацию. И в том ей помогла Britannia. Как греческие, так и турецкие демонстранты устраивали протесты против Короны во время проведения саммита 1993 года в Лимассоле на Кипре, и тогда Britannia служила достойной базой, где Глава Содружества смогла встретиться с каждым из лидеров лично и провести свой банкет.

Прежде всего, каким бы ни было место назначения или предстоящее мероприятие, яхта просто помогала Королеве работать королевой. Спросите у тех, кто близок к монарху, в чем секрет ее неутомимости, и они, как правило, приведут в пример выигрышное сочетание крепкого здоровья, сильной веры и присутствия принца Филиппа. Бывшему Личному секретарю Королевы лорду Чартерису однажды задали такой же вопрос, и он дал примечательный ответ:

– Королева сильна, как як. – Он продолжил: – Она отлично спит, у нее очень крепкие ноги и она может долго оставаться на ногах.

Он мог бы также добавить, что на протяжении большей части правления у Королевы была Britannia.

Контр-адмирал сэр Роберт Вудард хорошо помнит тот день в 1990 году, когда он отправился к Королеве, чтобы получить чин флагман-офицера королевских яхт, как называли капитана Britannia. Будет ли полезно, спросила у него Королева, если она поделится с ним своими мыслями о роли яхты? Он ответил, что да.

– Людям, которые нас знают, известно, что Букингемский дворец – это офис, – начала она, – Виндзорский замок – для уик-эндов и нерегулярных государственных мероприятий, а Сандрингем и Балморал – для каникул. Впрочем, я бы не стала называть это каникулами. Например, этим летом к нам в Балморал приедут и будут жить у нас девяносто человек. Единственный отдых, который я получаю каждый год, – переход из Портсмута в Абердин на королевской яхте, в этом время я могу встать, когда мне нравится, надеть то, что мне нравится, и быть совершенно свободной. И если вы, став флагман-офицером королевских яхт, сможете предоставлять королевскую яхту к моим летним каникулам, это все, о чем я прошу.

Персоне, занимающей, несомненно, самое необыкновенное положение в национальной жизни Британии, яхта предлагала то, чего так жаждала Королева, – точку нормальности. Britannia была местом веселья, озорства и – в мире, которым правят ритуалы и традиции – импровизаций под влиянием момента.

Коммандер Джон Причард вспоминал круиз по островам Западным[260] в восьмидесятых годах, когда Britannia легла на курс, которым двигались парусники-гиганты с прямыми парусами, участники Регаты больших парусников[261]. Королева слушала джаз в исполнении Оркестра Королевских морских пехотинцев, когда заметила советский барк «Крузенштерн».

– Может, порадуем их музыкой? – спросила Королева – Что вы можете им сыграть?

Несколько мгновений спустя экипаж загорелых и обветренных советских моряков увидел, как их медленно обгоняет королевская яхта, а королева Соединенного Королевства машет им с борта рукой под звуки оркестра, наигрывающего джазовую композицию Tiger Rag. Причард вспоминал:

– Русские, казалось, были сильно изумлены происходящим.

Дипломат Роджер дю Буле с супругой в 1974 году провел на яхте неделю, когда занимал должность резидента-комиссара на Новых Гебридах в Тихом океане. Как и русские на борту «Крузенштерна», чета дю Буле испытала изумление однажды вечером, когда после ужина королевской семье и команде было представлена развлекательная программа – «сложная пантомима», причем Королева была помощником костюмера.

– Шталмейстер в этой пантомиме исполнял роль полинезийской красавицы, – говорит дю Буле. – Помню, как он сидел на полу, и помню, как Королева стояла на полу на коленях. Он был раздет до пояса, а она прилаживала на нем бюстгальтер. Зрелище было незабываемое!

Непринужденность на борту могла быть невероятной, но и у нее были свои пределы. Джон Гортон, бывший премьер-министр Австралии, позже вспоминал одно семейное барбекю на пляже во время турне 1970 года по Австралии, когда высокие гости решили, что пора поплавать.

– Сначала в воду столкнули принцессу Анну, а потом принца Филиппа, – говорит он. – Я сидел рядом с Ее Величеством и чуть было не столкнул в воду и ее, но посмотрел на нее, и что-то в ее взгляде подсказало мне, что, пожалуй, не стоит этого делать. В конце концов, Королева осталась единственной, кто не вымок.

Britannia были уникальна и как корабль, и как королевская резиденция. Ни в одном другом дворце королевская семья не усаживала своих гостей на дешевые плетеные стулья (приобретенные принцем Филиппом во время захода в Гонконг в 1959 году), как не было и другого судна в составе Королевского ВМФ, на котором приказание отдавали в полной тишине жестами. Идея использования яхты, конечно, была не нова (да и проект ее не был новым). До нее было целых 83 королевских яхты, причем первая появилась еще в годы правления короля Карла II. Некоторые строились в знак утверждения власти, другие – для отдыха или участия в парусных гонках. Непосредственной предшественницей яхты Britannia была Victoria and Albert – яхта, спущенная на воду в 1899 году. Королева Виктория ни разу не бывала на ее борту, так как еще до выхода этой яхты в море стало известно о проблемах с устойчивостью. Яхта почти все годы плавала в Северной Европе, редко покидая британские воды. Возможно, самым известным стало одно из последних плаваний V&A, когда король Георг VI с семьей посетили в 1939 году Королевский военно-морской колледж Британии в Дартмуте. Именно там принцессе Елизавете должным образом представили перспективного флотского кадета Филиппа, принца Греческого и Датского. К этому времени Король уже обсудил идею создания новой яхты с тогдашним премьер-министром Невиллом Чемберленом, и Адмиралтейство согласовало бюджет в 900 000 фунтов. Верфям было предложено представить предварительные предложения к 12 сентября 1939 года. За девять дней до этого срока Британия объявила войну Германии. Прошло немало лет, прежде чем снова вспомнили об идее создания новой яхты.

После войны потребовалось подходящее по статусу судно, чтобы доставить короля с семьей на мыс Доброй Надежды к началу турне 1947 года по Южной Африке. Для этой цели подходил лишь новый линкор Королевского ВМФ HMS Vanguard, и это помогло понять, насколько необходима новая яхта. Требовалось не только создать судно для регулярной доставки членов королевской семьи в более экзотические места, чем были доступны старой V&A (которая, прослужив все годы войны плавучей базой, вскоре должна была отправиться на переплавку). Если уж зашла речь о новой королевской яхте, имело смысл не затягивать с ее созданием, пока на флоте оставались старые моряки, способные вспомнить, как и что делалось на старой яхте. Более того, по мере того как здоровья короля продолжало ухудшаться, многие полагали, что морское путешествие могло бы иметь оздоровительный эффект. Планы строительства новой королевской яхты огласил в октябре 1951 года, как раз перед всеобщими выборами. Премьер-министр лейбористов Клемент Эттли мудро и очень корректно согласовал заявление об этом с лидером оппозиции, Уинстоном Черчиллем. Никто не сомневался, что у Черчилля не будет никаких возражений против этой идеи. Однако было важно договориться заранее, чтобы новый корабль не стал проблемой во время предвыборной кампании, – много лет спустя правительство Джона Мейджора проигнорировало эту предосторожность, что имело катастрофические последствия.

С самого начала Адмиралтейство объявило, что в национальную программу перевооружения будет включено госпитальное судно среднего размера, которое станет в мирное время исполнять функцию королевской яхты. Судостроителей из Глазго John Brown & Co. выбрали при условии, что они будут работать быстро, учитывая состояние здоровья короля. Контракт был подписан в начале февраля 1952 года. Как и в случае с предварительными предложениями в 1939 году, вмешались более серьезные обстоятельства. Утром 6 февраля в Сандрингеме Король скончался во сне. Впрочем, спуск корабля на воду должен был состояться по плану. В том же месяце, когда Королева унаследовала трон, одну из самых первых своих аудиенций она дала Контролеру военно-морского строительства, с которым обсудила новую яхту. К июню состоялась закладка яхты, причем с минимальной оглаской и шумом вокруг. Теперь это было просто «судно номер 691». С оглядкой на время и расходы было решено взять за основу нового корабля уже испытанный проект – пара таких паромов уже работала в Северном море на линии Харидж – Хук-ван-Холланд. Новую модель предстояло дополнить кое-какими модификациями: сделать более изящными нос и корму, придать корпусу более величественные контуры и уменьшить осадку (часть корабля ниже ватерлинии). Если яхте надо будет заходить в какие-нибудь менее глубокие гавани и реки стран Содружества, она должна иметь возможность сделать это. И дополнительная функция яхты как госпитального корабля также не была выдумкой. Главный врач Королевского ВМФ разработал подробные планы использования яхты в целях медицины, включая развертывание 200 коек в королевских апартаментах и создание открытой палаты для больных туберкулезом на верхней палубе (которую также предстояло укрепить для размещения вертолетной площадки). На борту яхты создали полноценную операционную и рентгеновский кабинет. Были также определены четкие сроки перепрофилирования яхты в случае необходимости – судно способно превратиться из королевской яхты в госпиталь в течение суток.

Высокопоставленные лица в Адмиралтействе были не единственными, кто внимательно следил за развитием событий. Ими интересовался и герцог Эдинбургский. Он еще не определил для себя новую роль, а дворцовый истеблишмент был решительно настроен держать его подальше от серьезных государственных дел. Новая яхта должна была стать прекрасным развлечением, когда он не будет занят председательством в Комитете по коронации или управлением королевскими поместьями.

– Когда на борту оказывался принц Филипп, надо было быть начеку, – объяснил доктор Джон Браун, главный архитектор, а позже управляющий директор верфи.

Один раз герцог был на борту, когда шла проверка новой лебедки. Герцог не впечатлился.

– Он быстро приказал убрать ее, – рассказал Браун авторам частной антологии мемуаров тех, кто служил на Britannia. – Это было в его духе.

Также именно герцог выбрал для Britannia знаменитую цветовую гамму, основанную на отделке его личной парусной яхты класса «Дракон», Bluebottle.

– Она была темно-синей с красным верхом, что, на мой взгляд, выглядело довольно нарядно, – сказал герцог Ричарду Джонстон-Брайдену. Было решено дополнить синий корпус тонкой золотой каймой поверху, что обошлось в дополнительные 90 фунтов. Хотя сусальное золото стоило дороже, чем золотая краска, оно реже требовало замены и в конечном итоге помогло сэкономить расходы на техническое обслуживание. Все отлично сознавали, как общество может отнестись к расходам, хотя обсуждение их в парламенте ни разу не переросло в бурю в СМИ, которую многие ждали. Первоначальную оценку – 1,6 миллиона фунтов – пришлось увеличить до 2,1 миллиона фунтов, но, как и в случае с планами Коронации, общество было единодушно: проект должен стать гордостью новой Королевы, а не чем-то, сделанным по дешевке. Тем не менее она отвергла экстравагантный дизайн интерьера. Со стапелей John Brown & Co. сошли «Куин Мэри» и «Куин Элизабет», и предварительные предложения по оформлению новой яхты включали все великолепие, которое можно было увидеть на борту самых шикарных океанских лайнеров. Королеве ничего такого не хотелось, так что она поручила сэру Хью Кассону придумать что-нибудь более уютное. «Королева – дотошный наблюдатель с очень твердыми убеждениями; не было и речи о том, чтобы показать ей гостиную и услышать в ответ: “Ладно, это подойдет”, – писал он позднее. – У нее были определенные взгляды на все, от дверных ручек до формы абажуров».

8 апреля 1953 года, за два месяца до коронации, Королева прибыла в Шотландию на спуск «судна номер 691» на воду. Название яхты держали в секрете вплоть до того момента, как Королева объявила его. На территории верфи Джона Брауна собралась толпа из 30 000 человек, в их числе были 7000 детей и 300 бастующих рабочих-металлистов, которые проголосовали за временное прекращение своей трехнедельной забастовки, желая посмотреть, как Королева будет производить спуск их детища на воду. Владелец верфи лорд Аберковей приветствовал Королеву и в своей речи вспомнил, как она впервые в возрасте двенадцати лет побывала в 1938 году на верфи при спуске лайнера «Куин Элизабет», а также как восемнадцатилетняя принцесса произвела спуск на воду линкора HMS Vanguard. Новое судно, заверил он ее, принесет счастье «удаленным частям Империи» и оснащено, чтобы отлично послужить госпитальным кораблем.

– Если такое время наступит, она отлично послужит своей цели, а ее пассажиры будут горды тем, что это ваша яхта, – сказал он ей.

Одетая в черное, так как двор еще был в трауре после недавней кончины королевы Марии, Королева отошла от обычного сценария спуска корабля на воду.

– Я нарекаю эту яхту Britannia. Я желаю успеха ей и всем, кто будет ходить на ней.

Никто точно не знает, почему Королева не возвала к Всевышнему с обычными словами:

– Да благословит Бог всех, кто будет ходить на ней.

Возможно, Королева сочла неуместным просить Господа благословить саму себя. Еще одним отходом от традиции стал тот факт, что на счастье о нос яхты разбили бутылку не шампанского, а произведенного в Империи вина. Хотя Адмиралтейство не проявило особого энтузиазма по поводу названия, которое, по их мнению, было слишком англоцентричным и недостаточно светским, вариант Britannia выбрали и одобрили и Королева, и герцог. Название также быстро стало очень популярным.

Среди собравшихся в тот день был Джок Слейтер, школьник-подросток, которому предстояло сначала служить на яхте, а затем стать шталмейстером Королевы и, наконец, Первым морским лордом, возглавляющим весь Королевский ВМФ. Тогда его взял с собой друг семьи, живший неподалеку.

– Приветственные крики были такими громкими, что мы не расслышали, что сказала Королева, и понятия не имели, какое название было дано яхте, пока не вернулись домой и не услышали это в новостях, – смеется он.

Зато все прекрасно видела и слышала восьмилетняя девочка, которую выбрали, чтобы поднести цветы Королеве. Робин Буллард была правнучкой председателя правления верфи лорда Аберконвея. Сейчас Робин, графиня Онслоу, вспоминает, как училась делать реверансы, и помнит восторженный рев толпы, услышавшей название яхты. Она также помнит, как ее семья преподнесла Королеве набор «невероятно красивых» стеклянных кубков с гравировкой от Лоренса Уистлера, брата Рекса Уистлера (художника и «выдающегося молодого человека», убитого в бою за Нормандию). Королева произнесла короткую речь, в которой сердечно отдала дань уважения своему покойному отцу. Именно замысел короля, по ее словам, лег в основу этого великого нового королевского проекта:

– Он был уверен, как уверена и я, что яхта – не роскошь, а необходимость для Главы нашего великого Британского Содружества, для которого море, разделяющее страны, – не преграда, а естественная и надежная дорога.

Как и коронация, яхта помогла стране несколько повысить свою самооценку. Принц Филипп упомянул это в своем предисловии к антологии Britannia за годы в море. «В течение почти пятидесяти лет своей службы она сыграла очень важную роль в восстановлении Британии после войны, – писал он. – Ей удалось стать символом всего, что было лучшего в жизни Британии».

Чтобы подчеркнуть восстановление нации и придать живость новому облику Содружества, который еще только формировался после Лондонской декларации 1949 года, Королева и герцог начали подготовку к королевскому турне, которому суждено было стать самым амбициозным в истории. Britannia была еще не готова к началу большого коронационного турне 1953–1954 годов, во время которого королевская чета совершила кругосветное плавание через Южные моря, Новую Зеландию и Австралию. Большую часть этого путешествия они провели на переоборудованном грузовом лайнере SS Gothic, который был специально зафрахтован и перекрашен для турне. Поскольку плата за фрахт одного этого плавания составила 10 % от всей стоимости строительства Britannia, можно было с уверенностью сказать, что яхта уже начала себя окупать. Однако к тому времени, когда королевская чета начала последний этап своего турне, Britannia уже была готова встретить их по пути. Яхта успешно прошла все ходовые испытания, включая шторм у берегов Шотландии со скоростью ветра до 43 метров в секунду, и весь экипаж корабля был набран и обучен. Королевская яхтенная служба – совершенно отдельное подразделение Королевского ВМФ – снова начала работу.

14 апреля 1954 года королева-мать отправилась в Портсмут, чтобы доверить экипажу яхты первых двух королевских пассажиров. Принц Чарльз пяти лет и принцесса Анна трех лет были приняты на борт вместе с мисс Лайтбоди и мисс Пиблз, их нянями. Два матроса получили дополнительные обязанности спасателей, причем с годами на Britannia появилось даже новое название для этой роли – «морской дядька». Главные механики-кочегары Раттер и Маккеун одними из первых приступили к работе, в которой было только одно главное правило: ни за что и никогда не выпускайте своего подопечного из виду.

Яхта направилась сначала на Мальту, а затем в ливийский порт Тобрук, чтобы встретить Королеву. Формальности международной дипломатии были таковы, что Королеве и герцогу следовало сначала посетить главное кладбище Содружества и выпить чаю с королем Ливии Идрисом и только потом увидеться с детьми, в разлуке с которыми она прожили пять месяцев. Однако юные пассажиры ничуть не скучали. У детей было много обязанностей на борту, и они отлично проводили время.

– Нас старались все время чем-то занимать, – вспоминает принцесса. – У нас было множество поручений, надо было побывать во многих местах и держать многое в чистоте, то есть скрести и натирать.

Принцесса помнит, что у нее был педальный автомобильчик в форме яхты и резиновый бассейн, а принц Уэльский говорит, что до сих пор помнит запах рома, который раз в день выдавали морякам[262]. Он также невероятно интересовали ржавые остовы кораблей, загромождавшие порт в Тобруке после некоторых тяжелых боев в ходе Североафриканской кампании. Война была еще свежа в памяти многих. Наконец, в 11:46 1 мая 1954 года Королева впервые поднялась на борт яхты. Для нее, как и для офицеров и матросов, это был достаточно волнующий момент. В конце концов, королеве Виктории не повезло с ее новой яхтой, о чем помнит история. Однако с самого начала было ясно, что Britannia будет отличаться совершенно особой атмосферой. На следующий день в Королевской столовой состоялась воскресная утренняя служба. Поскольку на яхте не было капеллана – Королева сочла, что его присутствие будет непозволительной роскошью, – службу провел флагман-офицер королевских яхт капитан Britannia вице-адмирал Конолли Абель Смит. Он должным образом прочитал традиционную молитву за Королеву, за королеву-мать, за герцога, принца Чарльза и «всю королевскую семью», а под конец молитвы тишину нарушил тоненький голос.

– Мамочка, он не помолился за меня, – сказала принцесса Анна, и тут все «прихожане» расхохотались.

И этот момент задал тон всему, что происходило на борту Britannia на протяжении следующего миллиона миль.

Когда в мае 1954 года большое коронационное турне завершалось, большая часть Британии с нетерпением ждала, когда Королева приплывет в Лондон, – вверх по Темзе и под Тауэрским мостом. Это должно было стать самым впечатляющим зрелищем со времени коронации. Премьер-министра Уинстона Черчилля накануне перевезли на яхту с острова Уайт, чтобы он сопровождал Королеву при ее возвращении. Она также пригласила еще одного гостя, сэра Хью Кассона, оформлявшего королевские апартаменты яхты. Пусть это и был канун триумфального возвращения домой, но мысли Королевы и герцога были явно поглощены отделкой и цветовой гаммой. После ужина и просмотра фильма с корабельного проектора герцог Эдинбургский отвел сэра Хью в сторону от остальных гостей, чтобы обсудить список предлагаемых изменений. Как записал сэр Хью в своем дневнике, Королева тогда тоже ускользнула от прочих гостей, чтобы поучаствовать в разговоре с дизайнером интерьера.

– Королева присоединилась к нам, объяснив, что сейчас центром притяжения для всех является Уинстон, так что она может спокойно оставить его, – сказал позже сэр Хью. – Мы втроем сидели на главной лестнице и обсуждали различные предложения по улучшению интерьера.

Королева, отметил он, особенно стремилась придать верхней палубе «более домашний характер».

Жители Лондона толпами собирались на набережной, чтобы посмотреть на окончание первого кругосветного плавания правящего монарха. Когда Britannia миновала устье Темзы и пошла вверх по реке, берега стали сужаться, и остальным членам королевской свиты было мягко предложено отступить в сторону, чтобы собравшиеся могли хорошо рассмотреть Королеву и ее семью на мостике. Автомобили по обоим берегам реки громко сигналили. Когда яхта проследовала под Тауэрским мостом, оркестр Королевских морских пехотинцев заиграл «Правь, Британия!» и грузовые краны на причалах опустили стрелы в знак приветствия – столь впечатляющий знак уважения был повторен в 1965 году в день похорон сэра Уинстона Черчилля. «Все это было невероятно трогательно, и все же мне казалось, что это происходит во сне», – писал сэр Хью Кассон. Плавание Britannia, несомненно, удалось. Прежде чем Королева сошла на берег, она посвятила в рыцари вице-адмирала Абеля Смита в королевской столовой, причем его же шпагой.

Яхта вернулась в родной порт Портсмут для первых доделок. Старую V&A теперь можно было отправить на переплавку, а герцог Эдинбургский намеревался забрать оттуда часть обстановки, включая серебро, стекло и нактоуз[263]. Королева хотела, чтобы эти вещи напоминал ей о ее предыдущих путешествиях. Она попросила, чтобы в ее новую гостиную на борту Britannia привезли диван и кресло с Vanguard, а также зеркало с Нептуном и канделябры в форме пшеничных снопов с Gothic. Если ей хотелось легкой домашней атмосферы, герцог желал, чтобы его гостиная больше напоминала кабинет, с более темным деревом, письменным столом с кожаным верхом, обилием полок для книг и шкафом-витриной, в котором был выставлен макет первого корабля под его командой HMS Magpie. Супруги уже выбрали различные планировки для своих смежных спален на крытой палубе. Королева предпочла яркий цветочный декор и украшенное кружевами постельное белье, герцог выбрал более темную гамму. Кроме того, он дал особые указания насчет своего постельного белья. Никаких кружев, нигде и ни на чем.

В полном соответствии с тем, что говорила Королева в день спуска яхты на воду, первым приоритетом были дела Содружества. Позже тем же летом экипаж отправился в Канаду – это было первое трансатлантическое плавание королевской яхты. Там они забрали герцога Эдинбургского, отправленного открывать Игры Содружества в Ванкувере, и доставили его домой. В следующем году яхта побывала в Карибском море, а затем отправилась в первый летний круиз в Шотландию мимо Западного побережья Великобритании. В песчаных дюнах Уэльса устраивались пикники, а начальник местного порта, помогавший высаживать детей на берег, умилился до слез, узнав, что с его рук будущий принц Уэльский впервые ступил на землю Уэльса. Однако принц умел подвергнуть испытанию терпение многих членов экипажа. По дороге на остров Мэн он так сильно пнул свой футбольный мяч, что тот упал за борт, и принц спросил «морского дядьку», нельзя ли достать мяч. Доложили вице-адмиралу Абелю Смиту, и он счел ситуацию хорошим поводом провести тренировочный спуск спасательной шлюпки, чтобы достать мячик. Принцу все это показалось очень забавным, и вскоре после этого он снова пнул свой мяч за борт, теперь уже нарочно. Больше он его не видел.

Круиз прошел настолько успешно, что быстро превратился в привычное мероприятие и оставался таковым следующие четыре десятилетия. Королевская семья просто обожала путешествовать вдоль Западного побережья Британии. Важнее всего была возможность остановиться где угодно и сойти на берег с минимальной шумихой. Как пишет Джонстон-Брайден, однажды Королева в одиночестве наслаждалась вечерней прогулкой по берегу озера Торридон, когда появился местный пастух. Он просто приподнял шляпу, заметил: «Отличный вечерок для прогулки, Ваше Величество», и пошел себе дальше. Принц Филипп тем временем получал удовольствие от возможности устраивать барбекю в самых неожиданных местах – и готовить на огне все, что заблагорассудится.

– Он брал с собой на берег все, что нужно для барбекю, а Королева присоединялась к нему позднее с припасами для салатов и прочих гарниров, – говорит сэр Роберт Вудард. – Он превосходный и очень изобретательный повар. Если бы из моря выплыла какая-нибудь неведомая тварь, наверняка он разделал бы и приготовил и ее. Нечего было удивляться, если вас угощали осьминогом.

Вскоре сложился предобеденный ритуал, который был в силе и в последние годы плавания яхты.

– Каждый вечер я всегда отчитывался перед семьей у рояля в гостиной. Верхня крышка рояля очень удобна для раскладывания карт, как на штурманском столе, – объясняет командор Энтони Морроу, последний капитан Britannia.

Его предшественник сэр Роберт Вудард также с любовью вспоминает вечерние обсуждения.

– Мы собирались вокруг большой карты, лежащей на рояле, и вся королевская семья говорила: «А можно нам сделать вот то или это?» Королева слушала и добавляла: «А мне хотелось бы побывать вот здесь и вот тут». Затем она смотрела на меня, и мне иногда приходилось объяснять, что ветер или прилив сейчас помешают это сделать, и тогда звучали новые предложения. А потом Королева говорила: «Вот что мы сделаем».

Во время первого круиза была также остановка в замке Мей, принадлежащей королеве-матери крепости шестнадцатого века в правом верхнем углу основной части Великобритании, недалеко от Джон-о’Гротса[264]. Замок был приобретен вскоре после смерти короля как место грусти и уединения, но королева-мать каждый год с нетерпением ожидала, когда же на горизонте покажется Britannia. День семейного веселья всегда заканчивался беззаботным радиообменом между яхтой и замком, а иногда Britannia отплывала при огнях фейерверка. С тех самых первых плаваний, какой бы ни была погода – а она могла быть очень скверной, – Britannia отличалась магическим свойством поднимать пассажирам настроение даже при выполнении самых сложных дипломатических миссий. По словам королевской принцессы, когда в конце самого первого летнего круиза Britannia наконец пришла в Абердин, ей не хотелось покидать корабль.

– Меня пришлось уносить, пока я брыкалась и кричала.

Новый монарх уже совершил кругосветное плавание, а вот ее яхта – пока еще нет. Во время турне 1953–1954 годов Королева и герцог отбыли на запад. В 1956 году Britannia отплыла в противоположном направлении. План состоял в том, чтобы доставить в Австралию герцога Эдинбургского, которому предстояло открыть там Олимпиаду в Мельбурне, а затем направиться в Антарктиду для присоединения к Трансантарктической экспедиции Содружества. Организованная британским исследователем Вивианом Фуксом и новозеландцем сэром Эдмундом Хиллари, первым поднявшимся на Эверест, она включала две команды, направлявшиеся впервые со времен Амундсена[265] и Скотта[266] совершить переход к Южному полюсу. Когда стало ясно, что королевская пунктуальность несовместима с неопределенностью полярных исследований – так получилось, что экспедиция по-настоящему началась только год спустя, – герцог решил, что это идеальная возможность побывать с королевскими визитами в тех частях света, где никогда не бывали члены королевской семьи. Среди всевозможного снаряжения и оборудования, загруженного на борт для путешествия, были дополнительные холодильники, большое количество молока с длительным сроком хранения и даже лендровер. План несколько раз менялся по не зависящим от королевского влияния причинам. Поскольку в 1956 году Египет национализировал Суэцкий канал, яхта была вынуждена обогнуть Африку, пройти через мыс Доброй Надежды и забрать герцога в Восточной Африке. Когда он добрался до Сингапура, вследствие беспорядков там Britannia направилась в Малайзию. После визита на Цейлон и в Папуа – Новую Гвинею яхта пришла в Мельбурн как раз к Олимпиаде.

Вопреки вымышленному описанию турне в телесериале «Корона», Britannia вовсе не направилась в Южные моря для развлечений и веселья. Вместо этого к герцогу присоединились два почтенных пожилых спутника. Одним из них был художник Эдвард Сигоу, а другим – награжденный Военным крестом исследователь сэр Реймонд Пристли, который в молодости побывал в Антарктиде с двумя самыми знаменитыми британскими полярными исследователями, сэром Эрнестом Шеклтоном[267] и Робертом Скоттом.

В телесериале «Корона» представлен также вымышленный спор герцога с капитаном Britannia вице-адмиралом сэром Конолли Абелем Смитом, во время которого герцог отдал приказ проплыть тысячи миль, сойдя с курса, чтобы репатриировать в Тонгу пострадавшего рыбака. Мало того, что ничего подобного не было, бывшие моряки королевской яхты с большим недоверием отнеслись к показу в фильме издевательств герцога над сэром Конолли за то, что тот провел Вторую мировую войну на «береговой службе». За все годы, что Britannia плавала по морям, герцог отлично понимал, что кораблем командует не он, а флагман-офицер королевских яхт. Он также не стал бы порочить чей-либо послужной список, тем более не стал бы критиковать адмирала, который в реальности был ничуть не похож на жалкую фигуру, представленную в сериале «Корона». Внук военного, удостоенного Креста Виктории, Абель Смит воевал в годы Второй мировой войны и участвовал в Великой войне, был одним из первых пилотов в истории Военно-воздушных сил ВМФ Великобритании и, впрочем, как и сам герцог, был удостоен личного упоминания в докладах командованию.

Яхта проследовала мимо Новой Зеланлдии и островов Чатэм[268] («отчасти похожих на Шетландские острова», как заметил герцог), а затем как раз к Рождеству достигла Антарктики. Там герцогу предстояло выступить на BBC с посланием к Содружеству перед традиционным рождественским обращением Королевы[269]. И это было не просто рождественское развлечение королевской семьи. Как и в речи Королевы при спуске Britannia, а также во время ее большого коронационного турне, в выступлении был скрытый подтекст: отсутствие границ Содружества. Это стало напоминанием миру о том, что королевская семья – семья Содружества. Это также должно было заверить британцев, чья самооценка в послевоенные годы выдержала новое испытание во время Суэцкого кризиса 1956 года, что Британии по-прежнему есть чем гордиться. Параллельные рождественские обращение Королевы и герцога из Антарктиды и Сандрингема – что же дальше?

– Мы сейчас не вместе, ибо есть Содружество, – доносился через потрескивание в эфире голос герцога. – Надеюсь, что все вы в Сандрингеме хорошо проводите счастливые дни Рождества, и надеюсь, что вы, дети, вовсю веселитесь. Жаль, что я сейчас не с вами, – обратился он к своей семье и закончил молитвой «пусть Господь присмотрит за тобой и мной, пока мы в разлуке».

Через несколько мгновений в эфире зазвучал голос Королевы.

– Из всех голосов, которые мы слышали сегодня днем, ни один не доставил моим детям и мне большей радости, чем голос моего мужа, – сказала она.

Отправив послание «надежды и поддержки» всем, кто болен, кто находится на посту, и тем, «кому судьба определила идти по жизни в одиночестве», Королева снова заговорила о герцоге.

– Если уж мой муж не может быть дома на Рождество, я не могла бы пожелать для этого лучшей причины, чем его путешествие по другим частям Содружества.

На следующий день команда Britannia увидела первый айсберг. Яхта посетила научно-исследовательские станции, разбросанные по всему Южному полярному кругу, и повстречала китобойное судно, вонь от которого была «неописуемой», как выразился герцог.

Яхта шла дальше, через самые удаленные уголки Земли, включая остров Тристан-да-Кунья и остров Святой Елены, а затем, наконец, в 1957 году встретилась с Королевой в Лиссабоне, где должен был состояться государственный визит в Португалию. К тому времени турне привлекло внимание международных СМИ, потому что Личный секретарь герцога лейтенант-коммандер Майк Паркер стал участником бракоразводного процесса. Паркеру пришлось вылететь домой, чтобы утихомирить слухи (хотя он все еще работал на герцога несколько месяцев спустя). В пятидесятые годы любое упоминание о разводе в королевском окружении стазу попадало в выпуски новостей, и иностранные СМИ пустились рассуждать, крепок ли брак самой Королевы, причем так активно, что Дворец был вынужден опубликовать заявление, отрицающее какой бы то ни было «раскол». В отличие от недавней телеверсии, момент воссоединения Королевы с герцогом напоминал, скорее, комедию. Зная, что герцог за время плавания отпустил бороду, Королева приказала всем членам королевской свиты перед тем, как войдет герцог, нацепить фальшивые бакенбарды – и сама поступила так же.

Кругосветное турне герцога по Содружеству имело такой успех, что он и Britannia совершили еще одно подобное плавание два года спустя, в 1959 году. Тогда же яхта должна была доставить Королеву и герцога в Канаду на открытие Морского пути Святого Лаврентия, соединяющего Атлантику с Великими озерами Северной Америки. В сопровождении президента Соединенных Штатов Дуайта Эйзенхауэра и премьер-министра Канады Джона Дифенбейкера королевская чета поднялась на палубу, и Britannia вошла в специально сооруженные для такого случая «ворота» между американским и канадским берегами реки Святого Лаврентия. Неизбежно возникали определенные сложности протокольного характера. Американские спецслужбы беспокоились, что с морского моста может быть сброшена бомба. Экипаж Britannia больше переживал, как бы не врезаться в мост. Две из трех мачт яхты оказались выше, чем шесть мостов, под которыми ей предстояло пройти. Пришлось крепить к мачтам специальные шарнирные механизмы, что позволило сложить верхние части мачт так, чтобы яхта протиснулась под мостами. Старшие моряки помнят, как все оцепенели от ужаса, когда при прохождении яхты через один из шлюзов вдруг прозвучал громкий взрыв. Как оказалось, это лопнул буфер, который Britannia слишком сильно прижала к стене шлюза. Один из дежурных офицеров капитан Норт Долримпл-Гамильтон навсегда запомнил, как Королева, герцог и президент Соединенных Штатов вместе старались уберечь краску на борту Britannia, дружно отпихивая яхту от стены шлюза.

В официальной истории Britannia описаны ночные события во время турне 1959 года, когда Долримпл-Гамильтон получил взволнованный звонок от грозной Бобо Макдональд, отвечавшей за наряды Королевы. Можно только представить себе реакцию дежурного офицера Britannia, когда «мисс Макдональд» обратилась к нему по телефону со следующим заявлением:

– В спальне Королевы сидит летучая мышь, а Ее Величество не любит летучих мышей.

Нельзя было терять ни минуты. Королева находилась на торжественном обеде на берегу, но уже вот-вот должна была вернуться. Долримпл-Гамильтон вместе с другим офицером вооружились теннисными ракетками и сумели поймать несчастную летучую мышь, но затем вдруг увидели, что по гостиной Королевы порхает еще одна.

Морской путь Святого Лаврентия стал для Britannia хорошо изученным, так как яхта в последующие годы несколько раз проходила по нему. Одной из проблем такого знаменитого судна с такими знаменитыми пассажирами на борту, когда яхта шла по такому ограниченному морскому пути, становились собиравшиеся по берегам многокилометровые толпы народа. Один из дольше всех прослуживших на Britannia моряков младший офицер Альберт Дикси Дин вспоминает, что в свободное от службы время моряков просили выстраиваться на верхних палубах для «дружеского помахивания».

– Тем, кто находился на мостике, было очень утомительно стоять и махать час за часом, но им не хотелось расстраивать местных жителей, – вспоминает он. – Так что из нас сформировали группу, задачей которой было приветственно махать публике».

Очень типичное для Britannia решение очень типичной для Britannia проблемы.

За свое первое десятилетие в море Britannia семнадцать раз пересекла Атлантику и посетила все континенты. Тем не менее среди ее посещений было лишь несколько заходов в страны, не состоящие в Содружестве, в основном в соседние монархии, включая Норвегию (1955), Швецию (1956), Данию (1957) и Голландию (1958). Визит в Швецию начался не очень удачно, так как Britannia задержалась из-за плохой погоды и тумана. Письмо Королеве, посвященное текущей политической ситуации, премьер-министр Энтони Иден начал с выражений «самого искреннего сочувствия Вашему Величеству в связи с бурным морем». Задержка начала визита вышла особенно неудачной, так как король Швеции распорядился устроить приветственный пролет 300 самолетов в момент прибытия Королевы. Настроившись наверстать упущенное время, эсминцы ВМФ Британии, составлявшие эскорт Britannia, как только туман расселся, рванулись вперед на всех парах.

– Стараясь нагнать время, корабли шли с такой скоростью, что волна от них уничтожила целый ряд лодочных домиков и причалов в Стокгольмском архипелаге, – доложил в Форин Офис посол Великобритании в Стокгольме сэр Роберт Хэнки, – но вопрос решен, и компенсация уже выплачивается.

На самом деле послу Великобритании пришлось выступить по шведскому телевидению с извинениями, а окончательный счет за мини-цунами, возникшее из-за прибытия Britannia, обошелся британским налогоплательщикам в 100 000 фунтов. И все равно Королева опоздала на час.

В первые годы Britannia и ее экипаж в основном или плавали вокруг Британских островов, или отправлялись на окраины старой империи, а между путешествиями команда получала увольнение на берег. Если офицеры яхты были обычно командированы из состава Королевского ВМФ, они проводили на яхте год или два, а затем возвращались в «серый ВМФ», как они его называли, другие чины могли проработать на яхте всю жизнь, если принимали решение поступить на работу в Постоянную королевскую яхтенную службу (PRYS). Их называли королевскими яхтсменами, или «йотти», и они бывали вдали от дома значительно дольше, чем их современники на обычных кораблях. Единственной ступенькой карьерной лестницы для них было ожидание, пока вакансия не освободится после чьей-то кончины. Пока не получал повышение вышестоящий чин, младшему приходилось ждать. Впрочем, это не слишком мешало таким людям, как старший матрос Эллис Норри Норрелл, который служил на Britannia с первого дня. Начав с самого низа и выполняя сначала такие работы, как покраска корпуса за бортом яхты в подвесной беседке, он затем работал в прачечной и, наконец, занял одну из самых престижных позиций на яхте, став рулевым королевского катера.

– Я проработал в новой должности пять минут, когда мы находились в Каусе[270], и успел врезаться в трап и разбить ветровое стекло, – вспоминает он.

Его следующей заботой было как-нибудь сообщить такое известие своему отцу, ветерану предыдущей королевской яхты V&A.

– Я подумал: «Папа не обрадуется, что меня уволят».

Норрелл попрощался со своей командой и стал ждать вызова. Но когда вызов пришел, его ждал сюрприз.

– Коммандер налил мне выпить и сказал: «Не переживай. Всякое бывает».

Норри, как его до сих пор зовут поколения матросов яхты, установил рекорд, прослужив на борту Britannia тридцать четыре года.

Все служившие на яхте запомнили чувство почти семейного братства, которое ощущалось везде, начиная с самого верха.

– Если Королева замечала, что кто-то из матросов работает за бортом без спасжилета, я первым узнавал об этом, – говорит сэр Роберт Вудард. – Все вопросы, представлявшие опасность для жизни или конечностей, надо был немедленно решить. Она не допускала никаких возражений, а просто говорила: «Быстро, быстро, там человек без спасательного жилета». Она всех их очень хорошо знала.

Старых моряков, таких как Дикси Дин и Норри Норрелл, до сих пор приглашают на королевские приемы. На недавнем приеме Норрелла не нужно было представлять.

– Королева сказала мне: «Здравствуйте, Норри. А где Дикси?» Я объяснил, что он на отдыхе, а она ответила: «Ну, хорошо. А я забеспокоилась, не заболел ли он».

Любому постороннему, независимо от возраста, очень непросто было прижиться в этом работавшем как часы коллективе со всеми причудами и необычными правилами. Сэр Роберт Вудард вспоминает, как принял командование в 1990 году. К тому времени он имел опыт полетов на реактивных самолетах и вертолетах с авианосцев, командовал фрегатом и эсминцем, обучал и принца Уэльского, и герцога Йоркского. Он руководил базой подводных лодок Королевского ВМФ в Фаслейне, когда ему позвонили по поводу работы на Britannia (причем в момент, когда на нем был костюм Санта-Клауса). Даже ему пришлось долго приспосабливаться.

– Когда командуешь военным кораблем, просто обращаешься к личному составу и говоришь: «Вот как этот корабль будет работать». А вот стоит оказаться на борту королевской яхты, как понимаешь, что это их дом. И они довольно быстро учат всех по-своему.

Офицеры тоже были не прочь похулиганить. Предшественник сэра Роберта оставил ему строгие инструкции, согласно которым Королева настаивает на том, чтобы ее флагман-офицер всегда во время семейных круизов надевал только парадную форму.

– Полнейшая чушь, – посмеивается сэр Роберт. – рубашки-гавайки и сандалии, вот что надо было надевать.

Королева очень веселилась, когда Вудард впервые предстал перед ней при полном параде.

– Шерсть? – поддразнила она его. – И фуражка?.. Вас разыграли?..

Нужно было многому научиться. Например, когда на борту находились члены королевской семьи, экипажу надо было находиться подальше от грот-мачты после 8 часов утра, если от них не требовали иного. Между территорией Королевского двора и остальной частью яхты была четкая граница. Как у всех судов, у яхты шпангоут изготовлен из стальных ребер. Обитая зеленым сукном дверь, или «нижняя» секция, располагалась у «сотого шпангоута». Даже в королевской части яхты были свои правила и порядки. Каюты с дверями из красного дерева – королевские. Светло-коричневые двери – каюты Личного секретаря, шталмейстера или фрейлины. Но на время еженедельной судовой викторины, проводимой по внутреннему радио яхты, вся иерархия отменялась. Соперничали всегда кают-компании старшего и младшего офицерского состава. Если офицерская команда побеждала, ее участники торжественно топали по полу кают-компании, которая располагалась как раз над помещением младших чинов. Королева тоже проявляла азарт, хотя, когда она находилась на борту, вопросы и задания старались несколько изменить.

– Попадались вопросы о стипль-чезе в Вэзерби, – смеется один из бывших работников Королевского двора.

Он вспоминает, как однажды министр иностранных дел Дуглас Херд, сопровождавший Королеву при государственном визите, получил приказ оторваться от телефона и выйти из своей каюты, чтобы своими знаниями усилить королевскую команду.

Всегда, когда Королева находилась на борту, при ней был оркестр Королевских морских пехотинцев. Они выступали и на небольшом ужине на шесть персон, и на освещенном прожекторами береговом концерте для тысяч зрителей. В 1971 году Britannia, на борту которой были принц Филипп и его дядя лорд Маунтбеттен, сделала остановку у крохотного острова Питкэрн в Тихом океане. Задачей яхты было, в частности, провести для Гидрографического ведомства обследование района, который в последний раз изучал капитан Кук. Также предполагался королевский визит в один из самых удаленных уголков Содружества, поселение, основанное Флетчером Кристианом и его моряками после мятежа на «Баунти» в 1789 году[271]. Хотя экипаж Britannia превосходил по численности все население острова больше чем в два раза, Оркестр королевских морских пехотинцев по-прежнему настоял на том, чтобы сойти на берег в парадной форме и провести военную церемонию на единственном на всем острове Питкэрн ровном участке.

В этот необычный мир, пусть и ненадолго, попал молодой лейтенант Джок Слейтер. Школьник, который когда-то видел спуск королевской яхты, будущий Первый морской лорд, стал в 1961 году молодым «сезонным офицером» на год. Он вспоминает об этом с большой теплотой как о превосходной проверке инициативы. Один раз надо было сравнять количество гостей, и он оказался за одним столом с герцогом Глостерским на ланче в честь короля Греции, причем рядом с принцессой Софией (будущей королевой Испании). А в момент прибытия яхты в Гану к началу знаменитого своей сложностью государственного визита к вспыльчивому отцу независимости Ганы Кваме Нкруме Слейтер был дежурным офицером. Перед Слейтером тогда стояла непростая задача. Все продукты для королевского банкета доставили из Лондона самолетом и погрузили в грузовик. Однако машина, в которой не было рефрижератора, исчезла вместе с водителем. В конце концов Слейтер отыскал водителя у него дома, где тот решил остановиться пообедать. Несмотря ни на что, банкет, как и сам визит, имел большой успех. Турне продолжилось в Либерии, где Слейтеру навсегда запомнилось, как местные военачальники набивали карманы сигарами, которыми угостила их Королева.

Во время плавания обратно Слейтеру поручили организовать музыкальный конкурс. Талант бывшего флейтиста Национального Молодежного оркестра стал известен еще в начале года во время средиземноморского круиза королевы-матери. Однажды вечером, когда его позвали отобедать за королевским столом, королева-мать пригласила его присоединиться к ней на диване.

– Я узнала, что Вы играли в Национальном Молодежном оркестре, – обратилась она к нему, каким-то образом прослышав о его музыкальных способностях. – Мы подумали, что было бы неплохо, если вы бы вы развлекли нас сегодня вечером.

На вежливые возражения Слейтера о том, что он не сможет играть в одиночку, королева-мать ответила, что ее фрейлина леди Фермой (бабушка леди Дианы Спенсер) ранее выступала с концертами как пианистка. Молодой Слейтер сходил в свою каюту за флейтой, а затем они вдвоем весь вечер играли, пока Britannia плыла в Тунис. У каждого флагман-офицера, когда его брали на работу, отмечали подобные скрытые таланты.

– Одним из моих офицеров всегда был квалифицированный яхтсмен на случай, если королевской семье захочется прогуляться под парусом, – говорит сэр Роберт Вудард. – Точно так же всегда был кто-то, кого я мог позвать, если бы понадобится пианист. Надо было учитывать все возможные обстоятельства.

Развлечения были ключевой составляющей жизни на яхте, особенно когда на борту находилась королевская семья. На палубе играли в теннис или устраивали «скачки», во время которых фигурки лошадей передвигали по палубе под броски гигантского кубика. Неизменной популярностью пользовались фильмы, хотя это несколько напрягало молодого офицера, назначенного корабельным киномехаником. Энтони Морроу, который трижды был командирован на Britannia, впервые прибыл на яхту в 1965 году в качестве младшего офицера. У него остались яркие воспоминания о том, как Королева и герцог смотрели самый первый фильм о Джеймсе Бонде «Доктор Ноу» в компании нескольких представителей команды всех рангов, которые были выбраны путем голосования. К счастью, выбором фильмов занимался не он. За это отвечал шталмейстер Королевы, а единственным условием было, что в картине не должно быть «чересчур много смятых простыней».

Во время каждого плавания проводились концерты (или «оперные мяуканья», по выражению некоторых) вроде того, на котором присутствовал Роджер дю Буле в Тихом океане. В разных частях корабля проходили подготовка костюмов и репетиции.

– В то время на каждом корабле была своя жизнь, – говорит Энтони Морроу. – У нас не было всего этого современного барахла вроде айподов. Нам приходилось придумывать все самим, импровизировать и обеспечивать развлечения, чтобы все были довольны.

От всех гостей, включая и королевских особ, ожидали деятельного участия. Во время визита в Новую Зеландию Маунтбеттен, эрл Бирманский, обнажив грудную клетку, представил собственную версию маорийского танца хака[272]. Ветераны Britannia могут даже припомнить один случай, когда офицеру-медику удалось убедить Королеву, несмотря на ее возражения, сыграть в сценке саму себя. Позже она заметила:

– Это коммандер-хирург меня уговорил. Если он еще раз это сделает, недолго ему быть коммандером-хирургом.

Одно из самых запоминающихся выступлений на борту Britannia в последние годы ее плавания – комически неуклюжий показ ирландских танцев, когда младшие офицеры яхты вовсю старались сплясать в резиновых сапогах свою версию мюзикла «Риверданс».

Бывший член парламента Фрэнк Джадд (ныне лорд Джадд) с изумлением обнаружил себя в числе выступающих, когда в 1979 году в качестве министра иностранных дел сопровождал Королеву во время турне по Персидскому заливу.

– Было очень весело, – вспоминает он. – Мне сказали: «Фрэнк, вы теперь член семьи, у нас на корабле принято устраивать развлечения, и нам бы хотелось, чтобы вы приняли в них участие». Я храню драгоценную фотографию, на которой я дирижирую хором с принцем Филиппом и Королевой.

Он также помнит, как солировал, а группа, в составе которой был пресс-секретарь Королевы, исполнила костюмированную версию танца старых вояк с припевом «Бум, трах, тарарах». Насколько ему запомнилось, все прошло хорошо.

– Нам потом передали, что Королеве все очень понравилось.

После своего дебюта для королевы-матери в 1961 году Джок Слейтер со своей флейтой всегда был востребован. Много лет спустя он снова очутился на Britannia, теперь уже в должности шталмейстера Королевы, и закончил тем, что написал комическую сценку под названием «Музыкальная сказка», в которой ему самому предстояло (в шлеме) играть на флейте, а принцу Уэльскому – колотить его молотком по голове. Пока во время плаваний по всему миру, от одного континента до другого, устраивались невинные развлечения в загородном стиле, королевская яхта готовилась к началу новой карьеры телезвезды и торгового посланника.

Ни один правящий британский монарх никогда не приезжал в Южную Америку до ослепительного прибытия Королевы в Бразилию в 1968 году. Этот визит сильно отличался от обычных дальних путешествий, которые Britannia совершала по Содружеству, и коротких перелетов по Европе. Считается, что за тем, как Королева переходит на яхту после прилета в северо-восточный город Ресифи, вживую наблюдало до полумиллиона человек. Несколько дней спустя посмотреть на ее трехчасовую остановку в Сальвадоре вышли более 100 000 человек. И все же именно прибытие Королевы в Рио-де-Жанейро показало, что Королева и ее яхта действительно способны произвести грандиозное впечатление. Кавалькада судов, встречавших Britannia недалеко от горы Сахарная голова, а также приветствие горожан, осыпавших Королеву тикерными лентами, смотрелись необычайно эффектно. И все это запечатлела киногруппа Ричарда Коустона, снимавшая тогда первый документальный телефильм. Теперь как никогда британская публика получила возможность увидеть, как яхта окупает за океаном потраченные на ее строительство средства. Кроме того, теперь зрители были посвящены в жизнь на борту и понимали, что Britannia представляет собой относительно непритязательное убежище для Королевы во время радостной суеты государственного визита.

После того как королевская делегация на самолете отправилась в Чили, появилось еще одно важное нововведение. Яхту на время передали британской промышленности для проведения серии мероприятий по продвижению торговли, известных как «морские дни». Самые высокопоставленные лица бразильских оборонных и промышленных предприятий получили приглашения на ланч, показ мастерства моряков и вооружения фрегата HMS Naiad. Британский посол сэр Джон Рассел доложил своему начальству об «уникальной рекламной эффективности» такого подхода.

– Это был исключительно удачный ход с нашей стороны, благодаря которому нам удалось пробиться в область бразильских военно-морских и торговых закупок, и я весьма надеюсь увидеть здесь немедленный результат в виде заказов на подводные лодки и фрегаты.

Судя по цифрам, оптимизм сэра Джона вполне оправдался. В течение следующего десятилетия Бразилия закупила у Великобритании больше военной техники, чем любая другая латиноамериканская страна, причем с разницей в три к одному. Список заказов включал подводные лодки типа «Оберон», фрегаты типа «Нитерой» и «Бродсуорд», несколько вертолетов и 400 ракет «Си Кэт». Самым удивительным результатом, пожалуй, было то, что Britannia вновь стала площадкой для содействия торговым сделкам лишь несколько лет спустя. Когда же это все-таки произошло, то во время государственного визита Королевы в Мексику в 1975 году все было практически так же. В этом случае сочетание гостеприимства на борту яхты в водах у берегов Веракруса с демонстрацией судна HMS Tartar со всей его огневой мощью и новейшими технологиями способствовало приобретению нескольких сторожевых кораблей у Vosper Thorneycroft.

В следующем году во время трансатлантического турне Королевы по случаю двухсотлетия независимости Америки и открытия Олимпийских игр 1976 года в Монреале в программу королевского визита был включен еще один «морской день», когда яхта находилась в Нью-Йорке. Главы тридцати американских корпораций, оцененных в 66 миллиардов долларов, собрались на борту по приглашению Британского совета по внешней торговле. Среди гостей были ведущие финансисты, такие как Пол Волкер, будущий председатель Федеральной резервной системы. Учитывая, что на дворе была середина семидесятых годов, время, когда агонизирующую экономику Великобритании международное сообщество считало посмешищем, это, несомненно, было достижением. Энтони Морроу был в то время на Britannia офицером связи.

– Королева отбыла в Вашингтон, а мы на целый день вышли в море из Нью-Йорка с толпой очень влиятельных бизнесменов, – говорит он. – Важнее всего было их присутствие. Вряд ли кто может отказаться от приглашения на королевскую яхту. Можно отказаться от какого-нибудь скучного отеля или посольства, но не от яхты. Все прошло просто превосходно.

Лишь в последнюю четверть эксплуатации Britannia британское правительство осознало, наконец, потенциал яхты как торговой площадки. В этом была некая ирония судьбы, так как именно в тот период дискуссии о финансировании яхты стали максимально противоречивыми с политической точки зрения. К девяностым годам ежегодные текущие расходы на содержание Britannia составляли в среднем 9 миллионов фунтов, что сопоставимо с расходами британского посольства среднего ранга. Гэй Мердок из British Invisibles, в то время рекламного подразделения британской индустрии финансовых услуг, всегда утверждал, что яхта «заработала для Британии миллионы и была предметом зависти всех наших конкурентов». Трудно было точно оценить значение этого «фактора Britannia», но его наличие никогда не подвергалось сомнению. В 1986 году во время «морского дня» в Шанхае директор одного британского предприятия, рассчитывающий на участие в контракте на производство стали стоимостью 4 миллиарда долларов, выразил свою благодарность тогдашнему капитану яхты контр-адмиралу Джону Гарньеру. Во время ланча в королевской столовой он встретился и переговорил со всеми нужными ему важными китайскими чиновниками. При любых других обстоятельствах, объяснил он, потребовалось бы полгода, чтобы выйти на всех этих людей.

В 1993 году во время остановки в Бомбее яхта была предложена в качестве места для подписания новых британо-индийских контрактов. Сделки, которые долгие месяцы, если не годы, вязли в юридических формулировках, были, наконец, чудесным образом заключены. Всего за четыре дня были подписаны контракты на общую сумму 1,5 миллиарда фунтов. И так продолжалось и дальше. Во время последнего плавания Britannia в 1997 году командор Энтони Морроу провел на борту яхты не менее восьмидесяти восьми коммерческих мероприятий – больше, чем за все предыдущее десятилетие. Яхта, задуманная как госпитальный корабль, оказалась идеальным международным конференц-центром.

– Экипаж оказывал всю возможную помощь, а ведь их для выполнения всего, что надо было делать, было не так уж и много, – говорит королевская принцесса. – Катера подплывали и отплывали, трапы надо было то спускать, то поднимать, обеденные столы в столовой то накрывали, то убирали, готовили приемы, – все это в основном делала команда яхты. К сожалению, время было уже упущено.

Регулярное расписание королевских плаваний Britannia менялось всякий раз, как в королевской семье происходило бракосочетание. За все сорок четыре года истории яхты на ее борту прошли четыре свадебных путешествия, и лишь на это время в спальне появлялась двуспальная кровать. Первыми молодоженами стали принцесса Маргарет и граф Сноудон, совершившие в 1960 году турне по Вест-Индии. Яхта оказалась в тех же водах и направлялась в Новую Зеландию, когда после свадьбы в 1973 году на ее борт поднялись принцесса Анна и капитан Марк Филлипс. Хотя их медовый месяц в Карибском море пришелся на сезон штормов, они наслаждались бо́льшим уединением, чем принц и принцесса Уэльские восемь лет спустя. Их медовый месяц, еще не начавшись, стал причиной дипломатического скандала, так как Испания выразила протест против отплытия молодой четы из Гибралтара. Испанцы заявляли, что британская заморская территория является их собственностью, и вследствие планов медового месяца король и королева Испании отклонили присланное им приглашение на свадьбу. На яхте состоялся также и целый ряд менее романтических мероприятия для молодоженов, в том числе обед для президента Египта. После бракосочетания в июле 1986 года герцог и герцогиня Йоркские провели на яхте десять дней, совершив плавание вокруг Азорских островов.

К тому времени, когда младший сын Королевы принц Эдвард, граф Уэссекский, женился на Софи Райс-Джонс в 1999 году, яхта была уже списана. Однако Britannia сыграла важную роль в первые годы их ухаживания. Принц пригласил свою будущую супругу присоединиться к нему во время ежегодной парусной регаты в Каусе на острове Уайт, к немалому удовольствию фотографов, освещавших это событие. Однако через несколько дней внимание СМИ стало навязчивым. Сэр Роберт Вудард, капитан яхты, до сих пор гордится своим отвлекающим маневром.

– Папарацци вели себя отвратительно, поэтому я нарядил одного матроса в мисс Рис-Джонс, а другого – в принца Эдварда, посадил их на королевский катер и отправил в Осборн-хаус[273], – посмеивается он. – Все папарацци бросились за ними в погоню. Когда они убрались, принц Эдвард и его девушка спустились с другого борта, сели в мой катер и отправились провести день в уединении в Болье. Они очень благодарили меня за это – и благодарят до сих пор.

Присутствие яхты во время недельной регаты в Каусе – заслуга герцога Эдинбургского, которому очень нравилось ощущать дух соревнования и товарищества на самой известной и популярной ежегодной парусной гонке Великобритании. Королева, которую парусные соревнования привлекали не больше алгебры, оставалась в стороне. Когда неделя регаты заканчивалась и приходило время плыть на острова Западные, она просила яхту забрать ее в Портсмуте или Саутгемптоне, лишь бы только не ехать через весь остров Уайт.

– Она избегала Кауса, как чумы, – говорит один из бывших офицеров Britannia. – Это было время принца Филиппа, и она давала ему насладиться им.

Для герцога Britannia символизировала его прочную связь с Королевским ВМФ, от карьеры в котором ему пришлось отказаться, когда Королева взошла на трон. Мало кто не согласится с тем, что он дослужился бы до самых высших званий, если бы только у него была такая возможность.

– Не забывайте, что он невероятно умен и был самым молодым командиром корабля в мирное время, – говорит сэр Роберт Вудард.

Такие качества могли бы сделать герцога Эдинбургского довольно опасным пассажиром для капитана королевской яхты. Ничего подобного не было, говорит Вудард, который припоминает лишь два случая, когда герцог проявлял «особый интерес» к управлению кораблем. Первый раз – когда Вудард пытался вовремя доставить герцога на важное благотворительное мероприятие в Уэст-Палм-Бич[274]. Britannia получила очень ограниченное место в переполненной и оживленной гавани. Единственным недостатком яхты была малая эффективность рулевого управления на скоростях менее шести узлов (чуть боле двенадцати километров в час), а боковой ветер, скорость которого превышала 10 метров в секунду, угрожал прижать яхту боком к углу причала. В конце концов Britannia сумела пришвартоваться, не повредив краску на борту.

– Мой штурман был весь мокрый и едва жив. Герцог поднял голову и сказал: «Полагаю, теперь вы можете снять и выбросить знак “Ученик”». А я на тот момент командовал уже два года!

Другой страшный момент для Вударда наступил, когда Britannia под его командованием отправилась в одно из самых славных своих плаваний – на мероприятия в честь пятидесятой годовщины высадки союзников в Нормандии. Кульминацией должен был стать проход по судоходному Канскому каналу под бывшим Бенувильским мостом мимо первого участка Европы, освобожденного в 1944 году от нацистской оккупации силами союзников. По обе стороны канала яхту до берега, где воздушные десантники Великобритании совершили этой героический подвиг, отделяли считанные дюймы. На борту находились Королева и герцог, а по обоим берегам канала выстроились тысячи ветеранов, толпы народу запрудили местность на многие километры во всех направлениях, а телекамеры транслировали происходящее в прямом эфире. Вудард и его экипаж, сильно нервничая, на крейсерской скорости вели яхту к самому узкому месту канала. В этот момент с мостика, где стояли Королева с герцогом, послышался знакомый голос.

– Смотрите на дорогу! – закричал герцог, после чего раздался взрыв смеха.

Как всегда, он полностью доверял экипажу. И вновь Britannia не подвела его.

Королева всегда бывала столь же невозмутима. Даже в шторм, говорит командор Энтони Морроу, последний капитан Britannia, она вела себя как стойкий моряк. Во время смотра Западного флота в 1969 году погода ухудшилась настолько, что, когда Королева вернулась на яхту, стало ясно, что слишком опасно будет прыгать с королевского катера обратно на корабль. Катер с командой и Королевой лебедкой подняли на Britannia. Когда Королеве, наконец, помогли выбраться на палубу, она заметила:

– Ну что же, это было забавно, не так ли?

Сэр Вудард вспоминает особенно сильное волнение, когда яхта находилась в Бордо во время государственного визита во Францию в 1992 году. После государственного банкета Королевы на борту яхты в честь президента Франсуа Миттерана несколько сотен дополнительных гостей пригласили на послеобеденный прием, чтобы посмотреть с яхты традиционное выступление на набережной оркестра Королевских морских пехотинцев. Офицеры яхты следили за тем, чтобы гости равномерно рассредоточились по палубам, откуда им можно было хорошо слушать безупречное исполнение Highland Cathedral, Sunset и других всеми любимых мелодий. В то же время дежурный офицер на мостике обязан был не спускать глаз с инклинометра – прибора измерения угла наклона корабля. Учитвая, что через один борт с разных палуб свешивались упитанные французские VIP-персоны, общий вес которых составил несколько тонн, офицер распорядился переместить на другой борт приблизительно такой же груз, используя в качестве противовеса катеры и шлюпки яхты. Однако президент Миттеран забыл предупредить Королеву, что приготовил для нее сюрприз. Как только Королевские морские пехотинцы закончили свое выступление на набережной, французы запустили в акватории с противоположной стороны яхты огромный фейерверк. Все гости тут же ринулись на другой борт. Поскольку он и так уже был отягощен катерами и шлюпками, Britannia накренилась, словно «Титаник».

– Яхта накренилась так сильно, что Королева поинтересовалась у меня: «С нами все будет в порядке?» – вспоминает Вудард. Я ответил: «Конечно». Потому что нам обоим не было никакого смысла паниковать.

Все члены королевской семьи хранят свои воспоминания о Britannia. Все они приняли участие в последнем прощальном турне яхты по Соединенному королевству в 1997 году. И все, за одним примечательным исключением, присутствовали 11 декабря 1997 года на торжественной, но грустной церемонии вывода королевской яхты из эксплуатации. Королева-мать предпочла воздержаться от присутствия. Именно на яхте Королева пережила столько радостных семейных моментов – причем не только со своей семьей, но и со всей «семьей наций». Более того, ее дети выросли на глазах моряков, братьев, проведших на одном судне больше времени, чем команда любого другого корабля Королевского ВМФ. Как дочь, супруга и мать офицера флота, Королева была в тот день сильно расстроена, и неудивительно. Прошло уже более двадцати лет, но до сих пор говорят, что королевская принцесса не любит слушать Highland Cathedral, потому что эта мелодия всегда напоминает ей о Britannia. Маленькая девочка, которая в 1953 году с гордостью преподнесла Королеве букет на набережной Клайда, где Королева спустила на воду свою Britannia, вспоминает, как прощалась с яхтой, когда та в последний раз пришла в Лондон.

– Она ушла вниз по Темзе в прощальное плавание, и я помню, как плакала, когда смотрела на нее в последний раз, – говорит Робин, графиня Онслоу.

Затем она посмотрела церемонию списания яхты в новостях.

– Возможно, это был единственный случай, когда Королева чуть было не расплакалась на глазах у всех. Но со стороны телевизионщиков жестоко было показывать ее таким крупным планом. Яхта была практически еще одним членом королевской семьи, если подумать обо всех местах, куда она благополучно доставляла представителей семьи.

В мире, который все чаще осознавал могущество «мягкой силы» – триумфа влияния над принуждением, – многим до сих пор кажется странным, что Великобритания, ведущая морская держава, решила избавиться от столь ценного актива, как королевская яхта. Вождь Эмека Аняоку из Нигерии, бывший Генеральный секретарь Содружества, по сей день недоумевает:

– Britannia нуждалась в замене. В последнее время премьер-министры Великобритании склонны недооценивать масштабы и ценность британской «мягкой силы». Будь я премьер-министром, я бы уделил больше внимания сохранению яхты.

За долгие годы пребывания на посту в Мальборо-хаусе вождь Аняоку посетил почти столько же стран Содружества, сколько и Королева.

– У меня не было Britannia, так что до Тувалу я не добрался, – смеется он, вспоминая знаменитое появление Королевы в 1982 году в военной пироге.

И все же он видел Britannia в действии по всему миру. И он не сомневается, что Королева не смогла бы достичь всего, чего достигла, без своей яхты.

Так уж получилось, что причиной расставания с Britannia стали неудачное время и политическая некомпетентность. В середине девяностых годов, когда требовалось основательное переоснащение, удача не благоприятствовала королевской семье. В 1994 году, когда правительство Джона Мейджора объявило, что в 1997 году Britannia будет выведена из эксплуатации, министры были готовы к разговору о возможной замене яхты. Незадолго до выборов 1997 года то же самое правительство консерваторов объявило, что построит новую яхту, уложившись в бюджет 60 миллионов фунтов. Однако оно нарушило золотое правило (соблюдавшееся, когда в 1951 году был сформирован заказ на строительство Britannia): крупные проекты, связанные с монархией, требуют межпартийного соглашения. Никто не консультировался по этому вопросу с лейбористской партией Тони Блэра, и она, соответственно, выступила против этой идеи, превратившейся вследствие этого в вопрос предвыборной полемики. Неудивительно, что, будучи избранным несколько месяцев спустя, новое правительство отказалось заказывать новую яхту. Позже Блэр признался автору, что, во-первых, списание Britannia было ошибкой, а во-вторых, что он сохранил бы яхту, если бы его избрали раньше. Однако даже во Дворце были те, кто, как ни тяжело это было сознавать, чувствовал, что эпоха королевских яхт миновала.

– Britannia уже выполнила все, но что она была способна, – говорит один из бывших высокопоставленных работников Королевского двора. – Визиты становились все короче, и доходило до того, что мы делали определенные вещи лишь потому, что яхта могла дойти туда, но не потому, что нам это было нужно.

Бывший личный секретарь согласен с ним.

– Прощание с яхтой было печальным, но я не буду оплакивать ее. Как говорится, от нее было «больше тумаков, чем пятаков». Всякий раз, как Королева отправлялась в круиз по островам Западным, СМИ дотошно выясняли, сколько топлива до последней капли яхта израсходовала, во что это обошлось и тому подобное. Эти дни остались в прошлом. Да, приятно совершить путешествие в Копенгаген или Стокгольм на яхте, но это означает два дня на дорогу туда и два дня на дорогу обратно, а график мероприятий становился все более плотным. Королева – реалистка. Она знала, что время вышло.

Королевская семья была полна решимости не ввязываться ни в какие споры. Какой бы ни была их личная привязанность к яхте и ее экипажу, это был прежде всего политический вопрос, и, следовательно, вмешиваться в него им было строго запрещено. Отсюда и краткость горестной вечерней речи принца Уэльского в день, когда Britannia была списана. В парламенте, прессе и широкой публике было немало тех, кто выступал за строительство новой яхты. Поддержку оказывали и со всех концов Содружества. Вождь Аняоку, например, присоединился к одному из нескольких консорциумов, которые на протяжении многих лет продвигали идею создания новой яхты. Однако, поскольку ни одно правительство не выражало готовность потратить деньги налогоплательщиков, а вопрос спонсорства становился особенно сложным, любая попытка воссоздания яхты была обречена на провал. Представители королевской семьи неизменно держались в стороне от всех дебатов. Однако один консорциум с участием высокопоставленных отставных чинов Королевского ВМФ известного судостроителя-инженера и ведущих деятелей военно-морской морской промышленности разработал продвинутые проекты национального парусного судна, которое в свободное от королевских или научных плаваний могло бы служить учебной базой какого-нибудь университета и тренировочным объектом для будущих моряков. В полностью просчитанных планах строительства University of the Oceans подчеркивается, что корабль станет «флагманским судном Великобритании», совершенно точно не «яхтой», и что он не будет зависеть от денег налогоплательщиков.

Одним из недостатков Britannia изначально было слово «яхта», ассоциируемое с роскошью и праздностью. На самом деле это слово происходит от голландского слова jacht семнадцатого века, обозначавшего гоночную лодку или лоцманский катер.

– Боюсь, у некоторых слово «яхта» всегда будет ассоциироваться с золотыми кранами в ванной, – говорит один из бывших офицеров.

Возможно, если бы с самого начала Britannia была задумана как «национальное флагманское судно», а не как «королевская яхта», все могло бы сложиться иначе.

Раз уж не было никакой надежды отсрочить списание яхты, некоторые люди, включая королевскую принцессу, считали, что Britannia должна быть отправлена на переплавку или затоплена. Министры придерживались другого мнения, к радости миллионов туристов, которые посетили яхту после того, как она встала на прикол по своему новому месту приписки в порту города Лейт недалеко от Эдинбурга. В наши дни за состоянием яхты заботливо следит благотворительная организация Royal Yacht Britannia Trust, а Britannia является одной из самых популярных достопримечательностей Шотландии. Теперь она включена в Национальный реестр исторических судов Британии и является одним из ее «ключевых экспонатов». Посетители могут заглянуть в королевские каюты и ощутить ту самую легкую, ненавязчивую, «домашнюю» атмосферу, к созданию которой вместе стремились Королева, герцог и сэр Хью Кассон. Это первое и единственное место в Британии, где любой может увидеть спальню живого монарха. За исключением некоторых незначительных переделок (например, гостиная фрейлин теперь превращена в мужскую туалетную комнату), можно заметить отсутствие лишь оригинальной мебели и сервировки в столовой. Принц Филипп перевез большую часть этого имущества во Фрогмор-хаус[275] поблизости от Виндзора, чтобы обставить там «Зал Britannia» в память о яхте и препятствовать разделу коллекции. А в Шотландии толпы туристов, посещающих настоящую Britanniа, в равной степени интересуются как королевскими апартаментами, так и каютами экипажа. Всем нравится заглядывать в матросский бар, официально называемый Комнатой отдыха и известный всем как Старый добрый паб (принцесса Уэльская заглянула туда во время своего медового месяца и даже сыграла там на рояле). Через стеклянный экран публика может осмотреть каюту капитана, где стол старательно накрыт к завтраку точно так же, как это было раньше, есть даже пластиковая имитация жареной картошки и утренняя газета (хотя бывшие королевские «йотти» всегда недоумевают, почему у капитана на столе лежит The Guardian[276]).

Отражением прочной связи между яхтой, офицерами, экипажем и пассажирами являются до сих пор регулярно проходящие собрания Ассоциации королевских яхтсменов, многие из которых посещают члены королевской семьи. Несколько лет назад Королева пригласила всех, кто присутствовал на встрече, сначала побывать на приеме в Виндзорском замке. Она всегда присылает особое послание, которое зачитывают на собрании Ассоциации. Еще удивительнее видеть каждую весну десятки бывших «йотти» в традиционных комбинезонах, когда они съезжаются, чтобы целую неделю – без всякой оплаты – проводить работы по техническому обслуживанию на борту яхты. Бывший инженер-механик приступает к работе в машинном отделении, полируя трубы. На лестнице можно встретить бывших матросов, которые покрывают лаком и полируют деревянные элементы. Два бывших главных кока открывают камбуз, чтобы приготовить еду своим старым товарищам. В последний день старые «йотти» выстраиваются на открытой палубе, чтобы услышать освященную временем и приятную сердцу морскую команду: «К чарке!» В этот момент каждый получает порцию рома за свою работу. Прежде чем выпить, они поднимают тост за персону, которая для них является не далекой символической фигурой, а человеком, знакомством с которым все они искренне гордятся: «За Королеву!»

Ни одно другое иностранное государство не могло бы утверждать, что оказало на Королеву столь сильное влияние, как то, которого она старательно избегала больше полувека. Обращаясь к народу Южной Африки в конце своего государственного визита в 1995 году, она не скупилась на слова. Посещение этой страны стало, по ее словам, «одним из выдающихся событий моей жизни». Поскольку ее жизнь была богата знаменательными событиями, визит, о котором Королева отозвалась как о «выдающемся», получил от нее похвалу высшего разряда.

Южная Африка стала первой зарубежной страной, которую Королева посетила еще с родителями, прибыв в далеком 1947 году в преддверии своего знаменитого двадцать первого дня рождения. И именно вопрос о будущем Южной Африки мучил любимое Содружество Королевы большую часть ее правления. Это был вопрос, который, как никакой другой за время самого долго правления монарха в истории, подвел Корону к грани конституционного кризиса. Бывали моменты, когда он грозил вызвать окончательный раскол в Содружестве и развалить его. И вот, наконец, Королева стояла, произносила тост за свободу Южной Африки и отмечала, пожалуй, одно из величайших достижений Содружества. «Выдающееся», без всяких преувеличений.

В течение двух десятилетий, пока королевская история внутри страны переживала то эйфорию королевских бракосочетаний в восьмидесятых годах, то скрытые супружеские горести и трагедии в девяностых годах, существовала и совершенно отдельная цепь событий, занимавшая Главу Содружества. К счастью для Королевы, на международной арене всему, что предпринимала Корона, всегда сопутствовала удача, чего нельзя было сказать о развитии событий внутри страны. Хотя в самой Британии эти годы были для монархии поистине ужасны, Королева могла, по крайней мере, ощутить огромное утешение от признания за границей. И доминирующими в этой главе ее жизни были две титанические фигуры, к которым Королева сохранила величайшее уважение. Обоих она знала очень хорошо, хотя встречи с ними были мимолетны. Одна из этих фигур исчезла из поля зрения публики в тот самый момент, когда другая вышла на свет. У них были диаметрально противоположные взгляды почти по всем вопросам. Если в чем они и были едины, так это в своем уважении к Королеве. Она в свою очередь оказала им, пожалуй, величайшую честь. Даже по высоким стандартам ордена Заслуг мало кто был достоин его больше Маргарет Тэтчер и Нельсона Манделы.

Отношения между Королевой и первой женщиной премьер-министром будут занимать историков еще долгие годы. О ее отношениях с Нельсоном Манделой можно судить по переписке, хранящейся в Королевских архивах. Это, пожалуй, единственные регулярно получаемые Королевой письма от кого-либо, кроме членов семьи (или школьников), начинавшиеся словами: «Дорогая Елизавета…» Можно с уверенностью утверждать, что миссис Тэтчер ни за что не стала бы начинать письмо к Королеве подобным образом. По словам ее бывшего главного Личного секретаря Робина Батлера лидер консерваторов всегда скрупулезно соблюдала условности переписки, тем более после ранней размолвки с личным офисом Королевы.

– Когда она была еще лидером оппозиции, она побывала на каком-то мероприятии в Букингемском дворце, а потом отправила благодарственное письмо, которое начала с неофициального обращения, – говорит Батлер. – Не думаю, что она начала со слов: «Дорогая Елизавета…», однако из Дворца позвонила Кэролайн[277] и сказала: «Королева ожидает, что премьер-министр или лидер оппозиции будет соблюдать формальности».

По словам Чарльза Мура, биографа миссис Тэтчер, Личный секретарь Королевы мягко указал, что заверение «искренне Ваша» – не лучший способ заканчивать письмо к суверену. «Правильно» было бы закончить письмо чем-то вроде: «На сем имею честь, мэм, остаться смиренной и покорной слугой Вашего Величества».

Налицо было скорее вмешательство сотрудника двора, чем указание самой Королевы. Она славится своей снисходительностью к тем, кто впервые имеет дело с королевским протоколом, будь то гостья за обедом, решившая выпить содержимое поднесенной ей миски для омовения пальцев, или сам не свой от волнения награжденный, который решил исполнить женский реверанс при посвящении в рыцари. Миссис Тэтчер, по словам Чарльза Мура, «желала соблюсти приличия и не имела ни малейшего желания переворачивать все с ног на голову». Он продолжил так: «Те, кто работал на нее, отмечали, что она всегда очень заботилась об всех вопросах одежды и протокола».

С того момента, как миссис Тэтчер вступила в должность, она старалась не заставлять Королеву ждать, часто являясь на еженедельные аудиенции заранее. 12 октября 1984 года, когда взрыв бомбы ИРА уничтожил в Брайтоне отель, где проходила конференция консервативной партии, Королева находилась в США и отчаянно хотела переговорить с премьер-министром. Говорят, когда удалось связаться по телефону с чрезвычайным штабом миссис Тэтчер, премьер-министр начала разговор, бодро поинтересовавшись:

– Хорошо ли вы проводите время?

Миссис Тэтчер, конечно, пришлось нелегко, когда во время ежегодного визита премьер-министра в Балморал они поменялись ролями. По традиции королевская семья любит готовить и убирать после готовки всякий раз, как устраивается барбекю. Премьер-министр был вне себя от нетерпения, глядя, как Королева мыла посуду после ужина. После очередного искреннего предложения премьер-министра о помощи Королева, которая не любила, когда ей помогали, обратилась к своей фрейлине:

– Не мог бы кто-нибудь попросить эту женщину сесть.

Когда миссис Тэтчер впоследствии написала ей благодарственное письмо, она приложила к нему пару резиновых перчаток.

По словам бывшего Личного секретаря Королевы сэра Уильяма Хезелтайна, и монарх, и премьер-министр испытывали друг к другу скорее сильное взаимное уважение, чем взаимное притяжение.

– Это были исключительно корректные взаимоотношения. Бывали и другие премьер-министры, отношения с которыми казались более теплыми, – говорит он, приводя в пример лидеров лейбористов семидесятых Гарольда Вильсона и Джеймса Каллагана. – По моим наблюдениям, с ними двумя Королева чувствовала себя более непринужденно. С миссис Тэтчер отношения всегда были очень хорошими, но, возможно, не такими спокойными, как с этими двумя лейбористами из парламента.

Как заметил Мур, миссис Тэтчер очень нервничала на этих встречах, приходя с длинным списком неотложных дел. Поскольку перебивать было не в характере Королевы, диалог часто превращался в монолог. Робин Батлер, который сопровождал своего босса во Дворец, подозревает, что там происходил не самый плодотворный обмен мнениями.

– У меня было такое чувство, будто она держала этот список на коленях и добросовестно переходила от пункта к пункту, а это, вероятно, было не то, чего хотелось Королеве.

Вопреки стереотипному изображению миссис Тэтчер в карикатурах и сатирических скетчах, она была далеко не такой властной, как предполагали ее недоброжелатели.

– Она не отличалась излишней самоуверенностью, – говорит Робин Батлер. – Она бывала настойчивой, потому что ей не хватало уверенности. Я привыкла к тому, что она умела слушать, пока сама говорила, и запоминать сказанное, но для этого надо было перебивать ее и возражать ей. Вряд ли такой стиль беседы устраивал Королеву.

Ранние разногласия между новым правительством тори, Содружеством и Дворцом сошли на нет в 1979 году после триумфа на встрече глав правительств в Лусаке. Всего через несколько недель после вступления в должность премьер-министра миссис Тэтчер помогла разработать стратегию, которая принесла мир в опустошенную войной Родезию и привела к началу правления темнокожего большинства в новом независимом Зимбабве. Многие политики впоследствии утверждали, что имеют непосредственное отношение к этому достижению, хотя, как мы теперь обнаруживаем, неожиданная гармония была результатом сдержанного, но решительного вмешательства самой Королевы. Однако лидеры «семьи наций» не могли долго хранить единство. И полномочия Королевы по примирению оказались не менее важны, когда в 1980-х годах стала заметна новая линия возможного раскола Содружества, в результате которой миссис Тэтчер оказалась на одной стороне, а все остальные – на другой.

Началось с того, что консенсус после встречи в Лусаке держался достаточно долго. Отношения между правым премьер-министром на Даунинг-стрит и преимущественно левыми членами Содружества продолжали складываться на удивление хорошо. В 1982 году, когда аргентинские войска вторглись на Фолклендские острова, миссис Тэтчер поняла, насколько полезным активом является Содружество. Пока Британия готовилась вернуть себе суверенную территорию и освободить 1800 проживавших там британских подданных Королевы, постколониальное братство, пусть и не кровное, заметно сплотилось. Содружество единым фронтом выступило на стороне Британии в Организации Объединенных Наций, а в некоторых случаях оказало ей и военную помощь. Новая Зеландия предложила взять на себя обязанности Королевского ВМФ в Карибском море, выделив дополнительный военный корабль для Фолклендской оперативной группы. По словам одного из высокопоставленных сотрудников Двора, Королева, безусловно, знала, как именно Содружество могло бы ей помочь.

– Не то чтобы она афишировала это, но она могла, например, заметить в разговоре с премьер-министром: «Между прочим, у такой-то страны есть фрегат».

Однако год спустя, когда главы государств Содружества встретились в Дели, консенсус в связи с Фолклендской войной уже не был столь дружным. По обе стороны давнего вопроса о том, что же делать с Южной Африкой, появились новые разногласия. Королева сама была свидетельницей расовых противоречий во время своего турне с родителями в 1947 году. Тот факт, что королю Георгу VI даже не разрешили приколоть медали темнокожим ветеранам войны из Южной Африки, надолго запомнился августейшим гостям. Темнокожее сообщество воспринимало британскую королевскую семью как сочувствующего союзника, причем настолько, что известный студент-юрист по имени Нельсон Мандела призвал членов Африканского национального конгресса оказать королю самый почтительный прием.

Но год спустя выборы, на которых победила Националистическая партия, где доминировали африканеры, направила страну по пути апартеида – системы разделения нации по расовым признакам, причем белые заявили, что будут править. В следующее десятилетие, когда принцесса была коронована как королева Южной Африки, а также прочих ее владений, правительство приняло законы, запрещающие темнокожим африканцам въезд в определенные части страны, а также смешанные браки. Все эти законы принимались от имени Королевы, так что ее положение становилось все более невыносимым. Как она могла оставаться королевой Соединенного королевства, которое проводило постимперскую политику предоставления независимости своим бывшим колониям и введения там правления большинства населения, и одновременно быть королевой Южной Африки, от лица которой делались прямо противоположные вещи?

Дело серьезно осложнилось в 1960 году, когда премьер-министр Южной Африки доктор Хендрик Фервурд объявил о проведении референдума о создании Южно-Африканской республики. Месяц спустя премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан выступил в парламенте Южной Африки с речью о «ветре перемен». Через месяц после этого мир осудил полицейский расстрел мирной демонстрации в Шарпвилле. Тогда несколько тысяч темнокожих собрались на демонстрацию протеста против законов, обязывающих их всегда иметь при себе учетные книжки. Шестьдесят девять человек были убиты в результате столкновения, получившего название «расстрел в Шарпвилле». Последовали немедленные призывы к исключению Южной Африки из Содружества, хотя в этом не было необходимости после успешной кампании Фервурда о референдуме по замене королевы президентом (хотя темнокожее большинство не имело права голоса). Как уже упоминалось, правила Содружества в то время требовали, чтобы любая страна, в которой Королева не являлась главой государства, для вступления в Содружества подавала заявку на членство. Таким образом получалось, что Южная Африка, став республикой, должна будет подать повторную заявку. Возмущение, прозвучавшее на встрече премьер-министров Содружества в Лондоне в марте 1961 года, не оставляло сомнений, какой будет реакция на эту заявку, так что Фервурд разорвал заявку еще до того, как она была подана. Так начались три десятилетия изоляции Южной Африки.

Страна была предоставлена сама себе, а такие движения, как Африканский национальный конгресс (АНК), начали призывать к сопротивлению и саботажу. В 1962 году Нельсон Мандела, лидер вооруженного крыла АНК, был арестован, а в 1964 году вместе с несколькими другими был приговорен к пожизненному заключению (обвинение требовало смертной казни). Борьба продолжалась издалека благодаря базирующемуся в Британии Движению против апартеида. В течение многих лет в результате изоляции и бойкота Южная Африка оставалась вне серии политических, экономических и спортивных мероприятий, но лишь в середине 1980-х годов потребность в переменах вышла там на новый уровень. После того как Советский Союз возглавил Михаила Горбачев, отношения между Востоком и Западом начали оттаивать. Проблема Южной Африки все чаще становилась главным вопросом внешней политики того времени. К 1980-м годам новая независимая Республика Зимбабве показала, как можно добиться правления темнокожего большинства. Для Содружества – и особенно для молодых африканских стран – бывших колоний в «новом» Содружестве – на мировой арене не было более важного вопроса. Южная Африка оставалась государством, где белый мог забить до смерти темнокожего рабочего и отделаться всего лишь штрафом 700 фунтов; где коэффициент младенческой смертности составлял 2,7 % для белых детей и 40 % для темнокожих.

Но каким же способом было лучше всего добиваться перемен? Главным камнем преткновения стали экономические санкции. Большинство государств Содружества сочли, что они сыграли решающую роль в том, чтобы подтолкнуть режим апартеида в Южной Африке к краю пропасти. Другого мнения придерживалась миссис Тэтчер, которая считала, что санкции вредны как для беднейших слоев населения Южной Африки, так и для торговых интересов Британии. Тогдашний генеральный секретарь Содружества сэр Сонни Рэмфэл до сих пор жестко критикует ее позицию. В своих мемуарах он даже обвинил миссис Тэтчер в том, что из-за нее Манделу держали в тюрьме. Если бы она не блокировала санкции столь решительно, писал он, Южная Африка «не оказалась бы в подобном положении, а Нельсон Мандела не лишился бы целого десятилетия свободы». Большая часть его мемуаров – глава, которая называется просто «Годы Тэтчер».

В течение первых нескольких месяцев ее премьерства Рэмфэл приложил немалые усилия, чтобы не дать африканским членам Содружества «ополчиться» против миссис Тэтчер, в частности на саммите Содружества в Лусаке. В то время это был хитрый ход, но потом он стал действовать более решительно. Миссис Тэтчер, с другой стороны, Содружество все больше раздражало. Как отмечал Чарльз Мур, она особенно возмущалась, когда разглагольствовать о проблеме Южной Африки начинали страны, которые сами тайком проворачивали торговые сделки с Южной Африкой. Кроме того, она инстинктивно не доверяла государствам, которые не разделяли ее энтузиазма по поводу борьбы с международным коммунизмом, а ведь ряд стран Содружества воспринимал его положительно. Миссис Тэтчер провела большую часть саммита в Дели, защищая Америку от крикливой антиамериканской полемики. США оказались в немилости у Содружества, не в последнюю очередь вследствие вторжения в Гренаду в начале того года. У миссис Тэтчер были свои причины недолюбливать Гренаду. Президент США Рональд Рейган, ее друг и союзник, напал на одно из владений Содружества Королевы, не сочтя нужным сообщить об этом ни Королеве, ни ее премьер-министру. Однако на саммите в Дели миссис Тэтчер энергично защищала Рейгана – настолько, что в итоговом коммюнике не было практически никакого упоминания о США, кроме призыва к началу нового диалога с Советским Союзом. Написав об этом Рейгану, миссис Тэтчер добавила: «Это ни в коем случае не идеальный документ, но видели бы вы его первые проекты!»

Не помогло и то, что приготовления к саммиту в Дели больше всего напоминали хаос. В какой-то момент во время выездной встречи на Гоа, когда в очередной раз отключили электричество, терпение Дэнис Тэтчера окончательно лопнуло. Он выскочил на балкон номера, который занимали супруги Тэтчер, и закричал во всеуслышание:

– Это просто черт знает что такое!

Дэнис Тэтчер был не единственным, кого привели в ярость некоторые обстоятельства саммита Содружества 1983 года. Королева и ее штат были в равной степени раздосадованы серией бессмысленных размолвок с индийским правительством. Хотя лорд Батлер вспоминает, что Королева с большим уважением относилась к Индире Ганди, ветерану – премьер-министру Индии, ее чиновники не разделяли это чувство. Еще до того, как самолет Королевы приземлился в Дели, планы прибытия пришлось согласовывать в соответствии с требованиями астрологов-индусов, которые предупреждали, что посадка самолета, запланированная на полдень, может оказаться неблагоприятной. Поэтому королевский VC10 задержался на пять минут и приземлился в 12:05. Самая нелепая размолвка случилась, когда в гостевых апартаментах президентского дворца Королева готовилась принять мать Терезу Калькуттскую. В планах Королевы было приветствовать лауреата Нобелевской премии мира, известную своей благотворительностью монахиню и будущую святую, и вручить ей орден Заслуг – такую же награду, которую прадед Королевы вручил Флоренс Найтингейл. То, что могло стать одним из главных моментов королевского визита, превратилось в фарс, как только вмешалось индийское правительство, заявившее, что «это невозможно».

– Они сказали: «Королева ни в коем случае не может вручать кому бы то ни было награды в президентском дворце». Это было запрещено, – говорит сэр Уильям Хезелтайн. – Нам то и дело ставили палки в колеса.

Королева решила эту проблему, наградив мать Терезу орденом Заслуг в саду. Как оказалось, это было более красивое и подходящее место – фотографии там получились превосходные.

Однако визит Королевы в Индию не прошел для нее незамеченным, и это вызвало определенное беспокойство на Даунинг-стрит. В своем рождественском послании 1983 года Королева подробно говорила о нищете, которую она видела. До прибытия в Индию Королева побывала в Бангладеш, где ее явно тронула встреча с маленьким голодающим ребенком по имени Джамал. Она обещала его опекунам поговорить о нем с принцессой Анной, которая через несколько месяцев планировала посетить столицу страны Дакку в качестве президента Фонда спасения детей[278]. В своем послании Королева отошла от привычного рождественского сценария и включила в него краткий урок экономики:

– Несмотря на весь достигнутый прогресс, самой большой проблемой в мире сегодня остается пропасть между богатыми и бедными странами, и мы не сможем начать перекрывать эту пропасть, пока не начнем реже слышать о национализме и чаще – о взаимопомощи. Одна из главных целей Содружества – внести эффективный вклад в восстановление экономического равновесия между странами.

Глава Содружества пошла еще дальше и выдвинула несколько предложений.

– Мы хотим, чтобы беднейшие страны могли использовать более современные технологии для обеспечения занятости и производства первичной продукции и компонентов, которые, в свою очередь, более богатые страны будут закупать по конкурентоспособным ценам.

Отметив различные технические достижения, она также указала на их недостатки.

– Возможно, еще более серьезен риск того, что подобное овладение технологией может ослепить нас и не дать заметить самые основные потребности людей. Электроника не может создать дух товарищества; компьютеры не могут породить сострадание; спутники не могу привести к толерантности.

По тону и содержанию это было удивительное послание.

Трансляция послания стала также главной новостью дня. Королева «заговорила о политике», заявила правоцентристская пресса, добавив, что у нее явно подготовлена своя повестка дня. Но премьер-министр придерживалась другого мнения. Неужели и Королева теперь «ополчилась» против миссис Тэтчер, как и все прочие?

Подозревали, что выступление Королевы не обошлось без вмешательства Секретаря Содружества Сонни Рэмфэла. В эти дебаты вмешался яростно настроенный против Содружества член Парламента от Ольстерской юнионистской партии Энох Пауэлл. Ему не хотелось, чтобы Королева ставила «интересы и дела других стран» выше интересов британцев. Пресс-секретарь Королевы Майкл Ши еще больше обострил обстановку. Вместо того чтобы ответить: «Без комментариев», он выступил с заявлением.

– Рождественское послание – личное послание ее Содружеству, – говорилось в заявлении. – Королева принимает близко к сердцу проблемы всех своих подданных независимо от их расы, вероисповедания или цвета кожи.

На самом деле рождественская трансляция – единственная возможность для Королевы выступить с официальным высказыванием без какого-либо вмешательства ее министров. Газета The Times, которую исторически считают образцом мышления истеблишмента, твердо поддерживала миссис Тэтчер и пошла дальше Пауэлла. Газета, принадлежавшая Руперту Мердоку, опубликовала серьезную редакционную статью. Предостережение о том, что Королева поддалась обману модного «глобального эгалитаризма», а ее экономическая теория «спорна», послужило оправданным поводом к началу полемики. Это было лишь намек на предстоящие бури.

Следующий саммит Содружества, состоявшийся в 1985 году, прошел в еще более неспокойной обстановке. «Клуб» собрался в Нассау, столице Багамских островов, и вопрос о санкциях в отношении Южной Африки стоял остро как никогда. Некоторые из членов Содружества заявляли о готовности вообще выйти из организации, если не будут приняты конкретные меры против апартеида. Препятствием на пути таких мер неизбежно стала бы позиция миссис Тэтчер. Как и в Лусаке, Королеве пришлось изрядно потрудиться, чтобы сохранить мир.

Более чем три десятилетия спустя некоторые находят странным, что миссис Тэтчер так решительно защищала южноафриканский режим. Многие, включая Дэвида Кэмерона, видят в этом влияние Дэниса.

– Миссис Тэтчер заняла в этом споре неправильную сторону. Это было совсем некстати, но ведь у нее был Дэнис, – говорит Кэмерон.

По его мнению, мировоззрение Дэниса Тэтчера можно описать так: «Можете говорить о Южной Африке все, что угодно, но, пока белые у власти, система хотя бы работает…» В 1986 году бывший постоянный замминистра иностранных дел Патрик Райт отметил в своем дневнике: «Все ее (и Дэниса) инстинкты – за белых в Южной Африке».

В биографии леди Тэтчер Чарльз Мур раскрывает, насколько глубока была привязанность Дэниса Тэтчера к Южной Африке. Там у него проживали родственники, и именно в Южную Африку он ездил в 1964 году, чтобы оправиться от нервного срыва. Миссис Тэтчер была настроена более скептически, она рассматривала апартеид как форму «расового социализма». Она дружила с такими активистами борьбы с апартеидом, как Хелен Сазман (и ходатайствовала о вручении ей Большого Креста ордена Святого Михаила и Святого Георгия – высшей награды для дипломата). Главной целью миссис Тэтчер были, скорее, ненасильственные изменения, а не революция. Как это ни изумляет левых критиков, демонизирующих ее с тех пор, она также сделала то, чего не делал ни один из ее предшественников-лейбористов. Она стала первым премьер-министром Великобритании, добившимся освобождения Нельсона Манделы.

Итак, в преддверии саммита Содружества 1985 года ставки едва ли могли быть выше. Обращаясь к журналистам в Лондоне, Сонни Рэмфэл объявил, что встреча в Нассау может быть столь же исторически значимой, как и отмена рабства. Ожидания миссис Тэтчер были менее радужны. По словам Чарльза Мура, когда председатель British Airways лорд Кинг предложил ей место на специальном рейсе «Конкорда» Содружества до Нассау, она отказалась.

– Продолжайте использовать VC10, – пометила она на поданном ей предложении.

Ей не хотелось обвинений в том, что она старается переиграть Королеву. Впрочем, поскольку на почетном месте в гавани стояла королевская яхта Britannia, шансов на это было немного.

А Королева тем временем на сидела в сторонке сложа руки. Прекрасно осознавая угрозу, нависшую над ее организацией, Глава Содружества предпринимала осторожные миротворческие действия на упреждение. Премьер-министр Канады Брайан Малруни позже признался, что оказал ей поддержку. «Королева лично попросила меня поработать с другими лидерами, чтобы предотвратить серьезный раскол внутри группы», – писал он. Другие лидеры, в том числе Кеннет Каунда из Замбии и Боб Хоук из Австралии, также помогли ей. Железная леди, однако, предстала в настоящем железном доспехе. Завязавшаяся схватка была яростной и жестокой. Первым о Южной Африке заговорил Махатхир Мохамад из Малайзии.

– Если Содружество откажется предпринять что-то конкретное, клубу стоит перестать притворяться, – заявил он. – Организация должна будет признать, что в реальности она не в состоянии способствовать решению проблем, с которыми сталкиваются ее члены, если не сказать весь мир.

Затем начался переход на личности. Когда миссис Тэтчер обвинили в том, что она ставит гроши выше «жизней темнокожих», миссис Тэтчер обвинила сидевших за столом переговоров в лицемерии, приведя в пример их собственные отношения с Южной Африкой. «Меня никто никогда так не оскорблял, как присутствующие в том зале», – писала она в своих мемуарах. Как и в любом жарком споре, в котором люди делают высказывания, о которых готовы немедленно пожалеть, так и в Нассау лидеры Содружества поняли, что, возможно, их «сговор» зашел слишком далеко. Гнев сменился поисками хоть какого-то консенсуса. Сонни Рэмфэл в конце концов сумел достичь договоренности, на которую согласился каждый. Было решено, что Содружество введет против Южной Африки ряд незначительных санкций вроде запрета на стимулирование торговли или использования монет-крюггерандов[279]. Что еще важнее, Боб Хоук добился соглашения о направлении Содружеством в Южную Африку «группы видных деятелей». Хотя некоторым африканским странам не по душе была идея какого-либо диалога с режимом апартеида, это оказалось и крайне необходимым, и вдохновляющим предложением. Единство было сохранено, хотя миссис Тэтчер не могла уехать, не испортив всем настроение еще раз. Когда один из журналистов предположил, что она, наконец, пришла к принятию мысли о санкциях, она сухо ответила, что они являются не более чем «крошечным» жестом. Министр иностранных дел ее Кабинета Джеффри Хоу был ошарашен. Содружество на этой встрече уделило ей немало времени, и вот теперь она парой слов свела на нет добрую волю многих стран, пренебрежительно отозвавшись о достигнутой договоренности. Премьер-министр, как он позже вспоминал, «унизила три десятка других глав правительств, обесценил политику, о которой они только что договорились, и тем уронила себя в их глазах».

Королева тем временем могла довольствоваться тем, что в Содружесте удалось, пусть и с трудом, предотвратить очередную потенциальную катастрофу. Саммит не обошелся для нее без потрясений. Пока на борту Britannia Королева дожидалась прибытия гостей на свой банкет, сэра Линдена Пиндлинга, премьер-министра Багамских островов и хозяина саммита, нигде не было видно[280]. Человек с гордой, но ранимой душой, он был расстроен из-за местных антикоррупционных демонстраций против него и узнал, что протестующие поджидают его по дороге в порт. Поэтому он решил поплыть на банкет на лодке и пригласил нескольких других лидеров присоединиться к нему. К сожалению, патрули Королевского ВМФ, охранявшие королевскую яхту, не были проинформированы и приказали лодке держаться за пределами кордона безопасности. А Королева расхаживала по палубе и поглядывала на часы.

– Пиндлинга и других лидеров, среди которых был и Кеннет Каунда, остановил катер службы безопасности, который передал им: «Отойдите подальше и назовитесь», – говорит Пэтси Робертсон. – В лодке сидел бедняга «КК», и он ждал, пока его опознают, а Королева ждала на яхте и барабанила пальцами по поручню, потому что она же не могла начать банкет без премьер-министра Багам. Пока они карабкались по трапу, Сонни Рэмфэл объявил: «Мэм, пассажиры лодки прибыли!» Это вышло очень смешно.

Когда смущенный Пиндлинг попытался объяснить свое решение приплыть на лодке, чтобы избежать встречи с протестующими, Королеву это изрядно позабавило.

– Но зачем? – поинтересовалась она. – Мы все видели эти демонстрации и флаги. Там написано: «Вождь – вор».

Как и в Лусаке, она пыталась сделать вечер как можно более веселым, стараясь вести со всеми дружескую беседу. Стюарт Моул, старший член команды Сонни Рэмфэла, живо помнит послеобеденный прием на борту королевской яхты.

– Под конец вечера Королева устроила на палубе вечеринку с напитками. Мы смотрели вниз, на набережную, а там проводили военные церемонии оркестр Королевских морских пехотинцев и оркестр Королевской полиции Багамских островов. Они будто соревновались друг с другом, показывая свое мастерство. Это было волшебно.

В Нассау, возможно, удалось достичь не столь уж многого, но разрыв был предотвращен, и, что самое важное, на встрече были продуманы ход действий и стратегия. Делегация Содружества отправилась в Преторию с предложением: если АНК приостановит вооруженную борьбу и приступит к переговорам, не согласится ли Южная Африка освободить политзаключенных, включая Нельсона Манделу?

Как и следовало ожидать, идея формирования «группы видных деятелей» из семи человек, включая бывшего руководителя Нигерии генерала Олусегуна Обасанджо, бывшего премьер-министра Австралии Малькольма Фрейзера и лорда Барбера, бывшего канцлера казначейства, вызвала решительное противодействие правительства Южной Африки. П. В. Бота, который незадолго до того стал называть себя не премьер-министром, а «государственным президентом», поначалу вообще отказался общаться с ними. Именно миссис Тэтчер сказала ему не быть таким глупым и на всякий случай попросила президента Рейгана сказать Боте то же самое. Даже те, кто критиковал британского премьера-министра (включая и Сонни Рэмфэла), признают, что именно она помогла открыть перед группой Содружества нужные двери.

Однако одна из самых важных дверей закрывала камеру Нельсона Манделы в тюрьме Поллсмур. Прибывшие нашли заключенного 466/64 одетым в костюм с поясом АНК и в приподнятом настроении. Эмека Аняоку, заместитель Генерального секретаря Содружества, сопровождавший миссию, помнит, с каким уважением относились к Манделе его тюремщики. В какой-то момент члены группы стали возражать, когда министр юстиции Южной Африки Коби Коутси и его чиновники настояли на своем участии во встрече.

– Пускай приходят, – пошутил Мандела, добавив, что они все равно обо всем узнают.

После комических представлений министр собрался удалиться.

– Прошу вас, останьтесь, – попросил Мандела.

– Нет, это ваш день, – ответил Коутси.

– Я настаиваю, – сказал Мандела.

– Я правда думаю, что сегодня ваш день, – повторил министр и оставил присутствовать на совещании одного из своих чиновников.

Вождь Аняоку был изумлен тем, что чиновник старался называть Манделу «сэр».

Мандела заявил делегации Содружества, что их визиты – всего их состоялось три – самые важные посещения за двадцать четыре года его заключения. Когда его представили лорду Барберу, заключенный заметил:

– Мне сказали, миссис Тэтчер говорит, что президент Горбачев – человек, с которым она может иметь дело. Передайте ей, пожалуйста, что иметь дело с Нельсоном Манделой ей будет намного, намного проще и гораздо безопаснее.

Момент, когда группа Содружества изложила Манделе условия предложенной сделки, был, несомненно, исторический. Мандела немедленно согласился положить конец любому насилию в обмен на признание и легализацию АНК. От президента Боты не поступило подобного согласия во время проходившего в ледяном холоде совещания, на котором он резко назвал АНК «коммунистами». Однако сам факт того, что президент Южной Африки принял делегацию, которая перед этим встретилась с Манделой, запустил процесс перемен. После этого правительство Южной Африки предприняло нечто экстраординарное.

В то самое утро, когда гости из Содружества готовились к встрече с высокопоставленной правительственной делегацией, южноафриканские самолеты внезапно вторглись в воздушное пространство трех соседних стран и произвели авианалеты на предполагаемые базы АНК в Замбии, Зимбабве и Ботсване – странах, состоящих в Содружестве. Как вспоминает вождь Аняоку, «группа видных деятелей» покинула страну так быстро, что он не успел забрать часть своих вещей из прачечной отеля.

Реакция международного сообщества не заставила себя ждать и была единодушной. Миссис Тэтчер была потрясена и заявила Боте, что авианалеты стали «пределом» и уничтожили «доверие и уверенность, которые, как я полагала, установились между нами». Таким образом, Южная Африка обратила против себя единственную ключевую фигуру, в чьей доброй воле она больше всего нуждалась. Миссис Тэтчер осознала, что на П. В. Боту все-таки нельзя рассчитывать. Однако она была столь же убеждена в том, что освобождение Нельсона Манделы – главная составляющая любого решения.

Содружество определенно не собиралось сдаваться. В Нассау была достигнута договоренность о проведении специальной конференции для обсуждения выводов, к которым придут видные деятели. На конференции могли присутствовать не все представители Содружества, скорее, это было чрезвычайное совещание семи ключевых лидеров. Обсудить им предстояло многое. Встреча в лондонском Мальборо-хаусе была назначена на начало августа 1986 года, и Королева была проинформирована. Она не сомневалась в серьезности ситуации. Среди тех, кто настаивал на ее непосредственном вмешательстве, был Десмонд Туту. Вступивший незадолго до того в должность англиканский архиепископ Кейптаунский отправил Королеве исполненное боли личное письмо, умоляя оказать помощь в ликвидации «самой порочной системы со времен нацизма». Хотя специальная конференция Содружества могла помешать планам Королевы провести каникулы в Балморале, она определенно не собиралась ее пропускать. В очередной раз глава Содружества была готова оказать решающее влияние на ход встречи. Королева еще не знала, что конференция состоится в один из самых сложных периодов ее правления.

Когда в июне 1986 года «группа видных деятелей» опубликовала свой доклад – «Миссия в Южную Африку», – он незамедлительно стал международным бестселлером. Мало какой из официальных отчетов до или после имел такой широкий резонанс. Издательство Penguin Books поспешило опубликовать его отдельным изданием в мягкой обложке, а выводы группы были мрачными и бескомпромиссными. Мир может или «стоять в стороне и позволять спирали насилия закручиваться все дальше», говорилось в нем, или «предпринять эффективные и согласованные действия». «Подобные действия могут предоставить последнюю возможность предотвратить то, что грозит стать самой страшной кровавой бойней со времен Второй мировой войны». Безусловно, это задало необходимый тон для мини-саммита в Мальборо-хаусе. Лидеры Содружества надеялись, что уж теперь-то миссис Тэтчер с пониманием отнесется к идее санкций. Нет, этого не будет, сказали им. Из уважения к своим европейским партнерам (до которых обычно ей не было никакого дела) она решила подождать мнения ЕЭС по итогам европейской миссии в Южную Африку. Как будто того было мало, чтобы огорчить большую часть Содружества, его представители пришли в ярость от интервью, которое миссис Тэтчер дала газете The Guardian в начале июля. По ее словам, те, кто лоббирует санкции, – просто высокомерные либералы, которые делают громкие заявления, чтобы усыпить свою совесть. Ее же, как она сказала Хьюго Янгу, больше волнуют бедные.

– Экономика Южной Африки – лучшая на всем континенте. Вы хотите, чтобы весь народ Южной Африки унаследовал эту экономику, а не разрушил ее. А вы подумали о трех миллионах человек, которые хлынут оттуда? Они приехали в Южную Африку работать и перечисляют свои заработки другим людям. Я не знаю, чем это кончится. Пожалуйста, поймите, я не хочу стать ответственной за чудовищный голод, безработицу и нищету в Южной Африке.

Короче говоря, она ответила: «Нет». И в тот же день две страны объявили, что в результате будут бойкотировать предстоящие Игры Содружества в Эдинбурге. Проведение Игр Содружества в Эдинбурге в 1986 году было в конечном итоге жестом доброй воли, город проводил Игры в 1970 году, и все объекты по-прежнему функционировали. Так почему бы и нет? Надо было лишь разработать новый логотип и придумать новый талисман – им стал шустрый скот-терьер («скотти») по кличке Мак. С деньгами было туговато еще задолго до неожиданного известия о том, что Нигерия и Гана также не будут участвовать в Играх вследствие позиции госпожи Тэтчер в отношении санкций. По словам представителя правительства Нигерии, им хотелось «довести до британского правительства, как сильно они были возмущены таким положением».

В последующие недели примеру этих стран последовали другие африканские государства и большая часть стран Карибского бассейна. Мало того, что состав участников оказался урезан. Выступавшие спортсмены были в подавляющем большинстве белыми. Это вызвало тревогу не только у организаторов, но и у самой Главы Содружества. Сэр Малькольм Рифкинд являлся одновременно членом парламента Эдинбурга и Госсекретарем Шотландии. По своей должности он регулярно сопровождал Королеву и королевскую семью во время мероприятий в Шотландии и хорошо помнит, как все тогда нервничали.

– Они были очень расстроены, – говорит он. – Если люди начали бойкотировать Игры, бойкот Содружества становился только вопросом времени.

Королева была озабочена не только Играми, но и предстоящим через неделю чрезвычайным совещанием в Мальборо-хаусе. На следующий день после того, как первые страны объявили о бойкоте Игры, она дала понять, что планирует прервать свой отпуск и вернуться в Лондон перед совещанием. Ей хотелось устроить в Букингемском дворце обед для лидеров Содружества перед тем, как они перейдут к обсуждениям. Дворец напомнил, что Королева традиционно устраивает прием для руководителей стран на саммитах Содружества. Она также была уверена, что британское правительство заинтересовано в этом, потому что Рэмфэл так и заявил ей. Собственно говоря, правительство заинтересовано не было. Предстоящий саммит отличался от обычных. На Даунинг-стрит выражали тревогу в связи с более чем подозрительной настойчивостью Королевы дать королевский банкет. Нетрудно было увидеть, что за этим стоит Генеральный секретарь Содружества. Как позже пояснили Рэмфэл и его преемник, вождь Аняоку, им отчаянно требовалось содействие Королевы.

Утром 20 июля миссис Тэтчер и ее сотрудники встревожились куда сильнее. Во всю первую страницу газеты The Sunday Times красовался заголовок: «Королева обеспокоена “бездушием” Тэтчер». Всего за три дня до свадьбы принца Эндрю с Сарой Фергюсон это был не просто нежелательный отвлекающий фактор. Будь это правдой, налицо был бы самый настоящий конституционный кризис. Ибо статья утверждала, что Королева «считает, что подход ее премьер-министра часто оказывается бездушным, конфронтационным и вызывающим социальные разногласия». Статья не только обнародовала глубокие разногласия в Содружестве, но и сообщила о еще более широкой пропасти между Даунинг-стрит и Дворцом. «Беспокойство» у Королевы вызвали и недавняя забастовка британских угольщиков и авианалеты Америки на Ливию. По мнению автора статьи, Королева полагает, что упорное противостояние миссис Тэтчер и шахтеров нанесло социальной структуре Британии «серьезный урон с далеко идущими последствиями». Более того, утверждалось, что у нее были «дурные предчувствия» по поводу того, что Британия разрешила самолетам США бомбить Ливию со своих военных баз. Таким образом, получалось, что монарх имеет разногласия не только со своим премьер-министром, но и с Рональдом Рейганом – другом и союзником миссис Тэтчер. Как утверждал впоследствии редактор The Sunday Times Эндрю Нил, статья представляла собой «беспрецедентное освещение политических взглядов правящего монарха».

Подготовка к бракосочетанию в королевской семье показалась вдруг во Дворце чем-то второстепенным. Старшие должностные лица ожидали до этого, хотя и без большой уверенности, что вскоре The Sunday Times опубликует редакционную статью о монархии. Пресс-секретарь Королевы Майкл Ши дал понять, что беседовал с редакцией газеты и ожидает появления исключительно благожелательной статьи о своем начальстве. Один из высокопоставленных представителей королевского дворца вспоминает, как Ши иногда говорил:

– Я только что довольно удачно побеседовал с таким-то и таким-то, и я думаю, что The Sunday Times напечатает вполне хорошую статью.

Вечером накануне выхода злополучной статьи Ши говорил примерно то же самое на собрании европейских придворных в Виндзоре. Неофициальный профсоюз королевских помощников с континента собрался в столице практически в полном составе в ожидании королевского бракосочетания и собрался «на бокал вина» у Королевы. Присутствующие даже помнят, как Ши «похвалялся», какими удачными будут его результаты управления новостями.

Пресс-секретарь миссис Тэтчер Бернард Ингхэм получил от своих источников совсем иные сведения об этой истории. Узнав об истинном содержании статьи, сэр Уильям Хезелтайн, Личный секретарь Королевы, был просто оглушен. Он тут же связался со своим коллегой на Даунинг-стрит Найджелом Уиксом, и вдвоем они согласовали порядок дальнейших действий. Сэр Уильям направился прямиком в Виндзор, где Королева вот-вот должна была выйти «на бокал вина» к европейским придворным, и посоветовал ей позвонить миссис Тэтчер и очень ясно объяснить, что Королева не имеет к статье никакого отношения. Королева тут же связалась с премьер-министром и провела с ней, как позже выразился Хезелтайн, «исключительно дружескую беседу».

Миссис Тэтчер считала, что не следует давать никакого ответа на статью, пока обе стороны не будут точно представлять, с чем имеют дело. Когда появилась ясность, Дворец опубликовал заявление, в котором говорилось, что эта история «совершенно необоснованна». Эндрю Нил был до то раздосадован, что отказался публиковать заявление. Насколько он мог судить, информацию репортер Саймон Фримэн получил от безусловно заслуживающих доверия «источников» с самых осведомленных этажей Дворца. Майкл Ши во Дворце заверил своих коллег – следовательно, и Королеву тоже, – что ему не принадлежит ни одно из взрывоопасных утверждений в этой истории. В газете говорили об «источниках» во множественном числе, а не об «источнике». В этом наверняка был замешан кто-то другой.

Тем временем остальным СМИ и всему миру оставалось разбираться во всем самим. Казалось маловероятным, что после более чем трех десятилетий абсолютно беспристрастной преданности своему долгу Королева вдруг выступила с критикой консервативного правительства, да еще и в газете. С другой стороны, в последнее время появлялись сообщения о напряженных отношениях между Королевой и премьер-министром. В июне та же газета сообщила, что Королеве «тошно» от показанных по телевизору кадров насилия со стороны полиции в поселениях Южной Африки и что она «обеспокоена» расколом Содружества из-за санкций. В других газетах рассматривался конституционный конфликт интересов между Королевой нескольких владений, которые оказались в резкой конфронтации друг с другом. «Сможет ли она дать свисток, если разногласия внутри Содружества выйдут из-под контроля?» – задавался вопросом обозреватель Financial Times.

Иными словами, статья в The Sunday Times появилась не на пустом месте. Поговорка «нет дыма без огня» постоянно была на слуху в ту неделю. Была ли статья правдива?

– Думаю, все в близких к Содружеству кругах чувствовали, что это верно, – говорит Стюарт Моул, работавший тогда специальным помощником Рэмфэла.

Однако ни во Дворце, ни на Даунинг-стрит никто всерьез не верил, что Королева разрешила или даже одобрила чьи-то высказывания о своем правительстве в таких выражениях. Если происхождение этой статьи казалось весьма непонятным, чувства, приписываемые Королеве, таковыми не были. Многим хотелось верить, что она и правда испытывала серьезные сомнения по поводу политики Тэтчер. Вот почему эта история нанесла такой вред.

К чести миссис Тэтчер, она даже не пыталась предложить ответный ход. Она ясно дала понять своим чиновникам, что не следует давать никаких пояснений или выступать в ее защиту. Однако то, что она была расстроена, сомнений не вызывало.

– Ее это сильно задело, – вспоминает об этом лорд Батлер. – Она благоговела перед Королевой, и в то же время у нее было определенное политическое восприятие Королевы, которое принимало одну из двух форм, – говорит он. – Во-первых, она хотела всегда оставаться на стороне Королевы и не допускала мысли о том, что люди подумают, будто это не так, поскольку это повредило бы ей в политическом плане. Но как человек она испытывала искреннее благоговение перед Королевой и была бы сильно задета, если бы почувствовала, что Королева не одобряет то, что она делает.

Почтительное отношение миссис Тэтчер к Королеве распространялось даже на приглашения и наряды.

– В целом она придерживалась тактики не появляться без крайней необходимости на мероприятиях, где присутствовала Королева, – говорит лорд Батлер. – Как женщина она всегда очень пристально следила, как каждая из них одета, особенно когда они оказывались рядом. Миссис Тэтчер не стремилась затмить Королеву. Точно так же ей не хотелось бы появиться в похожем наряде.

Однажды, когда это вышло случайно, представительница Дворца попыталась предотвратить неизбежное упоминание об этом в новостях, однако оброненная ей фраза лишь усугубила ситуацию:

– Королева никогда не обращает внимания, во что одеты другие.

Со своей стороны, те, кто близок к Королеве, говорят, что ее отношение к миссис Тэтчер было смесью глубокого уважения к ее достижениям и искреннего интереса к тому, что ей двигало, – этот интерес Королева всегда испытывала ко всем мировым лидерам[281]. Обе женщины родились с разницей в семь месяцев и имели немало общих черт характера. Как заметил Кеннет Харрис, написавший биографии обеих, «ни одна из них не отличалась склонностью к лишним умозаключениям, самосозерцанию или философским рассуждениям; обе непосредственны, склонны переходить к самой сути, не витают в облаках, практичны и проницательны». Временами между ними даже смутно ощущалась некая конкуренция. Когда как-то раз Королева проводила свой ежегодный дипломатический прием, она заметила, что Маргарет Тэтчер почувствовала слабость, так что ей пришлось присесть.

– О, смотрите-ка, она снова не держится на ногах, – без особого сочувствия заметила Королева, не прекращая обмениваться традиционными приветствиями с более тысячей дипломатов и их супругами.

Но никто из близких Королеве кругов не говорил, что слышал, как Королева выражает какую-либо тревогу по поводу миссис Тэтчер, не говоря уже о критике в ее адрес.

– Это вообще на нее не похоже, – говорит один их тех, кто хорошо ее знает.

В Букингемском дворце Личный секретарь сэр Уильям Хезелтайн пытался выяснить, почему The Sunday Times с такой уверенностью приписала Королеве слова критики. Постепенно выяснилось, что «источниками» оказался всего один «источник», а именно сам Майкл Ши. Несмотря на его заверения в том, что он ни в чем не виноват, в следующий уик-энд его имя появилось в газете The Observer, в тот же день, когда The Sunday Times выдвинула новые обвинения против Дворца. Если Королевский двор выражает такой протест против статьи, спрашивала газета, почему же никто оттуда не вмешался, когда стало известно, что статья вот-вот выйдет?

На следующий день сэр Уильям опубликовал письмо в ежедневной газете The Times, воскресным вариантом которой является The Sunday Times. В письме он признал, что именно Ши беседовал с Фримэном из The Sunday Times. Он также допустил, что Фримэн зачитал ему часть статьи, однако сказал, что озвученный материал не имел никакого отношения к общему посылу статьи. Это, в свою очередь, побудило редактора газеты Эндрю Нила предать гласности тот факт, что Ши был обо всем проинформирован. Он с иронией добавил:

– Те во Дворце, кому было известно о статьях в The Sunday Times до их публикации, играли с огнем, и им не хватило ума задуть его, пока он не сжег их.

Итак, с большой загадкой было покончено. В самой первой статье именно Ши взял на себя смелость обсуждать, гипотетически и без каких-либо фактических оснований, что может или не может чувствовать Королева в связи с некоторыми особо сложными проблемами современности. Меньшая загадка осталась: почему? Ши умер в 2009 году, но те, кто хорошо его знал, говорят, что он был либералом левоцентристского толка и переступил черту, говоря о нейтралитете своего работодателя в период политических потрясений; что, попытавшись представить Королеву просто как человека, не поддерживавшего Тэтчер (или кого бы то ни было еще), он закончил тем, что изобразил ее противницей Тэтчер.

– Он пал жертвой гордыни, – говорит сэр Уильям Хезелтайн. – Он был слишком высокого мнения о себе.

Бывший министр иностранных дел Дэвид Оуэн хорошо знал Ши.

– Люди говорят, что его подговорила Королева, но я не верю ни единому слову, – говорит Оуэн. – Уверен, ей многое не нравилось в критике, которой ей приходилось противостоять в делах Содружества. Полагаю, ей тоже было за что его критиковать, но не верю, что именно она одобрила причастность Ши к той статье. Возможно, он сам чувствовал, что надо что-то делать. Думаю, было ясно, что она избавится от него – и именно так она и поступила.

Время для раскручивания этой истории было выбрано не случайно, как злорадно признался позднее редактор The Sunday Times. Мало того, что ожидалась королевская свадьба. Вот-вот должны были начаться вызвавшие столько беспокойства Игры Содружества и почти сразу за ними – экстренно созванный саммит Содружества по Южной Африке. Это была идеально задуманная шумиха. Королева, Содружество и миссис Тэтчер надолго оказались в центре внимания СМИ. В тот уик-энд, когда Ши был назван источником сведений, опубликованных в The Sunday Times, Королева находилась в своей резиденции, в замке Холирудхаус вблизи Эдинбурга, где начинались Игры Содружества. Среди гостей присутствовала и премьер-министр. Когда все разместились за столом, аппетиту Майкла Ши едва ли мог поспособствовать тот факт, что его усадили между Королевой и миссис Тэтчер. Пресс-секретарь принес премьер-министру извинения, на что она ответила:

– Не волнуйтесь, мой дорогой.

Однако ущерб был причинен. Позже в тот же вечер Дэнис Тэтчер признался одной из фрейлин Королевы, что его супруга «очень расстроена» всем этим.

Единственным, кто не был расстроен, оказался Генеральный секретарь Содружества. По мнению Сонни Рэмфэла, эта история только усилила изоляцию миссис Тэтчер от консенсуса Содружества. Он и по сей день считает, что в статье в The Sunday Times были отражены истинные мысли Королевы в то время.

– Я думал, что это правда, я знал, что это правда, – говорит он. – Мне бы не хотелось, чтобы дело зашло дальше, потому что, если бы ситуация вышла из-под контроля, это преуменьшило бы роль Королевы.

Едва ли эта история помогла как Дворцу, так и британскому правительству, но сэр Сонни не сомневается:

– Она помогла Содружеству.

Однако эта не помогло Играм Содружества, организаторы которых столкнулись с растущими долгами и постоянно сокращающимся списком участников. На самом деле в Играх приняло участие больше стран, чем членов Содружества, поскольку в их числе были зависимые и заморские территории вроде Джерси и Гибралтара. Однако ко времени церемонии открытия в 1986 году более тридцати из первоначально заявленных пятидесяти девяти команд объявили, что бойкотируют мероприятие из-за политики миссис Тэтчер. Дошло до того, что британские дипломаты в некоторых столицах Содружества предупреждали Министерство иностранных дел в Лондоне, что такие страны, как Зимбабве, находятся на грани полного разрыва дипломатических отношений с Великобританией. Читать ежедневные бюллетени, которые всегда клали в «красную коробку» для Королевы, должно быть, было мучительно для Главы Содружества.

Ситуация была настолько неопределенной, что команда Бермудских островов приняла участие в церемонии открытия – в шортах-бермудах, шляпах-панамах и с флагом, – а на следующий день стало известно, что Бермудские острова решили бойкотировать Игры. Бермудские спортсмены протестовали, вывешивая из окон простыни с надписью: «Бермуды хотят остаться». Однако все было зря. Сонни Рэмфэл очень жалел принимающих Игры шотландцев. «Эдинбургцы были преданы Содружеству, и я делал все, что мог, но не получал от миссис Тэтчер той помощи, в которой нуждался», – написал он в своих мемуарах. Незадолго до открытия Игр он обратился к премьер-министру за помощью в поиске решения, которое могло бы спасти Игры. Ему запомнился ее «колкий» ответ.

– Это не мои Игры, – сказала она, – а ваши.

Хуже того, Роберт Максвелл, владелец газет Mirror и Daily Record, поддерживавших лейбористов, неожиданно вышел на сцену, отведя себе роль спасителя Игр. Как и в случае многих других его финансовых обязательств, обещанный пакет спасательных мер оказался откровенной ложью, однако магнат вовсю наслаждался моментом. Главе Содружества пришлось еще раз пережить весьма неприятное время, пока лидеры стран Содружества готовились к очередному противостоянию по вопросу Южной Африки.

– Это было не просто несколько неприятно для Королевы. Это было на сто процентов неприятно, – размышляет сэр Малькольм Рифкинд. – Как бы я ни восхищался Маргарет Тэтчер, всего этого можно было бы избежать, если бы она согласилась быть помягче, не сдавая при этом основных позиций. Кто-то другой действовал бы гораздо мягче.

Теперь все взоры были устремлены на проходящий в Мальборо-хаусе саммит. Будет ли миссис Тэтчер более готова к примирению после публикаций в The Sunday Times и бойкота Игр в Эдинбурге? В интервью, данном Грэму Тернеру из The Sunday Telegraph незадолго до саммита, был ответ. Когда журналист спросил миссис Тэтчер, не представляет ли она угрозу для Содружества своей непримиримой позицией в вопросе санкций и не приведет ли это к его распаду, она жестко отпарировала:

– Это их Содружество. Если им хочется развалить его, полагаю, это абсурдно. Что это за отношения… Неужели эта организация, которую мы создали, недостаточно сильна, чтобы принять различие во мнениях? Господи, помилуй, только подумайте, сколько Содружеству пришлось выдержать до сих пор!

Постаравшись зайти как можно дальше, Королева назначила встречу у себя накануне саммита. Более того, решено было назвать эту встречу не банкетом и даже не обедом, а «рабочим обедом», пожалуй, первым в истории Дворца. Это сразу давало понять, что Королева настроена на деловой лад. Дресс-код предписывал костюмы для отдыха, а не смокинг (не говоря уже о фраках и вечерних платьях, как полагалось бы на государственном банкете), и было даже заранее известно, что герцог Эдинбургский не будет сопровождать Королеву. Как утверждает Сонни Рэмфэл, речь не шла о степени гостеприимства, которое предлагала Королева лидерам Содружества. Это был хладнокровный, хорошо просчитанный ход Королевы с целью не дать миссис Тэтчер и остальной части Содружества отступить и укрыться в своих бункерах.

– Миссис Тэтчер была одна, и всегда был риск, что, если она окажется в изоляции, это может нанести ущерб Содружеству, – говорит он. – Все признавали, что с Королевой все по-другому.

Незадолго до обеда пресс-секретарь госпожи Тэтчер Бернард Ингхэм отправил ей записку, излагая общую точку зрения: «Интерес СМИ можно резюмировать так. Передумает ли Железная леди? Если нет, то развалится ли Содружество?» Он предупредил, что другие лидеры «будут играть на телекамеры» и просил ее останавливаться и беседовать с отдельными тележурналистами. «Не давайте им взять вас в осаду. Средства массовой информации редко слышат полезные для дела высказывания, если такое вообще случается. Их интересует прежде всего конфликт».

Когда шесть других приглашенных лидеров Содружества прибыли в Лондон, у всех перед основным совещанием состоялась встреча с миссис Тэтчер в формате один на один. Судя по документам в архивах Кабинета министров, Брайан Малруни из Канады был, возможно, еще более циничен по отношению к Содружеству, чем миссис Тэтчер. «Он разделяет ее мнение о том, что некоторые из членов Содружества заняты сотрясением воздуха, – отмечено в протоколе встречи, состоявшейся на Даунинг-стрит. – У него сложилось впечатление, что ни в Канаде, ни в Великобритании «никто не побежит прыгать с моста, если Содружество перестанет существовать» Премьер-министр возразила, что будет крайне расстроена, если это произойдет».

Встреча с президентом Замбии Кеннетом Каундой вышла менее сердечной, хотя он был эмоционален, как всегда, и со слезами на глазах размахивал своим белым платком. В документах отмечено его предостережение о том, что Южная Африка «взорвется» без санкций и что «Господь не простит нам», если на этом фронте так и не будет предпринято никаких действий. Миссис Тэтчер ответила, что разговор об этом лучше отложить до саммита. К этому времени ей уже доставили составленные Министерством иностранных дел досье на участников саммита. О Каунде говорилось так: «Он один задает тон своему правительству и стране и лучше других для этого подходит. Слабости: эмоционален, впечатлителен, непоследователен в мыслях… Его чувства к Британии можно описать как смесь любви и боли. Он восхищается Королевой. Его угроза вывести Замбию из Содружества является скорее эмоциональным высказыванием, чем реальным намерением».

В документах кабинета министров откровенно, как всегда, отмечено, что Королева была настроена на обед в непринужденной обстановке и что ей не нужны были сведения по каждому из гостей. Все они были ей хорошо известны. О Бобе Хоуке, премьер-министре Австралии, в записке FCO было отмечено: «Умен, трудолюбив, проницателен и красноречив… Обаятелен при личном общении и очень груб на публике, когда считает это нужным. Не слишком благосклонно относится к Британии… Все больше сомневается в необходимости монарха для Австралии… в годы работы в АСП [Австралийском совете профсоюзов] был известен как пьяница и бабник, но теперь стал совсем другим».

О канадце Брайане Малруни было сказано, что это «проницательный политик, хотя он может показаться слишком болтливым и поверхностным. Его легко недооценить… Симпатичный и очень обаятельный, как настоящий ирландец»[282].

Британским министрам было рекомендовано проявлять осторожность при обсуждении образования индийского премьер-министра Раджива Ганди, который все еще «очень переживал» из-за того, что не сумел получить диплом в Кембридже. Сэр Линден Пиндлинг, принимавший саммит в Нассау, был «невероятно активен и умен». Но едва ли можно было удивляться тому, что против него проходили демонстрации. «Он приобрел себе роллс-ройс и особняк на улице Миллионеров и стал ничуть не меньше виновен в грехах гордыни и нетерпимости, как и остальная верхушка ПЛП[283]». Последним лидером из присутствовавших на мини-саммите был Роберт Мугабе из Зимбабве, к тому времени считавшийся мудрым и мягким руководителем в Содружестве, из которого он впоследствии был изгнан. «Марксист-ленинист, но признает, что эту философию необходимо адаптировать… Не выступает категорически против белых, однако склонен делать необдуманные заявления. Предан своей жене Салли, которая может хоть как-то повлиять на него».

Таков был список приглашенных на первый «рабочий обед» Королевы. Брайан Малруни позже записал в дневнике, что Королева прибыла «в превосходном настроении», рассказывала много забавных историй об Играх в Эдинбурге и «легко болтала со всеми». Королеву явно беспокоил Кеннет Каунда, так что она даже поинтересовалась у Раджива Ганди:

– Как там наш эмоциональный?

Несмотря на не слишком удачно прошедшую встречу с миссис Тэтчер ранее, Малруни отметил, что «КК», похоже, пребывал в отличном настроении, не в последнюю очередь потому, что он «обожает королевскую семью». В какой-то момент руководитель Замбии нарушил протокол, желая поднять тост за королеву-мать, которая вскоре собиралась отметить свой восемьдесят шестой день рождения.

Сэр Уильям Хезелтайн был одним из немногих присутствующих чиновников, он помнит, что сидел рядом с Мугабе.

– Должен признаться, мне он показался весьма обаятельным, – говорит он. – Однако я заметил, что атмосфера была довольно напряженной. Это было трудное время для миссис Тэтчер, которая оказалась не в ладах практически со всеми членами Содружества.

Не было ни речей, ни повестки дня. Все прекрасно понимали, что сам факт того, что Королева приехала из Шотландии, чтобы провести этот странный, единственный в своем роде вечер – по королевским стандартам, практически ужин на кухне, – уже о многом говорит. Сонни Рэмфэл написал в своих мемуарах, что идея этого обеда полностью принадлежала Королеве и была придумана с целью «сломать лед» перед сложными переговорами по Южной Африке: «Мысли Королевы были ясны: в Содружестве не должно быть разногласий по этому вопросу. Это был призыв к единству в критический момент». Джеффри Хау, тогдашний министр иностранных дел, позже описал это как «преднамеренный ход Королевы, предпринятый, чтобы напомнить всем нам о том, что мы обязаны ладить друг с другом».

Подводя итог позиции Дворца, сэр Уильям Хезелтайн объясняет:

– Не думаю, что мы пытались вмешаться в некие основополагающие аспекты. Однако Королеве нужна была атмосфера, в которой можно было бы прийти к некому решению. И мне показалось, что ей на удивление хорошо удалось провести вечер, так что, прощаясь, они были настроены гораздо лучше, чем когда они приехали. Атмосфера в конце ужина казалась гораздо лучше, чем в начале.

Много лет спустя сэр Уильям сказал BBC:

– С точки зрения политических инициатив, это была, пожалуй, самая смелая инициатива десятилетия – и при том успешная.

Сонни Рэмфэл вспоминает, как тонко Королева направляла дискуссию на тему единства.

– Направляя беседу гостей за столом, она сумела заручиться обещанием всех присутствующих, – говорит он.

Все это, по его мнению, было ничем иным, как зашифрованным увещеванием, адресованным одному гостю:

– Это была просьба, обращенная к миссис Тэтчер, выразить согласие с мнением всех остальных. Это был призыв к единству. Это было послание для премьер-министра, передать которое лично, возможно, было бы гораздо труднее.

Брайан Малруни, однако, вспоминает, что королевское предупреждение было обращено ко всем, кто сидел тогда за столом.

– Не было никаких сомнений в том, что Ее Величество встала на сторону Содружества, – сказал он биографу Салли Беделл Смит. – Но она не могла говорить об этом вслух. Нужно было понимать нюансы и язык тела. За обедом она оказывала на всех огромное сдерживающее влияние. Она направляла нашу возвышенную дискуссию о правах человека.

Возможно, она перечитывала присланное ей письмо Десмонда Туту. В личном дневнике Малруни есть также интригующее замечание об этом вечере. «Мы ушли – все, кроме миссис Т. и сэра Джеффри (Хау), которых я увидел поглощенными конфиденциальной беседой с Ее Величеством, когда нас всех провожали».

К тому времени, когда лидеры подписали 5 августа коммюнике, был достигнут определенный прогресс. Шесть из семи лидеров согласовали целый ряд санкций против Южной Африки, включая запрет на авиасообщение, инвестиции и поставки продовольствия. Более того, все согласились создать важный прецедент. Отныне Содружество могло обойтись без полного консенсуса; теперь решено было, что по ключевым вопросам можно принимать решения и не единодушно, если будет достигнуто общее согласие действовать без участия Британии. Важнее всего было то, что распад Содружества удалось предотвратить. И в этом, как сказал Сонни Рэмфэл, заслуга прежде всего Королевы. Вторя давнему высказыванию Неру об основании Содружества, он отдавал ей должное за «столь необходимое исцеляющее прикосновение».

Брайан Малруни не сомневался, что Глава Содружества сыграла решающую роль.

– Положение спасло то, что Маргарет понимала: Ее Величество хочет, чтобы мы пришли к какому-то решению, – сказал он Салли Беделл Смит. – Так что мы смогли задействовать три-четыре финансовых условия, которые Маргарет приняла.

– Все могло сложиться намного хуже, – говорит вождь Эмека Аняоку, будущий Генеральный секретарь Содружества, представляя, что произошло бы, если бы Королева не вступила в игру. – Миссис Тэтчер сказала бы, что не желает с этим связываться, и консенсус в Содружестве рухнул бы.

Он не сомневается, что и здесь, и в Лусаке Содружество никогда не было так близко к самоуничтожению. В обоих случаях Королева пришла на помощь.

– Ее посыл был кристально ясен: вы не должны допустить, чтобы Содружество потерпело неудачу, – говорит он без колебаний. – Именно это спасло организацию.

После того как стало ясно, что между Содружеством и британским правительством допустимы разногласия, причем без смертельных последствий, последние два саммита Содружества в период премьерства миссис Тэтчер прошли более мирно. Сонни Рэмфэл писал, что они были «столь же неприятны, но менее значительны». И все же традиционное для политиков левого крыла желание очернить миссис Тэтчер и представить ее в роли «бессердечного» защитника существующего положения дел в Южной Африке кажется одновременно упрощенным и вводящим в заблуждение. Если многие страны Содружества и то, что она читала лицемерием, вызывали у нее раздражение, она была по-прежнему преисполнена решимости по-своему способствовать переменам в Южной Африке. Хотя она и продолжала называть АНК и подобные им движения «типичными террористами» и «коммунистами», она также была убеждена, что освобождение Нельсона Манделы является ключом к решению проблемы. Она также проводила различие между террористическим брендом АНК и ирландскими республиканскими группами типа ИРА, отмечая, что ИРА занята нападками на демократическую нацию, тогда как темнокожие южноафриканцы борются с государством, которое лишает их основных прав человека.

Как отметил Крис Ричардс, профессор Кейптаунского университета и президент Южноафриканского исторического общества, роль миссис Тэтчер в состоявшемся в конечном итоге освобождении Манделы часто упускают из виду. Лишь благодаря ей «группа видных деятелей» смогла прибыть в Южную Африку и выработать стратегию переговоров, благодаря которой Мандела был, наконец, освобожден. Ричардс особенно подчеркивает тот факт, что до восьмидесятых годов ни одна международная организация не призывала к освобождению Манделы. Даже «Международная амнистия» отказалась признать его «узником совести» в первые годы его заключения из-за его нежелания отказаться от насилия. В декабрьском номере 2017 года внутреннего издания Содружества The Round Table профессор Ричардс представил захватывающий обзор роли миссис Тэтчер в то бурное десятилетие. И обзор этот получился таким, что многие левые политики и старые члены Содружества вроде Сонни Рэмфэла, несомненно, сочли бы его ересью: «Что касается конкретного вопроса об освобождении Манделы, то следует сказать, что Тэтчер с ее твердыми представлениями о том, как лучше всего попытаться покончить с апартеидом, сделала для попыток освободить его больше, чем любой другой лидер Содружества в 1980-е годы».

Итак, что же Королева – играя столь противоречивые роли суверена Британии, суверена пятнадцати других стран и Главы Содружества – на самом деле думает о своем премьер-министре? Несмотря на предположения и догадки ее пресс-секретаря и многих других, мы по-прежнему этого не знаем. То, что королева-мать восхищалась миссис Тэтчер, вряд ли было секретом (премьер-министр была одним из ее «любимых политиков», по словам ее биографа Уильяма Шоукросса). Однако среди аристократии были и «слабохарактерные» тори, с презрением задиравшие нос перед дочерью лавочника. Королева ни разу, что было предсказуемо и последовательно, не выдала своего отношения к премьер-министру. Возможно, легче представить себе, что Королева могла думать о способе действий своего премьер-министра.

– Больше всего ее расстраивала не политика британского правительства, а тон Маргарет Тэтчер, ее личная агрессия, – говорит сэр Малькольм Рифкинд, который находился на службе все годы премьерства Тэтчер, а затем стал министром иностранных дел. – Невозможно рассматривать Маргарет Тэтчер отдельно от ее стиля.

В 1990 году, всего за несколько месяцев до того, как миссис Тэтчер покинула свой пост и ее место занял Джон Мейджор, она, наконец, познакомилась с человеком, чье будущее так во многом определяло ее внешнюю политику. Нельсон Мандела вышел из тюрьмы 11 февраля 1990 года, мгновенно став одним из самых влиятельных государственных деятелей на Земле, хотя пока еще и неизбранным, и неназначенным. Его партия, АНК, вышла из подполья, и многопартийные переговоры в следующем году должны были привести к принятию временной конституции. После племенных междоусобиц и насилия, унесших тысячи жизней, в 1994 году должны состоялись выборы. Мандела мог вполне рассчитывать на поддержку Содружества de facto.

Через несколько дней после освобождения из тюрьмы он совершил свой первый международный перелет и прибыл в столицу Замбии Лусаку, где базировалось руководство АНК в изгнании. Именно там он познакомился с Генеральным секретарем Содружества Сонни Рэмфэлом и его заместителем Эмекой Аняоку. Когда вскоре после этого в Нигерии состоялась встреча министров иностранных дел стран Содружества, Манделу пригласили выступить там. В апреле он ненадолго съездил в Лондон, чтобы посетить концерт на стадионе Уэмбли в его честь, и присутствовал на приеме в квартире Сонни Рэмфэла, где поблагодарил сотрудников Содружества и главных своих сторонников в Британии. Он также хотел встретиться с миссис Тэтчер, которая пригласила его на Даунинг-стрит, но руководство АНК воспротивилось этой идее. Однако он сдержал обещание и вернулся в Лондон в июле, чтобы присутствовать на обеде в честь инаугурации Аняоку в качестве нового Генерального секретаря Содружества. Уже были заметны признаки нового, устремленного в будущее, хоронящего прошлое мышления Манделы. Когда его попросили представить список тех, кто будет сопровождать его на обеде, ему не захотелось созывать еще одно собрание сторонников старых организаций по борьбе с апартеидом. Он специально попросил Аняоку собрать побольше руководителей британских компаний и финансистов, которым он мог бы представить долгосрочные перспективы будущей демократической Южной Африки. Миссис Тэтчер вновь прислала ему приглашение посетить Даунинг-стрит, и на этот раз Мандела был решительно настроен встретиться с ней.

Британский посол в Южной Африке сэр Робин Ренвик, хорошо знавший Манделу, проинформировал миссис Тэтчер перед встречей и просил ее выслушать гостя.

– Пожалуйста, помните, что он ждал 27 лет, чтобы рассказать вам свою версию истории, – сказал он ей.

Ни одна из сторон не собиралась давать согласие по вопросу о санкциях, но было немало и других тем для обсуждения, и миссис Тэтчер не испытывала недостатка в рекомендациях, как лучше Манделе действовать, чтобы восстановить экономику Южной Африки. Беседа затянулась так надолго, что скучающие представители СМИ на улице принялись распевать известную песню против апартеида «Свободу Нельсону Манделе». В конце концов, он вышел и высказался о премьер-министре очень любезно.

– Нет никаких сомнений, что она враг апартеида, – заявил он. – Мы занимали разные позиции, но между нами никогда не было вражды или ссоры.

Как миссис Тэтчер, должно быть, желала такого диалога на всех встречах Содружества в течение предыдущего десятилетия. Два гиганта послевоенной политики заявили, что они могут «иметь дело» друг с другом. Однако времени на это не оставалось. Четыре месяца спустя, после одиннадцатилетнего премьерства, ставшего, с какой стороны ни посмотри, исключительным периодом, миссис Тэтчер подала Королеве прошение об отставке. После того как ее давний противник Майкл Хезелтайн оспорил ее лидерство в консервативной партии, она не набрала достаточно голосов в первом туре, за которым должен был последовать второй, и миссис Тэтчер решила уйти в отставку, чтобы не подвергать испытанию лояльность своих депутатов. Королева выразила уважение к первой женщине премьер-министру Великобритании, практически мгновенно приняв решение наградить ее орденом Заслуг. Когда миссис Тэтчер со слезами на глазах прощалась с Даунинг-стрит, Мандела еще даже не начинал.

На всю оставшуюся жизнь Мандела сохранил особую привязанность к Содружеству, всегда помня о его главной роли – и роли самой Королевы – в истории современной Южной Африки. Первая встреча Королевы с Манделой состоялась год спустя, когда лидеры Содружества собрались в столице Зимбабве Хараре. Королева совершила еще одно важное турне по Африке, полное для нее острых личных воспоминаний. В предыдущий раз, когда она посещала этот город, он назывался Солсбери, и побывала она там со своими родителями в 1947 году. Теперь она увидела прогресс Зимбабве после бурного процесса обретения страной независимости, в котором она играла такую важную роль.

Но во время турне была одна немаловажная остановка. Во время волнений, связанных с освобождением Манделы из тюрьмы в феврале 1990 года, большая часть мира упустила из виду историческое событие, произошедшее несколькими днями позже в соседней Намибии. Бывшая немецкая колония Юго-Западная Африка со времен Первой мировой войны находилась под контролем Южной Африки. Будучи малонаселенным придатком одной из самых активно подвергаемых остракизму наций в мире, страна в течение многих лет вела одинокое существование. В марте 1990 года после долгой и ожесточенной партизанской войны на северной границе она, наконец-то, обрела полную независимость. В тот же день она присоединилась к Содружеству. Теперь число его членов достигло пятидесяти. Хотя Королева никогда особо не увлекалась цифрами (в отличие от франкоязычной Франкофонии), это был знаменательный момент для Содружества и его Главы. Когда Королева вступила на престол, в Содружестве состояло всего восемь стран. Теперь же организация охватывала полсотни государств.

Хотя ранее Намибия формально не входила в состав Британской империи и в течение многих лет общалась на самых разных языках, ее новое руководство было решительно настроено вступить в англоязычный «клуб» в вестминстерском стиле, и «клуб» был рад принять ее. По сути, это был вполне возможный вариант развития ситуации в Южной Африке. Местный опыт колониализма при немцах, а в последнее время и при южноафриканцах, временами был отмечен жестокостью. По выражению одного из бывших дипломатов, «Намибия стала свалкой для африканеров самого худшего толка». Если там стало возможно правление темнокожего большинства, это стало недвусмысленным сигналом для соседней Южной Африки. Британия в особенности стремилась выразить свое доверие новому члену Содружества в освященной временем манере – при помощи государственного визита Королевы туда. Другое преимущество заключалось в том, что у этой бывшей колонии не было никакого колониального багажа. Если другие страны Содружества могли иметь исторические связи с бывшей колониальной державой, эта страна воспринимала Великобританию как светоч прогресса. Все просчеты можно было списать на немцев.

Пусть Намибия и мало знала о Содружестве, еще меньше ей было известно о королевских визитах, но она жаждала новых знаний. Бывший Верховный комиссар сэр Фрэнсис Ричардс с нежностью вспоминает о том, как серьезно решалась проблема поиска подходящего автомобиля с открытым верхом, из которого Королева могла бы махать толпе.

– Наконец, нашли лендровер, сняли с него крышу и поставили сзади диван, – вспоминает он.

И диван отлично выполнил свою задачу. Такое же присутствие духа было проявлено, когда ветер из пустыни в международном аэропорту Виндхука грозил перед приближением королевского VC10 сорвать красную ковровую дорожку. Намибийцы поставили на дальнем конце дорожки полицейского весом 150 кг. Если проблему ковра это решило, тот же самый ветер вызвал неприятную проблему с подолом Королевы, пока она спускалась по трапу. Немецкое население было несколько смущено прибытием британской Королевы. В главной местной газете появилась карикатура, изображающая африканера, немца и намибийца, которых приветствует Королева и заявляет – в стиле Джона Ф. Кеннеди – «Ich bin ein Namibian[284]»[285].

Главной темой визита было примирение. Королевский маршрут включал как бывшие поля сражений за независимость на севере – в революционном сердце страны, – так и национальную сельскохозяйственную выставку, гордость преимущественно белого фермерского сообщества страны. Как вспоминает Ричардс, немцы и африканеры не были сторонниками монархии.

– Их возмущало, что Британия играет столь важную роль у них в стране, но в то же время с точки зрения их безопасности в Намибии это воспринимали как очень полезное развитие событий.

Все затянувшиеся сомнения насчет августейшей гостьи развеялись, когда она встретилась с лидером оппозиции, одетым в полный ковбойский наряд, и вручила ему приз как хозяину лучшей телушки. Не моргнув глазом, Королева позже узнала его во фраке на приеме, где присутствовали 300 человек гостей.

– Это произвело большое впечатление, – говорит Ричардс. – Разумеется, он был очень доволен.

Речь Королевы на государственном банкете была на удивление деловой и напористой, и слова ее были адресованы далеко за пределы Намибии. Африка, по ее словам, больше не может использовать апартеид как предлог для оправдания всех своих проблем и должна признать, что «автократия и экономический застой» представляют собой большую угрозу. Однако спустя год после обретения независимости визит Королевы оставил впечатление, которое помнят и по сей день.

– Это был призыв к осознанию самобытности Намибии, предпринимавшей попытки стать полноценной нацией. Это означало, что страна – уже не выпавший из гнезда утенок, – говорит Ричардс. – У всех были большие надежды.

Большие надежды, несомненно, были и у всех, кто находился на борту королевского самолета VC10, летевшего в Хараре. Там огромная толпа приветствовала Королеву и герцога Эдинбургского, когда они проезжали через центр города в открытой машине. В преддверии саммита Содружества Королева официально совершила государственный визит в Зимбабве. На государственном банкете президента Мугабе она похвалила его «мудрость и здравый смысл» в том, как он привел свою страну к демократическому процветанию. В те дни и она, и многие другие продолжали считать Мугабе вставшим на путь истинный бывшим головорезом, ныне отцом-основателем своей страны, человеком, которому другим лидерам Содружества стоит подражать.

– Современная история ежедневно показывает нам, что хорошее правительство и равенство возможностей могут преодолеть расовые, культурные или религиозные различия, – сказала Королева своим слушателям.

Однако среди лидеров, собравшихся на саммит, царило странное чувство неуверенности. Нельсон Мандела вышел из тюрьмы, Намибия получила независимость, апартеид доживал последние дни и пребывал в упадке, Берлинская стена пала, миссис Тэтчер сошла со сцены – все эти события, несомненно, радовали большинство стран Содружества, и все же это было время испытаний. В данный момент в центе внимания Содружества никого не было, но кто окажется там в следующий раз? Никому не хотелось становиться новой persona non grata. Новый Генеральный секретарь вождь Эмека Аняоку хотел, чтобы на этом саммите Содружество подтвердило свои демократические принципы, даже если это могло показаться неудобным некоторым из его самых сомнительных режимов.

Впервые на памяти живущих премьер-министр Великобритании с нетерпением ожидал саммита Содружества. На предыдущей встрече в Малайзии Джон Мейджор присутствовал в качестве министра иностранных дел. Теперь он был рад узнать, что Роберт Мугабе – такой же, как и он сам, любитель крикета – решил устроить благотворительный матч для знающих эту игру лидеров стран, и сам Мейджор даже набрал в этом матче несколько очков. Он также с нетерпением ожидал обсуждения темы с руководителем делегации наблюдателей на саммите от АНК из Южной Африки Нельсоном Манделой. Премьер-министр желал вернуть Южную Африку в ряды международного сообщества, считая это важным шагом на пути к правлению большинства. Поскольку АНК по-прежнему действовал в изгнании и считался непризнанной организацией страны, не входящей в состав Содружества, Мандела едва ли мог рассчитывать получить место на саммите. Тем не менее каждому было ясно общее направление развития Южной Африки. Мандела был очень желанным наблюдателем.

Как обычно, Королева давала аудиенции, а затем устроила традиционный банкет в «черных галстуках», чтобы лидеры стран, прежде чем останутся наедине со своими политическими проблемами, почувствовали себя непринужденно. Она привезла с собой домашнюю команду Королевского двора, перед State House был установлен навес, а под ним – круглые столы на десять человек каждый, что гарантировало, что на этом приеме не будет никакого «главного стола». Когда гости начали собираться на аперитив перед обедом, вождю Аняоку сообщили, что у входа замечен Мандела.

– Он просто подъехал и вылез из своей старой машины, – вспоминает Чарльз Энсон, пресс-секретарь Королевы в то время.

Аняоку немедленно разыскал Личного секретаря Королевы Роберта Феллоуза. Манделы не было в официальном списке гостей, так как это был просто ужин для глав правительств с супругами. Да и одет он был не в смокинг, а в костюм для отдыха. И все же он был явно уверен, что его ждут. Немыслимо было представить себе, что человек подобного телосложения и скромности решил силой прорываться на прием. Оставалось предположить, что либо произошла путаница, либо налицо была некая интрига. Реши какой-нибудь особо «рьяный» чиновник не пустить на прием самого известного экс-политзаключенного современности, это имело бы крайне нежелательный резонанс. С другой стороны, не чувствовали ли себя обойденными другие крупные фигуры на сцене южноафриканской политики – не в последнюю очередь президент страны Ф. В. де Клерк и вождь зулусов Бутелези? Необходимо было моментально принять решение, и сделать это мог только один человек.

Королева ни секунды не сомневалась.

– Давайте пустим его, – сказала она и поручила сэру Роберту Феллоузу отыскать Манделу и привести его на обед, одновременно внося быстрые изменения в порядок банкета.

Как отметил один бывший высокопоставленный сотрудник Королевского двора:

– Не существует такой вещи, как протокол. Есть только здравый смысл.

Изменить порядок обычного званого обеда может быть довольно непросто. Изменить порядок банкета для пятидесяти премьер-министров и президентов, одновременно стараясь угостить их напитками перед обедом, было интересной задачей.

– Королева тут же разобралась в ситуации, – говорит Чарльз Ансон. – Она сказала, что Мандела должен сидеть за столом поблизости от нее, откуда ему будет хорошо ее видно, и уж точно не за пределами навеса. Его нельзя было усадить за ее стол, но надо было сделать все, чтобы он ощущал себя сидящим возле нее. Кого-то – не помню точно, кого именно, – просто переместили с одного из столов рядом с Королевой. И Королева смогла побеседовать с Манделой перед обедом и после него, за напитками и за кофе.

– Ваше Величество, вы хорошо выглядите, учитывая ваш плотный график, – сказал он ей в какой-то момент.

– Завтра мне предстоит принять шестнадцать человек. Возможно, завтра я уже не буду так хорошо выглядеть! – ответила Королева.

По словам присутствующих, их беседы в основном были посвящены целительной силе спорта. Не было никаких сомнений, что они отлично ладили.

– Между ними установились очень хорошие отношения, в этом нет никаких сомнений, – говорит Аняоку.

– Он был очень магнетической фигурой, – говорит один из членов делегации. – В нем было нечто величественное. И манеры у него были превосходные. Сразу становилось понятно, что вы общаетесь с незаурядной личностью, и у него было отличное чувство юмора.

Даже сейчас никто точно не знает, кто пригласил Манделу на тот прием, хотя многие подозревают, что это был лидер Зимбабве и хозяин саммита Роберт Мугабе. Хотя Королеве обычно не нравятся прибывающие без приглашения гости, в этот раз она была в восторге. И это стало началом замечательной дружбы.

9 мая 1994 года Нельсон Мандела стал первым президентом новой демократической Южной Африки. В течение месяца, к радости Королевы, одним из его первых исполнительных актов было возвращение его страны на то место, которое она покинула в первые дни апартеида.

– Возвращение Южной Африки в Содружество было для меня и, что более важно, для Королевы моментом высшей радости, – говорит сэр Сонни Рэмфэл.

И это решение не было предрешено заранее, как объясняет бывший Генеральный секретарь:

– Я признаю, что на более раннем этапе у меня были опасения. Я задавал себе вопрос: после ужасной борьбы, после пережитых ужасов апартеида захочет ли темнокожая Южная Африка иметь что-либо общее с Содружеством? Я разговаривал с Оливером Тамбо, который занимал пост президента АНК при Нельсоне Манделе, когда тот сидел в тюрьме. Я спросил его: «Оливер, когда все закончится, войдет ли Южная Африка в состав Содружества?» Он вопросительно посмотрел на меня и сказал: «Сонни, темнокожая Южная Африка никогда не покидала Содружество». Для меня это было огромным облегчением. Именно такое облегчение испытала бы Королева, услышав подобное от Манделы.

По мнению Манделы, именно режим апартеида прервал связь с Содружеством после голосования 1960 года за отказ Южной Африки от Короны. Хотя южноафриканцы, конечно, не собирались становиться подданными Королевы, они были очень рады вернуться в «клуб». В конце концов, через несколько недель должны были состояться Игры Содружества. Паутина связей Содружества расширялась с каждым днем. В преддверии своей победы Мандела обратился к Содружеству за помощью во всем, от переобучения полиции до налоговых инспекторов. За ходом выборов следила самая многочисленная команда наблюдателей Содружества из всех, собранных когда-либо. Формально, чтобы утвердить вступление в Содружество нового члена, необходимо консультироваться с другими государствами-членами, но Эмеке Аняяоку не пришлось прилагать особые усилия. 1 июня он отправился представить результат Королеве.

– Она была в восторге, – вспоминает он, – но новости она уже знала.

Содружество к тому же опередило ООН. Лишь спустя три недели Южная Африка была вновь принята на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций.

В следующем месяце в Вестминстерском аббатстве состоялся благодарственный молебен, на котором архиепископ Туту танцевал от радости, а также большой прием в Мальборо-хаусе, где в саду играл шебин-оркестр. Королева и принц Уэльский находились среди гостей, когда разговор коснулся ее планов на предстоящие путешествия. Несомненно, для нее пришло время вернуться в Южную Африку – впервые с тех пор, как ей исполнился двадцать один год. Мандела был в восторге. 8 августа 1994 года он официально написал Королеве: «Мэм, я был счастлив услышать, то вы планируете посетить Южную Африку в марте 1995 года. Вас ждет самый сердечный прием». По этому случаю он подписался скромно: «Н. Р. Мандела».

Как и поездка в Намибию в 1991 году, этот визит по королевским стандартам был подготовлен очень быстро. Новой Южной Африке не исполнилось и года, а Королева собралась туда с государственным визитом. На самом деле, как оказалось, поездка могла состояться гораздо позже, если бы не сама Королева. В стране развивалась молодая демократия, пережившая ужасное насилие в преддверии выборов 1994 года. По словам Эмеки Аняоку, в период с 1990 по 1994 год было убито 14 000 южноафриканцев, что более чем в два раза превосходит число погибших в период апартеида. Сэр Роберт Вудард, бывший флагман-офицер Королевских яхт и капитан Britannia в то время, вспоминает, что Дуглас Херд серьезно сомневался в возможности столь скорого путешествия Королевы в Южную Африку.

– Министр иностранных дел беспокоился, но Королева переиграла его, – говорит Вудард. – Она сказала: «Мистер Мандела получает советы от множества людей, но в реальности ему никто не помогает. Ему нужна физическая помощь, и ему нужно шоу». Она собиралась устроить для него это шоу.

Королева не льстила себе. Она просто помнила заветы Уолтера Баджота. Как заметил когда-то великий политик и экономист викторианской эпохи, хотя «эффективная» часть государства может обеспечивать его работу, но вдохновляют людей именно «достойные» элементы. В двери нового президента Южной Африки уже стучались некоторые иностранные политики и многие бизнесмены из числа руководителей компаний. Президент Миттеран и Джон Мейджор были в числе первых визитеров, хотя передовая команда французского президента, как сообщалось, вызвала раздражение принимающей стороны, потребовав, чтобы Мандела прибыл в аэропорт на церемонию приветствия за час до приземления президента Франции. Их задумка состояла в том, чтобы снять на видео, как Мандела с нетерпением дожидается своего гостя из Франции. Этот план был отвергнут, как и просьбы французов о том, чтобы Мандела на протяжении всего визита постоянно держался рядом с Миттераном. Команда Манделы не собиралась допустить и мысли о подчинении их босса французу. Хотя Миттеран часто и цветисто вспоминал о революционных традициях Франции и ее противостоянии апартеиду, ни от кого не ускользнул тот факт, что Франция с готовностью продавала режиму апартеида истребители, вертолеты и подводные лодки. Более того, даже приезд государственного деятеля уровня Франсуа Миттерана не мог произвести такого резонанса, как государственный визит Королевы. Однако она, как вспоминает Вудард, уже предвидела проблему:

– Ее Величество повернулась ко мне и сказала: «Печально, что мы не можем отправиться на яхте».

По словам сотрудников Королевского двора того времени, Королева была обеспокоена риском вызвать враждебное отношение со стороны СМИ, если будет объявлено, что Britannia поплыла в Южную Африку ради одного-единственного государственного визита. Годы спустя такое беспокойство кажется малообоснованным, особенно учитывая важность этого визита, но на дворе был конец 1994 года, когда разногласия в семейных союзах представителей королевской семьи и состояние королевских финансов доминировали в заголовках газет, как никогда ранее. Королева чувствовала себя уязвимой и была не в том настроении, чтобы давать им повод к новым нападкам.

Однако Вудард знал, что нет ничего более величественного и исторически символичного, чем прибытие Королевы в Кейптаун морем, как это было в 1947 году. Он также знал, что любую критику можно будет отмести в сторону, если Britannia сможет окупить затраты на плавание при помощи организации «морских дней» на благо британской торговле и промышленности.

– Я сказал: «Мэм, возможно, вы могли бы принять иное решение, если я договорюсь о коммерческой составляющей, которая покроет расходы?» Она сказала: «Да, у вас есть сутки». И за эти сутки мы с Мастером Королевского двора и его командой распланировали пять дней торговой деятельности.

Следующим вопросом было, где лучше будет забрать Королеву на борт. Не было и речи о том, чтобы она провела несколько недель в море, плывя к мысу Доброй Надежды, как это было в 1947 году. Ей предстояло совершить перелет в нужный регион, сесть на яхту и лишь затем совершить торжественное прибытие. Впрочем, кое о чем не могло быть и речи. Как объясняет Вудард, Королева заявила контр-адмиралу, что не желает плыть вокруг мыса Доброй Надежды.

– Она сказала: «Я не буду огибать Мыс». Я переспросил: «Мэм?» Она ответила: «Когда мне был двадцать один год, я была там, и у нас была одна каюта на двоих с принцессой Маргарет, мы открыли иллюминатор, и в него тут же плеснула волна». Она отлично чувствовала себя в море, но, как все благоразумные люди, терпеть не могла, когда качка швыряла ее из стороны в сторону.

Итак, был разработан план, согласно которому Королева должна была совершить скромный ночной перелет в Кейптаун, а затем на вертолете отправиться на базу ВМФ в Саймонстауне, откуда ее должна была забрать королевская яхта. Дойти оттуда до Кейптауна можно было за несколько часов. И лишь после Вудард осмелился заметить, что переход из Саймонстауна вообще-то подразумевает обход мыса Доброй Надежды.

Сияющее солнце и небольшое облачко вокруг Столовой горы, а также флотилия подающих гудки кораблей и небольших суденышек приветствовали королевскую яхту утром 20 марта 1995 года. Яхта прошла мимо острова Роббен-Айленд, первой тюрьмы, где Мандела провел столько лет, и изящно скользнула к причалу. Рядом со своей племянницей Рошель Мтирара стоял в строгом костюме уже не просто символ свободной Южной Африки, но и вдохновитель целого континента. После недавнего расставания Манделы с его супругой Винни роль спутницы и консорта выполняли для главы государства различные члены его семьи. Наверняка даже Королева, которая в небесно-голубом льняном плаще придерживала одной рукой небесно-голубую шляпку от порывов ветра, известного как «Доктор Кейптаун», ветеран стольких торжественных мероприятий, должно быть, ощутила пресловутое дыхание истории, сходя на берег Кейптауна впервые за почти пятьдесят лет.

– О, Ваше Величество, добро пожаловать в Южную Африку, – провозгласил президент.

В отличие от визита в 1947 году, когда от стрельбы из пушек пришлось отказаться из опасения перепугать лошадей, теперь был не просто дан салют из двадцати одного орудия – над головами пронеслись шесть истребителей с дымовыми шлейфами красного, белого и синего цвета. Миновав выстроившуюся в очередь для приветствия немногочисленную толпу встречающих, среди которых был и исполненный восторга архиепископ Туту, Королева направилась на первую «королевскую прогулку». И тут, перед лицом преимущественно белой толпы, состоялась почти сюрреалистическая встреча. Проехав полмира, чтобы приветствовать новую Южную Африку, Королева одними из первых заметила членов клуба заводчиков корги Западно-Капской провинции. Они приехали со своими собачками еще на рассвете, чтобы занять самое лучшее место.

В резиденции президента Tuynhuis Королева оказала Манделе редкую честь. Она решила обойтись без обычного ритуала любого государственного визита – вручения хозяину Ордена Бани (и посвящение награжденного в рыцари или дамы Большого креста). Для Манделы она приготовила ту же награду, которую вручила матери Терезе в Индии в 1983 году, – орден Заслуг. В этот раз не возникло никаких сложностей с протоколом, как это было в Индии. Мандела в свою очередь вручил Королеве орден Доброй Надежды и брошь в цветах нового флага Южной Африки. Королева надела в этот день украшения с камнями, подаренными ей народом Южной Африки в 1947 году, на двадцать первый день рождения, – двадцать один бриллиант исключительной чистоты. Она не забыла надеть комплект и позже, на государственный банкет в Кейптауне. Вскоре после входа в зал она изрядно развеселилась, заметив, как кое-кто из пожилых южноафриканцев старательно пересчитывает камни. Им также с трудом удавалось сдерживать свои чувства.

– Они никак не могли их сосчитать, – сказала Королева потом одному из членов королевского двора. – Все потому, что на шее у меня их было всего семнадцать. – Тогда она подняла руку и, поворачивая ее, объяснила: – А остальные у меня на браслете!

Парламент был переполнен желающими услышать речь Королевы, которая, похоже, взволновала ее не меньше, чем аудиторию.

– Сорок восемь лет назад я видела, как мой отец открывал здесь парламент, – сказала она, и ее голос чуть не прерывался от волнения, что прозвучало необычно. – Конечно, сейчас я прибыла в совершенно иных обстоятельствах.

Процитировав слова Георга VI о «мире, который должен быть основан на свободе и справедливости», она продолжила:

– Ваша борьба показала, что единственный путь к истинному миру лежит через те принципы, отважными поборниками которых были столь многие в этой стране.

Искренние чувства Манделы к его гостье были очевидны из официальной программы. Обычные правила государственных визитов диктуют, что хозяин приветствует гостя, проводит церемонию и устраивает банкет, а затем оставляет гостя в покое, чтобы тот мог продолжить знакомство со страной – именно так Мандела принимал президента Франции несколькими месяцами ранее. Для Королевы, однако, все было устроено совсем по-другому. Мандела продолжал то и дело появляться на протяжении всего ее визита. Это было высоко оценено, как и то, что Мандела и его команда постоянно упоминали о важности Содружества. Он так старался подготовить все для Королевы в лучшем виде, что в преддверии визита Отдел общественных работ даже потратил 20 000 фунтов на новые скатерти и салфетки для президентской резиденции Tuynhuis. Президента Миттерана принимали с прежними.

Двумя характерными чертами этого визита стали размеры толп и отсутствие враждебности, которой так опасались члены британской делегации. Дуглас Херд признался, что был готов к проявлениям старых обид в результате давнего противодействия миссис Тэтчер санкциям. Однако никакой враждебности не ощущалось, и визит продолжался от бедных районов Кейптауна да Порт-Элизабет. В трущобном городке Мишенвейл Королева познакомилась с ирландской монахиней по имени сестра Этель, чья работа произвела на нее такое впечатление, что Королева упомянула ее в рождественском послании того года. На следующий день визита Королева посетила самый известный город страны. Соуэто долгое время был синонимом насилия и несправедливости. Министерство иностранных дел особенно переживало из-за предстоящей здесь остановки Королевы. И снова Королева дала понять, что не испытывает подобных опасений, пошутив в беседе с одним из членов своей команды:

– Уж лучше я отправлюсь на «прогулку» в Соуэто, чем снова решу огибать мыс Доброй Надежды.

Там, в неспокойном и временами агрессивно настроенном пригороде Йоханнесбурге, Королева познакомилась со спонсируемой британцами программой по привлечению молодежи к игре в крикет (этот проект, запущенный годом ранее, был детищем помешанного на крикете премьер-министра Джона Мейджора). Вместе с Манделой Королева открыла мемориал в честь 607 служащих Южноафриканского корпуса коренных жителей, погибших на борту десантного корабля SS Mendi в феврале 1917 года, когда они направлялись на Западный фронт. Судно затонуло после столкновения в туманном Ла-Манше, оставив немало рассказов о героизме его темнокожих пассажиров из Южной Африки. Приезд Королевы вместе с Нельсоном Манделой заставил большую часть жителей Соуэто выйти на улицы.

– Они все здесь ради нее, а не ради меня, – заметил президент журналистам, великодушно добавив, что это «один из самых незабываемых моментов в нашей истории».

Был и другой важный фактор. В то время как британское правительство на протяжении всех лет апартеида поддерживало контакт – и зачастую тесный – с правительством Южной Африки, королевская семья не вела вообще никаких дел с этой страной. Как обнаружила Королева во время путешествий в государства бывшего социалистического блока в тот период, многие страны желали сказать ей то же самое: «Благодарим вас за то, что вы не приезжали к нам раньше».

Визит завершился в провинции Квазулу-Натал. Даже когда день на скачках в Грейвилле оказался испорчен непрерывным дождем, тысячи людей были готовы бросить вызов стихии только для того, чтобы посмотреть, как Королева приехала на ипподром на чай. К этому времени ей уже присвоили почетное звание Motlalepula – «Королева дождя». В Дурбане ее приветствовал король зулусов Гудвилл, который преподнес ей чучело львицы. Слишком большой для погрузки на королевский самолет, этот подарок был доставлен в Британию на королевской яхте. Однако даже Britannia не смогла взять на борт еще один прощальный дар Южной Африки, врученный Королеве на прощальной церемонии перед ратушей Дурбана. Огромный бык – причем самый настоящий, живой – был сразу безвозмездно передан сельскохозяйственному исследовательскому колледжу Зулуленда. Перед отъездом Королева произнесла речь об «одном из выдающихся событий» ее жизни. Расставаясь с ней, Нельсон Мандела заметил:

– И в моей жизни это – одно из самых замечательных событий.

К этому времени Королева пригласила Манделу прибыть в Великобританию с ответным государственным визитом.

– Вы хорошо умеете творить историю, – сказала она ему, – но я надеюсь, что даже для вас это станет важной вехой.

Он тут же согласился. Уже в следующем году новые флаги Южной Африки были развешаны по всей длине улицы Мэлл.

Те, кто тесно сотрудничал с Королевой, говорят, что это была не просто сердечная дружба между двумя главами государств. Это, скорее, было полное взаимопонимание двух людей, привыкших к благонамеренной, но бесполезной лести; оба прекрасно понимали, как опасно являться «национальным достоянием».

– Очень трудно сказать, что влияет на возникновение личной привязанности, но они оба несли тяжкое бремя огромной ответственности и колоссальное бремя ожиданий, – говорит высокопоставленный член Королевского двора того времени. – Они оба были чрезвычайно эмоциональными интеллигентными людьми, и благодаря этому сходству они так хорошо ладили. Все дело в способности поддерживать свой авторитет легко и непринужденно.

И Королева, и Мандела остро понимали всю важность прошлого. Пусть Мандела и считался радикально настроенным юристом, истинный характер сложился под влиянием его собственной королевской родословной – он происходил от рода правителей племени тембу, – а также традиционного школьного образования в миссии и ранней любви к британской истории. Южноафриканский журналист Джон Баттерсби выразил это так: «Он ощущал особое сходство с королевой Елизаветой. Имея правителей в собственной родословной, он чувствовал себя с ней совершенно непринужденно».

Благодарственное письмо Королевы Манделе от 31 марта 2005 года вышло далеко за рамки официальных двусторонних банальностей, которые могли быть подготовлены и напечатаны Личным секретарем. Письмо было написано ей собственноручно и от чистого сердца. «Дорогой господин президент, – писала она, – мне было очень приятно вернуться после стольких лет в страну, где я побывала с первым зарубежным визитом, воспоминание о чем я с любовью храню». Как правитель, занимающий свою должность дольше, чем большинство ее коллег, Королева посоветовала Манделе смотреть в будущее. «Я надеюсь, что проекты, которые мы видели, а также многие другие, которые последуют за ними, помогут справиться со сложными проблемами, на решение которых потребуется время, и, с учетом общей удивительной атмосферы, которая так заметна, я уверена, что сложности будут преодолены. Ваше личное влияние исключительно важно для достижения этой цели, и мы желаем вам всего наилучшего». Она закончила письмо так: «Мы с нетерпением ожидаем встречи с вами здесь в следующем году. Ваш искренний друг, Елизавета R.».

Главы двух государств увиделись еще раньше, когда в конце того же года Содружество собралось на очередной саммит в Окленде. Для Манделы это была первая встреча глав правительств стран Содружества, на которой он присутствовал в качестве руководителя страны. И хотя, как и следовало ожидать, он заслужил множество лестных отзывов от страны-хозяйки и других делегаций, вскоре он взялся за работу и даже попытался заручиться содействием Королевы.

Перед саммитом стояли два вопроса. Во-первых, недавний раунд французских ядерных испытаний на двух принадлежащих Франции атоллах в южной части Тихого океана сильно расстроил все страны Содружества в этом регионе, включая принимавшую саммит Новую Зеландию. Поскольку Франция не является частью Содружества, весь гнев и протесты обратились на Джона Мейджора на том основании, что премьер-министр Великобритании был союзником Франции. Другим вопросом был смертный приговор, который Нигерия вынесла Кену Саро-Виве, телепродюсеру и экологу, а также некоторым другим лицам. Их преступление состояло в разоблачении прибыльной сделки по разведке нефти, которую заключили коррумпированный военный диктатор страны генерал Сани Абача и нефтяные компании, включая Royal Dutch Shell. Хотя Абача не приехал на саммит, он прислал вместо себя резкого и напыщенного министра иностранных дел Тома Икими. Фуршет для делегатов и представителей СМИ превратился в фарс, когда журналисты попытались взять у Икими интервью.

– Отстаньте, я ем, – сказал он им.

– И ваша еда важнее жизни человека? – спросил один британский журналист.

– Да, – ответил он.

Во время саммита несколько лидеров, в том числе канадец Жан Кретьен, высказывали свои опасения, но Икими в синей мантии отказался вступать в диалог.

– У вас у всех руки в крови! – заявил он.

Мандела был потрясен и пришел в такое отчаяние, что решил разыскать Королеву и попросить ее вмешаться. Баронесса Чалкер, тогдашний министр по делам Африки, вспоминает, как Мандела спрашивал у нее совета, как лучше всего это сделать.

– Ему хотелось, чтобы Королева протащила Абачу по углям, – говорит леди Чалкер. – Я объяснила ему, что едва ли она станет это делать, на что он ответил: «Ну, она всегда говорит мне, что думает!»

Пока лидеры стран собирались на выездную встречу в курортный отель в Квинстауне, пришло известие, что Саро-Вива и его товарищи-активисты повешены в нигерийской тюрьме. Это был явный и двусмысленный ход против авторитета Содружества. Мандела был в такой ярости, что хотел, чтобы Нигерию тут же вышвырнули из организации. Вместо этого лидеры сошлись на более практичном решении, создав новый орган под названием «Группа действий министров Содружества» (CMAG), задачей которого стал мониторинг нарушений принципов Содружества и усиления давления на нарушителей. Как объяснил будущий Генеральный секретарь Содружества Дон Маккиннон, CMAG фактически вешал табличку «виновен» на шею скверно ведущим себя странам, «объявляя всем об их недостатках». В Нигерии решено было повторно провести расследование о соблюдении прав человека. Раньше, когда страны типа Британии подавали подобные идеи, их отвергали как попытки старого «белого» Содружества верховодить молодыми нациями. Однако, поскольку сейчас Мандела оказывал этим начинаниям всемерную поддержку, никто не мог бы утверждать, что это «колониальные» задумки. Присутствие этого нового морального авторитета, несомненно, еще больше осложняло жизнь для менее прогрессивных членов любимой организации Королевы.

Ни один государственный гость за многие годы не собрал таких толп, как те, что пришли в июле 1996 года поглядеть, как Королева приветствует Манделу в Лондоне. С тех пор как с появлением телевидения за такими мероприятиями стало проще следить из дома, они, как правило, привлекали немного народу. И все же площадь, где проходят кавалерийские смотры, и улица Мэлл были запружены народом, словно на королевском бракосочетании. Президент прибыл накануне вечером и остановился в отеле Dorchester, откуда в пять утра вышел в спортивном костюме на привычную утреннюю прогулку, что было наследием двадцати семи лет заключения. К середине дня он облачился в темный костюм и прибыл на площадь для церемонии официального приветствия в сопровождении своей дочери принцессы Зенани Мандела-Дламини, одетой в платье цвета электрик. Королева в желтом шелковом платье и шляпе с цветами ожидала гостей вместе с герцогом Эдинбургским, как много раз за прошедшие годы во время государственных визитов. Церемония была точно такой же, как обычно, однако ни один из прежних гостей не вызывал у собравшихся столько восторженных криков и возгласов, как те, что грянули, когда Мандела вышел из автомобиля, чтобы обменяться с Королевой рукопожатием. Толпа скандировала: «Нельсон! Нельсон!», и крики раздавались по старой площади для смотров позади Даунинг-стрит.

– Ваше Величество! – просиял Мандела.

Лидеры двух стран сели в парадное ландо 1902 года и возглавии процессию, направившуюся к Букингемскому дворцу под цоканье копыт и блеск оружия Придворной кавалерии и крики стоящих вдоль улицы людей вроде Джона Гевиссера, которому было двадцать семь лет. Проживающий в Лондоне южноафриканец и член АНК, он на протяжении многих лет участвовал во многих акциях протеста у расположенного по соседству Дома Южной Африки, требуя освобождения Манделы. Теперь его лидер ехал с Королевой, и «это был самый лучший подарок, который мы, южноафриканцы, можем рассчитывать получить от Британии». Проживающий в Лондоне певец Джо Моготси двумя годами ранее пел на инаугурации Манделы.

– Мадиба! Мадиба![286] – закричал он во весь голос.

Услышав свое знаменитое прозвище, Мандела помахал ему в ответ.

Во Дворце Королева угощала гостей легким ланчем – был подан мусс из спаржи, лосось и летний пуддинг. Как всегда, она тщательно подошла к вопросу выбора подарка. Зная, что Мандела большую часть своего тюремного заключения читал припрятанный томик произведений Шекспира, она вручила ему собрание сочинений Шекспира в восьми томах с комментариями доктора Джонсона. В ответ Мандела преподнес Королеве комплект памятных золотых монет, а также шахматы для принца Филиппа.

Хотя во время визита соблюдались все обычные формальности – чаепитие с королевой-матерью, возложение венка на Могилу Неизвестного Солдата, – все детали были тщательно продуманы, чтобы угодить этому особому гостю. Помня о биологических часах Манделы, Королева перенесла начало государственного банкета на полчаса, чтобы к 10 часам вечера ее высокий гость успел улечься спать в предоставленных ему Бельгийских апартаментах Дворца. Хотя дресс-код, как всегда, предписывал фрак и белый галстук, Королева ясно дала понять, что Мандела волен явиться в своем собственном варианте вечернего наряда – без галстука, но с орденом Заслуг на шее. Визит проходил в то время, когда каждому официальному гостю Великобритании непременно подавали британскую говядину в знак поддержки сельскохозяйственной промышленности после международного эмбарго на британскую говядину[287]. Мандела, однако, не любил красного мяса. Поэтому Королева распорядилась включить в меню камбалу, индейку под соусом карри и меренги с клубникой и лимоном, а также шампанское Louis Roederer и шардоне 1993 года из Южной Африки.

Против обыкновения за обедом государственный гость оказался сидящим между двумя королевами, ибо королева-мать твердо решила присутствовать на обеде за три недели до своего девяносташестилетия. Сама Королева пошла на оставшийся почти незаметным, но важный уступок в честь нацеленного на будущее визита. Хотя за год до этого в Кейптауне она появилась в бриллиантах, подаренных ей на двадцать первый день рождения, в этот раз она решила не надевать никаких украшений из Южной Африки. Выбор других драгценностей был велик, однако она решила не давать повода к разговорам о минувших временах, не говоря уже о дебатах о том, не следует ли вернуть камни. Вместо этого она надела Русскую тиару из коллекции королевы Марии. В своей речи она вновь обратила внимание на личный пример своего гостя:

– Вы обеспечили лидерство и своей готовностью обнять своих бывших тюремщиков взяли курс на национальное примирение.

Мандела в свою очередь не стал упоминать ни о колониализме, ни о санкциях, он был краток и заявил, что «антагонизмов прошлых веков больше нет».

Популярность Манделы приводила к тому, что везде, где он появлялся, воцарялся благожелательный хаос. Когда принц Уэльский взял Манделу с собой в Брикстон на юге Лондона, визит пришлось свернуть после того, как тысячи людей запрудили маршрут прогулки. Когда принцесса Зенани отделилась от основной делегации, «спасателям» пришлось пробивать себе дорогу, чтобы освободить ее. Когда Мандела обратился к обеим палатам парламента, несколько депутатов и сотрудников привели с собой детей, чтобы те услышали первого иностранца за более чем тридцать пять лет приглашенного выступить в Вестминстер-холле, самом большом зале парламента. Президенты Рейган и Клинтон обошлись Королевской галереей.

Везде, куда бы Мандела ни направился, к нему относились восторженно. Когда он посетил Джона Мейджора на Даунинг-стрит, весь персонал резиденции выстроился в очередь и аплодировал ему. Мейджор был тронут не меньше своего гостя.

– Господин президент, – сказал он ему, – я хочу, чтобы вы знали, что все мои сотрудники захотели выразить свое восхищение подобным образом впервые за шесть лет.

Самым забавным проявлением восхищения стало отношение яростно соперничающих между собой британских ученых. Столько университетов желали присвоить Манделе почетную степень, что он мог бы провести все лето, облачаясь в различные мантии и глядя, как его имя появляется на доске почетных выпускников в кампусах по всей Британии. Однако времени было мало, и он чувствовал, что не сможет принять только одно приглашение, не оскорбив отказом остальных приглашавших. Принц Филипп, почетный ректор Кембриджского университета, предложил решение: совместная инвеститура в саду Букингемского дворца. Таким образом, сами учебные заведения пришли к Манделе, а не он к ним. И даже тогда не обошлось без неприятностей, как записал в своих мемуарах Сонни Рэмфэл, бывший тогда ректором Уорикского университета. Оксфордский университет, ректором которого был лорд Дженкинс из Хиллхеда, передал баснословно напыщенное послание Личному секретарю Королевы, в котором объяснялось, что Оксфорд не может присуждать кому-либо почетную степень за пределами университета. Поэтому президенту Манделе предлагалось прибыть в Оксфорд. Королева в ответ дала понять, что это, конечно же, проблема Оксфорда, а не ее, и все с пониманием воспримут, если Оксфорд решит воздержаться от приезда. В этот момент охваченные паникой сотрудники Роя Дженкинса неожиданно откопали причину, по которой он все-таки мог наградить почетной степенью человека вне университета. Затем возник досадный вопрос о порядке выступления университетов. Было решено, что каждому из университетов – начиная с самых древних со дня основания – предоставят пять минут на проведение церемонии. Таким образом, лорд Дженкинс из Оксфорда имел честь возглавить вереницу учебных учреждений и удовольствие стать первым сановником, попытавшимся вслух произнести второе имя Манделы – Ролихлахла.

Другим разрывом традиции стал отказ от ответного государственного банкета, который Манделе надлежало дать в честь Королевы. Мандела поинтересовался, нельзя ли ему вместо банкета устроить для Королевы ланч и вечерний концерт. Обрадованная тем, что ей не придется искать еще одну тиару, не имеющую отношения к Южной Африке, Королева прибыла к Манделе, а он подал гостям южноафриканский пирог из морских гребешков со спаржей, запеканку «боботи»[288] из куриной грудки, бобы с соусом из маисовой муки, а также фрукты с мороженым. Позже главы двух государств посетили прошедший с аншлагом вечер южноафриканской музыки в Королевском Альберт-холле, или, как называл его Мандела, «огромном круглом здании».

На концерте, где выступали Фил Коллинз, Хью Масекела и Куинси Джонс, государственному гостю захотелось потанцевать. По словам Салли Беделл Смит, он незаметно обратился за советом к сэру Робину Ренвику. Допустимо ли подобное в королевской ложе?

– Не беспокойтесь, – ответил Ренвик, – танцуйте.

Поэтому, когда хор Ladysmith Black Mambazo, выступавший на церемонии вручения Нобелевской премии, начал петь, Мандела встал и начал хлопать в такт. Другие члены королевской семьи быстро последовали его примеру, и, наконец, к ним присоединилась и сама Королева. Никто не помнил, бывало ли такое раньше, что монарх хлопал в такт выступлению на публике, тем более во время государственного визита. Однако это была неделя, когда свод строгих правил отправился в корзину для бумаг во Дворце. Отсюда и запомнившийся момент в отеле Dorchester ранее в тот же день. Отказавшись от правила, предписывавшего не произносить речей на ответных банкетах, Мандела решил, что стоит все-таки сказать что-нибудь, и во время ланча встал и произнес речь, отдавая дань уважения «это милостивой леди». Королева, которая обычно не любит незапланированные речи так же, как не любит морепродукты и кошек, с удовольствием нарушила свое же правило. Не имея при себе никаких подготовительных записок, она поднялась и в ответной речи похвалила «этого замечательного человека».

Мандела завершил свой визит двумя встречами, которые едва ли могли быть более разными. На Трафальгарской площади он появился на балконе Дома Южной Африки, как на сцене, с которой обычно чествовали по возвращении домой завоевавшую кубок футбольную команду.

– Я хотел бы спрятать всех вас к себе в карман и вернуться с вами в Южную Африку, – сказал он собравшимся.

Однако перед этим у него состоялась в Букингемском дворце встреча за закрытыми дверями с особой, которая, как и он сам, была удостоена ордена Заслуг – с Маргарет Тэтчер. Ни один из них не раскрыл содержание этой встречи, хотя, когда его спрашивали позже, Мандела ответил:

– Прошлое должно оставаться в прошлом.

Для обоих глав государств это была упоительная неделя. Хотя на Манделу обычно можно было положиться в том, что он всегда умел сказать что-нибудь приятное даже о самом скучном мероприятии, перед своим отъездом он говорил от чистого сердца и заверил журналистов, что прием, оказанный ему в «одном из угодий демократии», превзошел «все его самые смелые ожидания». Для Королевы его приезд стал еще одним невероятным событием – незабываемым светлым пятном в самое мрачное десятилетие ее правления.

Сам факт, что состоялись государственный визит Королевы и ответный визит Манделы, означал, что дружба Королевы с Манделой стала более «нормальной». Когда он проездом бывал в Британии, что нередко случалось во время его частных или официальных путешествий, он навещал Королеву, «чтобы поздороваться», но об этом редко упоминали выпуски новостей. Через год он приехал на саммит Содружества в Эдинбурге, где несколько раз встречался с Королевой. Еще через год, направляясь на саммит ЕС в Уэльсе, он заглянул в Виндзор на чаепитие. Теперь их разговор был беседой скорее двух близких друзей, чем двух мировых лидеров. Они обсуждали день рождения королевы-матери и известие об успешной сдаче принцем Гарри вступительных экзаменов в Итон.

– Некоторые из них очень сложные, – сказала она президенту.

Он ответил, что буквально только что просматривал некоторые экзаменационные задания и вполне с ней согласен.

К 1999 году, когда Мандела готовился уйти с поста президента, он обращался к Королеве по имени, соблюдая в то же время определенные формальности. «Дорогая Элизабет», – начал он свое письмо в апреле 1999 года, приглашая Королеву посетить Южную Африку в преддверии саммита Содружества в Дурбане. Подписал он письмо так: «Прошу Вас, Ваше Величество, принять мои заверения в нашем глубочайшем почтении. Нельсон». Когда Королева прибыла на этот саммит, Мандела встречал ее уже как бывший президент. Уступив в июне 1999 года свой пост преемнику из АНК Табо Мбеки, Мандела стал держаться с Королевой более свободно, ни на секунду не забывая о достоинстве своего положения. Когда в 2000 году Королева назначила его почетным советником, он настоял на том, чтобы за одни сутки прилететь в Лондон на представление и вернуться обратно, хотя и знал, что Королева не будет присутствовать на церемонии. Он чувствовал, что проявит неуважение к монарху, не приехав. «Мы искренне старались убедить его не прилетать в Лондон на один день, но он настоял, – написала в своих мемуарах его личный секретарь Зельда Ла Гранж. – Ему хотелось сделать это в честь теплой дружбы с Королевой». Как только Королева и герцог Эдинбургский узнали, что Мандела едет в Лондон, они пригласили его приехать в Букингемский дворец на чай после церемонии.

Зельду ла Гранж всегда занимали близкие дружеские отношения ее босса с Королевой. «Я думаю, он был одним из очень немногих людей, которые называли ее по имени, и ее это, похоже, забавляло, – написала она, добавив, что вторая супруга Манделы Граса Машел часто пыталась поправить мужа. – Когда однажды миссис Машел сказала ему, что не следует называть Королеву по имени, он ответил: «Но она же называет меня “Нельсон”!» Однажды при встрече с ней он заметил: «О Елизавета, вы похудели!» Дружба Манделы распространялась на принца Уэльского и других членов королевской семьи – все они непременно навещали его, когда приезжали в Южную Африку.

В декабре 2013 года Королева была «глубоко опечалена», узнав о кончине своего друга в возрасте девяноста пяти лет. «Ее Величество с большой теплотой вспоминает о своих встречах с мистером Манделой», – было сказано в заявлении, и принц Уэльский отправился в Южную Африку представлять Королеву на похоронах Манделы. Южная Африка по-прежнему занимает особое место в привязанностях монарха. Когда новый президент Южной Африки Сирил Рамафоса в преддверии саммита Содружества 2018 года впервые прибыл с официальным визитом в Букингемский дворец, чиновникам оставалось только поглядывать на часы, а его аудиенция у Королевы все продолжалась и продолжалась, так что отведенное на нее время оказалось превышено более чем в два раза. Королева захотела показать новому президенту – протеже Манделы – часть своей переписки с ним. Некоторые факсимиле она даже хранит в рамке, как сувенир. За месяц до того она принимала Темби Тамбо, дочь бывшего президента АНК Овера Тамбо, ставшую новым Верховным комиссаром Южной Африки в Лондоне. Эти «выдающиеся» события живо запечатлелись в ее памяти.

Кончина Манделы последовала всего через девять месяцев после смерти Маргарет Тэтчер, его главного противника, по мнению большинства людей, но не самого Манделы. В течение года Королеве довелось пережить уход двух самых важных политических деятелей своего правления, гигантов, которые оказывали такое сильное влияние в свое время.

В знак уважения Королевы к первой женщине премьер-министру она почтила своим присутствием похороны Маргарет Тэтчер. Не считая близких родственников и самых близких друзей, Королева обычно не посещает похороны, не желая вмешиваться в чужую жизнь и отвлекать на себя внимание других скорбящих. Ее присутствие в соборе Святого Павла возвысило похороны миссис Тэтчер в ранг события поистине национальной значимости – это было официальное государственное прощание во всем, кроме названия. После церемонии Королева тепло пообщалась с семьей Тэтчер на ступенях собора. Если и были у кого-то какие-либо давние сомнения в ее непреходящем уважении к бывшему премьер-министру, их можно было забыть в тот день. Маргарет Тэтчер так и не получила, как Мандела, почетную степень Оксфордского университета, выпускницей которого была. Она не удостоилась памятника на Парламентской площади, как Мандела[289]. Тем не менее, просто посетив ее похороны, Королева в качестве суверена оказала миссис Тэтчер честь, которой был удостоен лишь один из политиков современности – Уинстон Черчилль.

Увенчанный многими наградами и не раз награжденный аплодисментами (а теперь и удостоенный высшей посмертной награды современности – присвоения международному аэропорту его имени[290]) Вацлав Гавел стоит в первых рядах государственных деятелей двадцатого века. И ему под силу было оценить выдающийся поступок. Став первым президентом Чехии, он чувствовал, что в своем личном списке достижений ему остается выполнить лишь несколько пунктов. Одним из них был визит Королевы. Ее приезд в 1996 году создал прецедент и дал повод отбросить протокол в сторону, поскольку президент сделал визит более эффектным и личным делом, нежели любой другой из предыдущих государственных визитов в его страну. После отъезда Королевы поэт / драматург / бывший заключенный / президент в своем еженедельном обращении к нации обрисовал портрет своей гостьи. И это была вовсе не слащавая чушь о милой женщине в элегантном наряде, оказавшей великую милость. Скорее, он объяснил, что этот визит стал уроком политических манер. Он был потрясен тем, как Королева сочетала «достоинство трона» со «способностью принимать вещи такими, какие они есть, с любопытством, с чувством юмора, с ощущением перспективы, с неформальным отношением». Короче говоря, она показала «истинную харизму человека, чувствующего надлежащую меру при исполнении своей роли».

Для Гавела и его соотечественников визит Королевы был поистине историческим моментом в современной истории демократической нации, рожденной тоталитаризмом. И такое же ощущение значимости события – национального перелома – сопровождало визиты Королевы во многие страны за последние годы. Возьмите визит Королевы в 1979 году в Объединенные Арабские Эмираты, где ее принимал шейх Заид, отец-основатель нации. Тот визит стал частью школьной программы по истории, ибо для гордой молодой страны он был – и до сих пор является – не чем иным, как именно «историей». Такие поездки служили не только дипломатическими любезностями, но и ориентирами. Тот факт, что Королева продолжила править еще долгие годы после этих событий, только придает им дополнительный резонанс и значение. Таким образом, любые попытки выбрать «самые знаменательные» турне Королевы – исключительно субъективное занятие. Она бы, наверное, предпочла, чтобы с точки зрения тех, кто судит, все ее поездки считались «знаменательными».

Она первой из правящих монархов посетила многие страны, включая Японию, Бразилию и Тувалу. Она посетила страны, которые даже не существовали, когда она взошла на трон, в том числе Чехию Гавела. Она посетила страны, которых больше не существует, от Югославии до Северной Родезии. До тех пор, пока Королевские архивы не дадут нам ответ через много лет, мы не узнаем, какие из поездок Королеве понравились больше всего (а какие – меньше). Как дипломат Британии номер один она слишком дипломатична, чтобы сказать об этом. Однако мы можем прислушаться к тем, кто путешествовал с ней или имел честь принимать ее. И они могут назвать некоторые из более чем 260 ее визитов в более чем 125 стран и территорий и выделить из числа те, что были историческими не только в глазах Королевы или ее хозяев, но и в глазах всего мира.

И по сей день многие немцы вспоминают два момента, которые определили послевоенное возвращение Германии в лоно международного сообщества. Первым стал визит президента США Джона Кеннеди в 1963 году, сразу после возведения Берлинской стены, и его знаменитая речь «Ich bin ein Berliner»[291]. Вторым – приезд Королевы в 1965 году. Томас Килингер, дуайен немецкой прессы в Лондоне и биограф на немецком языке, хранит альбом памятных марок того периода. Приезды президента и монарха были выдающимися событиями эпохи, говорит он. Если Кеннеди в разгар напряженности времен холодной войны оказал политическую поддержку, укрепив дух немцев, Королева сделала практически то же самое, но с добавлением обаяния и загадочности.

– Это было какое-то безумие, – говорит Килингер. – Королева и ее сестра были красивы и очаровательны, и таблоиды постоянно проводили с ними целый день. Еще будучи принцессами, они долгое время поддерживали связи и контакты. Не забудьте и про англоманию. Мягкая сила Британии была колоссальна.

Германия уже много лет с нетерпением ожидала королевского визита. Камнем преткновения были опасения британцев. Их нежелание организовать этот визит приводило немцев в недоумение, учитывая, что другие прежние противники времен войны были готовы построить новые дружеские отношения. Сэр Фрэнк Робертс, британский посол в Бонне (тогдашней столице Германии), объяснил эту дилемму так:

– В Германии было широко распространено мнение, что Британия проявляет сдержанность по отношению к Европе и особенно к Германии, и было непонятно, почему память у британцев лучше, чем у остальных европейских стран, пострадавших по вине гитлеровского рейха куда больше.

Сэр Фрэнк отметил, что политические отношения между двумя странами были прочны и разумны. Англия и Германия не имели разногласий по поводу необходимости европейского единства, значения трансатлантического сотрудничества и важности свободной торговли. Обе нации еще больше сближало их недовольство эгоистичным поведением президента Франции генерала де Голля. В 1963 году де Голль наложил вето на заявку Великобритании о вступлении в новое ЕЭС на том основании, что Великобритания вляется «островной» и «морской» страной (и в 1967 году он, конечно же, снова наложил вето). Короче говоря, и Лондон, и Бонн в равной степени «лезли на стену» из-за него.

Однако если англо-германские отношения на политическом уровне развивались по восходящей траектории, в них все же отсутствовал ключевой компонент. Сэр Фрэнк так прямо и заметил:

– В наших отношениях не хватало тепла.

И решить эту проблему было по силам лишь одному человеку.

Так почему же британцы нервничали в связи с государственными визитом Королевы? Внутри правительства были опасения по поводу возможной реакции британской общественности и прессы. Спустя двадцать лет после окончания Второй мировой войны многие – в рабочих клубах, в парламенте и на Флит-стрит – не спешили прощать или забывать события двух мировых войн. Первый президент Западной Германии Теодор Хойс в 1958 году уже побывал в Британии с государственным визитом. Поездку едва ли можно было назвать успешной, особенно после посещения Хойсом университета в Оксфорде. Немецкая пресса была полна сообщений о том, как его оскорбили студенты, демонстративно державшие руки в карманах. По сравнению с последовавшими формами студенческих протестов в Британии, это, можно сказать, было сущим пустяком, однако в Германии, где общественность по-прежнему считала Великобританию мировым лидером в области хороших манер, это вызвало сильное раздражение.

– С подачи немецкой прессы статьи о «старшекурсниках с руками в карманах» испортили атмосферу сильнее всего, – отметил британский посол.

Однако правительство не могло откладывать государственный визит на неопределенный срок, тем более что Королева уже побывала с государственными визитами во Франции и Италии. Нежелание ехать в Германию начинало напоминать грубость. В ситуации, когда Франция сорвала европейские амбиции Британии, британское правительство вновь обратило взгляд на Германию и решило, что пришло время разыграть козырную королеву.

Однако во Дворце энтузиазма явно не ощущалось. И не потому, что Королеве не по душе была идея посетить земли некоторых предков. Скорее, королевская семья остро сознавала свои немецкие корни и вследствие этого была крайне чувствительна к любому обвинению в особом отношении к бывшему врагу. Даже отказавшись от фамилии Сакс-Кобург-Гота во время Первой мировой войны и возглавив Империю во время Второй, королевская семья по-прежнему помнила пересуды о том, что Виндзоры – всего лишь кучка вонючих фрицев. Не помогал даже тот факт, что все сестры принца Филиппа оказались на другой стороне, выйдя замуж за немцев[292].

Кроме того, Королева хорошо знала о все более отрицательном отношении старых владений Содружества к стремлению Великобритании к более тесной европейской интеграции. «Родные и близкие» Британии в старых доминионах, Австралии и Новой Зеландии, проливали кровь и теряли своих любимых, помогая Британии отразить немецкое вторжение. Им было непонятно, как так могло выйти, что Британия стала теперь за их счет искать более тесных отношений со старым врагом.

Поэтому, когда в 1964 году министр иностранных дел Рэб Батлер, наконец, подал идею государственного визита, Личный секретарь Королевы сэр Майкл Адин дал на удивление холодный ответ. Он сказал, что Королева поедет, только если ей «порекомендуют» и только «по просьбе британского правительства». В противном случае ее обвинили бы в заинтересованности в «личных связях и взаимоотношениях», хотя подобное обвинение «было бы ложным и неверным». Ничуть не смутившись, консервативное правительство официально дало такую рекомендацию. К 18 мая 1965 года, когда Королева и принц Филипп вылетели в Бонн, у власти было уже новое правительство лейбористов Гарольда Вильсона.

Как и во всех самых первых турне Королевы, уровень интереса к визиту с самого начала был просто феноменальный. Более тысячи представителей СМИ со всего мира съехалось в Германию, чтобы вести летопись королевских стараний исправить испорченные отношения. Это было нелегкое время для Уильяма Хезелтайна, молодого австралийца, сотрудника государственной службы, недавно поступившего на работу во Дворец. Незадолго до этого он был назначен помощником пресс-секретаря коммандера Ричарда Колвилла, и практически сразу коммандер слег из-за болезни. Хезелтайн внезапно обнаружил, что ему предстоит иметь дело с одной из крупнейших операций королевских СМИ в истории.

– Меня бросили в бой в самый последний момент, – говорит он. – Я достаточно хорошо владел немецким, чтобы поддержать, пусть и с трудом, беседу за ужином с не владеющей английским языком супругой бургомистра, рядом с которой меня усадили, но этого было мало для общения с 1200 журналистами.

Он до сих пор не может забыть фотосессию, устроенную после ланча Королевы с канцлером Людвигом Эрхардом.

– В программе было сказано, что после ланча они должны выйти на улицу, чтобы «полюбоваться Рейном». А увидели они все 1200 представителей прессы, которые полностью перекрыли вид на Рейн.

Этот государственный визит стал первым, освещение которого велось в прямом эфире по телевидению, – и с исчерпывающими подробностями о каждом члене окружения Королевы. Сэр Уильям помнит, как запыхавшийся комментатор произнес: «Hier kommt Lord Plunket…[293]»[294] К радости британских дипломатов, освещение визита не прекратилось после первых двух этапов десятидневного турне, скорее, оно велось с таким же трепетом до самого конца. Понимая, как важно с самого начала визита задать его темп и тон, Королева приложила особые усилия перед открытием государственного банкета. Он должен был пройти в (тогдашнем) президентском дворце Аугустусбург в Брюле близ Бонна. Учитывая, что дворец знаменит чудесными бледно-голубыми интерьерами в стиле рококо, Королева заранее предупредила об этом своего модельера Харди Эймиса, и он создал для нее вечернее платье без рукавов, идеально вписавшееся в интерьер. Наряд Королевы произвел такой фурор, что три года спустя фотограф Сесил Битон попросил Королеву надеть его еще раз для серии официальных портретов. Королева в изысканном платье в стиле брюльского рококо, с жемчугами, подрагивающими в бриллиантовых кольцах Владимирской тиары, – это было именно то зрелище, которого жаждала немецкая публика. От собственных руководителей немцы рассчитывали лишь на угрюмый эгалитаризм, но от die Queen они ждали совсем иного.

– Что особенно понравилось немцам в 1965 году, так это то, что Королева не шла ни на какие компромиссы. Не было сделано ни малейших популистских уступок современной Британии. Она была величественна, – говорит Томас Килингер. – Она приветствовала всех с высоты. В Германии еще сохранялось почтение к монарху, хотя в Британии оно шло на спад. В Германии мы восхищаемся стилистическим выражением величия. Это было грандиозное театрализованные мероприятие. А Британия не имеет себе равных в величии на сцене.

В своей приветственной речи президент Генрих Любке приветствовал Великобританию как «наставницу других стран», страну, которая внесла «решающий вклад в распространение цивилизации» и мировую торговлю. Говоря о перспективе, он заметил, что «до Первой мировой войны между нашими странами почти не было серьезного конфликта интересов». Он упомянул мечту Уинстона Черчилля о «Соединенных Штатах Европы», а также желание Германии видеть Великобританию «включенной в будущую объединенную Европу». Пока же Любке выразил надежду, что Королева получит такое же удовольствие от своего визита, как и королева Виктория 120 лет назад, насладившаяся при возвращении на родину своих предков плаванием вниз по Рейну с принцем Альбертом. В этом турне никто не замалчивал наличие семейных корней.

Если публику привело в экстаз изящное платье Королевы, политики и СМИ Германии восторженно отзывались о визите благодаря ее высказываниям. В частности, одну ее фразу часто цитировали на следующий день: «К счастью, теперь трагический период в наших отношениях закончился».

По всей Германии, в одном регионе за другим, собирались сотни тысяч людей по пути следования королевского поезда, который стал ее домом на восемь из десяти ночей на Немецкой земле. Правительство Германии сообщило сэру Фрэнку Робертсу, что за несколько недель непосредственно перед визитом было продано больше телевизоров, чем за весь предыдущий год, – это были отголоски Коронации британского монарха.

Немцы пришли в восхищение, когда на сталелитейном заводе Маннесманна в Дуйсбурге Королева появилась в каске сталевара, но лишь потому, что за несколько часов до того на государственном ланче в замке Шлосс-Бенрат она выглядела, как и положено, величественно. Дети и лошади были важными участниками программы. И пусть сандбайты[295] Королевы не совсем походили на высказывания Дж. Кеннеди, все же с точки зрения воздействия на общество послевоенная Германия никогда ничего подобного не видела.

С британской стороны были приняты все меры к тому, чтобы Королева и герцог не оказались на одной фотографии с какими-либо из своих немецких кровных или некровных родичей, прошлое которых могло бы смутить гостей, несмотря на желание германского правительства пригласить тех на основные мероприятия. Перед визитом посол Британии написал заместителю Личного секретаря Королевы Мартину Чартерису, предупредив, что принимающая сторона весьма недовольна желанием Королевы не привлекать внимания к ее немецкой родне. Сэр Фрэнк Робертс рассказал о своем разговоре с президентом, который заметил, что это будет явным проявлением недостатка манер.

– Федеративная республика является, по сути, буржуазной страной, – объяснил президент, – и общественные отношения в ней буржуазны. Согласно общепринятой практике, когда гость из-за рубежа, имеющий тут родню, дает обед, его близких родственников, как правило, обязательно приглашают.

И неважно было, что кое-кто из них два десятилетия назад щеголял свастикой. Если немецкие родичи Королевы окажутся вычеркнуты из списка королевских гостей, президент Любке будет подвергнут «очень суровой критике».

В конце концов на обеды и приемы были без особого объявления об этом приглашены такие малоизвестные личности, как герцог Брауншвейгский[296] и принц Георг Ганноверский[297]. Королева и герцог в середине турне также провели уик-энд в полном уединении с некоторыми родственниками герцога, не в последнюю очередь для того, чтобы он мог показать Королеве места, знакомые ему с детства. Среди них был замок Салем, бывшая резиденция дяди герцога принца Максимилиана Баденского, и место, где юный принц Филипп провел некоторые годы учения.

– Это был частный уик-энд, и пресса их не беспокоила, – вспоминает сэр Уильям Хезелтайн. – Помню, как я пытался пройти в огромные двери мимо сторожевых собак.

Британская пресса по большей части дала очень благоприятное освещение этому визиту, хотя королевский фотограф Реджинальд Дэвис помнит, что это было сделано из уважения к Королеве, а не к хозяевам. Он вспоминает, что некоторых представителей британской прессы всегда коробило от звуков государственного гимна Германии[298] и они демонстративно отказывались встать в знак уважения.

– Когда начинали играть их государственный гимн, мы старались выйти и отойти подальше, – говорит он.

Однако единственный эпизод, который мог бы стать причиной дипломатического инцидента, касался не британских и не немецких СМИ, а французских. Горделивые галлы восприняли как обиду речь Королевы в Кобленце 20 мая, в которой она косвенно упомянула о самой знаменитой англо-германской победе в истории. Этот государственный визит состоялся всего за несколько дней до 150-летия битвы при Ватерлоо, и Королева упомянула фельдмаршала Пруссии принца фон Блюхера, чье, пусть и запоздалое, появление помогло в 1815 году герцогу Веллингтону одержать победу над Наполеоном. На самом деле Королева не говорила о Ватерлоо. Она просто использовала метафору.

– За пятьдесят лет мы слишком часто слышали о том, что нас разделило, – сказала она. – Давайте же теперь приложим больше усилий, чтобы помнить о том, что нас объединяет.

Французы, подстрекаемые, вероятно, своим президентом, подняли страшный шум. «Чудовищный промах Королевы Елизаветы», – гласил заголовок в газете Paris-Presse. Даже обычно трезвомыслящая газета Le Figaro призывала положить конец «празднованию побед» (хотя газета и не стала требовать переименования Триумфальной арки, Аустерлицкого вокзала и множества прочих достопримечательностей, получивших название в честь собственных побед Франции). Министерство иностранных дел распространило забавный информационный бюллетень о французской «истерике», а немецкая пресса обливала презрением своей слишком чувствительных соседей.

Для многих немецких обозревателей кульминацией турне стал визит Королевы в Берлин и к его мрачно-внушительной стене, отделившую коммунистический Восток. Решение о включении Берлина в программу поездки было деликатным, так как технически он не являлся Западной Германии, а был союзной территорией, управляемой Англией, Францией, США и Советами. И британское, и германское правительства были полны решимости не дать СССР «никаких оснований утверждать, что союзнический статус в Берлине был при молчаливом согласии подорван». Имея это в виду, между Лондоном и Бонном состоялись комические дискуссии о том, какую часть стены Королеве можно будет осмотреть, не спровоцировав при этом дипломатический конфликт с Советами. В конце концов было решено, что Королева осмотрит стену, но официально не будет заглядывать за нее. С другой стороны, никто бы не стал возражать, если бы она окинула другую сторону быстрым взглядом.

Что касается немецких СМИ, они отметили, что ее удалось всю отлично рассмотреть. Frankfurt Abendpost сообщила о «почти шокированном выражении лица Королевы», а Suddeutsche Zeitung упомянула, что Королева была «явно тронута». Не было никаких сомнений, что она хорошо все разглядела, потому что во время посольских презентаций несколько недель спустя она беседовала об этом с главой Министерства иностранных дел сэром Полом Гор-Бутом. Он сделал конфиденциальную запись разговора, которая теперь хранится в Национальном архиве, и отметил, что Стена произвела на нее «значительное впечатление». Она призналась, что ранее сомневалась в необходимости такого количества войск на границе с Восточной Европой. «Один взгляд на Берлинскую стену и поверх нее» заставил ее снова задуматься.

Для жителей Берлина, все еще пытавшихся смириться со своей изоляцией, это была крайне необходимая моральная поддержка.

– Мой дядя был первым послевоенным генеральным прокурором Берлина, – говорит Томас Килингер. – Оказавшиеся в изолированном городе, берлинцы почувствовали себя особенно счастливыми, когда к ним было проявлено такое особое отношение.

Как оказалось, русские не были особо обеспокоены приездом Королевы и не обратили на него внимания. С другой стороны, документы Министерства иностранных дел свидетельствуют, что коммунистическое правительство Восточной Германии высказало возмущение. Оно взялось за работу, штампуя устаревшую пропаганду. Контролируемая государством газета Berliner Zeitung поместила пространную статью, в которой упомянула стоимость всех замков Королевы, и серьезно заявила: «Платья Королевы, которые сжигают после того, как она один раз надела их, оплачены трудом британских рабочих». Тем не менее было отмечено, что большое количество восточных немцев приложили усилия, чтобы хоть мельком рассмотреть Королеву через ничейную землю. Сотрудник британской разведки М. П. Бакстон сообщил, что советский офицер, отвечавший за пограничный переход в Мариенборне, попросил британского переводчика достать ему какие-нибудь западные периодические издания. Русский был очень разочарован тем, что не мог достать хорошей фотографии Королевы.

Когда Britannia отплыла домой после прощального ужина Королевы в Гамбурге, западногерманская пресса осыпала похвалами визит, ставший заметной вехой в отношениях между двумя странами[299]. Welt am Sonntag отмечала, что Британия увидела Германию с новой стороны. Издание также благодарило Королеву за то, что она побывала у Берлинской стены. Газета едко заметила, что тремя годами ранее Германию посетил генерал де Голль, он даже не заехал в Берлин, опасаясь вызвать недовольство русских. Бывший госсекретарь из Ганновера дошел до того, что использовал для описания толп народа, заполнивших поезда и автобусы с целью повидать Королеву, слово Volkerwanderung, которым историки именуют обычно великие переселения в Европе, последовавшие за распадом Римской империи.

В своей депеше в Лондон британский посол отметил, как немецкая пресса дотошно изучала британские репортажи, и был приятно удивлен результатами.

– Британская общественность впервые с тех пор, как появились СМИ, получила концентрированные выдержки из непредвзятых репортажей о Германии и немцах, – сказал сэр Фрэнк.

Происходившее было также в новинку для первой администрации лейбористов за все правление Королевы. Новый министр иностранных дел, несколько месяцев проработавший на этом посту, был потрясен. «Полагаю, Вы планировали провести выходные в Чекерс, – писал Майкл Стюарт премьер-министру Гарольду Вильсону 26 мая. – Если бы Вы смогли вернуться, чтобы приветствовать Ее Величество, думаю, это стоило бы сделать. Турне стало для нее чем-то вроде личного триумфа, а также испытанием на выносливость». Вильсона не надо было просить дважды.

Королеве явно понравилось путешествие. Немного найдется стран, не состоящих в Содружестве, куда она приезжала чаще, – в Германии она пять раз была с государственными визитами и еще несколько раз неофициально. Остальные члены королевской семьи также часто бывают в Германии. Эта страна стала партнером по G7, ЕЭС и НАТО, с которым у Британии столько общего, столько исторических (и династических) связей, и все же столько всего в прошлом. Примирение стало темой всех ее последующих поездок. Во время своего следующего государственного визита в 1978 году Королева вернулась к Берлинской стене и получила омытые слезами аплодисменты за речь перед берлинцами, в которой она заявила:

– Мой народ поддерживает вас.

В этот раз было еще больше недовольства со стороны коммунистов за Стеной и еще больше возмущения от французов. В ходе этого турне они были расстроены тем, что Королева в одной из речей косвенно упомянула о преследовании французами гугенотов. Визит проходил в обстановке повышенной активности террористов в Европе. Немецкие СМИ были поражены тем, что августейшие гости не привезли с собой сотрудников безопасности, хотя побывавший незадолго до того в Германии руководитель СССР Леонид Брежнев прибыл в сопровождении сотен безопасников. «Королева и принц-консорт привезли с собой по одному офицеру службы безопасности», – отметила Welt am Sonntag, – меньше, чем многие госсекретари из Бонна. Эта женщина поистине впечатляет». На политическом уровне отношения двух стран стали еще прочнее, чем когда-либо (хотя Королева так и не простила канцлера Гельмута Шмидта за то, что годом ранее на обеде во Дворце в честь саммита НАТО в Лондоне он затушил сигарету в королевской фарфоровой тарелке). Главнокомандующие германских вооруженных сил были в восторге от приглашения провести день в море на борту Britannia. «Наша Королева на пять дней», – гласил заголовок на первой странице Bild. Так оно и было.

В 1992 году примирения было больше, так как Королева прибыла в честь воссоединения Германии. Она также почтила память гражданских жертв бомбардировки Дрездена союзниками присутствием на службе с участием хора собора Ковентри и проповеди, которую прочитал (на немецком языке) герцог Эдинбургский. В 2015 году она также старалась примирить прошлое и настоящее, когда впервые посетила бывший концентрационный лагерь Берген-Бельзен, где встретилась с выжившими и освободителями.

– Ее так любят в Германии, – говорит бывший премьер-министр Дэвид Кэмерон, который недолго находился в Берлине во время ее визита в 2015 году. – Толпы людей собирались невиданные. Я был по-настоящему поражен тем, сколько раз она туда приезжала и сколько усилий приложила, налаживая отношения.

За эти годы многое изменилось, и не в последнюю очередь – форма Германии на карте, ее размеры, границы и столица. И все же сами отношения в корне ни на йоту не изменились. И заголовки в газетах тоже. «Ваше Величество, Вы были великолепны», – заявляла с первой полосы крупнейшая немецкая газета Bild в конце Королевского турне 1965 года. Полвека спустя, 25 июня 2015 года, Королеве вполне можно было бы простить смутное чувство дежавю в тот момент, когда она взяла в руки выпуск Bild и снова увидела заголовок: «Мы любим Вас, мэм».

Этот визит СМИ до сих помнят за одно оброненное слово: «узкоглазые». С тех пор ни одно описание герцога Эдинбургского не обходится без обязательного упоминания о якобы использованных им выражениях в беседе с группой студентов из Эдинбурга во время государственного визита в Китай в 1986 году. Точная формулировка так и осталась неизвестной, поскольку записи этой беседы не существует. Информация получена из рассказа студента Саймона Кирби двадцати одного года репортеру, что и спровоцировало взрыв в СМИ. Более трех десятилетий спустя это по-прежнему первое, что многие помнят об изменившей расстановку сил королевской миссии, хотя, пожалуй, самим китайцам – тем, кого это должно было бы задеть больше всего, – до этого нет никакого дела.

Тот визит был и остается одним из самых значимых в королевской истории. Поездка в Китай была всего лишь вторым государственным визитом в коммунистическую страну после путешествия Королевы в Югославию при Тито в 1972 году, однако визит в Китай проходил в совершенно ином масштабе. Он не вполне повторил посещение Китая президентом США Ричардом Никсоном в 1972 году (на сюжет которого была создана опера), однако это был глобальный дипломатический прорыв, за которым внимательно следили не только в Великобритании, но и во всем мире. Как выразилась газета Los Angeles Times, это был «один из самых символических поворотов в истории XX века». Предзнаменования в преддверии визита были, несомненно, весьма многообещающими. Может быть, китайцы и являются педантичными последователями протокола мирового класса, но они с радостью нарушали все свои правила во время этой поездки. Ради почетных гостей королевы Елизаветы II, которую называли Йилишабай Нуванг (или Bixia – Ваше Величество), и ее консорта – Феилипу Циньван – хозяева были готовы на все. Приглашение совершить государственный визит сделал двумя годами ранее пожилой руководитель Китая Дэн Сяопин[300]. Визит должен был подтвердить историческую Совместную декларацию по Гонконгу, которую Дэн Сяопин и Маргарет Тэтчер подписали в 1984 году. Они договорились, что колония в 1997 году будет возвращена Китаю, однако сложившаяся там система не будет изменена в течение пятидесятилетнего переходного периода, который стал известен по лозунгу «Одна страна – две системы». Достигнутый при заключении соглашения компромисс помог избежать как обвала рынков, так и бегства миллионов гонконгских китайцев в Британию. Решение отправить Королеву в Китай должно было не только доказать веру Великобритании в китайцев, но и успокоить как население Гонконга, так и его фондовый рынок. Кроме того, визит знаменовал начало новой эры в британско-китайских отношениях.

Королева взяла с собой королевскую яхту, и китайцы были полны решимости не допустить ее повреждений. В Голландии была заказана специальная плитка, которой облицевали причальные стенки китайских портов, чтобы уберечь лаковое покрытие королевской яхты. Планы на проведение королевского банкета были еще одним свидетельством уважения китайцев. Королеве очень хотелось провести банкет в Шанхае на борту Britannia, однако это стало бы явным нарушением китайского протокола, по которому все государственные банкеты должны проходить в Пекине (Министерство иностранных дел предпочитало называть столицу по-старому, а не «Бейцзин»). Важно было не только возможное нарушение протокола, но и тот факт, что Ли Сяньнянь, президент Китая и официальный глава государства, чувствовал себя неважно. Согласно конфиденциальной информации Министерства иностранных дел с пометкой «Сплетни», незадолго до того он перенес серию «сердечных приступов». Поэтому его чиновникам очень не хотелось отпускать его лететь в Шанхай на обед к Королеве. Однако, узнав о ее планах, Ли ответил: «Почему бы и нет?»

В Шанхае к приезду Королевы провели масштабные работы. Самые большие в Китае часы, установленные на крыше Шанхайской таможни, отреставрировали, и они стали впервые со времен Культурной революции снова вызванивать время. Китайцам хотелось, чтобы мелодия, повторяющая звон колоколов Биг-Бена, помогла Королеве «почувствовать себя как дома».

Стандартный план проведения любого обычного государственного визита в Китай предусматривал три дня в Пекине и посещение двух других городов. Королева, однако, посетила пять. За две недели до визита у посла Ричарда Эванса закончились приглашения с тиснением, и он заказал новые из Лондона. Как обычно, каждое предприятие в стране жаждало посещения Королевы. «Я понимаю, что у королевской делегации будет очень напряженный график, но, поскольку наша компания торгует с Китаем с 1898 года, я чувствую, что добрая воля, проявленная за многие годы компаниями вроде нашей, в большой степени поможет сделать королевский визит счастливым и запоминающимся событием», – написал в Министерство иностранных дел некий мистер Э. Дж. Диксон из Bethell Brothers. Его умоляющее письмо сделало свое дело.

12 октября 1986 года Королева в белой шляпе и лимонно-желтом платье вышла из зафрахтованного самолета Tristar авиакомпании British Airways и обратилась к встречающим:

– Я очень рада приехать в Китай.

Как мы знаем из протокола заседания Королевского комитета по визитам в Уайтхолле, это вполне соответствовало истине. Ей давно хотелось приехать. Даже королевские адъютанты, привыкшие за долгие годы видеть безукоризненно-четкие движения Почетного караула, были под впечатлением от проведенной на площади Тяньаньмэнь[301] церемонии военного смотра.

Одним из первых мероприятий визита стала встреча Королевы с Дэн Сяопином.

– Это был незабываемый ланч, за столом нас было всего восемь человек, – говорит бывший Личный секретарь Королевы сэр Уильям Хезелтайн. – Дэн приветствовал Королеву и отметил, что Ее Величество оказала честь такому старику, как он, согласившись прийти к нему на ланч. На что Королева ответила одной из своих любимых реплик: «Да ведь вы – ровесник моей матери, а она вовсе не считает себя старой».

Когда ланч начался, Королеве вскоре стало ясно, что хозяин сам не свой от беспокойства.

– Мы просидели за столом около десяти минут, и Королева сидела напротив Дэна, – сказал Уильяму Шоукроссу бывший министр иностранных дел лорд (Джеффри) Хау. – Она заметила, что он чем-то обеспокоен, и вспомнила, что он заядлый курильщик. Наклонилась ко мне и проговорила: «Думаю, мистер Дэн почувствовал бы себя намного лучше, если бы ему разрешили курить». Я передал ему ее слова и должен сказать, что никогда не видел, чтобы кто-то так радостно просиял в ответ. Королева проявила большое понимание, и он оценил это.

Почувствовав себя значительно свободнее, Дэн не стал воздерживаться от плевания и от души сплюнул в плевательницу в метре от своего кресла, выпустив залп в сосуд в ярде от своего кресла.

– У Королевы не дрогнул ни единый мускул, – вспоминал позже ее пресс-секретарь Майкл Ши. – Он сплюнул, как принято плевать в Китае, и герцог Эдинбургский громко захохотал. Мы все отвели глаза, а Королева и бровью не повела.

Миссис Тэтчер во время своей первой встречи с Дэном в 1982 году была менее сдержанной. Как рассказал лорд Батлер ее биографу Чарльзу Муру, она была ошеломлена, когда стареющий премьер начал плевать перед ней.

– Она подобрала ноги, – сказал он Муру. – Ей было противно.

– Дэн во время ланча был в превосходном настроении, – доложил в Лондон британский посол Ричард Эванс.

Так же, как и Ху Яобан, Генеральный секретарь коммунистической партии Китая, который «был исключительно оживлен, проводя для Королевы и герцога экскурсию по некоторым из древних зданий в бывшем Запретном городе». Обе стороны были в восторге от речей на самом первом государственном банкете Ли Сяньняня.

– Мы добились больших успехов, но еще не полностью освободили нашу страну от экономической и технологической отсталости, – заявил Ли в неожиданно откровенном выступлении. – Британский народ, великий народ, исполненный мудрости и креативности, внес выдающийся вклад в человеческую цивилизацию и прогресс общества.

Королева сказала в ответ, что Британия восхищается прогрессом Китая и его готовностью «внести свой вклад в реализацию планов Китая на будущее». Прозвучала также история о том, что первый посланник Британии в Китай пропал в море вместе с письмом Елизаветы I к императору Китая – «к счастью, почтовое сообщение с 1602 года значительно улучшилось», – а также изящное упоминание о любимой мантре Дэна – «Одна страна – две системы».

– Будущее за молодыми, – сказала Королева. – Из таких контактов вырастает понимание, что, хотя у нас две разные культуры, надежда на будущее у нас одна.

Руководство Китая проявило «исключительное дружелюбие» к Королеве и герцогу, отметил посол в донесении, написав также о том, как поразила его атмосфера подлинного воодушевления на всех светских мероприятиях. «В Китае на официальных званых обедах часто бывает так, что разговора не получается, – писал он в своей телеграмме после турне. – В Шанхае, конечно, все было иначе».

Повсюду такие многочисленные толпы, какие редко кто видел с начала правления.

– Государственный визит вызвал у китайцев большой эмоциональный отклик, – докладывал сэр Ричард.

Китайские власти сообщили ему, что вдоль улиц от старого города до причала, у которого стояла Britannia, выстроились два миллиона человек, желающих посмотреть на прибытие Королевы на государственный банкет в честь Ли Сяньняня. Миллион человек прождал до полуночи, чтобы посмотреть, как она покинет королевскую яхту и отправится в Государственный гостевой дом, где, согласно протоколу, королевской чете предстояло ночевать во время пребывания в Шанхае. Впервые на памяти людей набережная Шанхая, Бунд[302], всю ночь была иллюминирована от края до края. Колоссальные толпы, выстроившиеся вдоль улиц, благодаря Королеве впервые увидели и еще кое-что. В то время руководители Китая проезжали по улицам городов на большой скорости в автомобилях с тонированными стеклами. Но Королева настояла на том, чтобы ехать медленно, и велела включить свет в ее лимузине, чтобы всем было хорошо ее видно.

Все шло великолепно. Министр иностранных дел удачно провел переговоры с премьером Госсовета (китайским эквивалентом премьер-министра) Чжао Цзыяном. Британское посольство с готовностью телексом сообщило в Лондон о плодотворной дискуссии Джеффри Хау с Чжао во время обеда, упомянув, что он «отметил приватизацию и заключение контрактов» и «предположил, что большинство стран в настоящее время мыслит в этом направлении». Миссис Тэтчер была довольна и обрадовалась еще больше, узнав о коммерческих успехах королевской яхты.

Пока Королевы не было на борту, Britannia способствовала развитию торговых отношений, совершая плавания вверх и вниз по рекам Хуанпу и Янцзы. Был подписан ряд контрактов.

– Если только все задуманные начинания достигнут зрелости, будет получен экспорт на несколько десятков миллионов фунтов, – доложил британский посол своему начальству.

Итак, разобравшись с политическими и коммерческими императивами турне, Королева и герцог могли немного расслабиться. В своем конфиденциальной депеше посол особо отметил три незабываемых момента турне: Королева и герцог побывали у Великой Китайской стены, совершили водную прогулку по озеру Дяньчи[303] близ Куньмина и осмотрели Терракотовую армию в Сиане. Одно из величайших археологических открытий всех времен, целая армия из тысяч глиняных фигур была погребена вместе с великим китайским императором в 209 году и обнаружена в 1974 году. Окруженные, как всегда, такой же армией чиновников в одинаковых костюмах, Королева и герцог стояли на краю раскопа размером с аэропорт и смотрели сверху вниз на выстроившиеся рядами терракотовые батальоны.

– Воцарилась полная тишина, – вспоминал впоследствии один из присутствующих.

И в этот момент все услышали, как один из присутствующих британских репортеров вполголоса довольно неплохо изобразил обычный для герцога вопрос во время «королевских прогулок»:

– И давно вы работаете терракотовым воином?..

Многие члены британской делегации, включая, как говорят, и саму Королеву, с трудом сдержались, чтобы не засмеяться.

Затем Королеве и старшим членам королевской свиты было дано специальное разрешение спуститься в раскоп.

– Нам разрешили войти в раскоп и пройтись среди них, – вспоминает Джеффри Хау. – Я почувствовал, что это огромная честь, и Королева была так же потрясена и заинтересована увиденным, как и я.

Впрочем, ощущение легкости и изумления продержалось недолго. Группа британских студентов, прибывших по обмену из Эдинбургского университета, была представлена герцогу, поскольку он являлся ректором университета. Судя по всем рассказам, завязалась непринужденная беседа, в ходе которой герцог расспрашивал студентов об учебе. Как полагает, он решил оживить и развеселить беседу, пошутив:

– Если вы задержитесь тут надолго, вы все станете узкоглазыми.

Когда студенты в свою очередь стали расспрашивать его о турне, он обронил, что считает загрязнение в Пекине «отвратительным». Несколько мгновений спустя королевский кортеж уже был в пути, а несколько представителей британской прессы оставались и бродили в толпе собравшихся, расспрашивая тех о впечатлениях и прося поделиться воспоминаниями об этом событии. Во время королевских турне, когда для прессы на многих мероприятиях не хватает ни времени, ни места, журналисты обычно делят между собой различные мероприятия, а затем обменивается заметками – эту систему называют pooling. Вернувшись в автобус, направлявшийся в аэропорт, один из репортеров принялся зачитывать высказывания Саймона Кирби, студента из Эдинбурга. И тут один из ветеранов бульварной прессы заорал:

– Остановите автобус!

В те дни, когда еще не было мобильных телефонов, лучшим средством передачи информации оставалась телефонная будка. А такая информация явно заслуживала первой полосы.

Появившиеся впоследствии заголовки хорошо известны. «Филипп ничего не понял» – визжала газета The Sun на следующий день, поместив фото герцога, отретушированное в стиле Фу Манчу[304]. На другой день заголовок газеты был почти таким же: «Королева “отень-отень” сердитая». Друзья герцога всегда указывали, что его предполагаемые «оговорки» – лишь добродушный способ оживить непростую беседу.

Британские дипломаты изо всех сил старались преуменьшить значение этой истории. Сообщая в Дальневосточный отдел министерства в Лондоне о своих «основных впечатлениях» от поездки, Ричард Эванс доложил, что «китайцы выложились по полной». После довольно пространного обобщения турне он перешел к неизбежной сути:

– Прискорбно, конечно, что герцог Эдинбургский так высказался в беседе со студентами из Эдинбурга. Я сам находился далеко от него и не слышал, что именно он сказал (есть несколько различных версий). Не менее прискорбно, что Кирби и остальные с такой охотой пустились в разговоры с журналистами, осадившими их сразу после отъезда Его Королевского Высочества (вряд ли они имели какое-либо представление о вероятных последствиях). Китайцы отреагировали на этот инцидент очень продуманно.

Это было очень изящное описание реакции китайцев. На самом деле они дали указание прессе вообще не упоминать об этом.

В последующей официальной депеше сэр Ричард (каковым он стал после того, как Королева перед отъездом посвятила его в рыцари) уделил немало страниц изложению успехов турне и лишь в самом конце упомянул «некий инцидент, который мог заставить людей за пределами Китая думать, что государственный визит был не столь идеально успешен». Избегая напрямую приводить неподтвержденное высказывание герцога, посол обвинил несколько британских газет в том, что их материалы «совершенно оскорбительны», и прямо обвинил прессу в раздувании инцидента. «Китайское правительство никоим образом не обеспокоено высказыванием, которое приписывают герцогу Эдинбургскому, но оно недовольно тем, что часть британской прессы опубликовала оскорбительные для Его Королевского Высочества сообщения в то время, когда он являлся гостем президента Китая».

Однако в Министерстве иностранных дел от инцидента так легко не отмахнутся. 21 ноября, спустя месяц после поездки, Торольд Мейсфилд из Дальневосточного отдела распространил откровенный доклад, в котором раскритиковал FCO за подход к государственным визитам в целом и отсутствие четких целей. Турне Королевы, настаивал он, должны готовиться столь же тщательно, как и поездки премьер-министра.

– В настоящее время не существует практики детально прописывать цели государственных визитов, – сожалел он.

Рекомендации «поступают во Дворец малыми порциями», а брифинги для Королевы, похоже, содержат лишь «довольно банальные сведения общего характера». Он добавил:

– Многое из этого, должно быть, и так известно Королеве. А вот интересные моменты, особенно те, которые следует донести до принимающей стороны, чаще всего не упоминаются.

Если телевидение, отметил он, показало несколько хороших репортажей и красивых кадров, пресса получала недостаточно свежего материала.

– Поэтому их сообщения неизбежно были сосредоточены на малозначимых деталях (морские слизни, плевательницы, узкоглазые). Более полный ежедневный брифинг пресс-службы, с информацией не об отделке платья Королевы, а о значении событий дня для британско-китайских отношений, мог бы предоставить им больше материала для статей.

У посольства были и другие проблемы. Перед отъездом из Китая в Гонконг губернатор провинции Гуандун подарил Королеве для сада в Виндзоре необычный жасмин-бонсай в бамбуковой клетке. Клетка оказалась слишком большой и не прошла в дверь маленького самолета, на котором Королева летела в Гонконг, а дерево было слишком хрупким, чтобы размещать его в багажном отсеке, поэтому китайцы выдали ему билет первого класса на поезд до Гонконга, где подарок мог воссоединиться с Королевой. К этому времени сотрудники Министерства иностранных дел дали ему имя Джек и организовали полицейское сопровождение до аэропорта Гонконга, где бонсай погрузили в самолет Королевы для отправки в Британию. Там дереву предстояло пройти карантин на станции Министерства сельского хозяйства в Харпендене. Филипп Рауз из FCO был послан, чтобы забрать жасмин из аэропорта на своей машине. Когда оказалось, что бонсай в нее не входит, пришлось одолжить грузовик British Airways. Наконец, в полночь Рауз добрался до карантинной станции, где ее управляющий специально задержался и ждал его. Как сообщили в британское посольство в Пекине, чиновник Министерства оказался «любителем бонсай» и «преклонил колени в экстазе и восторге». В конце концов, дерево прошло карантин и заняло свое место в оранжерее Большого Виндзорского парка.

В Министерстве иностранных дел сотрудники, как обычно, жаловались на транспорт Королевы. И снова британские чиновники ворчали, что она прилетела в Китай на построенном в США Tristar, а по Пекину ездила на мерседесе. «Генерал де Голль всегда использовал в зарубежных поездках транспорт французских производителей, – писал британский бизнесмен Том Лайон сэру Джеймсу Клеминсону из Британского совета по внешней торговле. – Если бы я приехал к Вам домой и мне не подали бы горчицу Coleman’s Mustard, я бы продал свои акции!» Его письмо было одним из многих, что циркулировали по разным отделам Уайтхолла. Эрик Бестон из Отдела торговли и промышленности лаконично отпарировал: «Отбытие из Китая на борту королевской яхты вряд ли можно считать ошибкой».

Несмотря на все сбои, визит достиг своей главной цели – распахнул дверь в величайшее закрытое общество на Земле. Он успокоил миллионы жителей Гонконга, а британские бизнесмены и дипломаты также получили от него большие выгоды. Китайцы, несомненно, оценили визит как весьма успешный и охотно обсуждали будущие королевские визиты. Принцесса Маргарет прибыла в Пекин несколько месяцев спустя. Как всегда, обретенная в ходе визита добрая воля осталась во власти политических событий. Подавление протестов на площади Тяньаньмэнь три года спустя на некоторое время пресекло планы королевских визитов в будущем, как и напряжение в преддверии передачи Гонконга в 1997 году.

После этого, однако, связи монархии с Китаем вновь расцвели. Китайские лидеры совершили не менее трех государственных визитов в Великобританию в период с 1999 по 2015 год. Ни одна другая нация не являлась в последнее время более постоянным гостем во Дворце. Так что «оговорка» была забыта.

Экипаж Britannia за прошедшие годы повидал немало диковин – среди них были айсберги, киты, революция[305], королева-мать за приготовлением яицницы с беконом и даже члены королевской семьи в маскарадных костюмах, исполнявшие номера из репертуара кабаре. И все же они никогда не видели ничего подобного тем зрелищам, которые встречали их, когда яхта шла к российскому городу Санкт-Петербургу. Вдоль всех берегов Невы повсюду виднелись ржавые громады.

– Холодная война только что подошла к концу, а я прожил всю свою сознательную жизнь в море по правилам холодной войны, – говорит бывший капитан Britannia сэр Роберт Вудард. – Мы видели потрясающие суда, покрытые ржавчиной, ко всем орудиям которых были привязаны веревки для сушки белья. Их матросы уже которую неделю не получали жалованья. Их выгнали из квартир, и теперь они ютились на борту со своими семьями, что было невероятно. С одной стороны виднелись списанные подлодки, качавшиеся на волнах, а с другой – совершенно заброшенные торговые суда, и все они сильно загромождали русло реки.

Это был единственный раз в истории Britannia, когда дежурный офицер был вынужден вести яхту, ориентируясь на рекламные щиты, поскольку местные морские карты оказались совершенно бесполезны. Таковым было положение дел в постсоветской России в 1994 году.

Русские, со своей стороны, тоже никогда не видели ничего подобного королевской яхте. Как никогда они не видели и правящего монарха. И вот теперь все должно было измениться. Как и визит в Китай восемью годами ранее, государственный визит Королевы в 1994 году для встречи с президентом Борисом Ельциным стал одним из величайших прорывов в послевоенной дипломатии, перечеркнувших за эти несколько дней более семи десятилетий сурового коммунистического протокола – от военных парадов до дресс-кода. Впервые со времен правления последнего царя в Кремле надели смокинги. Передать суть торжественного обращения Королевы к сияющему улыбкой Ельцину можно было бы словосочетанием «приятное изумление»:

– Мы с вами прожили большую часть нашей жизни, будучи уверенными, что подобный вечер никогда не состоится. Надеюсь, вы, как и я, рады тому, что мы ошибались.

Да, он был рад.

Возможность этого государственного визита обсуждали с тех самых пор, как бывший советский лидер Михаил Горбачев пригласил Королеву посетить его страну пятью годами ранее Программа «перестройки и гласности, предложенная Горачевым, привела к окончанию холодной войны и падению железного занавеса вокруг коммунистической Восточной Европы. В годы правления Горбачева Ельцин стал мэром Москвы[306], а затем первым демократически избранным президентом России, тогда как Горбачев продолжал осуществлять общее руководство Советским Союзом. После попытки государственного переворота 1991 года, во время которого Горбачев был взят под домашний арест, Ельцин, бросивший вызов заговорщикам, одержал верх и вышел победителем. Советский Союз был официально ликвидирован в течение нескольких недель, и Ельцин остался у штурвала России. Пока спекулянты, предприниматели и преступные группировки были заняты на обломках всех прежних коммунистических госпредприятий золотой лихорадкой в стиле Дикого Запада, Британия старалась оказать поддержку демократическим реформам Ельцина. Президент в свою очередь старался показать народу, что его администрация пользуется международным уважением. Именно в это время Королева прибыла с государственным визитом.

– В Министерстве иностранных дел было много людей, говоривших, что нам надо дождаться, пока у них не появится «правильная» демократия, – говорит сэр Брайан Фолл, посол Великобритании в Москве в то время. – А особо дотошные политики добавляли: «Нет, давайте подождем и посмотрим, будет ли у них нормальная экономика. А уж потом включим их в программу королевских визитов». Но тогда время было бы упущено. Верным решением оказалось отправиться с визитом, когда это могло принести конкретную пользу, потому что люди оценили это больше.

Сэр Брайан считает, что Королева и ее советники придерживались того же мнения. Ибо это был период, когда она приводила точно такие же аргументы в пользу скорейшего визита в недавно ставшую демократической Южную Африку Нельсона Манделы, и она действительно поехала туда несколько месяцев спустя, несмотря на все предостережения тех, кто рекомендовал более осторожный подход. И хотя на внутреннем фронте девяностые годы были для монархии довольно непростым периодом, на мировой арене Королева была в числе главных действующих лиц.

До начала работы в Москве сэр Брайан Фолл служил Личным секретарем трех министров иностранных дел, затем был заместителем посла в Вашингтоне, после стал Верховным комиссаром Великобритании в Канаде (где был удостоен первой из двух наград, дающих рыцарское звание). Проработав de facto послом в десяти других странах, после распада Советского Союза он был полон решимости представить Великобританию в качестве надежного партнера. Он понимал, насколько важно было продемонстрировать поддержку шаткой ельцинской демократии свободного рынка в условиях такой неопределенности и хаоса. В Москве уже наличествовал некий дипломатический вакуум, так что обстановка располагала. Королева и остальные члены королевской семьи были готовы вступить в игру. Тем более, что Фолл после трех лет работы в Москве имел редкую возможность организовать отдельные программы визитов для Королевы, герцога Эдинбургского, принца Уэльского, принцессы Уэльской и королевской принцессы.

– Это было очень необычное время. Ничего нельзя было планировать дальше, чем на пару недель вперед, – вспоминает сэр Фрэнсис Ричардс, тогда вторая по значимости фигура в британском посольстве.

В результате, по сравнению с привычным процессом планирования поездок Королевы, у этого государственного визита не было заранее ни четкого плана, ни направленности. За год до приезда Королевы принц Уэльский сыграл роль авангарда, чтобы пробудить в принимающей стороне интерес к полноценному государственному визиту. Герцог Эдинбургский также бывал в стране ранее[307] с полуофициальным визитом, в качестве резидента Международной федерации конного спорта. Однако решение отправить с визитом Королеву было принято лишь летом 1994 года. Визит был запланирован на осень того же года. Времени почти не оставалось.

В июле в Россию прибыл с обычной перед визитом «разведывательной» миссией сэр Кен Скотт, заместитель Личного секретаря Королевы (опытный дипломат из Восточноевропейского отдела, бывший посол в Югославии).

Визит должен был начаться с традиционных формальностей в Москве, а затем продолжиться в величественном императорском Санкт-Петербурге, где Королева планировала поблагодарить президента Ельцина за гостеприимство на борту королевской яхты. Сэр Кен отправился на встречу с недавно избранным мэром Санкт-Петербурга Анатолием Собчаком и его заместителем бывшим подполковником КГБ Владимиром Путиным. Значительная часть переговоров вращалась вокруг подготовки к приходу в город Britannia. Сэр Кен обрадовался, узнав, что яхта пришвартуется у знаменитой набережной Красного Флота, на том самом месте, откуда когда-то русский крейсер Аврора произвел первый залп Октябрьской революции. Он решил испытывать судьбу.

– А ведь до революции эта набережная называлась Английской, – заметил он господам Собчаку и Путину. – Не будет ли хорошей идеей снова называть ее так же?

Мэр согласился, что это отличная идея.

Договориться о том, что Britannia придет в Санкт-Петербург, удалось сравнительно легко. Договориться о прибытии президента Ельцина на борт яхты на ответный банкет Королевы было уже сложнее. По правилам советской эпохи руководители страны не посещали ответные банкеты и даже не пользовались гостеприимством представителей других стран за пределами Кремля. И все же британцы ожидали, что президент приедет в Санкт-Петербург на обед у Королевы.

– Чтобы первое лицо выехало за пределы Кремля и посетило ответный обед? Такого не случалось уже тридцать лет, – говорит сэр Брайан Фолл. – Чтобы он приехал в Санкт-Петербург? Неслыханно.

И все же русские на все согласились. Скорее всего, ради кого-то другого Ельцин не стал бы изменять своим правилам, однако он сделал это для Королевы.

Впрочем, были один-два камня преткновения. Для визита такого масштаба Королева распорядилась заранее отправить и в Москву, и в Санкт-Петербург королевские роллс-ройсы (после этого визита не должно было быть никаких претензий из-за того, что Королева ездит на мерседесе). Британское посольство организовало показ предназначенной для Москвы модели в местном салоне Rolls-Royce, и все было в порядке, пока сэр Брайан не получил жалобу от шофера Королевы.

– Он спрашивал, не сможет ли посол помочь ему убрать с капота едва одетых девиц, – вспоминает он. – Туда пытались усадить «мисс Москва»!

Единственный неприятный момент, с точки зрения Дворца и FCO, случился в Британии. За несколько дней до визита вышла из печати новая биография принца Уэльского от Джонатана Димблби, написанная при участии самого принца. В результате выхода книги первые страницы газет были заняты жалобами принца на несчастное детство, тогда как Букингемский дворец и британское правительство надеялись привлечь внимание к историческому государственному визиту. Именно поэтому накануне визита герцог Эдинбургский дал интервью автору для Daily Telegraph. В нем он высказал изящно завуалированное послание принцу:

– Я никогда не обсуждал с кем-либо свои личные дела и полагаю, что Королева также этого не делала, – и лишь затем поделился интригующими планами королевской семьи на участие в предстоящем визите.

Это было особенно интересно, так как эта поездка имела уникальный личный характер. Когда в 1918 году большевики казнили Романовых, семью императора России, расстрелянными оказались двоюродные братья короля Георга V, деда Королевы. Много лет спустя стало известно, что в те дни не министры, а сам Король отказал царю Николаю II в предоставлении убежища. Георг V опасался подвергнуть Британию риску заражения большевизмом, охватившим континент.

Разумеется, Королевы не могла побывать в Санкт-Петербурге, не посетив гробницы царей в Петропавловской крепости. Там уже было приготовлено место для предстоящего захоронения незадолго до того идентифицированных останков Николая II. Однако этот аспект визита оказался еще более личным для герцога Эдинбургского, чья семья была тесно связана с русской революцией. Герцог приходился праправнуком царю Николаю I и внучатым племянником царю Александру III. Последний император России царь Николай II гостил на свадьбе родителей герцога в 1903 году, и его хамоватое поведение там вошло в семейную легенду. Мать герцога назвала Николая «глупым ослом» после того, как он швырнул в экипаж белую туфлю, случайно попав ей в лицо. Родство герцога с царями было настолько близким, что он предоставил один из образцов ДНК, позволивших ученым идентифицировать останки Романовых. Неудивительно, что он много размышлял об этой поездке.

Несхожесть судеб русской и британской монархий в начале двадцатого века, пояснил герцог, объясняется конституционной эволюцией.

– Мы достаточно легко пережили промышленную революцию и развитие городской промышленной интеллигенции. Это было возможно, потому что у нас была конституционная монархия, – сказал он. – А он [Николай II] по конституции являлся самодержцем.

В первую очередь герцога интересовала судьба его двоюродной бабушки великой княгини Елизаветы Федоровны, которая до того, как ее арестовали большевики, основала в Москве женский монастырь.

– В конце концов ее схватили и сбросили в шахту в Сибири, – сказал он. – А затем ее закидали ручными гранатами[308].

Героизм Великой княгини оказал большое влияние на мать герцога, супругу принца Андрея Греческого, которая в 1949 году основала сестринский орден[309]. Поэтому герцог желал посетить не только царские гробницы в Санкт-Петербурге, но и место, где в Москве находилась прежде Марфо-Мариинская обитель. При этом он старался дать понять, что ни на кого не держит зла.

– Это было частью семейной истории, – объяснил он. – Но я не считаю это чисто семейным делом. Нельзя осуждать целую нацию за то, что делают или сделали несколько экстремистов.

Как и принимающая сторона, он стремился к позитивному, устремленному в будущее подходу.

– Мы пережили трагедию крушения марксистского государства и теперь мы видим происходящее постепенно воссоединение стран, которые контактировали друг с другом на протяжении трехсот-четырехсот лет на достаточно открытой основе. Здесь существует огромный потенциал.

Этот потенциал стал очевиден в тот момент, когда в 16:30 в понедельник 17 октября 1994 года королевский самолет Bae 146[310] совершил посадку в московском аэропорту Внуково. Тридцатиместный Bae 146, возможно, казался скромным по сравнению с некоторыми президентскими лайнерами, но его провожали в Москву российские самолеты СУ–27, которые затем с блеском продемонстрировали фигуры высшего пилотажа над головами гостей – это была честь, которой с 1970-х годов не был удостоен ни один из прибывающих глав государств.

Королева отправилась прямо в Кремль, где президент Ельцин и его супруга Наина возглавили тщательно спланированную церемонию приветствия в середине Георгиевского зала, самого большого зала Кремля. Две пары одновременно вошли в зал длиной 90 метров с противоположных концов и встретились в середине, обменявшись крепкими рукопожатиями под лучами шести люстр на 400 лампочек каждая. Несмотря на то что британская пресса заранее смаковала, как президент по-медвежьи обнимет Королеву, господин Ельцин приветствовал гостью не слишком низким, но почтительным поклоном, а затем преподнес ей большой букет роз. Королева, похоже, приняла их с большей радостью, чем обычно брала букеты.

Люди из ближайшего окружения Королевы говорят, что она всегда относилась к Борису Ельцину с глубоким уважением.

– Королеве Ельцин очень нравился. Она им восхищалась, – говорит сэр Роберт Вудард. – Думаю, она считала, что человек, способный управлять страной такого размера, должен быть очень необычным.

Не прошло и двух часов, как Королеву вместе с Ельциными уже ожидали в Большом театре на спектакль «Жизель». Это балет, который чаще других фигурировал в ее поездках (не последним в ряду постановок стало представление в Версале в 1972 году, во время ее знаменитого государственного визита во Францию). Сэр Брайан Фолл раскрывает причину этого:

– Жизель – спектакль, на который приглашают VIP-гостей, ведь он короткий.

Более семидесяти лет коммунизма, конечно, не подорвали увлечение русских поистине царским великолепием (или «царскими цацками», как выразился один из бывших Личных секретарей). Действительно, сотрудники посольства заранее сообщили представителям Дворца, что именно в этом случае российская публика жаждет увидеть монарха, который выглядит именно как монарх, даже если господин Ельцин будет присутствовать на балете в костюме для отдыха. Все взгляды были прикованы к тому, что до сих пор называется Царской ложей, и вот в ней появилась Королева – в шелковом жакете с цветочным узором поверх зеленого вечернего платья в пол, в белых перчатках, в бриллиантах и тиаре. Все шесть ярусов театра поднялись, приветствуя ее аплодисментами, овация не прекратилась и во время исполнения гимна Великобритании. В ходе этого визита также часто использовались наряды с мехом норки. И пусть в Британии лобби по защите прав животных могло настоять на том, чтобы королевские меха были убраны в дальний угол шкафа, Россия не рассчитывала ни на что меньшее.

Первый вечер завершился приемом в британском посольстве, на который прибыли такие представители российского общества, появление которых еще несколько лет назад было бы немыслимо.

– Там было много неперестроившихся людей и либералов, – говорит сэр Фрэнсис Ричардс, помогавший составлять список приглашенных. – Но мы ни разу не встретили сопротивления. В числе гостей были виолончелист Мстислав Ростропович и Елена Боннер, вдова диссидента Андрея Сахарова.

Однако следующее утро представило Королеве яркую иллюстрацию хаоса и междоусобиц, которые терзали русскую общественную жизнь. По плану она должна была пройти по Красной площади, посетить замечательный собор Василия Блаженного с куполами-луковицами, послышать хор и встретиться с российской публикой. Тем не менее одна из нескольких конкурирующих служб безопасности, претендующих на охрану Королевы, приказала очистить площадь от обычных людей, дабы обеспечить безопасность гостьи. В результате Королева и герцог встретились лишь с международными СМИ и горсткой туристов.

В довершение всего мэр Москвы Юрий Лужков вмешался, чтобы перенаправить Королеву из собора Василия Блаженного в менее интересную часть Красной площади. Ей показали решительно невпечатляющий Казанский собор – копию старого православного храма, недавного восстановленного мэром.

– Были моменты, когда все шло не по сценарию, – говорит один из членов делегации. – Королева и Ельцин спускались по большой лестнице, когда зазвонил Большой кремлевский колокол, и тут же этот головорез Лужков схватил ее за руку и повел через Красную площадь. Она должна была пройти к Василию Блаженному, чтобы послушать там замечательный хор, но Лужков все испортил. Она так и не послушала певцов.

Сотрудники Дворца были в ярости.

– Полная лажа! – крикнул один из сотрудников пресс-службы своему русскому коллеге. – Она здесь, чтобы встретиться с людьми, а не с пустотой.

Несмотря ни на что, Королева и президент прекрасно ладили. Вечером перед государственным банкетом (икра, лосось в шампанском, суп из спаржи, филе курицы и, наконец, клубничное парфе), проходившим в кремлевской Грановитой палате пятнадцатого века, лидеры двух стран обменялись подарками. Королева подарила президенту сервиз из королевского фарфора Spode, украшенный русскими двуглавыми орлами в золоте, и пару золотых запонок. Был подарен также ларец из ореха с семенами для сада госпожи Ельциной. В ответ Ельцин преподнес Королеве самовар (его до сих пор регулярно используют во Дворце во время чаепитий) и часы, украшенные драгоценными камнями.

Чиновники нервно поглядывали на бокал президента. Прошло всего три недели после неприятного эпизода, когда во время трансатлантического перелета он сделал остановку в Ирлалндии. Тогда предполагалось, что Ельцин проведет двусторонние переговоры с премьер-министром Ирландии Альбертом Рейнольдсом. Покружив, непонятно зачем, над аэропортом в течение часа, президентский самолет, наконец, совершил посадку в аэропорту Шеннон, но по трапу сошел только заместитель Ельцина и объяснил, что его босс не выйдет из самолета, так как «очень устал». Ельцин, впервые надевший смокинг, был полон решимости вести себя как можно лучше ради Королевы и на приеме перед банкетом отказывался от всех напитков. На банкете он ограничился водкой, затем поднял тост с бокалом красного вина и в конце приема выпил немного грузинского коньяка. В своей речи президент приветствовал Королеву, назвав ее светочем стабильности в нестабильном мире.

– В России Королеву считают олицетворением государственной мудрости, преемственности истории, величия нации, – сказал он своим гостям. – С достоинством выполняя свою миссию, вы, Ваше Величество, подтверждаете важную идею о том, что монархия может быть неотъемлемой частью демократической системы правления, воплощением духовного и исторического единства нации.

Ельцина явно тронул ответ Королевы.

– Времена перемен – некомфортные времена, – признала она, заметив, что всецело верит в успех его миссии. – Процесс перемен принес неопределенность, и пока не все убеждены, что эти великие усилия увенчаются успехом, которого они заслуживают. Я твердо верю, что так оно и будет.

Программа была необычайно насыщенной, и тому были особые причины.

– Надо было многое осмотреть, не задерживаться в одном месте слишком надолго, иначе кто-нибудь обнаруживал, что там когда-то произошло что-то ужасное, – говорит сэр Брайан Фолл. – Повсюду были скелеты прошлого.

Одним из непосредственных результатов государственного визита стало возвращение Церкви Англии бывшей англиканской церкви Святого Андрея в Москве. Закрытая большевиками, она была превращена коммунистами в студию грамзаписи. Герцог Эдинбургский также посетил, наконец, монастырь, которые его двоюродная бабушка-героиня основала незадолго до своей мученической кончины.

Супруга посла Делмар Фолл принимала непосредственное участие в каждом этапе программы. На ланче Королевы в британском посольстве она решила отказаться от протокола и не рассаживать гостей в соответствии с их рангом в посольстве. Вместо этого она усадила Королеву рядом с врачом посольства Хью Карпентером, популярной личностью в британской общине Москвы.

– Он определенно был не из тех, кого можно было смутить высоким положением сидящего рядом с ним гостя, – вспоминает она. – Помню, его жена сидела на другом конце комнаты и жестами что-то показывала ему, словно говоря: «Хватит болтать». Королева очень развеселилась и заметила: «Надо будет опробовать это с Филиппом». Она явно была довольна.

Как только королевское турне продолжилось в Санкт-Петербурге, атмосфера заметно изменилась. Не только были решены основные политические императивы, но и толпы народу становились более многочисленными и гораздо более восторженными, напоминая о более европейском характере этого города. В огромном бело-голубом Большом Екатерининском дворце – ответе Романовых Версалю, с Зеркальным залом и Янтарной комнатой – впервые на памяти всех присутствовавших был поднят бывший флаг империи. Задача сотрудников Эрмитажа состояла в том, чтобы как можно лучше показать один из величайших музеев мира за час с четвертью. Королева не зашла на специальную выставку о царе Николае II и царице Александре. Дипломаты – и сама Королева – были решительно настроены придать этому визиту устремление в будущее, а не посвящать его только памяти Николая II.

И все же королевский катер, на котором Королева и герцог проследовали с Britannia вверх по Неве к усыпальницам царей, перезвон колоколов вдоль берега и солнечные блики, отражающиеся от куполов и шпилей Санкт-Петербурга, мощно напоминали о давних династических связях. В соборе-крепости, где столетием ранее будущие короли Эдуард VII и Георг V присутствовали на похоронах царя Александра III, Королева старательно избегала каких-либо комментариев или высказываний, кроме проявления вежливого интереса к информации о реставрационных работах. Можно было подумать, что она осматривает не слишком интересную пристройку к библиотеке где-нибудь в Восточном Мидленде.

Мэр и его протеже Владимир Путин устроили ланч для Королевы в еще одном бывшем императорском дворце. Там случилась небольшая неприятность, когда фрейлина Королевы леди Дагдейл упала и сломала бедро. Хозяин Королевского двора сэр Саймон Купер и капитан Britannia Роберт Вудард вдвоем перенесли ее в дубовом кресле в ожидавшую машину, а оттуда ее доставили на королевскую яхту, где она и оставалась в своей каюте, пока через три дня ее не перевезли домой на самолете из Хельсинки. Затем Королева и президент Ельцин вместе посетили Пискаревское мемориальное кладбище и возложили венки, отдав дань памяти многим из примерно 1,5 миллиона русских, погибших во время трехлетней блокады Ленинграда, одной из самых ужасных в истории.

Вударда поразил вид двух лидеров, отдающих дань уважения группе ветеранов Королевского ВМФ, участвовавших некогда в адски опасных конвоях в Арктике:

– Королева шла рядом с Борисом Ельциным, рост которого был, наверное, больше двух метров, а за ними шли его охранники ростом еще выше. Они прошли рядом около 300 метров, а из громкоговорителей на деревьях в это время звучал «Траурный марш» из «Саула»[311]. И они шли там, где захоронен миллион погибших. Потом они подошли к мемориалу, где ждали наши моряки в белых беретах. Это было очень трогательно.

На борту Britannia вот-вот должна была состояться кульминация визита, хотя перед этим была запланирована шумная тематическая пиратская вечеринка для детей из местного приюта. На кухнях королевские шеф-повара уже готовили праздничное меню в шотландском стиле: медальоны Glamis из лосося, жареное седло оленины из Балморала и шоколадный десерт «Маркиза».

Когда на недавно переименованную Английскую набережную спустилась ночь, президент Ельцин, его высокопоставленные министры и спикеры обеих палат парламента поднялись на борт яхты, где состоялся прошедший в оживленной атмосфере банкет. Хотя всегда было принято, что на ответных государственных банкетах не произносят никаких речей, Королева решила сделать редкое исключение (как сделала его два года спустя для Нельсона Манделы). Она явно заранее обсудила это с герцогом Эдинбургским.

– Я видела, как принц Филипп смотрит на нее, явно забавляясь, он касался рукой подбородка, и глаза у него весело блестели, – говорит Делмар Фолл. – И она потребовала молоточек и постучала, требуя тишины – «тук-тук-тук», – а затем поднялась и произнесла небольшую речь. Без всяких записок!

Сэр Роберт Вудард, сидевший у дальнего конца стола, помнит, как встал, когда Королева подняла бокал за русских, а затем снова сел.

– И тут мне показалось, что сработала шумовая граната! С «верхнего» конца стола раздался мощный грохот. Оказалось, это Борис Ельцин стукнул по столу кулаком.

Леди Фолл ясно видела, что именно в этот момент произошло.

– Королева предложила Ельцину молоточек через переводчика, а он ответил: «Русским мужчинам молоток не нужен!» Тут он сжал кулак и грохнул по столу, и вся стеклянная посуда полетела в разные стороны. Сразу наступила мертвая тишина, и мы все подумали: «Какого черта?», а потом мы рассмеялись.

И дело было не в выпивке. Судя по всему, Ельцин в очередной раз решил воздержаться от возлияний. Он просто был очень взволнован и ощущал себя настоящим русским. Не дожидаясь переводчика, несколько минут он страстно говорил по-русски. По словам сэра Роберта Вударда, президент явно говорил от чистого сердца.

– Я тогда ясно почувствовал, что рассказы о его пьянстве сильно преувеличены. Прежде всего вы имели дело с действительно блестящим персонажем, человеком, полным энтузиазма, – говорит он. – Ельцин безмерно восхищался Ее Величеством. Когда он уходил, в его глазах стояли слезы.

Состоялся еще один заключительный театральный эпизод – традиционное выступление на набережной Оркестра Королевских морских пехотинцев. Королева собиралась, не изменяя моде, как следует закутаться, чтобы защититься от холода.

– Она спустилась вниз, а я стояла рядом с принцем Филиппом. На ней было просто потрясающее длинное меховое манто, – говорит леди Фолл. – Я посмотрела на него и сказала: «О-о-о!» А он ответил: «Из Канады!»

Оркестр Королевской морской пехоты не подвел. К восторгу посла, Ельцин повернулся к Королеве и провозгласил:

– Вот как должен звучать гимн России!

Как заметил Фолл, «это и правда был огромный комплимент».

Почетный караул русских, выстроенный на набережной, поддержал свою репутацию, провожая отплытие Britannia под лучами прожекторов и огнями фейерверка. Трудно было бы вообразить себе более грандиозное и эффектное отплытие, хотя оно могло закончиться конфузом, если не катастрофой. Вударду пришлось при сильном приливе выводить Britannia из незнакомой гавани в темноте, ориентируясь по устаревшим навигационным картам. На борту находился русский лоцман, его наняли, так как он был опытным, хотя и не знал языка.

– Мы переложили руль первый раз, – говорит сэр Роберт. – Я повернулся к ломану и спросил: «Тут можно срезать угол по левому борту?» И он ответил: «Да! Да!» И мы повернули. Но, едва мы это сделали, как ко мне подбежал офицер и сказал: «Сэр, докладываю, лоцман сейчас подошел ко мне и спросил, что такое “срезать угол”». Это мы надолго запомнили!

К счастью, ранее в тот же день Вудард узнал, что русским больше не по карману поддерживать подсветку своих бакенов ночью. Поэтому он заранее принял меры предосторожности, отправив офицера вниз по реке, чтобы наметить маршрут на такой случай.

– Я отправил его на своем катере, приказал проложить курс, взять за ориентиры любые огни, которым могли бы нам помочь. И слава Богу, что он это сделал, потому что мы шли, ориентируясь на автобусные остановки и рекламные щиты «Кока-колы»!

«Мы разыграли карту, разыграть которую может лишь Британия», – писал сэр Брайан в официальной депеше министру иностранных дел Дугласу Херду. Время, добавил он, было выбрано идеально. «Все это произошло, как раз когда в России еще не закончилась революция и демократы и реформаторы очень нуждались в поддержке». Этот визит, по его словам, имеет особое значение для тех из русских, кто не желает возврата к старому коммунизму и кого пока не убедили аргументы «напористых молодых людей на BMW». Победителем стал Ельцин. «Визит Королевы дал ему редкую возможность подчеркнуть и отметить преемственность новой России и старой».

Хотя спустя десять лет отношения Великобритании с Россией пошли по нисходящей спирали, кульминацией которой стали убийства с применением отравляющих веществ и выдворения дипломатов, курс на следующие несколько лет был выбран верно.

– Это было чрезвычайно важно. Всеошло наперекосяк, но это очень важно было убедить высокопоставленных российских деятелей в том, что мир изменился, – говорит сэр Фрэнсис Ричардс. – Тогда они еще не поняли, каково это – быть настоящей страной с настоящими политиками. Визит сыграл роль катализатора.

Визит также заставил другие дипломатические миссии завидовать Великобритании.

– Они просто поняли, что в этой лиге выступаем только мы и никто больше, – говорит сэр Брайан.

Посол и его супруга быстро заметили изменения.

– Отношение русских потом стало гораздо теплее, – говорит леди Фолл. – Когда мы бывали в Кремле, госпожа Ельцина всегда обнимала нас.

Независимо от срока пребывания в должности, все чиновники и политики, которые работали с Королевой, выделяют государственный визит 2011 года в Ирландию как выдающееся достижение истинного государственного деятеля. Бывший глава Министерства иностранных дел сэр Саймон Фрейзер вспоминает этот визит как «самый интересный и эффектный» в последние годы. По мнению Королевы, он также стал одним из самых приятных.

– Она была так взволнована и с таким нетерпением ждала его. Это было очень мило, – говорил потом герцог Кембриджский.

Посетив за время царствования больше стран, чем все предыдущие монархи, вместе взятые, Королева вынуждена была дожидаться своего восьмидесятипятилетия, чтобы посетить ближайшую к дому страну. У Соединенного Королевства есть лишь одна сухопутная граница, и ни один британский монарх ни разу не пересекал ее за сто лет со дня поездки туда деда Королевы в 1911 году. В самом деле, когда Георг V посетил Дублин, сухопутной границы не было, так как Ирландская Республика еще не существовала. Ирландия являлась такой же частью Соединенного Королевства, как Суррей.

Следующее столетие было отмечено такими событиями, как разделение королевства, отделение Ирландии, получение независимости и беспорядочными, бурными, часто кровавыми отношениями любви-ненависти. Для него была характерна наследственная горечь – от голода в Ирландии в 1845–184 годах и Оливера Кромвеля до Тюдоров, – а также межконфессиональные конфликты и глубокое политическое недоверие. В то же время на другом уровне существовали глубокие и неразрывные человеческие узы между двумя народами: узы браков, литературы, спорта, скачек и разведения лошадей, музыки и даже спасения жизней на море. Когда в 1922 году было создано Ирландское Свободное государство, добровольцы, обслуживающие все станции RNLI – Королевского национального учреждения спасательных шлюпок вокруг острова Ирландия, – не сочли это поводом изменить свою организацию. Их призвание было выше политики. В результате именно RNLI спасает попавших в опасность от Корка на юге до Портраша на севере. Точно так же до сих пор существует только одна сборная команда Ирландии по регби.

В ирландской культуре, где символы значат больше, чем в любой другой, именно Корона считалась главной эмблемой бедствий ирландцев, а ее обладатель – олицетворением несправедливости одной нации по отношению к другой. Однако же в северной части Ирландии юнионисты отводили в своем пантеоне монарху в короне место лишь чуть ниже Всевышнего. Во время худшей из «смут» – тридцатилетнего военного конфликта, в результате которого погибло более 3500 человек (более половины из них были мирными жителями), Королева, скорее всего, потеряла надежду когда-либо побывать в стране, которую она так часто видела издалека. Конфликт временами причинял глубокую личную боль. Дядя принца Филиппа граф Маунтбеттен и члены его семьи в 1979 году были убиты членами ИРА во время каникул в Ирландии. Как глава Вооруженных сил и Королевской полиции Ольстера Королева полностью сознавала неизбежность риска и жертв в рядах тех, кто служит ее имени. Ее столько раз предупреждали о возможных взрывах, ее жизни столько раз угрожали, что ей хотелось бы забыть об этом. Однажды ей посоветовали покинуть Букингемский дворец из-за вероятной угрозы минометного обстрела (но она отказалась). В 1982 году ИРА устроила взрыв перед смотром Придворной кавалерии, когда военные покидали свои казармы в Гайд-парке перед ежедневной церемонией смены караула.

– Был чудесный солнечный день, и вдруг раздался взрыв вроде тех, что то и дело звучали в Северной Ирландии, – вспоминает командовавший церемонией в тот день бригадный генерал (тогда подполковник) Эндрю Паркер-Боулз[312]. – Одно из заграждений отодвинули, и кто-то сказал: «Взрыв при смене караула». И мы все кинулись наружу, включая и кузнецов, проверявших подковы, и побежали туда, где поднимался дым. Первым я увидел коня по имени Сефтон. Он был сильно ранен, у него в боку зияла огромная дыра, и я тут же подумал, что никогда больше не увижу Сефтона. Но ему удалось выкарабкаться.

Позже в тот же день Паркер-Боулз был принят Королевой, и она не стеснялась в выражениях. Она сказала ему, что это был «самый ужасный день в моей жизни».

Все изменило Белфастское соглашение 1998 года, называемое также Соглашением Страстной пятницы. Объединив британское и ирландское правительства и все основные политические партии Северной Ирландии, оно заложило основы мирного будущего и обеспечило прекращение наихудших проявлений насилия. И все же минуло еще десять лет, прежде чем все стороны почувствовали уверенность в том, что смогут вести так называемую нормальную жизнь. Если остров Ирландия действительно собирался подвести черту под своим прошлым, ничто не свидетельствовало об этом с тем же эффектом, как государственный визит Королевы.

Подготовка к визиту прошла длинный ряд ступеней, начиная с 1993 года, когда президент Ирландской республики Мэри Робинсон встретилась с монархом во время своего официального визита в Лондон. Не было ничего особенного в посещении Великобритании главой ирландского государства. Тем не менее представить себе обратное казалось немыслимым. В 1998 году Королева и новый президент Ирландии Мэри Макэлис встретились недалеко от Ипра в Бельгии для открытия мемориала почти в честь 50 000 ирландцев, погибших во Фландрии, где они сражались за короля и страну в Первой мировой войне.

Другие члены королевской семьи наносили визиты в связи с работой различных благотворительных организаций и программ, в работе которых они участвуют. Пока что Королева по-прежнему была в самом конце очереди гостей. Но она ясно дала понять своим министрам, что готова и желает поехать. В отличие от первого визита в Германию, во Дворце по поводу этой идеи не было никакой нервозности. После того как в 2009 году в Дублин в качестве нового посла Великобритании отправился Джулиан Кинг[313], его проинформировали, что Дворец и британское правительство желают договориться о государственном визите. Выбор времени был за ирландской стороной.

– Были также одна-две очень общие идеи относительно программы визита, – говорит Кинг, – но не было никакой гарантии, что он состоится.

Британия изо всех сил старалась быть хорошим соседом. В конце 2010 года, когда Ирландия пыталась оправиться от финансового краха, Дублину становилось все труднее получить ссуды от обычных кредиторов, и тогда лорд-канцлер Великобритании Джордж Осборн предложил Ирландии заем 3,2 миллиарда фунтов. Предложение было тут же принято. Несмотря на это, в начале 2011 года ирландское правительство еще медлило с приглашением. Неустойчивое правительство Брайана Коуэна от либеральной партии «Солдаты Судьбы» высказывало опасения по поводу Королевского визита до завершения в Северной Ирландии некоторых судебных реформ. К счастью для Королевы, у нее была важная союзница в Ирландской республике – президент Макэлис. До окончания второго президентского срока бывшего профессора в университете оставалось всего несколько месяцев, и миссис Макэлис по возможности не хотела бы оставлять своему преемнику удовольствие принимать Королеву. Этого оказалось достаточно. Приглашение было в конце концов выдано и принято всего за несколько дней до смены ирландского правительства и вступления Энды Кенни в должность нового премьер-министра.

Теперь можно было всерьез начинать планировать визит, и стало ясно, что у Королевы есть собственные пожелания.

– До этого момента мои идеи были сосредоточены на кратком визите в Дублин, который мог бы продлиться около полутора дней, – говорит сэр Джулиан Кинг.

Конечно, Королева имела в виду совсем не это. Большую часть времени в те дни чиновники Дворца старались составить расписание дней визита для Королевы и ограничить требования к ее времени. По такому случаю, говорит бывший посол, Королева стремилась продлить визит.

– Мне очень рано стало ясно, что Дворец заинтересован в более длинном и насыщенном визите, если только ирландцы были готовы к этому. Не все на ирландской стороне мыслили столь же масштабно!

В жарких дебатах, последовавших за объявлением о визите, некоторые обозреватели утверждали, что говорить о государственном визите – значит слишком рано заходить слишком далеко. Лучше всего, по их мнению, Королеве сначала отправиться с частным визитом, чтобы разведать обстановку. Дворец, однако, ясно выражал желание поскорее решить проблему и сделать это должным образом. Это означало, что одним из первых мероприятий в программе визита станет для Королевы возложение венков в Саду памяти – мемориале всех погибших в героической борьбе против британской Короны. Возложение венков туда было неотъемлемой частью программы любого государственного гостя Ирландии. Некоторых закоренелых националистов шокировала мысль о том, что старый враг может выказать уважение, но, несомненно, чувства республиканцев оказались бы уязвлены в куда большей степени, если бы Королева этого не сделала. Это было бы все равно, как если бы государственный гость в Лондоне решил бойкотировать Могилу Неизвестного солдата в Вестминстерском аббатстве. Обе стороны были согласны, что это очень важно.

Затем в ходе обсуждения возникло более оригинальное предложение: посещение Королевой стадиона «Кроук Парк». Штаб-квартира Гаэльской атлетической ассоциации в свое время стала местом Кровавого воскресенья в ноябре 1920 года, когда после убийства четырнадцати британских агентов в Дублине последовал жестокий акт возмездия – расстрел толпы болельщиков на матче по гэльскому футболу на стадионе «Кроук Парк». Британские полицейские подразделения открыли огонь по толпе, застрелив четырнадцать мирных жителей и ранив гораздо больше. Хотя для ирландского национализма есть еще несколько более почитаемых святынь, ирландцы настаивали на визите Королевы в «Кроук Парк».

Перед прибытием Королевы 17 мая 2011 года аккредитацию получили более тысячи представителей международной прессы. Монархия, как и большая часть Британии, была по-прежнему на высоте, после состоявшейся месяцем ранее свадьбы герцога и герцогини Кембриджских. Перед бракосочетанием герцог раздумывал, в каком мундире появиться, учитывая его различные военные должности. Как офицер Королевских ВВС он должен был надеть их форму. Однако у Королевы были иные планы. Она только что назначила его полковником Ирландской гвардии.

– Мне категорично заявили: «Нет, ты наденешь вот это!» – объяснил герцог позже.

Повлиял ли на Королеву предстоящий визит в Ирландию, неясно, однако у алтаря Вестминстерского аббатства 29 апреля 2011 года стоял ирландский гвардеец.

Три недели спустя букмекеры предлагали ставки на выбор одежды Королевы, когда королевский BAe 146 влетел в Балдоннел на аэродром Кейсмент, названный в честь сэра Роджера Кейсмента, ирландского героя-республиканца, казненного за измену в разгар Первой мировой войны. Даже самые пресыщенные старые профи на трибуне прессы не смогли удержаться от радостных возгласов, когда открылась дверь самолета. Королева была одета в изумрудно-зеленое (или «нефритовое», как называл его представитель Дворца) платье. Хотя по понятным причинам именно этот цвет считался фаворитом у букмекеров, его использование подчеркнуло эффектность момента. Как заметил один репортер, Королева могла бы тут же вернуться в самолет: «Дело сделано».

В сопровождении президентского мотоциклетного эскорта, состоящего из служащих Эскадрона Ирландского кавалерийского корпуса, Королева и принц Филипп проехали 16 километров до Арас-ан-Уахтарейна, президентской резиденции на окраине Дублина. Первое впечатление Королевы от Ирландии было странным. Вдоль трассы тянулись заграждения, и никаких толп народа за ними не было, поскольку эта территория была объявлена стерильной зоной. Правительство провело самую крупную операцию по обеспечению безопасности на памяти живущих, в ней были задействованы 10 000 военнослужащих и полицейских (на 1000 больше, чем общая численность сил Обороны Ирландии). Было решено, что лучшее всего публике будет смотреть на Королеву по телевизору. У парадной двери бывшей резиденции вице-короля трудно было сказать, кто более взволнован, когда президент Макэлис (в наряде цвета фуксии) приветствовала свою высокую гостью, пригласив посадить ирландский дуб перед ланчем, на котором подали копченую курицу, тюрбо и мороженого на пахте.

Королева выбрала для следующего мероприятия нейтральное белое платье от ее личного дизайнера Анджелы Келли. Публику держали на расстоянии как минимум 300 метров от Сада памяти в Дублине, где состоялось самое значимое событие визита, уже отягощенного символикой. Шум от проходившей невдалеке, на улице О’Коннелл-стрит, немногочисленной демонстрации республиканцев, рев турбин вертолетов служб безопасности и новостей на мгновение заглушили звуки, которые всего несколько лет назад могли спровоцировать гражданские беспорядки: гимн «Боже, храни Королеву» раздался у памятника жертвам Ирландии, местной версии Кенотафа. Затем Королева возложила венок к мемориалу «всем, кто отдал жизнь за свободу Ирландии», сделала три шага назад и поклонилась. И это не был небрежный кивок, как можно было бы ожидать от придворного из Дворца. Это был очень четко сделанный и всем заметный наклон верхней части туловища. Монарх, который ни перед кем не склоняет головы, поклонился героям ирландского национализма. И при этом Королева не сказала ни слова. Мало кто из публики мог видеть это в реальном времени. Тем не менее в тот день зрители не отрывались от телевизоров, передававших прямую трансляцию, и газеты также дали подробное описание церемонии. Можно было еще раз считать, что «дело сделано».

На следующий день даже немногочисленные демонстрации республиканцев прекратились, когда королевский эскорт направился к «Кроук Парку». Столь же важное мероприятие было столь тщательно продумано и спланировано, что смотрелось как готовая постановка. На пустом стадионе трудно было придать происходящему ощущение подлинного величия – даже подлинной истории; тем более трудно, если этот стадион считается одним из самых больших в Европе. Королева появилась из туннеля для игроков, ее поприветствовала группа детей, ей показали видео о гэльском футболе. Президент Гэльской Атлетической Ассоциации выступил с достойной речью, в которой не замалчивались, но и не акцентировались зверства 1920 года. Все знали, почему Королева прибыла сюда – дело было вовсе не в ее увлечении ирландским футболом.

– В нашей общей истории было много трагических событий, которые причинили боль всем нам, включая тех, кто погиб здесь, – сказал Кристи Куни. – Ваше Величество, ваше присутствие делает честь нашей Ассоциации, ее особому месту в жизни ирландцев и сотням тысяч ее членов. Сегодняшний день войдет в историю ГАА[314].

Однако главное событие дня должно было состояться не на футбольном стадионе, а позже. Превосходство наряда женщины-дипломата над костюмами всех дипломатов-мужчин было наглядно продемонстрировано, когда Королева прибыла на государственный банкет в Дублинский замок. Анджела Келли, настоящий эксперт дипломатической вышивки, создала для нее платье, на котором вручную был вышил 2091 трилистник. В отличие от грандиозных банкетов в Германии или России, этот вечер не подходил для того, чтобы доставать из ларцов с драгоценностями самые внушительные украшения. Важнее было, скорее, подобрать самые подходящие. В комплекте с новой брошью в форме ирландской арфы, изготовленной специально ради этого торжества, Королева надела тиару-трансформер от Комитета девушек Великобритании и Северной Ирландии. В 1893 году эта тиара стала свадебным подарком королеве Марии, которая в свою очередь подарила ее принцессе Елизавете к свадьбе.

Когда Королева поднялась, чтобы обратиться к гостям в бывшей цитадели британского могущества в Ирландии, все были заинтригованы как тоном, так и содержанием одной из самых важных банкетных речей в ее правление. Любая речь монарха за границей произносится в соответствии с рекомендациями правительства, обычно при этом присутствует министр иностранных дел. В этот раз, что было весьма необычно, присутствовал и премьер-министр Великобритании.

Посол проделал большую подготовительную работу.

– Мы побеседовали с некоторыми известными ирландскими писателями и историками о самых важных для них образах, – говорит сэр Джулиан Кинг.

В конечном итоге, однако, важно было, чтобы речь была от чистого сердца, чтобы тронуть слушателей.

– Мы работали в очень тесном контакте с Дворцом и с Королевой. Не так уж много времени было уделено бюрократам из Министерстве иностранных дел.

Очень немногие знали, что последует дальше.

– А Uachtarain agus a chaired, – начала Королева.

Ее слова – «Президент и друзья» – прозвучали с правильным произношением и были встречены бурными аплодисментами. Президент Макэлис, округлив от изумления глаза, несколько раз повторила: «Вау!» и прославилась этим не меньше, чем заговорившая по-гэльски Королева. Это высказывание в значительной мере – хотя и не до конца – можно считать сутью всего визита. Подчеркнув «важность возможности склониться перед прошлым, но не оказаться связанным им», Королева откровенно сказала:

– Печальная и достойная сожаления реальность состоит в том, что на протяжении истории нашим островам выпало слишком много душевной боли, волнений и потерь. Эти события затронули всех нас, многих из нас лично, и они являются нашим болезненным наследием.

Больше она никак не стала упоминать о лорде Маунтбеттене.

– Всем, кто пострадал в результате нашего неспокойного прошлого, я выражаю глубокое сочувствие и искреннюю симпатию. С помощью исторической ретроспективы мы все видим события, при которых нам хотелось бы поступать иначе или вовсе их не допустить.

Для монарха, которого так часто призывали принести извинения за то, чего он не совершал, тем более, что подобные извинения были бы невозможны без одобрения министров, это было тем не менее практически то самое извинение, которого все ожидали. Ирландские СМИ хвалили выступление Королевы. Пожалуй, самой заметной реакцией стало одно-единственное слово Джерри Адамса, лидера партии «Шинн Фейн». Несмотря на предсказуемое требование полного извинения от британского монарха, он сумел признать, что слова Королевы были «искренними». Воистину, это была похвала.

С этого момента остальная часть визита включала прогулку, вполне сердечное проявление тех самых человеческих связей, которые Королева считает величайшей силой своего Содружества. Любовь Ирландии к Гиннесу и скачкам были отмечены посещением оригинальной фабрики Гиннеса и Ирландского национального конезавода. Вместо ответного банкета в честь президента, который вполне рисковал принести разочарование, Королева организовала концерт. Среди выступавших звездных гостей был местный бойз-бэнд Westlife. Сэр Джулиан Кинг признает, что обед обошелся бы налогоплательщикам значительно дешевле, но настаивает, что эффект того стоил. После стерильной зоны безопасности все оживились, говорит он, когда Королева вышла в сопровождении президента на концертную сцену:

– Вряд ли кто-то ожидал услышать такой рев одобрения, которым разразилась толпа. В этот момент у меня чуть сердце не остановилось.

Как это часто бывает во время государственного визита, за пределами столицы атмосфера и темп совершенно поменялись. Отношение к вопросу безопасности во втором городе, Корке, было значительно менее параноидальным – там, наконец, к Королеве и другим гостям, когда они осматривали Английский рынок[315], были допущены большие толпы людей, Королева так увлеклась беседой с разговорчивым торговцем рыбой по имени Пэт О’Коннелл[316], что позже он получил приглашение на королевский прием в Лондоне.

Когда Королева проезжала через древний город Кашел[317], его мэр Майкл Браун, член партии «Шинн Фейн», стоял в очереди ожидающих приветствия и стал первым членом своей партии, кто пожал руку Королеве.

– Я просто сказал ей: «Добро пожаловать в Кашел, Ваше Величество, надеюсь, что вам тут понравится», – сказал он потом. – Ни больше, ни меньше.

Браун был смертельно болен, ему оставалось жить всего несколько недель, но верхушка его партии была в ярости. В последовавших за визитом Королевы склоках он был исключен из организации за то, что проявил вежливость. Как оказалось, это был серьезный просчет.

– Партия «Шинн Фейн» признала, что не уловила настроения, тогда как на самом деле рейтинг одобрения визита был огромным, 80 или 90 процентов, – говорит сэр Джулиан Кинг. – Подавляющее большинство тех, кто поддерживает «Шинн Фейн», также одобрили визит.

Визит имел большой резонанс на многих уровнях, его влияние ощущалось еще долго после отъезда Королевы. От открытия первой британско-ирландской Торговой палаты до приглашения посла Ирландии возлагать в Великобритании венок к Кенотафу каждый год в День Памяти – то зеленое платье Королевы, ее поклон и несколько слов на гэльском стали катализатором многих новых инициатив, больших и малых, по обоим берегам Ирландского моря. В очередной раз именно на человеческом уровне турне имело наибольший эффект.

– Некоторые могут цинично относиться к величественным сценариям государственных мероприятий, однако в тот момент это было определенно кстати, – говорит сэр Джулиан. – Один друг-ирландец признался, что «приятно было испытывать добрые чувства к британцам».

Даже Королева, которая всю свою жизнь участвует в исторических событиях или сама творит историю, была по-настоящему взволнована.

– Словно перед ней отворилась большая дверь, которая так долго оставалась заперта, – сказал герцог Кембриджский. – А теперь она смогла рассмотреть, что находится за этой дверью.

Год спустя Кинг оказался по другую сторону границы в качестве Генерального директора Министерства по делам Северной Ирландии. Он прибыл, чтобы опять приветствовать Королеву, которую турне по Соединенному Королевству в честь ее Бриллиантового юбилея привело в Северную Ирландию. Во время визита состоялось еще немало удачно прошедших мероприятий, включая и первую большую «прогулку» Королевы на земле Северной Ирландии. В Стормонте[318] собралась такая большая толпа – более 20 000 человек, плюс те, кто собрался на пикник, – что Королеве в конце концов пришлось приветствовать людей из автомобиля с открытым верхом. Незадолго до этого визита, по словам сэра Джулиана, ему поступил необычный звонок. «Шинн Фейн», как выяснилось, в этот раз отнеслась к визиту Королевы с меньшим неодобрением. Осудив покойного мэра Кашела за то, что он посмел поздороваться с Королевой, лидеры «Шинн Фейн» теперь задавались вопросом, есть ли у них хоть какой-то шанс быть представленными Королеве.

– Они осознали, что неверно поняли настроение общества, – говорит сэр Джулиан. – Джерри Адамс и Мартин Макгиннесс связались с нами, чтобы узнать, нельзя ли им будет как-нибудь встретиться с Королевой.

2012 год был отмечен еще одним из определяющих событий в истории Ирландии: Макгиннесс, бывший террорист, главарь ячейки ИРА, преуспевший на поприще политики, наконец, пожал руку Королеве. Многие из тех, кто был удостоен быть представленным Королеве, держат на почетном месте фотографию этого момента. А на письменном столе сэра Джулиана Кинга стоит фотография, на которой запечатлена встреча Королевы с Мартином Макгиннессом.

На острове, густо пропитавшемся символикой, носившей временами братоубийственный характер, именно рукопожатие Королевы с Макгиннессом стало убедительной иллюстрацией новой нормальности. И все благодаря государственному визиту годом ранее. Такая гармония в отношениях, конечно, не могла на политическом уровне длиться вечно. Имело место еще немало сложных вопросов, причем для обеих сторон, и не последним стоял вопрос о том, какой будет граница Великобритании с Ирландией в эпоху после Brexit. Тем не менее визит Королевы навсегда изменил характер взаимоотношений. Разногласия и споры не прекратились, однако теперь они всегда проходили в другой тональности.

– Полагаю, это была самая преобразующая реальность дипломатия их всех, что я видел. Это было потрясающе, – говорит Дэвид Кэмерон.

Что немаловажно, он добавляет, что Королеву определенно смущали похвалы.

– Она, как это часто бывает, удивлялась, чем вызвана вся эту шумиха.

Кэмерон вспоминает, как заговорил с Королевой о ее историческом рукопожатии с лидером организации, которая когда-то была одержима идеей истребить всю ее семью. Премьер-министр отметил, что ее встреча с Макгиннессом стала очень важной вехой в современной дипломатии.

Ответ Королевы подытожил ее скромный, но основательный подход к работе, которую она выполняет дольше, чем помнит большинство живущих ныне людей.

– А что мне было делать? – спросила она. – Конечно, я пожала ему руку. Не сделать этого было бы неловко.

Этот момент был подготовлен годами тонкой дипломатии и насыщенного графика работы. Все встречи, приемы и обеды, которые принц Уэльский провел с тысячами политиков и десятками тысяч чиновников в десятках стран за полвека, вот-вот должны были подвергнуться испытанию. Все «прогулки», бесконечные речи, путешествия, долгие перелеты, утомительные фотосессии, забавные головные уборы, неприятные блюда в меню и крайне опасные случаи (включая инциденты как со слоном[319], так и с буйволом[320]) – все они в конечном счете были нацелены на встречу в первой половине этого дня. Никто ничего не принимает как должное, и потому лидеры пятидесяти трех наций Содружества собрались в Виндзорском замке на выездную встречу. Дело было на следующий день после откровенного, искреннего обращения Королевы к главам правительств с просьбой утвердить кандидатуру ее сына и наследника в должности следующего Главы Содружества. Она дала политикам возможность побывать в Букингемском дворце и Виндзорском замке для проведения саммита. Однако по долгому опыту ей было известно, что, имея дело с несговорчивой организацией с непрозрачными и неточными правилами, ни в чем нельзя быть уверенной заранее.

Через несколько часов вопрос был на удивление спокойно решен без всякого пафоса. Не было ни облака белого дыма[321], ни торжественного вскрытия конверта с именем, как на церемонии вручения Оскара. Вместо этого СМИ распространили двустороннее «Заявление лидеров». Параграф третий просто гласит: «Следующим Главой Содружества будет Его Королевское Высочество принц Уэльский». Едва ли его имя удивило кого-то. Другого кандидата никогда и не было. Однако ключевое слово в этой формулировке – «будет». Тут нет никакой двусмысленности. Организация, которая обычно с гораздо большим удовольствием изрекает туманные надежды, а не конкретные результаты, не могла бы более ясно высказаться по этому вопросу. Тема была настолько деликатной, что королевские чиновники многие десятилетия отказывались обсуждать ее публично. Теперь же вопрос был решен одной фразой. Когда придет время, король Чарльз III станет первым монархом, автоматически провозглашенным Главой Содружества. Это очень важный этап – веха в современной королевской истории. Тем не менее официальное коммюнике по итогам саммита Содружества 2018 года более пространно сообщало о скромной новой инициативе финансирования экономики малых островных государств, чем о будущем Главе.

Практически любая другая международная организация – будь то спортивная, политическая или экономическая – сталкивается с внутренними разногласиями всякий раз, когда приходит время смены руководства, особенно если вот уже более шестидесяти пяти лет на самом верху не происходит никаких изменений. Тем не менее кандидатура будущего руководителя организации, включающей 2,4 миллиарда человек, была, по-видимому, одобрена всеми 100 процентами голосовавших – подобное единодушие можно было бы ожидать от народного собрания в Северной Корее. На последовавшей за этим пресс-конференции премьер-министра СМИ интересовал только один вопрос: ведь наверняка же при обсуждении состоялся какой-то спор? В конце концов, это же Содружество. Но нет. Тереза Мэй назвала это решение «единогласным».

На сегодняшний день в постепенной эволюции принца от престолонаследника к будущему королю это, безусловно, самый значительный шаг. Решение свидетельствовало также о том, какое всеобщее одобрение заслужила Королева всем, что делала для этой организации на протяжении многих лет. В последние годы чиновники Дворца говорят о стратегии «Виндзорской команды», о желании Королевы обеспечить согласованную работу всех поколений королевской семьи. Монархия не работала так слаженно со времен правления королевы Виктории. Монархия всегда существовала как двухуровневая организация, в которой суверен отвечал за парадные мероприятия и зрелища, а престолонаследник выполнял роль самодостаточного звена поддержки[322]. В последние годы монархия превратилась в трехуровневую структуру, в которой Королева постепенно передает принцу Уэльскому некоторые обязанности – хотя и не полномочия. Обозреватели неизбежно стараются найти различия между соответствующими действиями матери и сына. У них, несомненно, разные вкусы, разные стили и разные взгляды, сформированные разным детством. Королева предпочитает меню на французском, любит гладкие скачки[323] и просит подавать документы в «красных коробках». Принц предпочитает меню на английском, скачки с препятствиями и документы в коробках зеленого цвета. Однако рассматривать их как вариант «или-или» значит упускать самую суть. В то время как Королева без труда несет звание самого долгоживущего монарха в британской истории, принц столь же легко считается наследником престола, дольше всех дожидающимся своей очереди взойти на трон. Он является полноправной фигурой на сцене общественной жизни с тех пор, как в 1976 году покинул Королевский ВМФ – дольше, чем почти все британские политики. Совместный опыт Королевы и ее сына превышает столетие, и он служит им опорой. Огромное влияние, которое Королева оказывает на мир, в немалой степени связано с герцогом Эдинбургским, их детьми, а теперь и внуками, а также матерью, сестрой и двоюродной родней. Тот факт, что Королева считает Содружество своей «семьей наций», объясняется тем, что она взаимодействует с ним – да и со всей планетой – через свою собственную семью.

В преддверии саммита 2018 года некоторые политические обозреватели и критики принца Уэльского предупреждали, что страны Содружества не станут благосклонно относиться к вмешательству британской Короны в будущие договоренности о его руководстве. Одна из газет утверждала, что принц Уэльский не проявил должного интереса к этой работе; что он недостаточно сделал для того, чтобы заслужить этот пост. Однако те, кто приводил эти аргументы, подобно генералам, сражавшимся в предыдущей войне, не замечали, что в наши дни мир воспринимает принца Уэльского иначе. Байки прежних лет о том, что он постоянно вмешивается в дела монархии, или о том, что он был участником самого известного в истории бракоразводного процесса, сильно устарели, ведь возраст принца уже перевалил на восьмой десяток. Он столь же занят делами, как и ранее, но доволен, и его все чаще воспринимают как преемника Королевы, главу государства de facto, который при этом не является заместителем. Он способен оказать поддержку своей матери, не посягая на ее достоинство и не наступая ей на пятки. Это возможно, ибо происходит с ее благословения.

За несколько месяцев до саммита в Лондоне в Азии проходил своеобразный новый вид королевского турне – полугосударственный визит. В течение двух недель принц и герцогиня Корнуолльские участвовали в более пятидесяти различных мероприятий в четырех странах Содружества. Целью было создать дополнительный импульс в преддверии саммита и обеспечить активное участие в нем самого важного государства Содружества – Индии.

Первый день начался в душном и знойном Сингапуре, где принц и герцогиня с самого начала задали нужный темп. В первые часы принц встретился с президентом и премьер-министром Сингапура, возложил венок у Кенотафа[324] страны и посетил межконфессиональную службу в местной мечети. Затем он посетил природный заповедник, где фотографы чуть было не сделали сенсационную фотографию, однако принц мудро решил держаться подальше, пока егерь снимал змею с дерева рядом с ним. Змея, оказавшаяся безобидной древесной змеей, выглядела подозрительно, словно ее специально подсадили туда. Тем не менее принц не стал брать ее в руки, а просто посмотрел. Как позже объяснил профессор Чарльз Дикин – врач, сопровождавший королевское турне, «в целом во время турне лучше не трогать змей». У герцогини была своя программа, и она уделила внимание одной из своих ключевых забот – улучшению грамотности детей.

Каждый день этого турне, как и любого другого тура, включал старания обеих сторон произвести друг на друга впечатление, волнующие переживания, пару фотосессий (редко доставлявших гостям удовольствие) и недолгий осмотр достопримечательностей, а также иногда какое-нибудь грандиозное мероприятие. По возможности ланч исключался из расписания. Принц не любит ланчи.

– Я, как верблюд, – любит повторять он, зачастую к немалому огорчению тех в его окружении, кто не ощущает себя верблюдом, когда время подходит к ланчу.

Герцогиня Корнуоллская не разделяет его взгляды и с гордостью считает себя покровительницей благотворительной организации, занятой едой и дружбой и называющей себя «Большой ланч». Принц предпочитает очень скромный ланч, если уж без него нельзя обойтись, – обычно быстрый перекус бутербродом с яйцом на заднем сиденье королевского автомобиля.

Первый день завершился обедом у президента, где подали говядину вагю и омара во фритюре и где принц подробно рассказал о роли Сингапура в истории Содружества. Он отметил, что здесь состоялась самая первая встреча глав правительств стран Содружества, на которой обсуждались старые связи с Великобританией. Он также припомнил, как его развлекали во время одного из самых первых его визитов в страну во времена Ли Куан Ю, отца нынешнего премьер-министра.

– Помнится, в программе это значилось как «небольшой ланч», но оказалось, что подали более двадцати блюд, – сказал он.

По ходу дела, возможно, в этом и кроется причина нелюбви принца к долгим трапезам в середине дня. Его захватывающая речь мягко напомнила слушателям, что связи принца с этой страной восходят к человеку, почитаемому как основатель современного Сингапура.

Следующий день включил в себя посещение рынка свежих морепродуктов, знакомство с проектами озеленения города и экскурсию по крупному исследовательскому центру, основанному британским предпринимателем Джеймсом Дайсоном, где трудится более тысячи человек. Принц позировал для фотографов, поводя в воздухе пылесосом Dyson, а затем его провели в исследовательскую лабораторию с невероятной звукоизоляцией, где проходят акустические испытания.

– О Боже, – пошутил принц. – Я словно оказался в яичной скорлупе!

Во время ланча состоялось посещение ресторана, где работают молодые люди из неблагополучных семей (минеральная вода только для почетного гостя), за ним последовала экскурсия по величественному старинному зданию, в котором ранее размещались Верховный суд Сингапура и его правительство. Теперь в постройках находятся административный центр и новая Национальная галерея. В отличие от одноименного музея в Лондоне, этот комплект не обзавелся «чудовищным карбункулом», как неодобрительно отозвался принц Чарльз о предполагаемом расширении лондонской Национальной галереи в 1984 году, а его архитектор-француз, как оказалось, разделяет взгляды принца на архитектуру. В довершение всего принцу показали помещение, в котором его любимый дядя лорд Маунтбеттен в 1945 году принимал капитуляцию Японии. Трудно было бы придумать более интересную для принца программу. Герцогиня тем временем посетила общественный центр, где занялась рисованием, аранжировкой цветов и кулинарией, а также заглянула на занятия йогой для пожилых. Когда она вошла в зал, все послушно замерли наместе. Она заметила грелку для спины и сказала своему гиду, что никогда не путешествует без нее.

– Здоровое старение – вот то, что всем нам нужно! – весело сказала она.

Два этажа резиденции Верховного комиссара заполнены несколькими сотнями человек, прибывших на вечерний прием, и каждый удостоен рукопожатия и краткой беседы. Опять же, этот вечер проходит практически в ключе «Королева-и-Содружество». Принц с супругой знакомятся с местным представителем организации Queen’s Young Leaders, победителем Королевского конкурса на лучшее эссе в Содружестве и доктором Энтони Йи, председателем местного отделения Королевского общества Содружества. Его организация фактически исчезла, говорит он, когда внешняя политика Британии оказалась обращена не к Содружеству, а к Европе. Теперь, после референдума о Brexit, она снова активно работает.

Из Сингапура принц на рейсовым Voyager Королевских ВВС (новейший топливозаправщик, который одновременно служит VIP-самолетом для британского правительства) полетел в Бруней, где правит убежденный англоман султан Брунея. 750 служащих британских ВС – многие из них гуркхи – находятся здесь для защиты границ султана. После парада и визита в Верховный комиссариат Великобритании принц с супругой прибыл во дворец султана Брунея Истана Нурул Иман с золотым куполом. Гости проследовали через ряд внутренних двориков с журчащими фонтанами в застланное великолепными коврами помещение – нечто среднее между роскошным отелем и университетским кампусом. Внизу в обширных подземных гаражах находится знаменитая коллекция автомобилей султана. Две королевские семьи – давние друзья.

– Вы выглядите так, словно ни на день не стали старше! – замечает принц, когда султан приветствует его.

Герцогиня удаляется на отдельные переговоры с королевой Салехой, супругой султана. Позже все встречаются с остальными членами правящей семьи для трапезы, которая в программе визита обозначена как «чай», но на деле напоминает государственный банкет. В восьмиугольной столовой, стены которой увешаны эклектичным собранием произведений искусства, включая работы Пикассо, пятьдесят гостей сидят за круглыми столами. Султанская прислуга хорошо поработала с линейками, старательно измеряя расстояние ровно в 25 сантиметров между подлокотниками кресел для гостей. На золотых тарелках появляется бесконечная череда блюд, включая клецки с омарами, русонг[325] и бананы в кокосовых сливках. Для остальных членов британской делегации – вплоть до носильщиков багажа и членов съемочных групп – султан распорядился подать столь же обильное угощение в примыкающем к столовой дворике. Когда все снова оказываются на борту Voyager Королевских ВВС и направляются в Куала-Лумпур, желающих отведать поданный к чаю данди-кейк[326] находится немного.

Малайзия – важная для экономики Содружества страна, да к тому же и монархия, в которой принц до этого ни разу не бывал, отчасти из-за неустойчивых отношений страны с Великобританией. Однако репутация принца опередила его в Музее исламского искусства. Всем хорошо известно о его долгом послужном списке в продвижении связей между исламом и Западом, он даже привез с собой маститого ученого доктора Афифи аль-Акити из Оксфордского центра исламских исследований, которому принц покровительствует. Когда принц открывает свою подпись на арабском языке (ради чего он тренировался весь вечер накануне), звучат громкие аплодисменты. Затем он произносит речь о вкладе исламских ученых в геометрическое постижение мира. От вечных истин о космических закономерностях он быстро переходит к водосточным трубам и строительству дорог на конференции по городскому планированию. Он тоже чувствует себя здесь в своей стихие и привез с собой Джереми Кросса из своего Фонда принца, хотя больше всего говорит сам принц.

– Я много лет уговариваю коммунальные службы уложить все их трубы и кабели в одну траншею, чтобы они не перекапывали дороги, – говорит он одному из градостроителей, продолжая излагать свои взгляды. – Для начала мы всегда должны поместить в центр проблемы человека-пешехода и стараться сделать район комфортным для передвижения пешком, удобным для жизни и красивым.

Вскоре принц покидает столичный Куала-Лумпур и направляется в кампус Ноттингемского университета в Малайзии. Там проходит первый в истории Молодежный саммит Содружества, и принца, когда он появляется на балконе главного здания, приветствуют как рок-звезду, после чего он пробирается в главный зал. Дальше в программе исследовательский центр и еще одно мероприятие, которое он никак не мог пропустить. Исследовательский центр управляет «Сетью забытых продуктов» и занимается созданием новых источников пищи из ныне забытых культур, которые возделывали когда-то майя, ацтеки и другие древние цивилизации. Принц, в доме которого в Хайгроуве запрещены генно-модифицированные продукты, просто в восторге. Он пробует экспериментальные блюда вроде тортеллини из питахайи с йогуртом из куркумы и чипсы со вкусом карри, сделанные из пустынных сорняков.

– Я жду взрыва, – с волнением говорит он.

Следующая остановка – чаепитие во дворце Агонга с Верховным правителем Малайзии султаном Мухаммедом V (правителя избирают из одного из девяти правящих домов страны). Им есть что обсудить. Предыдущая их встреча состоялась в 2015 году, когда султан посетил Центр исламских исследований принца в Оксфорде, и эта сторона его жизни стала довольно важной темой в данном турне. Мало кто из VIP-персон с Запада прибывает сюда, располагая такой глубиной знаний об исламской и малазийской культуре. Это помогает понять, почему столько гостей пришли на главное мероприятие турне. Великобритания организовала серию празднований, посвященных шестидесятилетию независимости бывшей Малайской Федерации. Эти шесть десятилетий прошли неспокойно – был момент, когда Малайзия объявила Великобритании торговый бойкот под лозунгом: «Покупай британские товары в последнюю очередь», однако сейчас отношения процветают. Принц дал парадный банкет для 550 ведущих представителей Малайзии, в числе которых был родившийся тут Джимми Чу[327] – легенда мира обуви, перебравшийся в Великобританию еще в непростые годы студенчества. Он никогда не забывал, что смог основать свою обувную империю лишь благодаря гранту в размере 40 фунтов в неделю от Фонда принца. Неудивительно, что он остается вечно благодарен принцу, которого он с гордостью называет своим «божественным братом».

Удивительнее всего, к восторгу британских дипломатов, что тем вечером в одном зале собрались представители всех девяти яростно соперничающих друг с другом правящих домов страны, присутствовали также премьер-министр и большая часть правительства. Народу собралось намного больше, чем на недавний обед в честь президента Франции Олланда. Малазийская пресса сравнивала этот вечер с предыдущим событием такого же масштаба – визитом президента Обамы. Было ясно, что, с точки зрения Малайзии, принца принимали как настоящего государственного гостя, хотя официально он таковым не являлся.

Верховный комиссар Великобритании уроженка Малайзии Виктория Тределл организовала соответствующее меню, в котором были представлены блюда из двух стран – копченый лосось с малайзийским лаймом и «говядина ренданг[328] по-веллингтонски». Двух служащих Ирландской гвардии перед банкетом доставили из джунглей Таиланда, дабы они в парадной форме и медвежьих шапках придали происходящему дополнительный блеск и вес.

В своей речи принц назвал Малайзию «впечатляющим примером» для региона и говорил о тесных связях страны с Великобританией в области обороны, образования и бизнеса, а также о ее значимости для Содружества. Он напомнил слушателям, каких высот способны достичь мотивированные молодые люди, приведя в пример сияющего улыбкой Джимми Чу. Многие в зале понятия не имели о той ключевой роли, которую принц сыграл, помогая встать на ноги одному из самых известных брендов Малайзии. Вечер превзошел ожидания Министерства иностранных дел.

Принц совершил несколько поездок по различным районам большой страны из нескольких штатов и султанатов. Принц полетел на север, чтобы поздравить с днем рождения султана Перака, бывшего банкира, получившего образование в Оксфорде и Гарварде, который проживает в еще одном дворце с золотым куполом; оттуда направился на конференцию по защите дикой природы в королевском государственном парке Белум. После этого он отправился на водную прогулку, чтобы познакомиться с природой дождевого леса вокруг озера. Благодаря действиям вооруженной охраны, прочесавшей лес в поисках какой-либо угрозы безопасности гостя, ни одного живого существа не было видно.

Принц также посетил кладбища Содружества в Тайпине. Куда бы в мире ни отправлялись представители королевской семьи, сначала они консультируются с Комиссией Содружества по военным захоронениям, которая в 23 000 местах в более чем 150 странах и территориях хранит память о 1,7 миллионов погибших военнослужащих Содружества. Только на этом кладбище покоятся 864 солдата Содружества, погибшие в боях с японцами во время Второй мировой войны. Одинокий волынщик в малайзийской форме безупречно сыграл траурную мелодию. Принц задержался у могилы награжденного Крестом Виктории командира эскадрильи Артура Скарфа, который погиб в 1941 году, когда японцы наступали на Сингапур. Поднявшись в небо на единственном неповрежденном бомбардировщике Королевских ВВС Blenheim, он получил смертельное ранение, однако сумел посадить самолет и спасти свой экипаж. В числе медиков, старавшихся спасти его, была его беременная жена, которая дала кровь в отчаянной, но безнадежной попытке спасти мужа, а вскоре после этого потеряла и ребенка. Надпись на надгробной плите гласит: «Сильнее его любви к жизни стало лишь его мужество, с которым он встретил смерть». За кладбищем хорошо смотрят, как и за другими подобными захоронениями, и оно служит местом, где те, кто оплакивает навсегда ушедших близких, находят глубокое утешение. Как написано на соседней плите уоррент-офицера 1-го класса Джеймса Эдни из Черной стражи[329]: «Не забыт. В земле Шотландии лежит». На мгновение принц лишается дара речи, он не менее тронут, чем все остальные, пока шагает вдоль ряда могил павших на службе королю и стране.

В ходе турне принц предполагал посетить также Бирму, однако ее пришлось исключить из программы после недавних преследований мусульманского меньшинства этнической группы рохинджа. Так что принц и герцогиня полетели домой через Индию и встретились с самым влиятельным человеком в Содружестве премьер-министром Индии Нарендрой Моди. Из тысяч рукопожатий за время этого турне это было самым важным. Именно Индия привела к созданию современного Содружества и составляет сегодня половину его населения. В последнее время Дели значительно утратил интерес к делам Содружества, считая его менее целостным образованием с неудобным колониальным багажом. Прошло почти десять лет с тех пор, как премьер-министр Индии в последний раз присутствовал на саммите Содружества. От имени Королевы принц официально пригласил Моди в Лондон – приглашение, которое не было бы высказано, если бы в ответ принц не ожидал услышать согласие. Это оказалось неожиданностью как для правительства Британии, так и для Содружества.

Принц и герцогиня вернулись домой как раз ко Дню Памяти, когда у Кенотафа принц снова заменил Королеву. Огромное влияние Королевы на весь мир ничуть не стало меньше. Однако аура принца за последние годы, несомненно, изменилась. Его больше не считают только дублером-заместителем на испытательном сроке. Теперь мировые лидеры видят в нем одного из равных.

В свое первое заграничное турне принц отправился в возрасте пяти лет, когда он и трехлетняя принцесса Анна поплыли на новенькой королевской яхте Britannia к ожидавшим их Королеве и герцогу Эдинбургскому, направлявшимся домой из большого Коронационного турне по Содружеству. После этого, пока принцу не исполнилось семнадцать лет, он почти не бывал дальше Шотландии или острова Уайт. Затем его отправили на два семестра в Тимбертоп – отделение престижной австралийской Грамматической школы в Джилонге. Хотя обучение включало длительное проживание в палатках и знакомство с некоторыми незабываемо неприятными насекомыми, принц вспоминает это время как самую счастливую часть своего образования. По сравнению со спартанскими условиями проживания в его школе-интернате в Шотландии Гордонстоун, это было просто восхитительно, как сообщил он семье и друзьям – включая супругу премьер-министра. Лорд (Робин) Батлер, который служил Личным секретарем Гарольда Вильсона, говорит, что на Даунинг-стрит произошла некоторая путаница, когда Мэри Вильсон передали письмо из Австралии без обратного адреса, но явно от кого-то, кто знал ее настолько хорошо, что подписался: «Ваш, Чарльз».

– Сотрудники передали письмо Мэри, и она сразу поняла, что это от принца Чарльза, – рассказывает лорд Батлер. – Сам факт, что он чувствовал, что может свободно написать ей, уже о чем-то говорит.

Принц никогда не терял связи с Австралией и вернулся туда в 1967 году, когда впервые отправился в зарубежную поездку, чтобы представлять Королеву на похоронах бывшего премьер-министра Гарольда Холта. После инвеституры в замке Кэрнарфон в 1969 году, став принцем Уэльским, он начал более активно путешествовать. Хотя в мае 1970 года приближались его выпускные экзамены в Кембриджском университете, принц должен был сопровождать родителей и сестру во время насыщенного турне по Австралии и новой Зеландии, когда в английский язык вошло понятие «королевской прогулки». Он еще раз побывал в Австралии, прибыв туда из Японии, куда ездил ради посещения Expo 70 в Токио и обеда с императором Хирохито и императорской семьей. Едва принц окончил Кембридж, как началось настоящее формирование будущего Главы Содружества.

23 июня 1970 года принц был приглашен провести день в Мальборо-хаусе, резиденции Секретариата Содружества. Документы Содружества свидетельствуют, что это был не просто визит вежливости. «Принцу не обязательно встречаться с молодыми людьми во время своего визита», – говорилось в внутреннем распоряжении. Очевидно, он был хорошо проинструктирован заранее – возможно, даже Королевой, – потому как, не успев сесть за ланч, принц принялся расспрашивать Генерального секретаря Содружества Арнольда Смита о предстоящем саммите в Сингапуре в следующем году. Ему особенно хотелось выяснить, принято ли уже решение о присутствии Королевы. Учитывая вечное недовольство Королевы тем, что ее не приглашали, более чем заманчиво расценить этот вопрос как заранее подготовленный. Смит дипломатично ответил, что «никакого решения пока не принято».

Принц высказал беспокойство (которое он продолжал высказывать в течение следующих пятидесяти лет) по поводу того, что, похоже, молодые люди «довольно равнодушны» к делам Содружества, а также о негативном представлении Содружества в британских СМИ. Ему также очень хотелось побольше узнать о взглядах Индии на организацию.

Разумеется, это была не просто светская беседа. Во время визита принца в экономический отдел Мальборо-хауса завязалась оживленная дискуссия, когда он спросил, не слишком ли рано некоторые страны получили независимость. Один из чиновников, некий мистер Келлок, решительно возразил, заявив, что «время было выбрано правильно, а вот подготовка была неправильной».

Очевидно, Смит с командой хотели, чтобы принц выполнял функцию высокопоставленного посла молодежи – именно такую роль предназначала Королева принцам Уильяму и Гарри в следующем поколении. Позже Смит писал, что принц «в своем индивидуалистическом стиле» является «столь же хорошим социальным педагогом, как и его мать». Позже в том же году он выступил перед 5000 членами Института директоров в Альберт-холле с докладом «молодежь и Содружество». Это было одно из первых крупных публичных выступлений принца Чарльза, и он оказался на высоте. Почему, спрашивал он, люди «не приходят в восторг» от возможностей, которые предоставляет Содружество? Затем он раскритиковал авиаперевозчиков за отсутствие дешевых рейсов. Принцу хотелось, чтобы как можно больше людей имели возможность пережить некоторые из меняющих жизнь впечатления, которыми он наслаждался в Австралии – «стране, где я стал мужчиной». Он даже признался, что испытывает ностальгию по «паукам-людоедам и брызжущим кислотой гусеницам», с которыми он столкнулся на школьной экскурсии в Папуа – Новой Гвинее.

Было совершенно очевидно, что этот серьезный молодой человек двадцати одного года уже много думал о направлении развития международной политики и своем вероятном месте в ней. Через месяц после дня, проведенного в штаб-квартире Содружества, он отправился в Белый дом. Президент Ричард Никсон подготовил для наследника престола и принцессы Анны насыщенную программу, включавшую пикник в Кэмп-Дэвиде, обед и танцевальную вечеринку на 700 человек и экскурсию на вершину монумента Вашингтона, откуда принц помчался наперегонки с зятем президента по всем 898 ступеням лестницы до самого низа (и выиграл). Получасовая беседа в Овальном кабинете о лидерстве превратилась в полуторачасовую дискуссию обо всем мире, в ходе которой президент затронул такие вопросы, как Вьетнам и угроза установления коммунизма в Индии, а также высказал свое мнение о том, что принцу следует быть «заметной фигурой». Вскоре выяснилось, что президент также пытается свести молодого принца со своей незамужней старшей дочерью Трисией, которой было 24 года. Принца усаживали рядом с ней и за одной трапезой, и за другой, а президент с первой леди говорили ему:

– Мы надеемся, что сумеем не докучать вам, так что чувствуйте себя как дома.

Если бы между молодыми людьми возникло хоть какое-то взаимное притяжение – а его, видимо, не было, – оно, несомненно, пропало бы под давлением кричащих заголовков в прессе, уже поспешившей свести эту пару. Много лет спустя принц рассказал об этом президенту Джорджу Бушу-младшему, стребовав с того веселое обещание не пытаться свести двух сыновей принца с девочками президента Дженной и Барбарой. Но принц и его сестра были явно тронуты попытками Никсона оказать им радушный прием. Позже принц написал министру иностранных дел сэру Алеку Дугласу-Хьюму, что президент «чрезвычайно гостеприимен» и «был преисполнен добросердечными высказываниями» об «особенных отношениях».

Когда несколько месяцев спустя принц постарался поблагодарить за гостеприимство, выступая перед обществом дружбы Великобритании и США, Pilgrims of Great Britain, произошло чрезвычайное вмешательство со стороны правительства. Чиновники Хита вообще не хотели, чтобы принц говорил об «особенных отношениях». В декабре 1970 года Личный секретарь принца Эдвард Смит сообщил своему молодому принцу о том, что, по мнению Министерства иностранных дел, «если и были когда-то такие отношения, теперь их больше нет». Любое упоминание об этом «вызовет недовольство всех европейцев». Снова FCO решило показать, что ему важнее не огорчить новых партнеров по ЕЭС, а не сохранить доброе отношение старых союзников. Точно так же Хит в следующем году вызвал гнев Королевы, встав между ней и ее Содружеством, а сейчас он испытывал терпение ее сына.

Несколькими неделями ранее принц лично обсуждал с премьер-министром последствия вступления Великобритании в ЕЭС, когда они оба присутствовали на похоронах бывшего президента Франции Шарля де Голля. Впоследствии принц писал, что Хит заверил его, что любые экономические последствия будут минимальны. Хит не удержался и от того, чтобы поддеть Содружество, и добавил, что «есть кое-что, чего он терпеть не может, и это ситуация, когда африканские страны указывают ему, что делать».

Как будущий монарх, обязанный прислушиваться к советам министров, принц изменил свою речь перед Pilgrims of Great Britain. Однако сделал он это неохотно. Он не стал упоминать эпитет «особенные», но сказал о «тесных отношениях» Великобритании и США и о том, что эти страны связаны «историческими узами культуры и языка». Как отмечает официальный биограф принца Джонатан Димблби, «это был первый, но далеко не последний casus belli[330] между принцем и высшими чиновниками».

Также именно в 1970 году принца отправили на Фиджи, где он впервые провел церемонию, которую его мать по совету правительства никогда не проводила сама, – дарование независимости бывшей колонии. На протяжении шестидесятых годов, когда одна колония за другой принимали решение идти своим путем, Королева посылала для спуска флага страны принца Филиппа, принцессу Маргарет или одного из своих кузенов. Теперь настала очередь молодого поколения. Принца особенно поразило добродушие фиджийцев и полное отсутствие недоброжелательности к уходящей со сцены колониальной власти.

Он был увлечен Содружеством и его совершенно разными культурами и борьбой за власть. В следующем году он сопровождал принцессу Анну во время их совместного визита в Кению, ключевое государство Африки, которое навсегда осталось связано с восшествием Королевы на престол. Там принц впервые посвятил награжденного в рыцари, присвоив председателю Восточноафриканского апелляционного суда звание рыцаря-бакалавра. Пока принцесса Анна узнавала о работе «Спасите детей», ее старший брат на несколько дней исчез из виду и отправился в пешее сафари по «самой суровой части Кении», по выражению Верховного комиссара Британии, сэра Эрика Норриса. Единственный транспорт был представлен несколькими верблюдами для переноски багажа. По словам Норриса, это было очень необычное сафари для VIP-персоны – «не одно из тех комфортных, что устраивают для богатых туристов, а самое простое». Не было не только охлажденных напитков – не было даже палаток. «Принц расценил это сафари как кульминацию своего визита и одно из интереснейших занятий в своей жизни, – сообщил Норрис своему начальству в Министерстве иностранных дел, добавив: – Его Королевское Высочество – такой попутчик, что все остальные, от закаленных проводников до верблюдов, получили подлинное удовольствие от экспедиции». Королевский фотограф Редж Дэвис вспоминает, что тогда впервые отрастил бороду.

Кенийцы были в восторге от вотума доверия в регионе, особенно учитывая беспорядки во многих соседних государствах. «В ососедней стране проходила революция, – писал Норрис, – а наследник престола спокойно путешествовал пешком по самым диким уголкам Кении, и охраняли его лишь от возможного нападения слона, льва или носорога. Кенийцы имеют все основания гордиться собой».

За следующие пять лет службы в Королевском ВМФ принц повидал немало. Он не проявлял к морской службе такого же энтузиазмом, как его отец.

– Бедняжка Чарльз, – заметила Королева вскоре после этого одному из гостей. – Он безнадежен в математике, а его сделали штурманом!

Тем не менее принц успешно прошел курс обучения на пилота вертолета, в чем его поощрял его наставник из Дартмура Роберт Вудард, будущий капитан королевской яхты.

– Я отвечал за его безопасность. Я водил его в пабы и узнал, как он опасается своего будущего, потому что ничто нельзя было удержать в тайне, – говорит Вудард. – Но он хорошо справлялся. Летал на Wessex 5 с борта HMS Hermes и доставлял десантников.

Затем принц принял под командование минный тральщик HMS Bronington, после чего в 1976 году закончил службу на флоте. С тех пор как он стал полноправным членом королевской команды, его путешествия по разным странам от имени Королевы приобрели более серьезный характер. Он также начал проверять границы того, что было и не было приемлемо с точки зрения политики и государства. Тогдашний министр иностранных дел Дэвид Оуэн был изумлен и впечатлен, получив от принца рукописное письмо на пяти страницах, в котором тот рассказывал о своих впечатлениях от недавнего визита в Бразилию.

– Я не отвечал несколько недель, и это было очень плохо, так что в конце концов я просто пошел к нему.

Однако самую сложную миссию принцу пришлось выполнить в 1980 году. После успешного завершения сложной встречи Содружества в Лусаке годом ранее Родезия наконец-то вот-вот должна была стать Зимбабве. В отличие от многих предыдущих церемоний признания независимости, эта оказалась сопряжена с большей опасностью, не в последнюю очередь в связи и с разоружением двух повстанческих армий и разъяренного буйвола. Само мероприятия привело к беспорядкам, применению слезоточивого газа и ожесточенному дипломатическому скандалу с участием Генерального секретаря Организации Объединенных Наций, никак не меньше. И в числе следивших за всем этим зрителей была будущая жена принца.

Кровавая гражданская война в Родезии закончилась. После достигнутого в спешке по итогам Ланкастерхаузской конференции[331] соглашения между всеми сторонами, участвовавшими в гражданской войне в Родезии, Британия восстановила должность губернатора Родезии для организации выборов и утверждения независимости. Маргарет Тэтчер назначила на эту должность Кристофера (ныне лорда) Соумса – харизматичного бывшего посла во Франции.

На выборах победил Патриотический фронт ЗАНУ Роберта Мугабе, опередив конкурирующего лидера партизан Джошуа Нкомо и лидера белых Яна Смита. Теперь можно было провозглашать независимость, и церемонию должен был проводить принц Уэльский. Однако у губернатора, Дворца и Министерства иностранных дел возникла проблема: времени оставалось мало.

Министерство иностранных дел послало Соумсу телеграмму, в которой предложило кандидатуру надежного отставного эксперта по военному церемониалу полковника Эрика Хеффорда, который мог бы организовать достойную церемонию передачи власти всего за 1300 фунтов. Соумс ответил, что правительство может оставить 1300 фунтов себе. Полковник Хеффорд ему не требовался, «поскольку к нашим услугам офицер армии, подполковник Паркер-Боулз, помощник генерал-адъютанта (по Лондонскому округу), который обладает достаточным опытом в вопросах церемониала».

Эндрю Паркер-Боулз, едва закончив обучение в Амплфорте, был зачислен в Королевскую конную гвардию (полк Синих) и знал еще прежнюю королевскую семью. Его родители были знакомы по скачкам с королевой-матерью, и именно ее он благодарил за то, что она уговорила его продолжить военную карьеру, когда он уже собирался уйти в отставку, утомившись бесконечными церемониальными обязанностями.

– Мой отец был в ужасе, – говорит он. – Не успел я оглянуться, как меня уже отправили на ланч с королевой-матерью. Она сказала: «У меня есть работа как раз для вас. Генерал-губернатор Новой Зеландии сейчас ищет себе нового адъютанта. Загляните к нему завтра днем». И я заглянул.

Паркер-Боулз продолжал успешную карьеру на военном поприще, в итоге дослужился до звания бригадного генерала, а до того командовал Придворной кавалерией во время двух очень разных операций, обе из которых навсегда остались в истории полка – королевской процессией на свадебной церемонии принца и принцессы Уэльских в 1981 году и ликвидацией последствий взрыва бомбы боевиками ИРА в Гайд-парке в 1982 году. В 1973 году он женился на Камилле Шанд, бывшей девушке принца Уэльского, который, как говорили, был вне себя от огорчения, услышав известие о ее помолвке во время службы в рядах Королевского ВМФ в Карибском море. К 1979 году Эндрю Паркер-Боулз был майором, «выполнявшим довольно обычную армейскую работу в Лондоне», и тут генерал-майор Джон Экленд, которого он знал и которым искренне восхищался, был послан в Родезию руководить силами наблюдателей Содружества по поддержанию мира перед выборами[332]. Паркер-Боулз ему предложил свои услуги, и несколько дней спустя был уже в африканском буше, стараясь убедить тысячи вооруженных до зубов повстанцев сложить оружие и дать демократии развиваться своим чередом.

– Мои обязанности состояли во взаимодействии с возвращающимися армиями Мугабе и Нкомо и размещении их в местах сбора. Белые родезийцы искали поводы выманить их оттуда и перебить, так что мне приходилось удерживать их в этих лагерях, а условия там были очень непростыми, – вспоминает он.

Там он познакомился и почти подружился с Робертом Мугабе, который однажды подарил ему книгу для его маленького сына Тома.

Имея в своем распоряжении крошечное подразделение британских военных, всего с полдюжины человек, Паркер-Боулз, к тому времени ставший подполковником, был занят опасным делом. В первую неделю 1979 года он был удостоен Благодарности Королевы «За храбрость». Перед этим он отправился в буш в окрестностях Биндуры на переговоры с отрядом повстанцев численностью 400 человек – служащих Африканской национально-освободительной армии Зимбабве (ЗАНЛА), которые продолжали вести боевые действия и обещали сражаться со всеми, кто встанет у них на пути. Уточнение в Благодарности – «за исключительную храбрость» – свидетельствует, что «подполковник Паркер-Боулз проехал немало километров в поисках повстанцев и в ряде случаев оказывался под их прицелом. Без какой-либо охраны, не думая о своей безопасности, но всецело сознавая невероятный риск, именно он в конечном итоге сумел привести группу в район сбора без потерь с обеих сторон».

Но даже это достижение бледнело перед встречей с куда более агрессивным противником. Как только выборы закончились и стало ясно, что все стороны признают их результат, Паркер-Боулз смог уделить внимание подготовке к передаче власти. Как главный офицер связи губернатора и друг семьи Соумса он имел в своем распоряжении отдельную комнату в Доме правительства. Поэтому он пригласил свою жену Камиллу приехать к нему на неделю празднования получения независимости еще до того, как было принято решение о приезде принца.

– Это был просто подарок для прессы, – смеется он. – Я просто сказал Камилле: «Выходи и держись поближе к семье Соумса». Найджел Демпстер из The Daily Mail дал своей заметке заголовок: «Пламя старой любви принца Чарльза озаряет тьму Зимбабве».

На самом деле принцу надо было радоваться, что это оказался Эндрю Паркер-Боулз. Ибо в преддверии августейшего визита тридцатилетний офицер взял на себя труд перепроверить каждый пункт маршрута, предложенного принцу Министерством иностранных дел. Программа визита включала поездку на станцию ветеринарных исследований Хендерсона в Мазове, где сотрудники разработали экспериментальную программу по одомашниванию печально известного своим вспыльчивым нравом африканского буйвола. Так называемый капский буйвол остается одним из самых опасных животных на Земле. И все же ветеринары в Мазове были так убеждены, что им удалось найти способ приручить зверя, по вине которого в год погибает не меньше 200 человек, что собирались пригласить принца покататься верхом на буйволе.

Паркер-Боулз не разделял их убеждения:

– Я приехал в этот сельскохозяйственный колледж, и мне сказали: «Мы покажем принцу то-то и то-то, а потом пригласим его прокатиться верхом на этом ручном буйволе». А я ответил, что хочу посмотреть, как кто-нибудь еще катается на этой зверюге. Седла на нем не было, и приручен буйвол был только наполовину. Они сказали, что на нем спокойно можно кататься, и посадили на него маленького мальчика из местных, чтобы я посмотрел. Но бесполезно было сажать на него местного, потому что в день визита принца вокруг должны была собраться куча репортеров, да и ехать на буйволе должен был не ребенок, а незнакомый взрослый белый.

Делать было нечего. Бравый подполковник решил сам сесть верхом на буйвола, чтобы проверить план.

– Через несколько минут он меня сбросил, и, не успел я опомниться, как примчался еще один так называемый ручной буйвол и кинулся на меня, выставив рога. У меня до сих пор шрам на ноге.

Он показывает место, где рог буйвола насквозь проткнул ему правое бедро, отмечая, что еще несколько дюймов, и буйвол убил бы его.

Все отнеслись к этому инциденту легкомысленно. Согласно The Daily Telegraph, директор колледжа доктор Джон Канди сказал, что буйвол по имени Зигги – «невероятно ручной» и просто среагировал на «посадку подполковника Королевской кавалерии». Однако, последуй принц плану Министерства иностранных дел, ему грозила бы серьезная опасность.

– Я всегда напоминаю ему, что забодай тогда тот буйвол не меня, а его, все сейчас было бы совсем иначе, – смеется Паркер-Боулз. – Он насмешливо улыбается мне и правильно делает, что относится к этому легко.

И все же это был серьезный инцидент. Паркер-Боулз был тяжело ранен и вышел из госпиталя лишь за три дня до передачи власти.

– На следующий день я попытался встать и потерял сознание, – вспоминает он. – Медики нашли клок моих вельветовых брюк с куском артерии. Ему все же удалось вовремя вернуться в строй к прибытию принца.

На этом опасности не закончились. Во время осмотра Солсбери (который через пару дней был переименован в Хараре) принца повезли на экскурсию по району Глен-Нора, поскольку он выразил интерес к городскому жилью. Королевский кортеж остановился у двухкомнатной хижины, принадлежащей Рэнсфорду Макуаре, безработному 22 лет, который решил, что его пришли арестовать, и бросился бежать.

– Бедолага решил, что это полиция, так что он заперся в туалете в глубине сада и не выходил оттуда, – говорит Паркер-Боулз.

В конце концов, Макуару уговорили выйти из туалета и показать принцу горшок с бобами, которые варились у него на огне.

Принц был хорошо информирован о лидерах как старой Родезии, так и нового Зимбабве. В записках Министерства иностранных дел отмечено, что его предостерегали о том, что Джошуа Нкомо остается «озлобленным и настороженным… его не покидает чувство, что его нынешнее положение не отражает его прошлого как “отца” родезийского африканского национализма» (Нкомо на выборах получил двадцать из 100 доступных мест, тогда как Мугабе досталось пятьдесят семь). Принца предупредили, что следует особенно остерегаться Рекса Нхонго, командующего силами ЗАНЛА. «Сильно пьет, – говорилось о нем в досье от FCO. – Его жена (по-прежнему известная по партизанскому прозвищу Пролей кровь) – министр по делам молодежи и спорта в новом правительстве». В записках было также отмечено, что «Нхонго фактически испытывал терпение полковника Паркера-Боулза». Сам Паркер-Боулз выразился более лаконично:

– Однажды Рекс Нхонго пригрозил убить меня.

Однако некоторое время спустя Нхонго сказался убит при загадочных обстоятельствах.

Несмотря на сообщения о том, что Камилла Паркер-Боулз будет сидеть рядом с принцем на обеде в канун провозглашения независимости, честь была оказана Барбаре Трэверс двадцати восьми лет, медсестре и дочери фермера, ставшей, по ее словам, «счастливейшей девушкой в Родезии».

На следующий день, когда спустились сумерки, флаг у Дома правительства был, наконец, спущен, а губернатор Соумс стоял рядом с принцем. Прямо за ними, проводя церемонию шоу с военной точностью и зорко поглядывая на часы, стоял Паркер-Боулз. Атмосфера была определенно оживленной. Между лордом Соумсом и Мугабе установились такие отношения, что семь лет спустя последний прибыл в деревню в графстве Хэмпшир, чтобы почтить своим присутствием похороны Соумса. Незадолго до передачи власти покидающий свой пост губернатор почувствовал, что может как один политический деятель другому дать Мугабе бесценный совет. Заглядывая в окно отъезжающей машины Мугабе, он сказал ему:

– Постарайтесь не про***** тут все!

По меньшей мере девяносто стран прислали делегации того или иного рода, чтобы засвидетельствовать исторический момент передачи власти. Перед этим их пригласили на устроенный избранным президентом Ханааном Бананой государственный банкет, где подавали филе угря и курицы. В числе присутствующих был и Генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм. Он был в ужасном настроении задолго до своего приезда, так как подвергся «неуважительному» досмотру службы безопасности во время пересадки в Лондоне. Он был в равной степени взбешен тем, что ему и его супруге отвели «невыносимое» место за ужином (иными словами, не на верхнем конце стола возле принца Уэльского). Вальдхайм сразу после этого подал официальную жалобу в британскую миссию при ООН.

VIP-персоны прибыли на стадион «Руфаро» в Солсбери как раз к мероприятию в полночь. Разогретые выступавшими перед церемонией артистами во главе с самим богом регги Бобом Марли, некоторые секторы толпы уже вышли из-под контроля. Пока Эндрю Паркер-Боулз следил за ходом церемонии, его жена сидела с дочерью губернатора Эммой Соумс.

– Эмма сказала Камилле: «Смотри, как плачут все эти люди», – говорит Паркер-Боулз. – А это был слезоточивый газ!

Он продолжал внимательно смотреть на часы, чтобы проследить, как ровно в полночь в последний раз будет спущен флаг Союза и впервые поднят флаг Зимбабве.

– Народ этой страны проявил великое мужество, решимость и умение адаптироваться, – сказал принц, обращаясь к толпе, и даже произнес несколько слов на языке шона, а затем зачитал послание, которое он привез от Королевы: – Настал момент, когда людям всех рас и всех политических убеждений следует забыть горечь прошлого.

В том же духе Роберт Мугабе призвал своих соотечественников двигаться дальше:

– Ошибки прошлого отныне должны быть прощены и забыты.

Реакция мирового сообщества была в целом благоприятной. «Родезия теперь может стать еще одной Кенией. А ведь она чуть не стала еще одной Анголой, – написала The Chicago Tribune. – Мир благодарен британцам, что этого не произошло». Миссис Тэтчер, которая тогда занимала пост премьер-министра менее года, была в восторге от такого скорого дипломатического успеха и приехала на посадочную полосу, чтобы встретить команду передачи власти по их возвращении в Лондон. Несомненно, это было более радостное событие, чем вышло в Гонконге во время ливня семнадцать лет спустя, когда принц в последний раз занимался спуском флага.

В следующем году принц и принцесса Уэльские сочетались браком (а Паркер-Боулз и эскорт Придворной кавалерии под его началом сопровождали карету). Свадебная церемония транслировалась по всему миру, причем королевское мероприятия собрало самую многочисленную телеаудиторию. Принц и принцесса стали самой известной молодой парой на Земле, за каждым шагом которой пристально следили, и каждая нация – даже закрытая и авторитарная – желала заполучить их. Супруги еще не успели отправиться ни в одно официальное международное турне, когда летом 1982 года принцесса узнала, что ожидает принца Уильяма. Весной следующего года втроем они отправились в Австралию и Новую Зеландию – впервые в королевском турне участвовал королевский младенец. Для принца Уэльского, совершившего к тому времени более пятидесяти международных поездок, все было привычно. Для принцессы это было увлекательно и временами ошеломительно – оказаться в фокусе пристального внимания прессы и публики. Страны по всему миру охотно присылали им приглашения.

Один из королевских ритуалов, в которых всегда принимает участие вся семья, – ежегодный Дипломатический прием Королевы. Известный под кратким названием «Дип», он является самым большим закрытым мероприятием в календаре Дворца, когда на обед-фуршет с танцами приглашаются верховные комиссары, послы и высокопоставленные сотрудники всех посольств с супругами. Сначала они все выстраиваются в очередь для рукопожатия и краткой беседы с королевской семьей. Понятно, что все хотели поговорить с принцессой в первый год ее участия в приеме. Малькольм Рифкинд, в то время младший министр, встретил ее на мероприятии на следующий день и спросил, получила ли она удовольствие от своего первого дипломатического приема.

– Я совершила ужасную ошибку, – сказала она. – Я вела светскую беседу, и все послы говорили мне: «Вы должны к нам приехать», а я им отвечала «С удовольствием». И сегодня утром в мой офис поступило шесть звонков из посольств со словами: «Принцесса Уэльская выразила желание приехать к нам. Мы могли бы обговорить даты?» Больше я так не сделаю!

Вскоре после триумфа в Австралии и последующего турне по Канаде принцесса ждала рождения принца Гарри, так что принц и принцесса снова отправились в совместное турне лишь в 1985 году, на этот раз в Италию. Поездка включала в себя встречу с папой римским и неловкую отмену посещения принцем и принцессой мессы в Ватикане (без участия в ней). Их штат до последней минуты не консультировались с Королевой. Как выяснилось, она была всерьез обеспокоена возможными последствиями на государственном уровне для будущего Верховного наместника Церкви Англии. Это было внятное напоминание о том, что все официальные зарубежные поездки проходят «от имени Королевы», так что не могло быть и речи о том, чтобы представлять ее на мероприятии, на котором она сама ни за что бы не стала присутствовать.

Итальянское турне задало шаблон для поездок пары на следующие несколько лет. К принцессе проявляли маниакальный интерес – ко всем ее нарядам, к каждому ее украшению, к каждому ее слову. Что же касается принца, он вызывал лишь вежливое любопытство. Турне по Италии также на многие годы вперед придало захватывающе-эксцентричное измерение поездкам принца и принцессы в духе старого света. Принц пригласил художника-портретиста Джона Уорда вести живописную хронику венецианской части турне, а также преподать ему несколько уроков рисования. Это имело такой успех, что долгие годы после этого в свите принца во время заграничных поездок всегда состоял живописец[333].

С точки зрения Министерства иностранных дел, молодая пара являлась мощнейшим оружием дипломатии. В 1985 году крупнейшие американские издания и их высокомерные обозреватели стали посвящать целые страницы турне принца и принцессы Уэльских по Америке. Прибыв туда сразу после турне по Австралии, принц сам едва мог мыслить здраво, о чем доверительно сообщил своему дневнику: «Мы прибыли, чувствуя себя очень разбитыми из-за разницы во времени». Однако даже в затуманенной усталостью голове он сохранял острый взгляд на абсурдность подобных ситуаций. В его официальной биографии, когда описывалось прибытие пары на Американскую землю, представлен оригинальный взгляд на очень знакомую сцену: «Огромные батареи фотографов и телевизионщиков поднялись, словно хор в Филармонии на белых крашеных станках, и, когда все они разом нажали на затвор, раздался звук вроде чихания великана». Не менее красноречивое описание, чем все строчки, вышедшие из-под пера армий репортеров в тот день.

Из этого турне запомнились в основном два момента: послеобеденный тост рассеянного президента Рональда Рейгана за «Принцессу Дэвид» на банкете в Белом доме и тем, как Джон Траволта кружил принцессу по танцполу Белого дома. На самом деле забывчив был не только президент. Как отметил в дневнике принц, он сам так страдал от недостатка сна, что произнес речь, полную «невыразимой бессмыслицы», забыл поднять тост за президента, сел, а затем снова встал и поднял свой бокал. Что же касается его партнерши по танцам, ей стала «превосходная американская балерина, имя которой я позабыл». Ему было жаль, что он не смог повидать давнюю подругу своих холостяцких дней.

– Я надеялся, что там будет Диана Росс, – признался он.

Принц начинал придавать этим поездкам все более индивидуальный оттенок. Все стандартные формальности строго соблюдались – все поездки совершались по поручению Королевы и по распоряжению Министерства иностранных дел, – но постепенно все больше внимания уделялось увлечениям самого принца, в частности проблемам окружающей среды. В восьмидесятые годы его высмеивали за разговоры с растениями и устрашающе-подробные описания канализационных систем. К началу девяностых, когда «зеленые» проблемы продвинулись с последних строчек повестки дня до темы обсуждения на многосторонних переговорах, принц уже считался признанным экспертом международного уровня в этой области, способный объединить ключевых игроков в таких регионах, как Бразилия и Восточная Европа. Большинство СМИ были заняты нарядами принцессы – и любыми намеками на осложнения отношений в браке принца. Министерство иностранных дел тем временем охотно отправило бы их обоих в непрерывное кругосветное путешествие.

– Принц и принцесса Уэльские вместе прибыли в мае 1990 года, создав невероятный ажиотаж, потому что они были настоящей гламурной парой, – сказал сэр Джон Берч, бывший посол в Венгрии, в интервью British Diplomatic Oral History Programme. – Все были от них восторге. Хотя в то время их брак трещал по швам, я ничего такого не заметил. Они провели с нами много времени. А она нас очаровала.

Королевское турне может как стать увеличительным стеклом, так и акцентировать позиции основных игроков в лучшую или худшую сторону. В поездках гости испытывают к себе такой пристальный интерес, какой редко бывает дома. Безусловно, турне – самое неподходящее время для преодоления личного кризиса. В окружении незнакомых людей, в незнакомой обстановке, находясь в центре внимания странствующего цирка СМИ, визитеры зачастую страдают от одиночества. Ни один самолет не улетит без важных путешественников, ни одно место их багажа не пропадет, на дорогах редко возникают пробки. Тем не менее в 1992 году в ходе визитов принца и принцессы Уэльских в Индию и Южную Корею отношению продолжали осложняться, и это означало, что это были их последние совместные поездки.

В настоящее время новая мифология утверждает, что, когда в ходе турне по Индии принцесса отправилась осматривать Тадж-Махал одна, это было задумано как своего рода крик о помощи, сигнал миру, что ее брак переживает кризис. На самом деле это стандартная практика для супругов, каждый из которых в дни, когда нет официальных церемоний, следует своей программе. Экскурсия в Тадж-Махал была задумана принцессой давно. В тот день принца сопровождала Линда Чалкер, занимавшая тогда пост министра иностранных дел. Она чувствовала, что ей известно, что за этим последует, но она была твердо настроена придерживаться программы от FCO.

– Принцесса отошла в сторону и села перед Тадж-Махалом, – вспоминает она. – В тот день мы с принцем ехали на заднем сиденье старого белого роллс-ройса, и он, по-моему, сильно нервничал. Но он был безупречен – сознание выше бытия.

Баронесса Чалкер вспоминает, что позже, когда влияние посещения принцессой Тадж-Махала на мнения прессы стало очевидным, в Верховном комиссариате воцарилась вполне определенная атмосфера. Принцесса, по ее словам, была «довольно молчалива», а министр, сопровождавший принца, оказалась между ним и дипломатами.

– Верховный комиссар хотел дать ему совет, а я сочла это неуместным, – говорит баронесса, сама бывший дипломат. – В том мире приходится выносить очень тонкие суждения.

Даже несмотря на то, что принц и принцесса приносили громадные дивиденды британскому бизнесу, вмешательству СМИ в их личные дела нет оправдания. После того как в книге Эндрю Мортона, написанной при участии принцессы, был описан распавшийся брак[334], любое возвращение к нормальной жизни стало невозможным. Турне по Корее стало последней каплей. Когда пара предстала перед публикой с одинаково унылыми лицами, британские газеты взялись сравнивать их с персонажами пародийных ситкомов. И тот факт, что дело происходило во время церемонии возложения венков к памятнику погибшим в войне в Корее, не имел к делу никакого отношения.

– Они же были на кладбище, – сказал один из потерявших терпение сотрудников свиты сопровождающему репортеру. – Чего вы ожидали? Что они станут крутить «колесо»?

Вскоре после этого премьер-министр Джон Мейджор сообщил парламенту, что пара приняла решение расстаться.

С тех пор принц и принцесса путешествовали по миру порознь. Хотя они больше не оказывали столь выраженного влияния в дипломатии, как в дни, когда были вместе, в конечном итоге им удалось охватить территорию вдвое больше. На другой год, перед отъездом в турне по Саудовской Аравии и странам Персидского залива, принц выступил с речью в Шелдонском театре[335] в Оксфорде. Это выступление заявило о его целях во внешней политике на последующие десятилетия. Названная «Ислам и Запад» речь стала призывом к лучшему понимания и взаимному признанию обеих культурных традиций. В речи принц признал жестокость крестовых походов Запада и вторжений наполеоновских войн, а также жизненно важный вклад ислама в западное общество и науку. Западные взгляды на ислам, предостерег принц, «подорваны крайностями и поверхностным отношением». Когда несколько дней спустя он прибыл в Персидский залив, его приняли как друга и дипломата, наводящего мосты. Телевидение показывало и повторяло его речь – и так происходило и в последствии, когда он возвращался в регион в ходе будущих поездок. Ему предстояло неоднократно посетить эту часть света.

– Чарльза высоко ценят в арабском мире, – говорит высокопоставленный сотрудник Министерства иностранных дел, работавший с принцем на Ближнем Востоке. – Прежде всего, дело в последовательности. Они вечно жалуются министрам: «Но я же только успел познакомиться с вашим предшественником». Им нравится последовательность. А в этом принцу нельзя отказать.

Деятельность принца в роли покровителя исламских благотворительных фондов – и даже уроки арабского, которые он брал, – делает его еще более известным в регионе.

– На мой взгляд, его хвалят меньше, чем он того заслуживает, – говорит Джек Стро, бывший министр иностранных дел, член консультативного комитета по стратегии Центра исламских исследований принца в Оксфорде. – У принца Чарльза есть никем не замеченное, но крайне важное умение помогать мусульманам в Британии и во всем мире чувствовать, что другие понимают их религию и уважают ее.

Том Флетчер, автор «Голого дипломата» и бывший посол Британии в Ливане говорит, что принц является очень ценным активом в регионе, даже в тех странах – как в той, где он работал, – которые считались слишком опасными для королевского визита.

– Пару раз я заезжал к принцу в Кларенс-хаус. В вопросах межконфессиональных отношений он не знает себе равных, – говорит Флетчер. – Невероятно было видеть, как он обсуждает неясные аспекты ислама со священнослужителем-суннитом.

В течение многих лет принц являлся кем-то вроде королевского первопроходца. Перед историческими государственными визитами Королевы в такие места, как Польша, Венгрия и Россия, принц первым отправлялся туда, играя для монарха роль летчика-испытателя. Сэр Брайан Фолл, посол Британии в России, принимал принца, когда тот стал в этой стране самым высокопоставленным гостем из королевской семьи со времен Октябрьской революции, посетившим Санкт-Петербург. Как вскоре обнаружил Фолл, принц может быть удивительно откровенным, как в день, когда ему показывали новые проекты градостроения.

– Он ходил и приговаривал: «До чего уродливое здание!» и «Как можно допускать подобное в таком прекрасном городе, как Санкт-Петербург?» – и тут выяснилось, что главные авторы проекта, в том числе инженеры и проектировщики, – британцы. Так что это была не лучше реклама для совместных проектов.

Как всегда, программа визита была насыщенной. Делмар Фолл, супруга посла, помнит привычную суматоху во время подготовки.

– У нас возникла проблема, когда принц Чарльз вдруг отменил ланч! – вспоминает она.

Ее возражения Личному секретарю принца о том, что свите надо поесть, остались без внимания.

– Тогда я сказала: «Но у вас же тут тридцать человек, и они все останутся голодными. Нельзя же думать, что они просто отправятся в “Макдоналдс”».

– Он не самый восторженный путешественник и любит разъезжать с комфортом, так что его приезд – довольно серьезное событие. У него на все есть свой взгляд, – говорит высокопоставленный чиновник Министерства иностранных дел. – Но в трудных ситуациях он держится превосходно. В то время, когда в первые годы правительства Кэмерона у нас были проблемы с саудовцами, отношения с королем Саудовской Аравии были не в лучшем состоянии. Проблемы была в поставках оружия и некотором недопонимании. Принц Чарльз отлично поработал там и сумел обо всем договориться.

Принц не путешествует налегке. Он твердо верит, что, если где-то ожидается королевский визит, он должен пройти по соответствующим стандартам. Те, кто критикует принца, часто интересуются, зачем ему в поездках команда, в которой состоят два лакея, две машинистки и повар; те, кто поддерживает его, отмечают, что он и остальные представители королевской семьи довольно скромны по сравнению со многими мировыми лидерами. Президент Франции, например, совершает перелеты в специально оборудованном президентском авиалайнере, бывший премьер Николя Саркози приобрел его и распорядился оснастить изготовленной на заказ духовкой для багетов за 65 000 фунтов. В 2017 году выяснилось, что администрация президента Эммануэля Макрона собирается заменить президентский Airbus A330 новым Airbus A319 (хотя распоряжение по поводу духовки для выпечки пока не поступило). Напротив, Королева – единственная из глав государств G7, у которой нет собственного самолета. Она, принц Уэльский и остальные члены королевской семьи делят ряд самолетов с командующими Вооруженными силами, премьер-министром и министрами правительства.

Один из высокопоставленных бывших членов команды принца говорит, что дипломаты часто удивлялись размерам его свиты.

– Первое, о чем спрашивали в каждом посольстве, – о численности свиты принца, а она могла составлять около двадцати человек. Потом всегда говорили: «И зачем ему столько народа?» А я отвечал: «Давайте обсудим это еще раз по окончании визита и посмотрим, будете ли вы считать это проблемой и тогда». И никто потом никогда не жаловался, потому что все видели настоящую работу. Когда принц приезжал, все замечали его харизму. Он всегда оправдывал ожидания. Никто не оставался недовольным.

Все визиты принца организует Королевский комитет по визитам Министерства иностранных дел, в который входят самые высокопоставленные госслужащие и личные секретари королеской семьи. Его члены знают, что команда принца готова отстаивать свои позиции. Как и Королева, принц должен следовать рекомендациям министров. Тем не менее он по-прежнему пользуется определенной свободой при планировании маршрута. Перед одним из визитов в Японию, например, принц заинтересовался возможностью посетить части страны, которых он ранее не видел. И он сказал одному из своих Личных секретарей:

– Я буду доволен, если смогу провести 70 % времени за пределами Токио.

Похожее обсуждение проходило в 1996 году, когда принца отправили в турне по республикам Средней Азии, ранее входившим в состав Советского Союза. Хотя некоторые из его хозяев отличались весьма сомнительными достижениями в области прав человека, для британских компаний на этом недавно начавшем формироваться рынке открывались важные коммерческие возможности. Штат принца предложил программу, которая, как оказалось, имела отношение к древнему Шелковому пути из Китая на Запад.

– Подозреваю, он сам принял решение побывать в Самарканде, – с понимающей улыбкой говорит тогдашний министр иностранных дел Малькольм Рифкинд.

Конечно же, древние узбекские города Самарканд и Бухара заняли важное место в конечном маршруте.

Поездка, которую некоторые из окружения принца называли «турне по пяти государствам», стала очередным прорывом королевской дипломатии – принц посетил такие страны, как Казахстан и Кыргызстан, где никогда до этого не принимали гостей из королевской семьи. Пожалуй, самым сложным этапом визита стало посещение Туркменистана, где принца пригласили провести вечер в розовом дворце обожающего лошадей диктатора президента Сапармурата Ниязова. Помимо запрета на содержание собак и прослушивание поп-музыки, президент славился тем, что любил дарить сановникам коней, что неоднократно становилось причиной дипломатических сложностей. В 1993 году сотрудники посольства и сэр Брайан Фолл, исполнявший в этой стране обязанности посла, вынуждены были разбираться с животным, когда Ниязов преподнес коня премьер-министру Британии во время краткой остановки. Джон Мейджор улетел домой, а подарок остался в Туркменистане. Французское посольство оказалось в таком же положении и задавалось вопросом, что же делать с конем, подаренным президенту Миттерану. Фолл договорился об отправке обоих животных поездом в Москву (у конюхов по пути отобрали все деньги и билеты), а потом самолетом в Англию.

– Ясное дело, что французский конь покусал британского, – вспоминает он.

Даже тогда непонятно было, что делать с норовистым жеребцом, подаренным Мейджору[336].

– Типичный чертов вояка, – смеется Фолл. – Мы прекрасно понимали, что кони не годны для военной службы, и сообщили об этом в Лондон. С ними вышло немало проблем.

Так что, когда в 1996 году принц Уэльский прибыл в Туркменистан, Министерство иностранных дел выдало новому послу Британии Нилу Хука и всем чиновникам, сопровождавшим принца, очень четкое указание: больше никаких коней. Вечер, когда королевский эскорт прибыл к ярко освещенному розовому дворцу президента, начался напряженно. Ниязов был экспансивен.

– Взгляните на мой дом, – предложил он принцу. – Разве он не прекрасен?

– Да, – ответил принц, стараясь подобрать mot juste[337]. – Мы бы назвали это клубникой со сливками.

Ниязов крепко взял принца за руку и повел вниз, на обширную конную арену, где для принца организовали впечатляющий показ туркменского искусства верховой езды. Пока двое мужчин прогуливались по конюшням, Ниязов расхваливал одну лошадь за другой. Казалось все более вероятным, что он вот-вот подарит принцу очередное животное. Принц, однако, сумел отстоять свою точку зрения, уклоняясь от всех намеков президента.

– Нам всегда говорили, что вы очень увлекаетесь скачками, – заметил президент.

– Я немного занимался стипль-чезом[338], но в основном выступал без особых успехов, – последовал ответ.

Ниязов спросил принца, какой лошадью он больше всех восхищается. Принц Чарльз хитро заметил, что на него произвело огромное впечатление умение президента управляться с таким количеством лошадей, тогда как у него самого и без того слишком много забот. Усиленно потирая спину, принц пожаловался, что из-за проблем со спиной верховая езда причиняет ему теперь сильную боль. Понемногу, постепенно, очень доброжелательно и дипломатично принц дал ясно понять, что лошади ему теперь нужны меньше всего на свете. По окончании банкета из двадцати двух блюд принц покинул розовый дворец Ниязова, получив в подарок шляпу с помпонами и ковер – не самые неудобные презенты.

Два года спустя перед еще более сложной поездкой переговоры и обсуждения длились еще дольше. В ходе этой поездки на первый план вышел аспект королевских путешествий, о котором за редким исключением – как, например, о встрече Содружества в Лусаке в 1979 году или нападении на принца в Сиднейском парке в 1994 году человека со стартовым пистолетом[339] – нечасто сообщает пресса: опасность, с которой неизменно сопряжен королевский визит. В 1998 году Министерство иностранных дел предложило принцу посетить Шри-Ланку, чтобы отпраздновать шестидесятую годовщину независимости. Страна была вовлечена в долгую и ожесточенную гражданскую войну между тамильскими сепаратистами и правительством сингальского большинства, по всей стране регулярно гремели взрывы и случались нападения смертников. Принц не побоялся посетить зону боевых действий, но, раз уж ему предстояло там побывать, он пожелал включить в программу визита другое место, которое ему очень хотелось увидеть, – таинственное горное королевство Бутан. Бывший сотрудник штата вспоминает переговоры с Министерством иностранных дел:

– В Шри-Ланке было очень опасно, поэтому мы сказали: «Ну, если он поедет туда, придется разрешить ему поехать и в Бутан». С точки зрения дипломатии эта поездка не имела смысла. У нас там даже не было посольства. Но ему хотелось поехать.

Результатом стало чрезвычайно рискованное турне по Шри-Ланке, за которым последовал визит на потрясающе красивую родину гуркхов в Непале, откуда принц проследовал в Бутан, где три дня занимался в Гималаях пешими походами. Во время предварительной дипломатической разведмиссии его сотрудники пытались предусмотреть прогулку в Шри-Ланке, но столкнулись с жестким возражением руководителей службы безопасности Шри-Ланки. Они заявили, что это слишком рискованно. Когда сотрудники принца поинтересовались, в чем дело, им всегда давали одно и то же доходчивое объяснение: «Змеи».

Когда зафрахтованный Короной самолет был на подлете к Коломбо, столице Шри-Ланки, принц попытался поднять настроение.

– Все захватили бронежилеты? – пошутил он, обращаясь к сопровождавшим его репортерам (некоторые и правда были в них).

Не успел самолет приземлиться, как на посадочной полосе Коломбо начали разворачиваться драматические – и комические – события. Артиллерийское подразделение Шри-Ланки, дав в честь принца салют из двадцати одного орудия, нечаянно подожгло траву рядом с посадочной полосой раскаленными докрасна гильзами. Пока пожарные машины сновали мимо помоста для гостей, принца пригласили проинспектировать строй Почетного караула, и тут откуда ни возьмись появился бродячий пес и решил присоединиться к нему. Именно в этот момент военный оркестр заиграл марш «Колокол Свободы», более известный как вступительная мелодия к сериалу от «Монти Пайтон». Как позже заметил принц, он так старался не расхохотаться, что прикусил себе язык чуть не до крови. Первоначально предполагалось, что прежде всего принц посетит буддийское святилище – Храм Зуба Будды, – но в начале той недели храм был поврежден в результате взрыва заложенной террористами бомбы. Вместо храма принца повезли на фабрику Courtaulds, где для магазинов Marks & Spencer шьют мужские трусы-стринги. Изо всех стараясь поддерживать нужное настроение, принц произнес речь, в которой поблагодарил персонал фабрики за «обеспечение значительной части населения Великобритании незаметной поддержкой».

Следующего дня команда принца ждала с особым опасением. Угроза безопасности теперь была настолько велика, что празднование годовщины независимости больше нельзя было проводить публично, и его перенесли на территорию президентского комплекса.

– Взрывы не прекращались, – говорит один из сопровождающих. – Принц сидел рядом с крайне непопулярным президентом, и нам всем постоянно казалось, что нас могут в любую минуту убить – как при убийстве Садата[340]. Хватило бы одного-единственного солдата, обернувшегося с автоматом. Но принц храбр, и он стоик.

Даже когда он вылетал из Коломбо, на пограничном пункте, через который принц прошел несколькими часами ранее, от взрыва погибли девять человек. После всего этого никто не стал попрекать его тремя днями отдыха в Гималаях.

В годы, последовавшие за решением расстаться, и принц, и принцесса Уэльские выработали новый порядок действий для своей международной деятельности. Хотя распад любого брака – очень печальное и очень личное дело, большая часть мира чувствовала себя вправе иметь свое мнение о недостатках их брака. К их чести, обе стороны руководствовались старой мантрой Черчилля «КДВ»[341], продолжая представлять Королеву и различные благотворительные организации по всему миру и обретая некоторое утешение в воздействии их работы на других. Для принца, однако, последовавшее за развалом брака падение популярности совпало с опасениями внутри Содружества. Не теряет ли он интерес к Содружеству? Отправляясь на отдых за границей, он проводил время на альпийских склонах или под солнцем Средиземноморья. Его хорошо освещаемая прессой просветительская работа в исламском мире шла успешно и приносила плоды, но другие части мира чувствовали, что ими пренебрегают.

– Он слишком много встречался с разными эмирами и слишком мало с лидерами Содружества, – говорит бывший инсайдер в Мальборо-хаусе.

Секретариат Содружества периодически предпринимал попытки привлечь принца на более практическую роль. Стюарт Моул, бывший глава администрации Мальборо-хауса в 1980-е и 1990-е годы, вспоминает знакомые дебаты.

– Каждый генеральный секретарь, которого я знал, думал о будущих отношениях. В то время создавалось впечатление, что принц Чарльз не очень-то интересуется Содружеством. Было также и мнение, что все дело в него нежелании переходить дорогу матери, что ему не нравится, когда его воспринимают как ходячий манекен, и что он хочет заниматься настоящим делом.

Расставание принца с принцессой совпало с восходом новой суперзвезды Содружества, о которой даже говорили как о потенциальном будущем руководителе организации. Став в 1994 году избранным президентом новой демократической Южной Африки, Нельсон Мандела стремился к немедленному возвращению своей страны в лоно Содружества. Монархия теряла популярность, и некоторые обозреватели стали утверждать, что именно он, а не британский монарх может в один прекрасный день стать идеальным кандидатом на роль нового Главы Содружества, хотя сам Мандела ни разу не претендовал на это.

– Когда Мандела был в расцвете сил, внезапно наступило резкое осознание отсутствия автоматизма, – говорит представитель штата принца. – Высказывалось мнение, что Мандела мог бы стать хорошим Главой Содружества, и нам предстояло подумать, как поступить, если этот процесс наберет обороты. Не то чтобы эта проблема была серьезной, скорее она заслуживала внимания. Акции принца сильно упали, и он был сильно утомлен.

Надир совпал с 1997 годом. В июле принц был отправили в Гонконг, чтобы спустить там флаг Союза. Эта церемония признания независимости оказалась непохожей предыдущие, которые проводил принц, по той простой причине, что Гонконг не собирался обретать независимость. После 150 лет британского правления его собирался поглотить материковый Китай. Такой сюжет совсем не соответствовал традиционному сценарию, в котором – если представить все в упрощенном виде – британских злодеев, империалистов и расистов заставляли убираться, чтобы дать дорогу отважным героям новой демократии. Большинство жителей Гонконга определенно желали сохранения британского правления. Они не только процветали при Короне, но и превратили Гонконг в один из крупнейших финансовых центров мира. Кроме того, после деколонизации они не смогли бы сохранить за собой кресло за столом Содружества. Наоборот: являясь при содействии Великобритании частью семьи наций с момента создания Содружества – даже выставляя свою собственную команду на Играх Содружества и выиграв в общей сложности пять золотых медалей, – Гонконг терял членство в организации. В Пекине это событие вполне могло послужить поводом для радостных празднеств. В Гонконге, однако, перемены казались бесперспективными, это был шаг если не во мрак, то в неопределенность.

Во всем мире сторонние комментаторы провозгласили это концом Британской империи. Неважно, что другие зависимые территории, от Бермудских островов до Гибралтара и Каймановых островов, как и прежде, оставались крепко связаны с Короной и не собирались расставаться с ней. В Британии всего несколькими неделями ранее к власти пришла динамичная новая администрация лейбористов со своим лозунгом: «Крутая Британия». Передача Гонконга была идеальной иллюстрацией изжившего себя старого порядка и служила восхитительно удобным примером главной переменены тысячелетия. И олицетворением этого старого мирового порядка являлся принц Уэльский, а заодно с ним и последний символ древнего режима – яхта Britannia, которую вскоре ожидало списание.

Неудивительно, что принц пребывал в меланхолии, наблюдая с борта королевской яхты за последними днями постимперского правления. Но еще сильнее он был огорчен тем, что Britannia совершала свой последний круиз. Новое правительство лейбористов Тони Блэра подтвердило, что в том же году Britannia должна быть выведена из эксплуатации. Блэр никогда раньше не бывал на яхте и тем более не видел, как Britannia занималась тем, что получалось у нее лучше всего, – укрепляла позиции Великобритании за рубежом. Когда премьер-министр и его супруга Чери прибыли в Гонконг, принц пригласил их на королевскую яхту. Один из членов королевской делегации вспоминает мучительный момент, когда по предложению принца капитан корабля командор Энтони Морроу предложил провести для гостей экскурсию по кораблю. Внезапно из задний рядов группы прозвучали смешки.

– Лоббирование! – выкрикнул Аластер Кэмпбелл, стратег-консультант Блэра.

– Наверное, он решил, что это спешно, – говорит один из присутствовавших. – Но вышло просто неловко.

Еще более неловкой получилась весьма неудачная церемония передачи Гонконга в ночь на 30 июня. Трибуны для тысяч зрителей и важных персон установили вокруг большой площади у административного комплекса «Тамар», где до того располагалась главная база Британии. Ровно в полночь знаменитый старый комплекс, над которым доминирует высотное здание принца Уэльского, стал штаб-квартирой Китайской народно-освободительной армии. Для британского престижа и национальной гордости было важно, чтобы это последнее «ура» прозвучало максимально достойно. Прибыв на место, шталмейстер принца лейтенант-коммандер Джон Лавери благополучно положил речь принца на место, а затем приступил к своим обязанностям, следя за тем, чтобы его босс был представлен высокопоставленным лицам в нужном порядке. Делу отнюдь не способствовал тропический ливень, от которого, так как крытых трибун не было, промокли все, у кого не оказалось зонта, в том числе сам принц. Одетый в полную форму офицера Королевского ВМФ, он хотя бы имел фуражку с козырьком. А вот покидающий свой пост губернатор Крис Паттен выглядел так, словно только что искупался полностью одетым.

Когда под звуки волынок и барабанов «Черной стражи» все военные подразделения построились посреди площади для проведения парадов, Лавери протянул руку, чтобы взять страницы с речью принца. Ее на месте не оказалось. Последовали лихорадочные поиски. Это происшествие могло обернуться не только окончанием карьеры шталмейстера. Если бы оказалось, что принц не может зачитать прощальное послание Королевы с благодарностью и наилучшими пожеланиями четырем миллионам ее практически бывших подданных, страшно было подумать, как опозорилась бы монархия во время этой церемонии, которую в прямом эфире транслировали на весь мир. Вдруг Лавери заметил старательного уборщика, выбрасывающего собранный мусор из совка в корзину сбоку. Имея в запасе несколько минут, он нашел в корзине для мусора послание королевы, достал его и вернулся на VIP-трибуну, где и вручил речь принцу.

События той точи, какими бы историческими они ни были, оказались в тени после трагедии, случившейся через два месяца. Гибель Дианы, принцессы Уэльской, в автокатастрофе под Парижем ранним утром 31 августа 1997 года не забыта и ныне, так как ее сыновья заботятся о том, чтобы ее роль в их жизни и жизни всей нации помнили и почитали. Хотя принц и принцесса уже год как были официально разведены, ее смерть стала самым тяжким ударом для монархии со времен отречения Эдуарда VIII. Тогда как большинство людей восприняли случившееся как преждевременную кончину обожаемой во всем мире молодой матери, как трагедию для всех, кто ее знал, автокатастрофа предсказуемо вызвала серьезный раскол в рядах тех, кто в «войне Уэльских» принял ту или иную сторону. Даже самые суровые критики принца не могли упрекнуть его в отсутствии любви или преданности сыновьям. Отныне эти его качества стали важнее, чем ранее, так он внес изменения в свою жизнь, поставив их на первое место.

Смерть Дианы, несомненно, ускорила перемены, которые вот уже несколько лет назревали в Королевском дворе. Согласно общепринятой точке зрения, монархия неохотно была вынуждена начать реформирование после annus horribilis 1992 года, ознаменованного удручающей чередой расставаний и скандалов, кульминацией которого стал пожар в Виндзорском замке. На самом деле Королева начала масштабный пересмотр королевского управления и финансов еще в 1986 году. События 1992 года просто повлияли на этот процесс, ускорив реализацию плана Королевы начать уплату подоходного налога (хотя правительство Джона Мейджора сказало ей, что в этом нет необходимости). В 1994 году принц принял участие в съемках документального фильма, рассказывающего прежде всего о его общественной деятельности, и поведал о «безвозвратном» распаде своего брака. Год спустя принцесса Уэльская ответила в том же дух, выступив на BBC в программе «Панорама» с неожиданным интервью, касавшимся в первую очередь ее личной жизни. В частности, она поставила под сомнение способность принца стать королем. Программа «Панорама» быстро дала два результата. Сначала Королева попросила супругов официально развестись. Затем она создала внутрисемейный комитет под названием Way Ahead Group[342] для изучения всех аспектов королевской жизни, включая и вопросы вне его контроля, такие как примогенитура[343]. Таким образом, изменения в механизме работы монархии к тому времени, когда толпы рыдающих людей несли в первую неделю сентября 1997 года цветы к воротам Кенсингтонского дворца, были уже подготовлены.

Последствием гибели принцессы стали ускорившееся изменение настроения, совершенно иной настрой. Отныне появилась большая готовность искать не новое вместо старого, а скорее, новые способы поступать по-старому. Например, на дни выездов в графства стали приглашать больше молодежи и меньше высокопоставленных чиновников. Букингемский дворец начал устраивать больше приемов, посвященных различным направлениям общественной жизни. И речь не шла об уменьшении поддержки прежних любимцев вроде Скаутов или Ассоциации «Не забыты»[344]. Просто Королева стала проводить дополнительные мероприятия, посвященные другим отраслям жизни в Британии – от розничной торговли до образования. Чтобы помочь монархии стать более активной, создали новую организацию – Координационно-исследовательский отдел. Вместо того чтобы дожидаться приглашения на столетие какой-нибудь важной вехи, Дворец начал сам устраивать соответствующие празднества. Вместо того чтобы дожидаться приглашений посетить различные части страны, королевские чиновники часто стали появляться в тех местах, которые никогда раньше не присылали приглашений, чтобы выяснить, в чем дело.

Британская публика не стала свидетельницей мгновенного преображения. Реформа проходила незаметно. Перемены, связанные с монархией, всегда проходили постепенно, и не без оснований.

– Мы защищали будущее, – сказал один из членов королевской семьи в тот период.

Монархия развивается не в том же темпе, что политическая партия, не говоря уже о коммерческом бренде. Нельзя вот так взять и устроить «перезапуск» Короны или подвергнуть ее «переделке». Однако после гибели принцессы принцу Уэльскому пришлось пересматривать свои приоритеты как дома, так и за границей.

Принц давно уже запланировал поездку в Южную Африку. Поскольку у его младшего сына как раз наступили каникулы после первого полугодия в школе, тринадцатилетний принц Гарри отправился с отцом. В программе визита были встречи с президентом Нельсоном Манделой и благотворительный концерт в Йоханнесбурге с участием Spice Girls. Во время визита неизбежно возникал вопрос, как принцу следует почтить память своей покойной бывшей супруги в той части света, где она активно занималась благотворительностью. В преддверии большой речи принца на банкете, который Мандела давал в Кейптауне, в королевской делегации ощущалась заметная нервозность: важно было попасть в нужный тон. Пока чиновники предлагали различные черновики речи, принц все больше сердился, твердо уверенный, что сам сможет найти нужные слова.

В конце речи он с благодарностью отозвался о том, что все южноафриканцы оплакивают принцессу, с похвалой отозвался о работе Дианы в организациях по борьбе со СПИДом и установкой противопехотных мин и признал, что она «действительно изменила жизнь очень многих людей на этом континенте и в других местах». Ему аплодировали стоя. Среди тех, кто встал в конце этой речи, был и проживающий в Кейптауне брат принцессы. Двумя месяцами ранее речь графа Спенсера на похоронах сестры была воспринята как тонко завуалированная критика монархии. Теперь состоялось сближение.

Однако позиция принца по отношению к Содружеству оставалась неясной. Некоторые влиятельные правительства – члены Содружества по-прежнему считали, что принц недостаточно интересуется организацией; были те, кто считал, что принцу следует держаться подальше от территории его матери; были и те, кто желал бы полностью разорвать связь с монархией. Когда всего за несколько недель до начала нового тысячелетия Австралия объявила о проведении референдума по вопросу сохранения монархии, королевская семья встречала двадцать первый век без большой уверенности в будущем. Тем не менее, поскольку некоторые республиканцы стремились персонифицировать кампанию референдума, неожиданный результат в пользу статус-кво продемонстрировал, что большинство жителей Австралии, как и прежде, больше верят в то, что их конституционные права сможет защитить система монархии, а не отставной политик.

Менее чем через три месяца во время путешествия по Карибскому морю принц произнес перед Содружеством свою самую откровенную хвалебную речь за многие годы, он назвал Содружество «замечательным ресурсом», воплощающим «особый вид порядочности и человечности». В том же году в Мальборо-хаус прибыл новый Генеральный секретарь Содружества. Дон Маккиннон был опытным экс-министром иностранных дел Новой Зеландии, прямолинейным, в прошлом – трудягой-фермером, и он стремился вступить в контакт с принцем, дабы «притянуть его поближе к Содружеству». Маккиннон способствовал появлению в газетах провокационных заголовков, публично утверждая, что должность Главы Содружества не передается по наследству (что совершенно верно). Кое-кто во Дворце воспринял это как неприкрытую критику. На самом деле целью Маккиннона было поднять акции принца.

– Людям надо было узнать его получше, – говорит Маккиннон. – Не мог же он просто заявить: «Я был там еще в 1965 году…»

Во время пребывания Маккиннона в должности Генерального секретаря Содружества вопрос о преемственности то и дело всплывал. Однажды он сказал, что британское Министерство иностранных дел потребовало у него подробный план действий по решению вопроса преемственности. Он отказался, ответив, что это преждевременно и неуместно. Он считал, что принц Чарльз подходит для этой работы и что ему нечего опасаться «наступить на пятки Королеве». Он говорит об этом так:

– Полагаю, ранее и правда было ощущение, что это территория его матери. Но я затронул этот вопрос в беседе с Королевой, и она сказала: «Содружество достаточно велико для всех нас».

Ему нравится цитировать бывшего президента Нигерии Олусегуна Обасанджо на эту тему:

– Мы не чувствуем себя настолько маленькими, чтобы нам надо было отказываться от монархии, чтобы почувствовать себя большими.

Эту точку зрения, по словам Маккиннона, разделяли все главы правительств, с которыми он беседовал, хотя он до сих пор верит, что преемственность не должна быть автоматической.

– В будущем может появиться монарх, который примет два-три на удивление глупых решения, так что нам не хочется делать преемственность автоматической. Но педантами нам тоже не хочется выглядить.

Одна из проблем заключалась в том, что в окружении принца были влиятельные фигуры, убеждавшие его полностью забыть о Содружестве и сосредоточиться на укреплении своего положения дома. Взгляд Тони Блэра на организацию как на досадный анахронизм разделяли некоторые из сторонников модернизации их лагеря принца. Все дело было в том, к кому принц решил прислушаться.

Большая часть основной благотворительной деятельности принца – от окружающей среды до возможностей для молодежи – естественным образом вписывается в работу Содружества двадцать первого века. Славные дни национального строительства и победы над апартеидом теперь уступили место менее гламурным продвижению прав человека и экологичности. В новую эру «броских инициатив» Содружество, как и большую часть работы принца, воспринимали как достойное, но скучное дело.

Однако теперь принц был куда больше доволен своей личной жизнью. Его роман с Камиллой Паркер-Боулз разгорелся вновь. К этому времени она уже развелась с бригадным генералом (который говорит, что в распаде их брака виноват в основном был он сам, хотя в прессе «Камилла взяла на себя ответственность»). Супруги, у которых двое детей и пятеро внуков, сохранили очень хорошие отношения.

В 2005 году принц и миссис Паркер-Боулз сочетались браком в Виндзорской ратуше, после чего последовало благословение в часовне Святого Георгия. Затем она стала герцогиней Корнуоллской. Дон Маккиннон был в числе гостей и вспоминает «волну тепла и добра по отношению к человеку, который пережил годы неприятных заголовков… ощутимое чувство облегчения, которые испытывали гости, семья и сама пара». Были и поистине сюрреалистические моменты. Он помнит, как на свадебном приеме Королева приветливо помахала ему рукой. Он приблизился к ней и увидел, что она поглощена беседой с сельскохозяйственным персоналом Виндзора.

– Вот Дон работал фермером в Новой Зеландии, – сказала она им. – Он поймет, что у вас за проблемы с нетелями.

Теперь, когда спутницей принца стала герцогиня, у него появилась родственная душа и близкий человек, который во время его путешествий может разделить и напряжение, и веселые моменты королевских турне. У Маккиннона были планы обеспечить принцу более высокую роль в Содружестве, для чего он пригласил пару принять участие в периферийных мероприятиях саммита 2007 года в Кампале.

– Мне хотелось, чтобы он внес свой вклад в итог встречи министров иностранных дел познакомился с большим количеством молодых людей, – говорит Маккиннон. – Принцу все это очень понравилось, как я и предполагал.

В следующие несколько лет положение принца начало незаметно меняться, теперь его начали воспринимать прежде всего как будущего короля при полной поддержке Королевы и ее нового личного секретаря Кристофера Гейдта, влиятельного сторонника более активного участия принца в делах Содружества. Принц представлял Королеву на открытии Игр Содружества 2010 года в Дели – далеко не простая замена. В отсутствие монарха хозяева желали, чтобы Игры открывал президент Индии. Федерация Игр и Дворец были непреклонны в том, что это должен сделать принц. В лучших традициях дипломатии принц объявил Игры открытыми, а президент Патил провозгласил после него:

– Да начнутся Игры!

Во время празднования Бриллиантового юбилея Королевы в 2012 году именно принц взял на себя большую часть дальних поездок, чтобы доставить ее юбилейное послание во все ее владения. К этому времени принц совершил столько поездок по странам Содружества, что единственными людьми, знавшими Содружество лучше него, остались его родители.

Год спустя, в 2013 году, он присутствовал на саммите Содружества в Шри-Ланке и представлял Королеву после того, как недавно она приняла решение не совершать более дальних поездок. Этот визит совпал с 65-летием принца.

– Саммит в Коломбо проходит был достаточно сложным, – говорит один из инсайдеров Секретариата.

Многие главы правительств решили не участвовать в нем в знак протеста против репрессий президента Раджапаксы в отношении тамильского меньшинства, хотя президент утверждал, что сумел прекратить насилие, продолжавшееся много лет. Британский премьер-министр Дэвид Кэмерон выражал серьезную тревогу по поводу соблюдния прав человека на севере страны. Кэмерон признает, что его позиция не способствовала утверждению позиции принца.

– Очевидно, что ему было трудно, поскольку на двусторонних встречах я довольно жестко критиковал президента Шри-Ланки и там не прекращался неприятный скандал из-за поведения Раджапаксы, – говорит он.

В то время как главной темой оставались права человека, была также предпринята робкая попытка поднять деликатный вопрос о преемственности в Содружестве. И Букингемский дворец, и Секретариат Содружества настаивали на том, чтобы главы правительств определились со следующим Главой организации. На приеме в Лондоне в честь Дня Содружества в 2013 году Королева приехала в Мальборо-хаус, чтобы подписать новую хартию Содружества. Преемник Маккиннона на посту Генерального секретаря Камалеш Шарма произнес речь, в которой поблагодарил Королеву за руководство организацией, после чего многозначительно добавил:

– Поддержка, оказанная вам в этом деле принцем Уэльским, укрепляет связи Содружества с Короной.

Королева, в свою очередь, поблагодарила Шарму «за проникнутые заботой слова о связи Короны с Содружеством и его непреходящей ценности». Для старых дипломатов Содружества смысл был ясен: настало время Содружеству одобрить кандидатуру принца в качестве будущего Главы.

– Согласно общему мнению, он это заслужил, – говорит старший советник Букингемского дворца. – Так что в этой ситуации каждый имел возможность встать и сказать, что не желает видеть на этом посту Чарльза. И никто ничего не сказал!

План был задуман во Дворце. Поскольку не было слышно ни малейшего неодобрения, на саммите в Коломбо, королевские чиновники стремились продвинуться вперед, учитывая, что принц тоже планировал там присутствовать. Идею решения вопроса преемственности должен был поднять один из лидеров, желательно не британское правительство, из опасений вызвать недовольство сторонников республики или противников монархии. Поэтому королевские чиновники переговорили с премьер-министром Новой Зеландии Джоном Ки.

– К нам обратились из Дворца и спросили, не будем ли мы продвигать этот вопрос, – говорит Кей. – Мы официально написали, что собираемся поддерживать и продвигать это предложение.

Содружество не существовало бы без монархии, и я всецело поддерживал Королеву и ее семью. В конце концов, однако, именно принц и его чиновники нажали на тормоза. Они чувствовали, что еще слишком рано, и не хотели поднимать вопрос, во время присутствия принца на саммите.

– Кларенс-хаус старался, чтобы его никто не заметил его стараний, – говорит Ки.

Так что, если не считать быстрого обсуждения, во время которого, казалось, всех вполне устроила кандидатура принца, ничего не было решено.

Тем не менее у всех присутствующих политиков не оставалось сомнений в чувствах принца к организации. На торжественном банкете, который он дал от лица Королевы, все ждали, что принц скажет несколько благодарственных слов, после чего начнется обед. Вот только в тот вечер принц сказал гораздо больше. Произнося речь на основе, скорее, нескольких подготовительных заметок, а не готового текста, он заметил, что после того, как совершил более 150 визитов в более чем сорок стран Содружества, организация теперь у него «в крови». Он вспомнил, как представлял Королеву на церемониях передачи власти в таких государствах, как Фиджи и Багамы – где от него ждали танцев ночь напролет, – и как сложно ему было кататься на водных лыжах с Доном Минтоффом, премьер-министром Мальты. Больше всего ему запомнилась купальная шапочка Минтоффа и затычки из воска у него в ушах.

Он говорил, что с детства помнит сэра Роберта Мензиса из Австралии; и Кваме Нкруму из Ганы (который подарил мальчику лук и стрелы), и о том, как его приветствовали миллионы людей на улицах Малави, за что он благодарен доктору Гастингсу Банде. Под конец такого впечатляющего перечисления великих имен из прошлого Содружества – последним принц упомянул Пьера Трюдо из Канады – и напоминания о том, как принц ценит «семейный ценности» Содружества, у его слушателей не осталось более никаких сомнений. Среди присутствующих не было никого, кто мог бы похвастаться хотя бы отдаленно столь же полным и целостным представлением об этой организации и опытом. Дэвид Кэмерон говорит, что наследник трона очень умело повел себя на этом непростом саммите, особенно когда должен был уделить внимание каждому из гостей.

– Помню, я остался под большим впечатлением от того, как хорошо он всех знает, – говорит Кэмерон. – Ему было что сказать каждому из них. Его речь была очень хорошо продумана.

Именно предложение Кэмерона перенести саммит Содружества из разрушенного циклоном Вануату в Лондон и провести его не в 2017, а в 2018 году изменило ситуацию в пользу принца. Тот факт, что предстоящий саммит Содружества почти наверняка должен был стать последним для Королевы, означал, что следует ожидать рекордное участие глав правительств и надеяться, что вопрос о руководстве можно будет решить без какой-либо неловкости.

В преддверии саммита принц вместе с Королевой провел во Дворце прием для всех представителей диаспоры Содружества в Британии, причем многих гостей принц назвал сам. Среди приглашенных были уроженец Пакистана и владелец магазина специй в Карлайле Садж Гафур, английские регбисты Билли и Мако Вунипола (чьи родители родом из Тонги) и Джуд Кереама, родившийся в новой Зеландии шеф-повар удостоенного наград ресторана в корнуоллской деревне Портлевен. Принц побеседовал со всеми гостями.

Итак, занавес поднят и саммит начинается. Пока пятьдесят три лидера съезжаются в Лондон, между гражданами Содружества возникает бесчисленное множество схожих, многослойных связей. Принц пребывает в своей стихии, он присутствует на различных конференциях, проходящих параллельно саммиту, вроде Молодежного форума и Форума народов.

– Молодежный форум, похоже, стареет, – пошутил принц, найдя герцогиню Корнуоллскую в зале, заполненном молодыми активистами.

Ему есть что сказать им всем. Когда один молодой человек рассказывает, что приехал из Камеруна, принц взволнованно вспоминает свой визит туда на королевской яхте, когда в систему охлаждения корабля попала медуза.

– Мне никогда в жизни не было так жарко!

Джонатан Баркант двадцати девяти лет говорит о применении в Тринидаде устойчивых к климату растений для устройства изгородей, защищающих от ураганов. Принц в восторге:

– Я уже давно считаю, что у природы есть ответы на все наши вопросы!

Он также рад встрече с молодым экономистом с Сейшельских островов, который успешно провел кампанию против использования пластиковых пакетов. Вскоре они увлекаются разговором о необходимости очистки сточных вод.

На следующий день принц дает аудиенции отдельным главам правительств – Королева не может встретиться со всеми – и принимает в Кларенс-хаусе сотрудников международного подразделения Фонда Принца во время чаепития на открытом воздухе. Среди выступающих – офицер полиции с Барбадоса, которому Фонд помог повлиять на оскорбившего его подростка. А также Роланд Велла, четырнадцатилетний мальчик с Мальты, который говорит, что Фонд изменил всю его жизнь. В сплетении глобальных связей, составляющих современное Содружество, возникают новые связи на человеческом уровне. На церемонии открытия саммита Принц находится в центре внимания, поскольку Королева выражает желание, чтобы он продолжил «важную работу, начатую моим отцом», а премьер-министр Мальты, общительный председатель собрания, объявляет, что это совпадает с общим мнением. Позже принц помогает Королеве устроить прием для тех лидеров, кто присутствовал на их первом саммите. Перед вечерним банкетом Королева, которой уже девяноста два года, больше часа стоит на ногах, встречая и приветствуя все делегации, и принц рядом с ней занят тем же. Он очень уверенно чувствует себя в этой компании, да и они держатся с ним свободно. На следующий день, когда его кандидатура получила одобрение в качестве будущего Главы Содружества, это стало не более чем формальностью.

– Было совершенно ясно, что всем хочется, чтобы принц Уэльский стал следующим главой Содружества, – говорит впоследствии принимавшая саммит Тереза Мэй. – Появилось потрясающее чувство единения – семьи Содружества, – а также преемственности.

– Он поддерживает связь между тем, что было раньше, и тем, что будет, благодаря своему деятельному участию в решении вопросов изменения климата, в работе Фонда Принца всех других благотворительных организациях, прочно укоренившихся в Содружестве, – говорит Генеральный секретарь, баронесса Скотланд. – Он уже давно с нами.

Те, кто занимался вместе с ним делами Содружества, не сомневаются, что принц отлично подходит для этой роли.

– Он проехал Бог знает сколько миль, чтобы встретиться с этими людьми и поговорить с ними. Он хорошо информирован. Думаю, ему будет сопутствовать большой успех, – говорит бригадный генерал Эндрю Паркер-Боулз. И он твердо верит, что герцогиня Корнуоллская также станет ценным активом Содружества. – Она будет хорошо трудиться и сделает все, что в ее силах. Она всегда так поступает.

Принц, который в свое время провел столько церемоний передачи власти, наконец, обнаружил, что в Содружестве передача власти оказалась несколько проще, чем многие осмеливались представить себе несколькими годами ранее. Когда дело доходит до владений, все немного иначе, ведь там монарх автоматически становится главой государства. Некоторые чиновники ожидают, что в некоторых владениях смена правления будет способствовать ускорению движения к республиканской модели, но общественность снова и снова упорно сопротивляется конституционным изменениям. И далек ли день, когда и принц решит воздерживаться от дальних путешествий и делегирует свои планы и полномочия сыновьям?

Что касается остального мира за пределами Содружества, большинство людей теперь знают принца так же хорошо, как знали Королеву, и так долго, что у них есть сложившееся мнение, которое вряд ли сильно изменится.

– Как только принц взойдет на трон, он окажется на своем месте, – говорит немецкий обозреватель биограф Королевы Томас Килингер. – Монархия старше любого отдельно взятого человека, и за это время на троне у вас побывали весьма и весьма чудные персонажи. Почтенный возраст Королевы служит принцу Чарльзу защитой. Нашему первому канцлеру после войны было семьдесят три года[345], так что дело тут не в возрасте.

Преемственность в бурном, меняющемся мире – одна из самых сильных сторон принца. Его привычные и откровенные взгляды на хорошо известные темы, которые когда-то тревожили дипломатов и высокопоставленных государственных служащих, утратили свою новизну и во многих случаях превратились в общепринятую мудрость. Его турне приобрели более серьезный, истинно государственный характер. Теперь его окружают не художники, а высокопоставленные чиновники правительства. Предположения о неконституционном вмешательстве в политические дела в его знаменитых рукописных записках министрам, испещренных «черными паучками»[346], оказались серьезными посланиями по неполитическим вопросам, таким, как охрана барсуков или рыбы-клыкача в Патагонии, а вовсе не наглыми попытками жесткого лоббирования. У бывших министров нет никаких жалоб. На самом деле они приветствовали его участие.

Лорд Хейг, бывший министр иностранных дел, говорит, что он получил от принца немало посланий, но не по вопросам внешней политики.

– Я хорошо знал его, когда был министром по делам Уэльса. Я получал от него послания с «черными паучками», в частности о сельском хозяйстве и окружающей среде. Меня они очень заинтересовали. И это не казалось мне неуместным. Он не предпринимал попыток подавить демократический процесс.

Ветеран Министерства иностранных дел, посвятивший всю жизнь дипломатии, сэр Роджер дю Буле считает принца ценным активом.

– У него свои тараканы, – говорит он. – Пусть шуршат.

Королева всегда полагалась на членов своей семьи, позволяя им действовать, как выразился Дэвид Кэмерон, «in loco reginae»[347]. Сама она нередко говорила: «Я же не могу быть повсюду, и я не могу делать сразу все». На протяжении всего ее правления члены семьи должны были выступать от ее имени, и никто не делал этого больше герцога Эдинбургского. Его роль как основой опоры и поддержки монарха уже хорошо изучена. Однако в течение более шести десятилетий он также самостоятельно играл очень важную международную роль. В начале правления Королевы именно герцог взял на себя большую часть неприятных дел, выполняя их от ее имени. В те первые годы, когда путешествия отнимали гораздо больше времени, а Содружество было приоритетом, герцог посетил многие из самых отдаленных уголков англоязычного мира. Хотя в телесериале «Корона» эти путешествия часто изображены как развлекательные круизы, они являлись настоящими прорывами в области дипломатии и науки и имели важные цели, что трудно постичь зрительской аудитории двадцать первого века. Однако в 1957 году телезрители не отрывались от экранов, следя за его иллюстрированными беседами о флоре и фауне Южных морей и Индийского океана.

Герцог регулярно бывал представителем Королевы на Играх Содружества, когда она не могла присутствовать там сама. Именно он способствовал постепенному переходу от Игр Британской империи и Содружества к Играм Британского Содружества (как стали называть соревнования с 1970 года) и Играм Содружества (с 1978 года).

Поскольку в шестидесятые годы приоритеты королевской власти и Министерства иностранных дел начали смещаться, герцогу пришлось играть ту же роль, что и принцу Уэльскому в следующем поколении. В 1960 году Королева была приглашена в турне по Аргентине и Чили, но отказалась в связи с обязательствами перед Содружеством и предстоящим рождением принца Эндрю. Она предложила, что вместо нее чуть позже, в 1962 году, приедет герцог Эдинбургский. Министерство иностранных дел поддержало ее как по коммерческим, так и по политическим причинам. На дворе был самый разгар холодной войны, и никому не нужен был еще один Фидель Кастро. В служебной записке Министерства иностранных дел в 1961 году отмечено, что такое путешествие поможет предотвратить «дальнейшее отступничество по кубинской модели». В марте 1961 года Личный секретарь герцога Джим Орр отправил во все посольства в Южной Америке инструкцию, которая дает полезное представление о его подходе к королевским турне. Формальности, по его словам, «следует свести к минимуму», а «ответное гостеприимство не нужно поощрять». Все визиты на промышленные объекты «должны иметь конкретную связь с Великобританией», кроме того, «Его Королевское Высочество желал бы играть в поло там, где есть такая возможность». Военные смотры и парады крайне нежелательны. «Мы очень надеемся, что никаких военных мероприятий не будет запланировано, – добавил Орр. – Дело в том, что Его Высочество не собирается брать с собой никаких мундиров».

Герцога всегда можно было с пользой отправить представлять Королеву на мероприятиях, которые могли быть не вполне уместны для монарха, но при этом требовали королевского присутствия. В 1971 году, после того как Королева не смогла присутствовать на саммите Содружества в Сингапуре, не могло быть и речи о посещении немыслимо дорогостоящих празднеств, которые устроил шах Ирана в честь 2500-летия Персидской империи. Кроме того, Королеве вовсе не хотелось появляться на этом кричаще роскошном и помпезном мероприятии, которое планировалось провести не где-нибудь, а в специально разбитом для этого палаточном городке – вернее, городе площадью 160 акров – недалеко от древней столицы Персеполиса. Шах распорядился доставить угощение из парижского ресторана Maxim’s, по его повелению был высажен целый лес, в ветвях деревьев которого пели настоящие экзотические птицы. Каждый день для охлаждения шампанского вертолет доставлял глыбу льда размером с автомобиль. Изюминкой празднеств стал пятичасовой банкет, на котором гостям подали перепелиные яйца, фаршированные черной икрой, сорбет из шампанского и пятьдесят жареных павлинов. Мероприятие обошлось в 275 миллионов фунтов и вызвало осуждение во всем мире, не в последнюю очередь со стороны изгнанных революционеров, которые семью годами позже припомнили это и использовали как повод для разжигания революции. Однако шах был союзником Британии, и Дом Виндзоров должен был быть должным образом представлен на мероприятии, на которые были приглашены все остальные монархии мира. Поэтому Королева отправила туда герцога и принцессу Анну. Британский фотограф Редж Дэвис находился там в качестве личного фотографа шаха. Он вспоминает, что герцог был совсем не рад видеть его.

– Что он тут делает? – поинтересовался он у шаха.

– Работает на меня, – последовал ответ.

На протяжении многих лет главной задачей герцога на международной арене было сопровождать Королеву во время ее визитов в большинство стран земного шара. В других своих должностях – в частности, как международный президент Всемирного фонда дикой природы и президент Международной федерации конного спорта – он также совершал поездки по необычным маршрутам, если говорить об официальных визитах. Однако главной его заслугой на мировом уровне, несомненно, является учреждение Премии герцога Эдинбургского, которой идет уже седьмой десяток.

И все же во всем мире тысячи людей, занимающих высокие посты – некоторые из них в конечном итоге стали руководить своими странами, – которые извлекли выгоду из еще одной блестящей идеи герцога. В конце Первой мировой войны священник-первопроходец по имени преподобный Роберт Хайд основал Общество благоденствия мальчиков, дабы «спасти мальчиков от дегенерации». Его идеей было собрать подростков из бедных семей и из школ-интернатов в нескольких летних лагерях. Его работа пользовалась активной поддержкой герцога Йоркского еще до того, как он стал Георгом VI. Движение Хайда превратилось в Индустриальное общество, и к 1952 году оно пригласило герцога Эдинбургского стать их покровителем. Он дал согласие, заметив, что должен быть «полезен». Его особенно интересовало влияние современной послевоенной промышленности на занятых в ней людей. Герцог решил созвать конференцию молодых лидеров будущего – будь то честолюбивые руководители, профсоюзные лидеры или политики. Вместе с восходящей звездой Индустриального общества динамичным выпускником Оксфорда и Гарварда Питером Паркером[348] он сформировал совет выдающихся исследователей, а в 1956 году появилась Конференция герцога Эдинбургского по изучению Содружества (CSC). Герцог намеренно выбрал слово «исследование», чтобы никто не спешил чувствовать себя обязанным делать какие-то выводы. Почти 300 молодых лидеров – треть из них – британцы, две трети – из Содружества – получили приглашение в Оксфордский университет, чтобы услышать речь герцога, транслируемую по телевизору, в которой он призвал их не «решать» что-либо, а становиться «более осведомленными о том, что люди получают от промышленности».

По королевским стандартам, это было радикально. Делегатов распределили по смешанным группам и на две недели развезли по всей Британии. Это был потрясающий опыт. Одна группа обнаружила, что моральный дух работников лондонской канализации в десять раз выше, чем у персонала отеля Savoy, и дело тут исключительно в ином стиле руководства. Проект был настолько успешным, что в 1962 году в Канаде состоялась вторая конференция. Один из руководителей группы позже вспоминал, что в его группу входил довольно самоуверенный представитель австралийского профсоюза, который «вечно опаздывал и приходил на пять минут позже всех». Этот самый профсоюзный деятель, некто Боб Хоук, стал впоследствии премьер-министром Австралии, а руководитель группы – министром обороны Канады. CSC продолжала набирать кандидатов аналогичного калибра. Алан Джонсон, впоследствии член парламента и министр внутренних дел, назвал это «одним из самых запоминающихся событий в моей жизни… Не будет преувеличением сказать, что Конференция 1992 года изменила мою жизнь».

Со временем герцог передал большую часть дела всей своей жизни следующему поколению. Королевская принцесса стала после него покровительствовать Конференциям по изучению Содружества. Она признает, что никто, и меньше всего герцог, не думал тогда, что проект продлится так долго.

– Первоначальная концепция заключалась в восстановлении связей Содружества в послевоенное время на уровне политики, бизнеса и профсоюзов, – говорит принцесса. – Мне кажется, он думал, что это займет не больше пары циклов, а затем, возможно, в этом не будет необходимости.

Как в случае многих других начинаний герцога, результат превзошел все ожидания.

У королевской принцессы сохранились лишь самые смутные воспоминания о том первом зарубежном турне, когда в 1954 году она вместе со своим старшим братом оказалась на королевской яхте под конец кругосветного путешествия Королевы. Основы королевской дипломатии она начала изучать после окончания школы. Когда в 1970 году в Новой Зеландии Королева впервые совершила свою «прогулку», принцесса была со своими родителями и принцем Уэльским. Принцесса говорит, что ее собственная первая попытка состоялась через несколько дней в Мельбурне в Австралии. В девятнадцать лет она не была в восторге от подобной перспективы.

– Что говорить, когда подходишь к совершенно незнакомому человеку? Приходится учиться на своем опыте!

Ее дебютная прогулка также сопровождалась причудливым оборотом.

– Едва ли не первый человек, с которым я заговорила, казалась моей ровесницей. Я спросила ее, откуда она приехала. Она ответила, что приехала с Мальты, и добавила: «Мы уже встречались». Я возразила: «Да ведь я первый раз в Австралии. Как это возможно?» И она сказала: «Я работала горничной в отеле на Мальте, когда вы останавливались там в 1954 году». Я и не думала, что она настолько старше меня! Так что даже в тот первый раз стало ясно, до чего тесен наш мир и с какой легкостью люди перемещаются по Содружеству.

Вскоре она научилась получать удовольствие от «прогулок» и говорит, что Королева тоже.

– Люди были очень дружелюбны и довольно часто предлагали собственные способы общения. Иногда кто-нибудь мог крикнуть во всю глотку: «Моя кузина вернулась в Перт!» Получался такой разговор с толпой – множество ниточек, которые завязывались на ходу.

Путешествуя с Королевой и принцем Филиппом, она отточила еще один важный королевский навык – умение махать рукой.

– Помню, как была в Греции на свадьбе короля Константина в Афинах, и там меня совершенно очаровали члены королевских семей с континента и то, как они махали. Они это делают совершенно по-другому.

Она смеется, вспоминая студентов Австралии, которые подарили Королеве вдохновенное изобретение: приспособление для помахивания.

– Они преподнесли ей набитую перчатку на деревянном рычаге – можно просто дергать конец рычага, и рука ходит туда-сюда. Уверена, они сами считали это довольно дерзким, но Ее Величество была в восторге.

Год спустя принцесса провела первые самостоятельные мероприятия за границей, отправившись в Кению. Хотя она побывала там вместе с принцем Чарльзом, он исчез на сафари, в то время как она спланировала программу, определившую ее работу на долгие годы. После окончания школы в Бенендене принцесса решила сосредоточить свое внимание на нескольких благотворительных организациях.

– Мой отец очень настойчиво советовал мне выбрать только одну или две организации, с которыми я действительно могла бы иметь дело в первые годы, – говорит она. – Я думаю, он чувствовал, что и от Королевы, и от него самого ожидали, что они возьмутся за все, что делалось раньше. При таком подходе не остается времени как следует проникнуться тем, чем занята организация.

Одним из ее проектов стал фонд «Спасите детей».

– Я его не выбирала. Они сами меня нашли, – говорит она.

Поездка в Кению предоставила ей возможность увидеть благотворительность в действии и начать продвигать ее. Принцессу сопровождала команда из детской телепрограммы «Синий Питер»[349] и ее ведущая Валери Синглтон. Сотрудничество стало примером продуманного влияния на поведение СМИ, задуманного пресс-секретарем Дворца Уильямом Хезелтайном, стоявшим за созданием исторического документального телефильма «Королевская семья» двумя годами ранее. Если публика желала понять природу королевских обязанностей в современном виде, ей надо было видеть, как ими занимаются. Меньше всего принцесса хотела принимать участие в очередной старомодной церемонии перерезания ленточки. Сэр Роджер дю Буле, который был тогда вице-маршалом Дипломатического корпуса, вспоминает, как ему подали проект программы визита принцессы в Скандинавию.

– Безупречно респектабельный посол прислал мне проект программы, в которой были сплошь одни младенцы. Я порвал проект и отослал обратно, добавив: «Свозите ее в какое-нибудь современное место, где все связано с техникой и интересно. Свозите ее на автозавод». И она отлично провела там время.

Однако планы Хезелтайна относительно поездки принцессы в Кению пришлись не по нраву Министерству иностранных дел. Сэр Эрик Норрис, Верховный комиссар Британии в Найроби, расценил присутствие любых СМИ как грубое вмешательство. Он принадлежал к старой школе FCO и, похоже, полагал, что должен быть этаким королевским турагентом. Принц и принцесса, сообщил он своему начальству в Лондон, «желают прибыть с частным визитом с минимальным освещением». План Хезелтайна по привлечению СМИ, предостерегал он, «едва ли согласуется с нашим мнением, что цель визита – обеспечить Их Королевским Высочествам тишину и спокойствие».

В тот раз путешествие принцессы вызвало огромное количество публикаций в СМИ, освещавших как ее деятельность, так и фонд «Спасите детей». На сэра Эрика это не произвело никакого впечатления. «Господа журналисты, особенно фотографы, часто бывали назойливы и вели себя отнюдь не так хорошо, как хотелось бы, – писал он впоследствии в своей депеше. – Очень трудные две недели». Он также был недоволен тем, что за принцессой повсюду следовала съемочная группа «Синего Питера». «Большую часть съемок проводили с мисс Валери Синглтон, к многочисленным достоинствам которой, как мне кажется, не относится умение держаться на заднем плане». Принцесса, однако, смотрит на все это очень доброжелательно. Просматривая в записи кадры своей поездки, она тут же узнает школу, которую посетила первой в программе, и объясняет, каким образом та из скромного учреждения стала одной из лучших школ Восточной Африки. Она много раз возвращалась туда.

Во время некоторых турне с Королевой и герцогом принимающая сторона предоставляла принцессе подходящую «компаньонку». Так, в ходе государственного визита в Турцию в 1971 году эту роль доверили Белкис Версан двадцати двух лет, дочери директора протокола. Министерство иностранных дел сообщило Дворцу, что она «привлекательная, энергичная и умная девушка, которая свободно чувствует себя с иностранцами». Хотя она хорошо каталась на водных лыжах, никаких «особых знаний о лошадях» у нее не было.

После (первого) замужества принцессы с капитаном Марком Филлипсом в 1973 году ей больше не нужны были компаньонки. Ее сугубо деловой подход к поездкам за границу почти не изменился за прошедшие годы. Она долгое время была одной из самых активных путешественниц в королевской семье, причем часто ездила с минимальным сопровождением (или вообще без него, когда дела уводили ее в сторону от королевской орбиты, как, например, поездки в качестве члена Международного олимпийского комитета). Она стала первым членом королевской семьи, совершившим официальный королевский визит в такие места, как Монголия, Вьетнам и Мадагаскар.

– Самое замечательное в принцессе – ее исключительное трудолюбие, но в то же время она очень рациональна и нетребовательна, – говорит сэр Саймон Фрейзер, бывший глава Дипломатической службы. – Она просто выполняет свою работу.

Десять лет после увольнения из рядов Королевского ВМФ в 2001 году герцог Йоркский был неоплачиваемым «специальным представителем» британской торговли за рубежом. Он отказался от этой роли в 2011 году по собственному желанию, когда внимание публики стали отвлекать заголовки о некоторых его деловых контактах, в частности связи с осужденным в Америке за сексуальное правонарушение. С тех пор он сосредоточился на продвижении предпринимательства и новых технологий у себя дома, одновременно также помогает Королеве во время визитов мировых лидеров. Некоторые в Министерстве иностранных дел критикуют его, так как на своем опыте помнят довольно резкие манеры принца при общении с сотрудниками, но у герцога есть и поклонники.

Том Флетчер, бывший Личный секретарь премьер-министра, бывший посол, ставший ученым, говорит, что консультировался с герцогом для пересмотра стратегии Министерства иностранных дел.

– Он очень интересовался этим. Он видел многих дипломатов вблизи и наблюдал за ними, – говорит Флетчер. – Он довольно откровенно говорит о сильных и слабых сторонах FCO и дал мне несколько хороших советов, которые я смог использовать, особенно в отношении такого региона, как Персидский залив. Королевская семья имеет более долгосрочные перспективы, чем правительства. В отношения нужно вкладываться, чтобы они смогли работать на протяжении поколений. Он очень вдумчиво подошел к тому, чтобы помочь принцу Уильяму и принцу Гарри наладить долгосрочные, осмысленные отношения, которые они смогли бы поддерживать и через пятьдесят лет.

Подобно королевской принцессе, ее младший брат принц Эдвард, граф Уэссекский, рано решил сосредоточить внимание на ряде ключевых проектов. В день, когда он женился на Софи Рис-Джонс в 1999 году, было объявлено, что он унаследует титул герцога Эдинбургского от своего отца. Теперь он принял на себя заботу об том, что, возможно, войдет в историю как величайшая заслуга герцога, – о Премии герцога Эдинбургского. В юности принц Эдвард завершил бронзовый, серебряный и золотой уровни Премии и теперь возглавляет ее международное развитие, поскольку она продолжает набирать популярность за рубежом. Он также посвящает много времени другой международной организации, ранее близкой сердцу герцога, который являлся вице-патроном Федерации Игр Содружества.

Графиня Уэссекская также уделяет большое внимание молодежным благотворительным организациям и молодежи. На международном уровне одним из ее приоритетов является борьба с предотвратимой слепотой, являющаяся основной задачей Фонда Бриллиантового юбилея Королевы, вице-президентом которого является графиня. Она занимается его работой во всех странах Содружества, но никогда не забудет случившегося в ходе ее визита в 2017 году в отдаленную часть Бангладеш, где она заглянула в местную медицинскую клинику.

– Одна женщина, сидевшая совсем рядом, держала на коленях малыша, который был невероятно мил, и я помахала ему, – говорит графиня. – Она тут же пересадила его ко мне на колени, и я начала играть с ним. Я развернула его к себе и тут заметила, что он косит.

У дочери графини леди Луизы в младенчестве была такая же проблема со зрением. Графиня сразу распознала симптомы заболевания семимесячного Джунайеда, хорошо понимая важность раннего укрепления глазных мышц, чтобы предотвратить «ленивый» глаз.

– Я видела, что у этого ребенка явное косоглазие. Поэтому я попросил специалистов осмотреть его.

Она прекрасно сознавала, что это нужно было делать осторожно.

– Наверное, я вселила страх Божий в эту бедную мать. Однако люди там оказались очень добры, и они позаботились о том, чтобы семья могла получить нужное лечение. Сейчас о мальчике хорошо заботятся, и с ним все будет в порядке.

Ни один королевский посол никогда не сможет превзойти Диану, принцессу Уэльскую. Ее расставание с принцем в 1992 году и трагически недолгая жизнь в разводе, последовавшем за Королевским указом 1996 года, возможно, вызывали разногласия между протокольными ведомствами как внутри страны, так и за рубежом. Ее образ действий после брака так и не был до конца ясен. Каков же был королевский статус Дианы как бывшего члена королевской семьи? И чего она добивалась во время своих редких выездов за границу, когда они совершались не от имени Короны?

Через год после расставания с принцем принцесса совершила первую самостоятельную поездку за границу, посетив одну из беднейших стран на Земле – Непал. Только Диана могла привлечь столько представителей международных СМИ, что их число в три раза превысило количество международных телефонных линий в Непале. Даже журнал Vogue отправил следом за ней свою команду в красных бейсболках с надписью Vogue в надежде, что принцесса посмотрит в их сторону раньше, чем на других журналистов. Правительство горного королевства не знало, как ее принимать. По предложению Министерства иностранных дел в аэропорту не было ни национального гимна, ни официального приветствия, что спровоцировало в Британии публикации о том, что «красный ковер оказался слишком истертым». Непальцы подали официальный протест, в котором указывалось, что по всей длине красной ковровой дорожки, расстеленной для принцессы, не было ни одного истертого места.

Отсутствие помпезности объяснялось тем, что это был «рабочий», а не «официальный» визит, однако принцессу сопровождала министр иностранных дел Линда Чалкер (к тому времени удостоенная титула баронессы Чалкер). Они составляли грозный дипломатический дуэт: щедрая баронесса, в руках которой была чековая книжка британской гуманитарной помощи, и принцесса, олицетворявшая престиж и привлекавшая внимание СМИ к благотворительным организациям, действующим в самых отдаленных уголках мира. Они учились друг у друга, совершая путешествия по предгорьям Гималаев на вертолете, в лендровере и пешком.

– У меня есть чудесная фотография, на которой мы с ней вдвоем, – говорит баронесса. – Я сижу в старом летнем платье с белым воротничком и белыми рукавами, которые к тому времени были уже вовсе не белыми! Я думала, что такое платье не стоит надевать во время королевского турне.

Министра сопровождал ее тогдашний супруг Клайв. Принцесса привезла с собой в качестве фрейлины свою сестру леди Сару. И все же по королевским стандартам это было скудное сопровождение.

Леди Чалкер была привязана к принцессе не меньше, чем к принцу.

– Если семья распадается, надо уметь общаться с обеими сторонами, но прежде всего уметь выслушать обе стороны. Этим я и занималась, – говорит она. – Принцесса старалась освоиться в новом положении, и это был очень странный период.

Но даже в этом случае терпение леди Чалкер подверглось испытанию однажды ночью, когда они с мужем спали.

– Мы остановились в доме военного атташе, потому что в доме посла не хватило комнат, – вспоминает она. – Вдруг я услышала стук в парадную дверь. Это оказался британский посол, сам не свой от беспокойства. «Вам известно, где Ее Королевское высочество?» «А вы спрашивали у ее сестры?» – спросила я.

Оказалось, что да. Леди Чалкер ничем не могла ему помочь.

– Тогда я сказала: «Ну так узнайте у полицейских!» Я не обязана была держать ее под замком.

На следующее утро за завтраком, когда о ночном происшествии стало известно, всем было неловко. Как вспоминает леди Чалкер, принцесса была «немного смущена», объясняя, где была.

– Она провела время с наследным принцем. Они покатались на его спортивной машине. Он приказал полиции перекрыть все дороги, и они проехали через центр Катманду. Кажется, Клайв спросил ее, не забыла ли она пристегнуть ремень безопасности. Она ответила, что в машине таких ремней не было[350].

Будь это официальный визит, являйся принцесса полноправным членом королевской семьи, она была бы вынуждена прислушаться к советам министра. Но что гласили правила в отношении решившей развлечься полукоролевской принцессы? Неужели она должна слушаться баронессу?

– Она бы не стала, если бы сама этого не захотела, – говорит леди Чалкер. – Но мне пришлось быть скорее дипломатом, чем министром.

В следующем году Диана побывала в Зимбабве, посещая проекты, связанные с лечением больных ВИЧ/СПИДом и проказой. Почти 800 богатых – в основном белых – зимбабвийцев выложили немаленькие суммы за возможность посетить гламурный благотворительный прием в Хараре, для чего оделись соответственно. Они были изумлены и немного разочарованы при виде принцессы в простом дневном платье без всяких украшений. С ее точки зрения, в эту поездку не стоило наряжаться. Местный совет по туризму также выразил недовольство тем, что во время визита принцесса интересовалась в основном нищетой и проблемами бедных, а программа не включала посещение таких знаменитых достопримечательностей, как водопад Виктория. Прекрасно сознавая, как опасна «усталость от сострадания», принцесса послала записку своему Личному секретарю Патрику Джефсону, в которой признала необходимость менять характер своих поездок в будущем. «Смена диеты очень важна!» – написала она. Помня об этом, вскоре она посетила сказочно гламурный благотворительный вечер в Париже и побывала с первым (и единственным) визитом в Москве.

Британский посол в России в то время сэр Брайан Фолл говорит, что принцесса уже давно хотела приехать в Москву, но Министерство иностранных дел настаивало, что ей следует дождаться государственного визита Королевы в 1994 году.

– Диана представляла для них большую проблему. Они пытались помешать ей поехать, особенно до визита [Королевы], что было понятно, – говорит он.

Визит назначили на июнь 1995 года, причем точкой фокуса визита должна была стать детская больница. Министерство иностранных дел предложило лишь двухдневный визит, но сэр Брайан был готов предложить и более продолжительное пребывание, если этого пожелает принцесса. Он связался с Дворцом и имел беседу с Личным секретарем Королевы Робертом Феллоузом, который являлся также свояком принцессы, и объяснил, чего можно достичь при чуть более длительном визите. Начальство сэра Брайана было разгневано. Если кто-то и должен был решать, куда ехать принцессе, так только министр иностранных дел Дуглас Херд.

– Я допустил серьезнейший промах, – посмеивается сэр Брайан. – Дуглас вспылил и заявил, что только он ведает поездками Дианы и внешней политикой и все такое. И что, черт возьми, я о себе думаю?

Визит был строго ограничен двумя днями.

Сэр Брайан и его супруга Делмар сочли принцессу «на удивление необременительной гостьей дома», хотя она настороженно относилась ко всем, включая сотрудников посольства.

– Нельзя было просто зайти в ее комнату или даже вытряхнуть мусор из корзины для бумаг, – говорит леди Фолл.

Посол с самого начала проникся к ней симпатией.

– Она приехала, и по дороге в посольство мы позвонили Лужкову [Юрию Лужкову, долго занимавшему должность мэра Москвы], который – в лучших традициях Советов – стал говорить и говорить, – вспоминает сэр Брайан. – Он говорил сорок минут. Наконец он замолк, чтобы перевести дыхание, и тут принцесса спросила: «Сейчас мне надо что-то ответить?» И я понял: «Визит будет успешным!» И так оно и оказалось.

Когда супруги Фоллз спросил принцессу, не желает ли она уклониться от маршрута, чтобы посетить центр для детей с синдромом Дауна, которым руководила жена одного британского журналиста, принцесса с радостью согласилась, хотя это и не было предусмотрено в программе.

Как и их отец и Королева, герцог Кембриджский и герцог Сассекский проявляют сильную привязанность к Содружеству. После окончания Итона у принца Уильяма был год «отдыха», который включал армейские тренировки в джунглях Белиза, занятия сельским хозяйством в Великобритании и участие в проекте благотворительной организации Raleigh International в удаленном районе Южного Чили. Телевизионщики получили доступ и запечатлели, как наследник престола драит туалет. Тем не менее события в Африке, сильнее всего повлиявшие на жизнь принца, остались за кадром. Кения в очередной раз сыграла ведущую роль в королевском обряде становления личности. Несколько важных месяцев 2001 года принц трудился на ранчо в заповеднике дикой природы Лева на севере Кении. Том Флетчер, начав карьеру в Министерстве иностранных дел после окончания Оксфорда, работал в британском Верховном комиссариате в Найроби. Как младший по должности и, следовательно, ближайший по возрасту к принцу-подростку, он был уполномочен приложить все усилия, чтобы этот визит стал успешным. Он счел это задание куда более приятным, чем сэр Эрик Норрис, принимавший отца и тетю принца поколением ранее.

– Важнее всего было сохранить все в тайне и доставить его в Леву, – говорит Флетчер. – Когда он оказался там, с ним все было в порядке. Любую прессу попросту застрелили бы или съели. И команда была совсем маленькая – Джейми Лоутер-Пинкертон [Личный секретарь принца] и ребята из личной охраны. Их роль всегда преуменьшают, но они были очень заняты.

Время от времени Флетчер заглядывал к ним и старался, чтобы все было без особой помпы – в пределах разумного.

– По-моему, я пару раз назвал его Ваше Королевское Высочество, но потом старался избегать этого. Можно было прямо перед ним называть его Уильям в третьем лице.

Он вспоминает, что принц был «очень спокойный, довольно застенчивый» и старался не выделяться.

– Он каждый день отправлялся чинить изгороди с одним из ребят-кенийцев, делая то, что поручили бы любому другому школьнику.

В этом же районе Кении принц Уильям позже стал встречаться с дочерью владельца ранчо, сделал предложение своей будущей жене и провел медовый месяц. Его страсть к сохранению природы явно проистекает из его ранних поездок туда. Одной из первых благотворительных организаций, которым принц начал оказывать покровительство, стал благотворительный фонд дикой природы Tusk[351]. Не желая получить упрек в интересе лишь к международным сафари для привилегированных, принц с тех пор поместил дикую природу в Африке в центр своей международной деятельности. Он создал целевую группу для решения с обеих сторон проблемы торговли органами животных и привлек к этому делу бывшего лидера тори лорда Хейга, сделав его председателем. Большая часть его работы проходит за закрытыми дверями, вне пристального взгляда СМИ. Как бывший политик, Хейг восхищается широким влиянием монархии и приводит в пример трансляцию визита принца Уильяма в 2015 году по китайскому телевидению. Поездка туда считалась особенно сложной, учитывая, что Китай определяет спрос на органы животных, а президент страны планировал отправиться в Британию с государственным визитом.

– Сомневаюсь, что британский премьер-министр мог бы заставить 300 миллионов китайцев смотреть трансляцию, – говорит Хейг, – и уж точно это было бы не под силу ни одному министру иностранных дел Британии. Может быть, такого внимания удостоились бы президент США или какая-нибудь невероятная звезда Голливуда класса «ААА». Но никто другой из нашей страны.

Королева и принц Уэльский твердо решили, что принц Уильям должен вжиться в свою будущую роль, а не быть втянут в нее. На протяжении четырех лет в Сент-Эндрюсском университете и еще четырех лет в Вооруженных силах – сначала в армии (в гвардейском полку Королевских и Синих), потом недолгая служба в рядах Королевского ВМФ, а затем формальный перевод в Королевские ВВС – принца по большому счету оставили в покое, чтобы он мог заложить основы своего будущего как короля. Время от времени он принимал участие в публичных / частных зарубежных турне. Одной из таких поездок стало путешествие в 2005 году на выступление команды регбистов British Lions, а также присутствие на торжественных мероприятиях по случаю шестидесятой годовщины окончания Второй мировой войны. Как всегда, все это тщательно обсуждалось с Королевой.

Однако после того, как принца перевели в Королевские ВВС, где он стал изучать новую профессию пилота, темп его жизни ускорился. Проявляя понимание к потребности своих внуков в независимости на этом формирующем этапе их королевской карьеры, Королева поручила одному из опытнейших британских дипломатов помочь принцу Уильяму и принцу Гарри наметить их международное будущее. В 2009 году сэр Дэвид Мэннинг, ранее посол Великобритании в Вашингтоне, был назначен старшим советником принцев и продолжает занимать эту должность и по сей день.

Во время первого официального зарубежного турне принца Уильяма в январе 2010 года Королева попросила внука открыть от ее имени новые здание Верховного суда в Веллингтоне. Премьер-министром Новой Зеландии в то время был Джон Ки. Теперь сэр Джон объясняет, что она сама подумывала открыть его. Ее решение не было связано отказом от дальних перелетов, скорее, она почувствовала, что пришло время продвигать молодое поколение.

– Она могла бы сама прибыть на открытие Верховного суда, потому что год спустя она приехала в Австралию, – говорит он. – Дело не в том, что перелет был бы для нее труден. Ей просто очень хотелось представить молодых членов королевской семьи Содружеству. У нее был очень продуманный план.

Через год принц Уильям поспешно приехал снова после серии катастроф по всему континенту. В Новой Зеландии землетрясение, обрушившееся на Крайстчерч в феврале 2011 года, стало одной из худших трагедий мирного времени в истории страны, на долгие годы нарушив работу красивого, увлеченного регби города. Землетрясение произошло через три месяца после катастрофы на шахте Пайк-Ривер, когда погибло двадцать девять человек. В Австралии штат Виктория тоже пострадал от катастрофического наводнения, худшего на памяти живущих. Королева хотела, чтобы принц Уильям выразил всем ее жителям соболезнования. За несколько недель до свадьбы с Кэтрин Миддлтон – и получения титула герцога Кембриджского – принц прибыл в Новую Зеландию с небольшой свитой, в составе которой был и сэр Дэвид Мэннинг, чтобы выполнить миссию, требовавшую большой деликатности. Сэр Джон Ки вспоминает, как путешествовал с ним по разоренным общинам Южного острова.

– В тот вечер мы остановились в отеле на западном побережье и поужинали, – говорит сэр Джон. – Уильям пробыл там от силы день. Он выглядел измученным, и я сказал: «Вам надо лечь спать». Отель находился прямо на берегу океана, и его номер был рядом с моим. Утром я сидел на балконе и писал речь, а он обратился ко мне со своего балкона: «Как вы думаете, мне тут можно пойти прогуляться – одному?» Я ответил: «Идите вон туда». И он слез с балкона и пошел. Вот что хорошо в Новой Зеландии, так это то, что можно так поступать.

Герцог также удивился, увидев, как Ки сам пишет свою речь. Он полагал, что для политиков это делает специальные помощники.

Та поездка укрепила прочную привязанность и восхищение стойкостью «антиподов», которую принц разделяет со своим отцом.

Три года спустя он снова приехал, став уже герцогом Кембриджским, с женой и сыном, принцем Джорджем. Он являлся уже не стажером, а полноправным королевским послом. Сэр Саймон Фрейзер, тогдашний глава Дипломатической службы, выделяет два королевских турне того периода.

– Самым интересным и эффектным визитом в мое время был государственный визит Королевы в Ирландию, но другой, который по-настоящему поразил меня, состоялся, когда принц Уильям и Кейт довольно рано отправились на Дальний Восток. Это произвело огромное впечатление. Это и правда имело большое значение, – говорит он.

Британия тогда только что предприняла на рынке новые усилия, совпавшие с Бриллиантовым юбилеем Королевы в 2012 году в Лондоне.

– Мы проводили так называемую Великую кампанию в преддверии Олимпиады. Я думал, что контекстуализация кампании, экономическая дипломатия и связь королевского визита с этим были очень правильным координированным подходом к созданию образа страны. Но такие вещи нужно постоянно поддерживать и изобретать заново.

Дипломатические навыки герцога Кембриджского, несомненно, подверглись испытанию в 2015 году во время визита в Китай, самого громкого королевского визита со времени государственного визита Королевы почти тридцатью годами ранее. В последующие годы отмечались двусторонние трения по поводу передачи Гонконга и хорошо задокументированного восхищения принца Уэльского тибетским духовным лидером Далай-ламой, которого в Пекине считают persona non grata. У герцога были свои претензии к Китаю в связи с уничтожением дикой природы. И все же он знал, что приехал наводить мосты, а не читать мораль. В результате его визит привел к скромному, но несомненному ужесточению политики Китая в области импорта слоновой кости. Тот факт, что Председатель Си пригласил герцога на заседание Кабинета, явился столь же знаменательным. Всего за полтора месяца до этого министр иностранных дел Хьюго Свайр не смог добиться даже встречи с главой исполнительной власти Гонконга. Однако как только приехал герцог Кембриджский, ему предоставили доступ на самый верх, в чем отказывали многим западным главам государств. Если китайское руководство больше радо принимать наследника наследственной монархии, нежели демократически избранного политика, Британия готова была использовать свою сильную сторону. Принц в течение сорока пяти минут участвовал в обсуждении с двадцатью пятью китайскими министрами. В довершение всего первые пять минут показали по телевидению в прямом эфире.

Как и его отец и бабушка, герцог теперь – мастер сложных дипломатических миссий на большой сцене. В июне 2018 года он первым из королевской семьи посетил Израиль с официальным визитом. Как и его отец, он отлично понимает, то должность Главы Содружества не передается по наследству, ее надо заслужить. И он старается сыграть свою роль в делах Содружества, исполнив в 2018 году ведущую роль на встрече глав правительств стран Содружества в Лондоне и проведя несколько частных аудиенций в формате один на один с главами правительств.

Министерство иностранных дел также использовало герцога и герцогиню Кембриджских как своего рода успокоительный Brexit-бальзам после голосования на референдуме 2016 года о выходе страны из Европейского Союза.

– Их поездка в Европу была продуманным политическим шагом с целью заявить: «Мы по-прежнему желаем как можно более тесных связей с вами», – говорит высокопоставленный чиновник Министерства иностранных дел. – Вопрос о выходе Британии из ЕЭС возник в то время, когда страна очень сильно разделилась. По крайней мере, у нас есть один центр национального единства. Тот факт, что у нас есть королевская семья, которая так популярна, дает нам невероятное преимущество. Она может подтвердить связи, узы и дружбу, не прибегая к политике. Так в каком-то смысле монархия обрела новое значение.

Никто всерьез не верит, что хитрая перестройка британских отношений с Европой так или иначе изменится благодаря нескольким королевским визитам. Дело в сохранении теплого дипломатического настроя, в необходимости подчеркнуть, что Великобритания не претерпела фундаментальных изменений, что некоторые институты, существовавшие до вхождения в ЕС, останутся в Британии неизменными и после ее выхода из ЕС. Это двусторонняя связь, которая функционирует на самом высоком уровне, но в совершенно иной атмосфере. Именно поэтому герцог Кембриджский встретился с канцлером Ангелой Меркель, когда он посетил Германию в 2016 году, всего через несколько недель после референдума, и присутствовал на праздновании семидесятилетия земли Северный Рейн-Вестфалия. В следующем году состоялся еще более важный ланч, когда герцог снова посетил Европу, отравившись с семьей в «бальзамическое» турне в Польшу и Германию после решение о Brexit.

– Теперь Уильям сам может вести серьезный разговор. Он вел его с президентом Олландом в Париже. И с Хиллари Клинтон, и с Обамой. Он вел его в Польше и с Ангелой Меркель, – говорит высокопоставленный представитель Министерства иностранных дел. – Меркель только что вернулась с саммита Большой двадцатки, который она принимала и который оказался очень сложным, но она была очаровательна и очень хотела повидать Уильяма и Кэтрин.

Герцог, похоже, старался избежать ситуации, где ему пришлось бы высказывать свое мнение.

– Он больше задавал вопросы. Однако он способен донести до собеседников информацию о том, что Великобритания желает остаться в числе друзей, что у нас хорошие отношения. Я повидал немало министров на собраниях в Министерстве, и по сравнению с ними он довольно хорош.

Даже ветераны Дворца не ожидали, что герцогу и герцогине Кембриджским будет оказан в Германии такой прием.

– Меня поразил уровень энтузиазма. В Гейдельберге собралась такая же толпа, какую мы видели сразу после их свадьбы, – говорит один из старших сотрудников Дворца. – Тогда они были красивой молодой парой. Теперь он лысеет, у него трое маленьких детей, а любят его все так же. С чем это связано? Кто знает? Но это так, и это очень важно.

Такие поездки также планируют, имея в виду развитие далеко за пределы нынешнего политического цикла. Так, в Польше британская сторона была особенно заинтересована в том, чтобы герцог вместе с Лехом Валенсой прошел через ворота Гданьской верфи, родины польского движения «Солидарность». Место Валенсы в мировой истории уже обеспечено, он лидер первого независимого профсоюза за Железным занавесом и лауреат Нобелевской премии. И все же подобные этому моменты могут однажды помочь установить связь с поколением, которому только предстоит родиться.

– Через пятьдесят лет люди в Польше скажут о принце Уильяме: «Он встречался с Валенсой», – говорит сэр Дэвид Мэннинг.

По этой же причине герцог и его команда также желали встретиться с бывшими узниками концлагеря Штуттгоф. Многих в современном мире изумляет тот факт, что Королева некогда сотрудничала с Уинстоном Черчиллем, фигурой, которая молодому поколению сегодня кажется столь же далекой, как и королева Виктория. Через полвека у власти останется очень мало общественных деятелей, которые могли бы сказать, что лично знали Ангелу Меркель, Леха Валенсу, председателя Си или президента Обаму или что они встречались в бывшем концлагере с пережившими узниками – жертвами холокоста. А немолодой уже король Вильгельм V сможет любовно и уверенно вспоминать эти встречи. Именно такую преемственность способна обеспечить королевская власть.

Если герцогу Кембриджскому непросто было определить подходящую роль в современном мире, его младшему брату было еще труднее.

– Будущее Уильяма четко предопределено, и мы знаем, что должно произойти, – говорит старший член Королевского двора. – Для Гарри все иначе. У него гораздо больше возможностей, но не он наследует престол, а это трудно. Зачем нужен принц, если на дворе двадцать первый век? Зачем ты нам? Чем ты будешь заниматься? Все эти вопросы знакомы ему.

В итоге принц оказался, пожалуй, самым известным на международной сцене членом королевской семьи – и не только из-за своего выбора невесты.

После окончания Итона в 2003 году принц Гарри взял год на «отдых» и провел его так же, как принц Уильям, работая на ранчо в Австралии и Африке. Он отправился в горное королевство Лесото на юге Африки и познакомился с принцем Сейсо, младшим братом короля Летсие III, монарха, получившего образование в британском колледже Амплфорт, на чьей коронации после ряда непростых событий[352] присутствовал в 1997 году принц Уэльский. Сейсо и Гарри, несмотря на восемнадцать лет разницы, были младшими сыновьями королевских семей, оба рано потеряли матерей и оба хотели каким-то образом увековечить их память. Помимо того, что в Лесото находится самая высокогорная низшая точка по сравнению с другими странами Земли, другой рекорд этой страны имеет мрачный оттенок: в Лесото один из самых высоких показателей инфицирования ВИЧ/СПИДом в мире. Болезнь оставила многих детей сиротами. Учрежденная двумя принцами благотворительная организация Sentebale, что означает «незабудка», дает этим детям дом, образование и надежду. С тех пор покровительство организации остается одной из главных забот принца Гарри.

К тому времени, как организация начала функционировать, принц Гарри окончил Сандхерст и являлся вторым лейтенантом в полку Королевских и Синих. Еще в Итоне принц был одним из лучших в Объединенном кадетском корпусе и быстро доказал свою прирожденную способность стать офицером кавалерии. Его надежды на направление в Ирак в 2006 году свели на нет опасения старших офицеров, что противник быстро вычислит его, так что принц будет представлять угрозу для своих собственных людей. Однако в 2007 году настойчивость принца была вознаграждена, и его отправили в первую командировку в афганскую провинцию Гильменд, где он служил авианаводчиком. Лишь утечка информации в СМИ вынудила его вернуться раньше, спустя всего десять недель. Затем он перешел в Армейский воздушный корпус и служил пилотом вертолета, стал одним из лучших в своем наборе, так что в награду его отправили пройти престижное обучение пилотирования боевого вертолета Apache. Друзья говорят, что это был поворотный момент.

– Два фактора сыграли для него ключевую роль, – говорит старший член королевской семьи. – Первый – когда стало ясно, что он – превосходный пилот вертолета. Стать пилотом Apache значило оказаться лучшим из лучших, и это было очень важно. Другой – когда стало ясно, что у него талант мобилизовывать людей.

Осенью 2012 года принц вернулся в Афганистан сразу после того, как от имени Королевы посетил церемонию закрытия Олимпиады в Лондоне. В этот раз он был за штурвалом Apache. Угрозы со стороны талибов не помешали ему завершить работу, после чего в 2013 году он получил квалификацию пилота-коммандера Apache – в том самом году, который во многих отношениях стал переломным. К этому времени потери британцев в Афганистане значительно превысили потери на Фолклендских островах. Принц хорошо знал, что большое число раненых и пострадавших военнослужащих, мужчин и женщин нуждаются в долгосрочной поддержке и новых способах ее оказания. В том же году он присоединился к их команде, отправившись пешком к Южному полюсу с благотворительной организацией «Походы с ранеными».

Когда принц перешел из Армейского воздушного корпуса на должность штабного офицера в Лондоне, у него были хорошие возможности развить новую важную идею. Именно в 2013 году он отправился в США, чтобы посетить Американский турнир среди пострадавших на военной службе.

– Гарри отправился на игры Warrior Games и, когда они закончились, просто сказал: «Нам надо провести такие же в Великобритании», – вспоминает один из членов его команды. – Потом он провел девять месяцев, только этим, по сути, и занимаясь – скучными делами вроде заседаний в комитетах, сбора денег и переговоров с Министерством обороны. Для него это был невероятный момент.

Invictus Games имели мгновенный успех. Благодаря нескончаемой доброй воле и безупречно выбранному времени проведения – Британия еще наслаждалась отзвуками лондонской Олимпиады 2012 года – первые игры собрали 300 участников из тринадцати стран.

Те, кто следил, как принц возмужал и из застенчивого подростка превратился в одного из любимейших общественных деятелей Британии, считают, что десять лет службы в армии помогли ему стать сильнее (как он сам неоднократно признавал), но в 2015 году пришло время двигаться дальше. Теперь ему предстояло начать новую карьеру, занимаясь которой, он старается доказать, какой смысл быть принцем в двадцать первом веке.

Invictus Games сами по себе отнимали почти все его время. В отличие от Warrior Games, которые проводятся попеременно в разных частях США, принц Гарри желал, чтобы Invictus Games устраивались в разных частях мира. Следующие игры состоялись в 2016 году во Флориде, где первая леди Мишель Обама играла центральную роль и представляла Белый дом. Даже Королеву привлекли, чтобы помочь с созданием рекламного ролика. По обе стороны Атлантики соревнования получили значительное освещение в международных СМИ. По мере того как формат игр проходил испытание временем, соревнования приобретали размах, в 2017 году игры прошли в Торонто, а для проведения игр в 2018 году был выбран Сидней. По любым стандартам – даже королевским – это большое достижение: взять и менее чем за пять лет поднять новое, не опробованное ранее спортивное мероприятие с нуля до признанных, регулярно проходящих соревнований международного масштаба с телетрансляциями.

– Гарри с Invictus Games попал в самую точку, – говорит Дэвид Кэмерон.

Бывший посол США в Лондоне Мэтью Барзун согласен с ним:

– То, что принц Гарри сделал ради Invictus Games… полагаю, в его умении находить общий язык с разными людьми проявились лучшие качества его отца и матери. Вот он появляется в своей рубашке-поло и введет себя совершенно естественно, но он высказывается – и это большая политика с заглавной буквы – для тех, кто в ином случае остался бы без внимания.

Барзун остался под большим впечатлением от умения принца Гарри держаться на этих крупных мероприятиях и от его «современного, не слишком чопорного» подхода к работе. Он вспоминает проведение большого приема для участников Invictus Games в своей официальной резиденции Уинфилд-хаус, на котором присутствовали сотни ветеранов и выступала рок-группа Foo Fighters.

– Я допустил оплошность, – говорит бывший посол. – Я был так взволнован, что сказал: «Давайте все поблагодарим и поддержим Его Величество принца Гарри». Я американец, и слово «высочество» мне непривычно, но все-таки я мог бы сказать и правильно. Как бы то ни было, я протягиваю микрофон принцу Гарри, и тут до меня доходит, что же я только что ляпнул. Он похлопывает меня по плечу и говорит: «Благодарю за повышение!» И я подумал, это просто прекрасно.

– За последние несколько лет он достиг нового уровня, – говорит баронесса Чалкер, которая входит в правление Sentebale, первой благотворительной организации, созданной принцем Гарри, и очень хорошо знакома с ее деятельностью в Лесото.

Принц, говорит она, идеальный и практичный патрон.

– Он великолепно общается с детьми, просто великолепно.

Сопровождавшая мать принцев в поездках много лет назад, леди Чалкер познакомилась с ними, когда они были еще детьми.

– Когда год или два назад я повстречала принца Уильяма, он сказал: «А я вас помню». И я ответила: «Да, сэр, вы сидели у меня на коленях!»

Она замечает много параллелей с работой их отца и покойной матери.

– Думаю, они очень удачно сломали стереотипы, – говорит бывший министр. – Думаю, Диана бы ими очень гордилась. Я уверена, так оно и есть. Я хочу сказать, что она в мое время тоже сломала стереотип, решив заняться запретом противопехотных мин.

Аналогия со сломом стереотипов очень удачно подходит и к личной жизни принца, объявившего в 2017 году о помолвке с Меган Маркл, первой гражданкой иностранного государства, которая стала британской принцессой, с тех пор, как герцог Кентский женился в 1934 году на греческой принцессе Марине. Легкость, с которой звезду американского телесериала «Форс-мажоры» приняли в королевскую семью, служит доказательством того факта, что монархия движется в ногу со временем. Почти столетие назад, когда второй сын королевской семьи впервые женился на «простолюдинке», это вызвало немало волнений. Леди Елизавета Боуз-Лайон стала в конечном итоге королевой, потому что в то время ни правительство, ни Церковь Англии не могли признать брак Эдуарда VIII с разведенной американкой. Как и то, что миссис Симпсон была актрисой.

В Великобритании двадцать первого века тот факт, что Меган Маркл уже побывала замужем, вызвал лишь мимолетный интерес. Ведь принц Уэльский сам развелся и женился на разведенной женщине. Появление на балконе Дворца принцессы из Америки (пусть даже потом она и примет британское гражданство) вряд ли могло быть более своевременным в момент, когда после референдума Британию обвиняли в уступках внутренним националистическим порывам. Монархия, несомненно, смотрела в мир и принимает его – принимает в самом сердце семьи. Что касается действующих полномочий госпожи Маркл, они, похоже, стали бонусом с точки зрения умения чувствовать себя в центре внимания и придать дополнительный гламур институту. Для многих представителей общественности и комментаторов СМИ, особенно из меньшинств, самым значительным прорывом стал брак члена королевской семьи с представительницей смешанной расы. Мать госпожи Маркл – афроамериканка, а отец имеет голландские и ирландские корни. Будущая герцогиня Сассекская открыто и едко комментирует свою этническую принадлежность.

– Я была недостаточно темнокожей для ролей темнокожих и недостаточно белой для ролей белых, так что получалось что-то посередке, – заявила она.

Однако общая точка зрения Королевы и членов королевской семьи была довольно проста: если Гарри счастлив, то счастливы и они. Королева с удовольствием делала ей небольшие, но значимые поблажки, которых не было у предыдущих невест в королевской семье, например госпожу Маркл пригласили провести Рождество с королевской семьей, а в объявлении о королевской свадьбе было впервые использовано слово «госпожа». Для принца Гарри это также означало долгожданное окончание многолетних рассуждений вроде неприятных, хотя и благонамеренных замечаний премьер-министра Антигуа Гастона Брауна во время визита принца в 2016 году.

– Думаю, скоро у нас появится новая принцесса, – сказал премьер покрасневшему принцу задолго до того, как пошли разговоры о его помолвке. – Буду очень рад, если вы решите приехать сюда на медовый месяц.

Во Дворце не осталось незамеченным, что во время интервью по поводу помолвки, в котором принц Гарри упомянул о том, что «сошлись звезды», пара с энтузиазмом говорила о своих надеждах на Содружество. Принц как раз планировал очередное масштабное турне по Содружеству, когда в дело вмешались свадебные планы.

– Вы знаете, что по Содружеству перемещается множество молодых людей, так что, будем надеяться, именно там мы будем проводить большую часть нашего времени, – сказал принц Гарри BBC вечером того дня, когда состоялась его помолвка.

Увлеченный посол программы «Queen’s Young Leaders с первых дней ее работы, за месяц до своей свадьбы принц взял на себя ведущую роль на саммите Содружества. Недавно назначенный на должность Посла Содружества Королевы по делам молодежи, он произнес вступительную речь, в которой приветствовал ее преданность делу Содружества на протяжении всей жизни и пообещал сделать то же самое.

– Моим обязательством будет работа с вами, чтобы заложить устойчивый фундамент для вашего лидерства, – заявил он на форуме молодежи. – Я также невероятно благодарен за то, что женщина, на которой я собираюсь жениться, Меган, присоединится ко мне в этой работе.

Его невеста подтвердила это решение, прибыв в часовню Святого Георгия в Виндзоре утром 19 мая 2018 года в фате от Givenchy с вышитыми на шелковом тюле национальными цветами всех стран Содружества. Это было вдохновенное решение, которое не только тронуло многих членов Содружества («Мы тоже провожали ее к алтарю, – с гордостью говорит Генеральный секретарь Содружества баронесса Скотленд), но и порадовало Королеву. Ко дню ее коронации в 1953 году Норман Хартнелл создал для Королевы платье, расшитое цветочными эмблемами всех четырех «домашних» наций (лук-порей как символ Уэльса, чертополох – Шотландии, роза – Англии и трилистник – Ирландии), а также тех семи наций, что входили тогда в Содружество. А теперь платье Меган Маркл украшали символы не менее пятидесяти трех наций – прекрасное, вышитое вручную свидетельство того, как далеко продвинулось Содружество. Неудивительно, что вуаль получилась длинной.

Леди Чалкер считает, что новый герцог Сассекский может сделать то, что не под силу его старшем брату:

– Уверена, что он будет очень достойным преемником той роли человека действия, которую играл принц Филипп в его молодые годы. Уильям будет слишком занят делами правления, а Гарри сможет взять на себя эту роль.

С непринужденными манерами, острым умом и естественным умением находить взаимопонимание с молодыми людьми герцог Сассекский может считать себя дерзким, не обремененным излишком почтения, ультралояльным «запасным игроком» рядом с более серьезным «наследником». Да и королевская жизнь не стала для герцогини таким резким культурным шоком, как предполагали некоторые обозреватели. Задолго до того знакомства с принцем Гарри, в те дни, когда Меган Маркл работала актрисой телевидения, она напрямую занималась благотворительностью. Ее участие выходило далеко за рамки простого присутствия в качестве знаменитости. Иногда ее деятельность пересекалась с проектами принца, как, например, когда она поддерживала Объединенные организации обслуживания (USO) – благотворительную организацию Вооруженных сил США, тесно сотрудничающую с Invictus Games принца Гарри. В 2014 году госпожа Маркл присоединилась к турне USO, охватывающему части ВС сил США по всему миру, и побывала в Афганистане. Другими словами, как говорится, у нее слово не расходилось с делом.

Появление новых герцога и герцогини Сассекских на ступенях часовни Святого Георгия в Виндзоре 19 мая 2018 года стало радостным моментом для монархии, как для любой семьи. Для Королевы, однако, это также означало начало новой главы. В тот месяц сначала ее старший сын был признан следующим Главой Содружества, и вот теперь следующее поколение остепенилось и с нетерпением готово было поместить дела Содружества во главу повестки дня на будущее. «Виндзорская команда» редко когда представала в такой хорошей форме.

Как хорошо известно Королеве, нет ничего опаснее для монархии, чем самоуспокоенность. Тем не менее в такой день, как тогда, когда огромная часть населения планеты была не в силах оторваться от экранов телевидения, следя за новой главой самой увлекательной сказки на свете, кто бы стал утверждать, что умиротворенная глава огромной семьи, незаметно и уверенно правящая ею, и в самом деле не является Королевой Мира?

Февраль 1952 года: Кения (Найроби, Отель Treetops and Sagana Lodge, Киганджо, где Королева узнала о том, что унаследовала престол)

Ноябрь 1953 года: Бермудские острова, Ямайка

Декабрь 1953 года: Фиджи, Тонга

Декабрь 1953 – январь 1954 года: Новая Зеландия

Февраль-апрель 1954 года: Австралия (Новый Южный Уэльс (NSW), Австралийская столичная территория (ACT), Тасмания, Виктория, Южная Австралия, Квинсленд, Западная Австралия)

Апрель 1954 года: Кокосовые острова (Килинг), Цейлон (ныне Шри-Ланка), Аден, Уганда

Май 1954 года: Мальта, Гибралтар

Январь-февраль 1956 года: Нигерия

Октябрь 1957 года: Канада (Онтарио)

Июнь-август 1959 года: Канада (открытие Морского пути Святого Лаврентия, включая один день в Чикаго, Ньюфаундленд, Квебек, Онтарио, Альберта, Британская Колумбия, Юкон, Северо-Западные территории, Саскачеван, Манитоба, Нью-Брансуик, остров Принца Эдуарда, Новая Шотландия)

Январь 1961 года: Индия*

Февраль 1961 года: Пакистан*, Индия

Март 1961 года: Индия

Ноябрь 1961 года: Гана*, Сьерра-Леоне

Декабрь 1961 года: Гамбия (вылет через Сенегал, который не входит в Содружество)

Январь 1963 года: Канада (остановка на одну ночь в Ванкувере)

Февраль-март 1963 года: Фиджи, Новая Зеландия, Австралия (ACT, Южная Австралия, Виктория, Тасмания, Новый Южный Уэльс, Квинсленд, Северная территория, Западная Австралия)

Октябрь 1964 года: Канада (остров Принца Эдуарда, Квебек, Оттава)

Февраль 1966 года: Барбадос, Британская Гвиана (ныне Гайана), Тринидад и Тобаго, Гренада, Сент-Винсент, Барбадос, Сент-Люсия, Доминика, Монтсеррат, Антигуа, Сент-Китс-Невис, Британские Виргинские острова (Тортола, Биф-Айленд, Верджин-Горда) и острова Теркс и Кайкос (Гранд-Терк, Саут-Кайкос), Багамские острова (Нассау)

Март 1966 года: Ямайка

Июнь-июль 1967 года: Канада (столетняя годовщина и EXPO в Монреале)

Ноябрь 1967 года: Мальта

Март 1970 года: Фиджи, Тонга, Новая Зеландия, Австралия (Новый Южный Уэльс, Тасмания, Виктория, Квинсленд)

Июль 1970 года: Канада (Северо-Западные территории и Манитоба)

Май 1971 года: Канада (Британская Колумбия)

Февраль 1972 года: Сингапур*, Малайзия*, Бруней*

Март 1972 года: Сейшельские острова, Маврикий, Кения* (Найроби)

Июнь-июль 1973 года: Канада (Онтарио, остров Принца Эдуарда, Реджина, Калгари)

Июль-август 1973 года: Канада (Встреча глав правительств стран Содружества в Оттаве)

Октябрь 1973 года: Фиджи, Австралия (АКТ и Сидней, открытие Оперного театра)

Январь 1974 года: Острова Кука (открытие международного аэропорта в Раротонге), Новая Зеландия (посещение Игр Содружества)

Февраль 1974 года: остров Норфолк, Новые Гебриды, Соломоновы острова (Сан-Кристобаль, Хониара, Гиза), Папуа-Новая Гвинея, Австралия (АКТ – Королева вернулась в Великобританию 28 февраля для проведения Всеобщих выборов; герцог Эдинбургский завершил турне)

Февраль 1975 года: Бермудские острова, Барбадос, Багамские острова

Апрель 1975 года: Ямайка (Встреча глав правительств стран Содружества в Кингстоне)

Май 1975 года: Гонконг

Июль 1976 года: Канада (Новая Шотландия, Нью-Брансуик и Олимпиада в Монреале)

Февраль 1977 года: Западное Самоа (Апиа, Тиафау), Тонга, Фиджи, Новая Зеландия

Март 1977 года: Австралия (ACT, Новый Южный Уэльс, Квинсленд, Тасмания, Виктория, Южная Австралия, Северная территория, Западная Австралия), Папуа – Новая Гвинея

Октябрь 1977 года: Канада (Онтарио), Багамские острова, Британские Виргинские острова (Тортола, Верджин-Горда), Барбадос, Антигуа

Июль-август 1978 года: Канада (Ньюфаундленд, Саскачеван, Альберта – Игры Содружества, Эдмонтон; в турне участвовали принц Эндрю и принц Эдвард)

Июль 1979 года: Танзания* (Аруша, Дар-эс-Салам, Занзибар, Килиманджаро), Малави* (Блантайр, Лилонгве, плато Зомба), Ботсвана* (Габороне), Замбия* (Встреча глав правительств стран Содружества в Лусаке, Китве, Ндола)

Май 1980 года: Австралия (Канберра, Сидней, Мельбурн)

Сентябрь-октябрь 1981 года: Австралия (Встреча глав правительств стран Содружества в Мельбурне, Тасмания, Западная Австралия, Южная Австралия)

Октябрь 1981 года: Новая Зеландия, Шри-Ланка (Коломбо, Анурадхапура, Канди, Виктория-Дам)

Апрель 1982 года: Канада (Оттава – передача конституции Канады из Соединенного Королевства местным властям)

Октябрь 1982 года: Австралия (NWT, Квинсленд – Игры Содружества, Брисбен, ACT, Новый Южный Уэльс), Папуа – Новая Гвинея, Соломоновы острова, Науру, Кирибати, Тувалу, Фиджи

Февраль 1983 года: Бермудские острова, Ямайка, Каймановы острова

Март 1983 года: Канада (Британская Колумбия)

Ноябрь 1983 года: Кипр (остановка на одну ночь), Кения*, Бангладеш*, Индия* (встреча глав правительств стран Содружества в Нью-Дели)

Март 1984 года: Кипр (остановка на одну ночь)

Сентябрь-октябрь 1984 года: Канада (Нью-Брансуик, Онтарио и Манитоба)

Октябрь 1985 года: Белиз, Багамские острова (Встреча глав правительств стран Содружества в Нассау), остров Малый Инагуа, Сент-Китс-Невис, Антигуа, Доминика, Сент-Люсия, Сент-Винсент и Гренадины, Барбадос, Гренада

Ноябрь 1985 года: Тринидад и Тобаго

Февраль-март 1986 года: Новая Зеландия

Март 1986 года: Австралия (ACT, Новый Южный Уэльс (NSW), Виктория, Южная Австралия)

Октябрь 1986 года: Гонконг

Октябрь 1987 года: Канада (Встреча глав правительств стран Содружества в Ванкувере, Британская Колумбия, Саскачеван и Квебек)

Апрель-май 1988 года: Австралия (Западная Австралия, Тасмания, Квинсленд, Новый Южный Уэльс (NSW) и ACT)

Март 1989 года: Барбадос (350-летие парламента Барбадоса)

Октябрь 1989 года: Сингапур*, Малайзия* (Встреча глав правительств стран Содружества в Куала-Лумпуре)

Февраль 1990 года: Новая Зеландия (Игры Содружества, Окленд, 150-летие Договора Вайтанги, Веллингтон, Крайстчерч)

Июнь-июль 1990 года: Канада (Альберта, Онтарио, Квебек)

Октябрь 1991 года: Кения (остановка на одну ночь), Намибия*, Зимбабве* (Встреча глав правительств стран Содружества в Хараре)

Февраль 1992 года: Австралия (150-летие основания Сиднея, ACT и Южная Австралия)

Май 1992 года: Мальта*

Июнь-июль 1992 года: Канада (празднование 125-летия Конфедерации)

Октябрь 1993 года: Кипр (Встреча глав правительств стран Содружества в Лимассоле)

Февраль 1994 года: Ангилья, Доминика, Гайана*, Белиз, Каймановы острова

Март 1994 года: Ямайка, Багамские острова, Бермудские острова

Август 1994 года: Канада (Новая Шотландия, Британская Колумбия, Северо-Западные территории)

Март 1995 года: Южная Африка*

Октябрь-ноябрь 1995 года: Новая Зеландия (Веллингтон, Крайстчерч, Данидин, Встреча глав правительств стран Содружества в Окленде)

Июнь-июль 1997 года: Канада (Ньюфаундленд, Онтарио, Национальный столичный регион)

Октябрь 1997 года: Пакистан*, Индия*

Сентябрь 1998 года: Бруней*, Малайзия*

Ноябрь 1999 года: Гана*, Южная Африка* (Встреча глав правительств стран Содружества в Дурбане), Мозамбик*

Март 2000 года: Австралия (ACT, Новый Южный Уэльс (NSW), Виктория, Тасмания, Северная территория (Алис-Спрингс), Западная Австралия

Февраль 2002 года: Ямайка (Кингстон и Монтего-Бей), Новая Зеландия (Веллингтон, Крайстчерч и Окленд), Австралия (Южная Австралия и Квинсленд, включая Встречу глав правительств стран Содружества в Кулуме)

Октябрь 2002 года: Канада (Нунавут, Британская Колумбия, Манитоба, Онтарио, Нью-Брансуик и Национальный столичный регион)

Декабрь 2003 года: Нигерия* (Встреча глав правительств стран Содружества в Абудже)

Май 2005 года: Канада (Саскачеван и Альберта)

Ноябрь 2005 года: Мальта* (Встреча глав правительств стран Содружества в Валлетте)

Март 2006 года: Австралия (Игры Содружества в Мельбурне, Сидней), Сингапур*

Ноябрь 2007 года: Мальта, Уганда* (Встреча глав правительств стран Содружества в Кампале)

Ноябрь 2009 года: Бермудские острова, Тринидад и Тобаго* (Встреча глав правительств стран Содружества в Порт-оф-Спейн)

Июнь 2010 года: Канада (Онтарио, Манитоба)

Октябрь 2011 года: Австралия (Канберра, Брисбен, Мельбурн, Встреча глав правительств стран Содружества в Перте)

Ноябрь 2015 года: Мальта[353] (Встреча глав правительств стран Содружества в Валлетте)

Ноябрь 1953 года: Панама* – президент Ремон

Май 1954 года: Ливия* – король Идрис

Июнь 1955 года: Норвегия – король Хокон VII

Июнь 1956 года: Швеция – король Густав VI Адольф

Февраль 1957 года: Португалия – президент Крейвейру Лопес

Февраль 1957 года: Франция – президент Рене Коти

Май 1957 года: Дания – король Фридрих IX

Октябрь 1957 года: США – президент Эйзенхауэр

Март 1958 года: Нидерланды – королева Юлиана

Февраль 1961 года: Непал – король Махендра

Март 1961 года: Иран – Шахиншах Мохаммад Реза Пехлеви

Май 1961 года: Италия – президент Грончи

Май 1961 года: Ватикан – Папа Иоанн XXIII

Ноябрь 1961 года: Либерия – президент Табмен

Февраль 1965 года: Эфиопия – император Хайле Селассие

Февраль 1965 года: Судан – доктор Эль Тигани

Май 1965 года: Западная Германия – президент Любке

Май 1966 года: Бельгия – король Бодуэн и королева Фабиола

Ноябрь 1968 года: Бразилия – президент Да Коста э Силва

Ноябрь 1968 года: Чили – президент Фрей Монтальба

Май 1969 года: Австрия – президент Йонас

Октябрь 1971 года: Турция – президент Сунай

Февраль 1972 года: Таиланд – король Пумипон Адульядет и королева Сирикит

Март 1972 года: Мальдивы – президент Насир

Май 1972 года: Франция – президент Помпиду

Октябрь 1972 года: Югославия – президент Тито

Март 1974 года: Индонезия – президент Сухарто

Февраль 1975 года: Мексика – президент Эчеверрия

Май 1975 года: Япония – император Хирохито

Май 1976 года: Финляндия – президент Кекконен

Июль 1976 года: США – президент Форд

Ноябрь 1976 года: Люксембург – великий герцог Жан и великая герцогиня Жозефина

Май 1978 года: Западная Германия – президент Шиль

Февраль 1979 года: Кувейт* – Эмир шейх Джабер III

Февраль 1979 года: Бахрейн* – Эмир шейх Иса ибн Салман аль-Халифа

Февраль 1979 года: Саудовская Аравия* – король Халид

Февраль 1979 года: Катар* – Эмир шейх Халифа бен Хамад аль-Тани

Февраль 1979 года: Объединенные Арабские Эмираты* – Эмир шейх Заид [ибн Султан Аль Нахайян]

Февраль-март 1979: Оман* – Султан Кабус

Май 1979 года: Дания – Королева Маргрета II и принц Хенрик

Апрель 1980 года: Швейцария – президент Шевалла

Октябрь 1980 года: Италия – президент Пертини

Октябрь 1980 года: Ватикан – папа Иоанн Павел II

Октябрь 1980 года: Тунис – президент Бургиба

Октябрь 1980 года: Алжир – президент Бенджедил

Октябрь 1980 года: Марокко – король Хасан II

Май 1981 года: Норвегия – король Улаф

Февраль 1983 года: Мексика* – президент Де ла Мадрид

Февраль-март 1983 года: США* – президент Рейган

Май 1983 года: Швеция – король Карл XVI Густав и королева Сильвия

Март 1984 года: Иордания – Король Хусейн и королева Нур

Март 1985 года: Португалия – президент и сеньора Эанес

Февраль 1986 года: Непал – король Бирендра и королева Айшвария

Октябрь 1986 года: Китай – президент Ли Сяньнянь

Июль 1988 года: Голландия* – королева Беатрикс

Октябрь 1988 года: Испания – король Хуан Карлос и королева София

Июнь 1990 года: Исландия – президент Вигдис Финнбогадоттир

Ноябрь 1990 года: Германия* – президент фон Вайцзеккер

Май 1991 года: США – президент Джордж Буш-старший

Июнь 1992 года: Франция – президент Миттеран

Октябрь 1992 года: Германия – президент фон Вайцзеккер

Май 1993 года: Венгрия – президент Генч

Май 1994 года: Франция* – президент Миттеран

Июнь 1994 года: Франция* – президент Миттеран

Октябрь 1994 года: Россия – президент Ельцин

Март 1996 года: Польша – президент Квасьневский

Март 1996 года: Чехия – президент Гавел

Октябрь 1996 года: Таиланд – король Пумипон Адульядет

Апрель 1999 года: Южная Корея – президент Ким Дэ Чжун

Октябрь 2000 года: Италия – президент Чампи

Октябрь 2000 года: Ватикан* – папа Иоанн Павел II

Май 2001 года: Норвегия – король Харальд V и королева Соня

Апрель 2004 года: Франция – президент Ширак

Ноябрь 2004 года: Германия – президент Келер

Октябрь 2006 года: Литва – президент Адамкус

Октябрь 2006 года: Латвия – президент Вике-Фрейберга

Октябрь 2006 года: Эстония – президент Ильвес

Февраль 2007 года: Голландия* – королева Беатрикс

Май 2007 года: Соединенные Штаты – президент Джордж Буш-младший

Май 2008 года: Турция – президент Гюль

Октябрь 2008 года: Словения – Президент Тюрк

Октябрь 2008 года: Словакия – Президент Гашпарович

Ноябрь 2010 года: Объединенные Арабские Эмираты – Эмир шейх Заид ибн Султан Аль Нахайян

Ноябрь 2010 года: Оман – султан Кабус

Май 2011 года: Ирландия – президент Макалис

Апрель 2014 года: Италия* – президент Наполитано

Апрель 2014 года: Ватикан[354] – папа Франциск

Июнь 2014 года: Франция – президент Олланд

Июнь 2015 года: Германия – президент Гаук

Июнь 1954 года: Швеция – Король Густав VI Адольф и Королева Луиза

Октябрь 1954 года: Эфиопия – император Хайле Селассие I

Октябрь 1955 года: Португалия – президент Франсиску Кравейру Лопес и госпожа Кравейру Лопес

Июль 1956 года: Ирак – король Фейсал II

Май 1958 года: Италия – президент Джованни Гронки и синьора Гронки

Октябрь 1958 года: Германия – президент Теодор Хойс

Май 1959 года: Иран – Шахиншах Мохаммед Реза Пехлеви

Апрель 1960 года: Франция – президент Шарль де Голль и госпожа де Голль

Июль 1960 года: Таиланд – король Пумипон Адульядет и королева Сирикит

Октябрь 1960 года: Непал – король Махендра и королева Ратна

Июль 1962 года: Либерия – президент Уильям Табмен и госпожа Табмен

Октябрь 1962 года: Норвегия – король Улаф V

Май 1963 года: Бельгия – король Бодуэн I и королева Фабиола

Июнь 1963 года: Индия – президент Сарвепалли Радхакришнан

Июль 1963 года: Греция – король Павел I и королева Фредерика

Май 1964 года: Судан – президент Ибрагим Аббуд

Июль 1965 года: Чили – президент Фрей Монтальба и сеньора де Фрей

Май 1966 года: Австрия – президент Франц Йонас и фрау Йонас

Июль 1966 года: Иордания – король Хусейн

Ноябрь 1966 года: Пакистан – президент Аюб Хан

Май 1967 года: Саудовская Аравия – король Фейсал

Ноябрь 1967 года: Турция – президент Джевдет Сунай и госпожа Сунай

Апрель 1969 года: Италия – президент Сарагат и синьора Сантакатерина

Июль 1969 года: Финляндия – президент Урхо Кекконен и госпожа Кекконен

Октябрь 1971 года: Япония – император Хирохито и императрица Кодзюн

Декабрь 1971 года: Афганистан – король Мохаммед Захир Шах, принцесса Билкис и генерал Сардар Абдул Вали

Июнь 1972 года: Нидерланды – королева Юлиана и принц Бернхард

Июнь 1972 года: Люксембург – великий герцог Жан и великая герцогиня Жозефина Шарлотта

Октябрь 1972 года: Германия – президент Густав Хайнеманн и фрау Хайнеманн

Апрель 1973 года: Мексика – президент Луис Эчеверрия и сеньора де Эчеверрия

Июнь 1973 года: Нигерия – глава Федерального военного правительства генерал Якубу Говон и госпожа Говон

Декабрь 1973 года: Заир – президент Мобуту Сесе Секо и госпожа Мобуту

Апрель 1974 года: Дания – королева Маргрета II и Хенрик, принц-консорт Дании

Июль 1974 года: Малайзия – Ян ди-Пертуан Агонг Абдул Халим из Кедаха и Раджа Пермаисури Агонг Туанку

Июль 1975 года: Швеция – король Карл XVI Густав

Ноябрь 1975 года: Танзания – президент Ньерере

Май 1976 года: Бразилия – президент Эрнесто Гейзель и сеньора Гейзель

Июнь 1976 года: Франция – президент Валери Жискар д’Эстен и госпожа д’Эстен

Июнь 1978 года: Румыния – президент Николае Чаушеску и госпожа Чаушеску

Ноябрь 1978 года: Португалия – президент Антонио Эанес и сеньора Эанес

Июнь 1979 года: Кения – президент Даниэль Арап Мои

Ноябрь 1979 года: Индонезия – президент Сухарто и госпожа Сухарто

Ноябрь 1980 года: Непал – король Бирендра и королева Айшвария

Март 1981 года: Нигерия – президент Шеху Шагари

Июнь 1981 года: Саудовская Аравия – король Халид

Март 1982 года: Оман – султан Кабус бин Саид аль Саид

Июнь 1982 года: США – президент Рейган и госпожа Рейган*

Ноябрь 1982 года: Нидерланды – королева Беатрикс и принц Клаус

Март 1983 года: Замбия – президент Кеннет Каунда и госпожа Каунда

Апрель 1984 года: Бахрейн – эмир шейх Иса бен Салман Аль Халифа

Октябрь 1984 года: Франция – президент Франсуа Миттеран и госпожа Миттеран

Апрель 1985 года: Малави – пожизненный президент Гастингс Банда

Июнь 1985 года: Мексика – президент Мигель Де ла Мадрид и сеньора Де ла Мадрид

Ноябрь 1985 года: Катар – эмир шейх Халифа бен Хамад Аль Тани

Апрель 1986 года: Испания – король Хуан Карлос I и Королева София

Июль 1986 года: Германия – президент Рихард фон Вайцзеккер и фрейфрау фон Вайцзеккер

Март 1987 года: Саудовская Аравия – Король Фахд

Июль 1987 года: Марокко – король Хасан II

Апрель 1988 года: Норвегия – король Улаф V

Июль 1988 года: Турция – президент Кенан Эврен

Ноябрь 1988 года: Сенегал – президент Абду Диуф и госпожа Диуф

Май 1989 года: Нигерия – президент Бабандига и госпожа Бабангида

Июль 1989 года: ОАЭ – президент Шейх Заид бен Султан Аль Нахайян

Апрель 1990 года: Индия – президент Рамасвами Венкатараман и Шри Венкатараман

Октябрь 1990 года: Италия – президент Франческо Коссига

Апрель 1991 года: Польша – президент Лех Валенса и госпожа Валенса

Июль 1991 года: Египет – президент Хосни Мубарак и госпожа Мубарак

Ноябрь 1992 года: Бруней Дар-эс-Салам – султан Хассанал Болкиах и королева Салеха

Апрель 1993 года: Португалия – президент Марио Соареш и сеньора Соареш

Ноябрь 1993 года: Малайзия – Ян ди-Пертуан Агонг Азлан Шах из Перака и Раджа Пермайсури Агонг Туанку Байнун

Май 1994 года: Зимбабве – президент Роберт Мугабе

Июль 1994 года: Норвегия – король Харальд V и королева Соня

Май 1995 года: Кувейт – эмир шейх Джабер аль-Ахад ас-Сабах

Октябрь 1995 года: Финляндия – президент Марти Ахтисаари и госпожа Ахтисаари

Май 1996 года: Франция – президент Жак Ширак и госпожа Ширак

Июль 1996 года: Южная Африка – президент Нельсон Мандела

Февраль 1997 года: Израиль – президент Эзер Вейцман и госпожа Вейцман

Декабрь 1997 года: Бразилия – президент Фернанду Энрике Кардозу и сеньора Кардозу

Май 1998 года: Япония – император Акихито и императрица Митико

Декабрь 1998 года: Германия – президент Роман Херцог и фрау Херцог

Июнь 1999 года: Венгрия – президент Арпад Генч и госпожа Генч

Октябрь 1999 года: Китай – президент Цзян Цзэминь и госпожа Ван Ипин

Февраль 2000 года: Дания – королева Маргрета II и Хенрик, принц-консорт Дании

Июнь 2001 года: Южная Африка – президент Табо Мбеки и госпожа Мбеки

Ноябрь 2001 года: Иордания – король Абдулла II и королева Рания

Июнь 2003 года: Россия – президент Владимир Путин и госпожа Путина

Ноябрь 2003 года: США – президент Джордж Буш-младший и госпожа Буш

Май 2004 года: Польша – президент Александр Квасьневский и госпожа Квасьневская

Ноябрь 2004 года: Франция[355] – президент Жак Ширак и госпожа Ширак

Декабрь 2004 года: Южная Корея – президент Ро Му Хен и госпожа Ро Му Хен

Март 2005 года: Италия – президент Карло Азельо Чампи и синьора Чампи

Октябрь 2005 года: Норвегия[356] – король Харальд V и королева Соня

Ноябрь 2005 года: Китай – президент Ху Цзиньтао и госпожа Лю Юнцин

Март 2006 года: Бразилия – президент Луис Инасиу Лула да Силва и сеньора Лула да Силва

Март 2007 года: Гана – президент Джон Куфуор и госпожа Куфуор

Октябрь 2007 года: Саудовская Аравия – король Абдулла ибн Абдель Азиз Аль Сауд

Март 2008 года: Франция – президент Николя Саркози и госпожа Саркози

Март 2009 года: Мексика – президент Фелипе Кальдерон и сеньора Завала

Октябрь 2009 года: Индия – президент Пратибха Девисинг Патил и доктор Девисингх Рамсингх Шехават

Март 2010 года: Южная Африка – президент Джейкоб Зума и госпожа Зума

Сентябрь 2010 года: Ватикан[357] – папа Бенедикт XVI

Ноябрь 2010 года: Катар – эмир Шейх Хамад бен Халифа Аль Тани и шейха Моза бинт Насер Аль-Миснед

Май 2011 года: США – президент Барак Обама и госпожа Обама

Ноябрь 2011 года: Турция – президент Абдулла Гюль и госпожа Гюль

Октябрь 2012 года: Индонезия – президент Сусило Бамбанг Юдохойоно и госпожа Юдхойоно

Ноябрь 2012 года: Кувейт – эмир Шейх Сабах аль-Сабах

Апрель 2013 года: ОАЭ – шейх Халифа бен Заид бен Султан Аль-Нахайян

Ноябрь 2013 года: Южная Корея – президент Пак Кын Хе

Апрель 2014 года: Ирландия – президент Майкл Д. Хиггинс и госпожа Сабина Хиггинс

Октябрь 2014 года: Сингапур – президент Тони Тан и госпожа Тан

Март 2015 года: Мексика – президент Энрике Пенья Ньето и сеньора Анхелика Ривера де Пенья

Октябрь 2015 года: Китай – председатель КНР Си Цзиньпин и госпожа Пэн Лиюань

Ноябрь 2016 года: Колумбия – президент Хуан Мануэль Сантос де Кальдерон

Июль 2017 года: Испания – король Фелипе VI и королева Летиция