Молодые люди, впервые взявшие в руки косу, совершают две ошибки: они пытаются работать исключительно руками и делают излишне широкие взмахи. Они нападают на траву, как будто считают, что та вскочит и убежит, если они не убьют ее сию же секунду. Обычно отцы или дяди показывают им, насколько лучше спорилось бы дело, работай они еще и спиной и делай взмахи почти небрежно, лениво и размеренно. Отвести лезвие назад, руки — на выступах черенка, правая нога идет вперед, затем резко опустить косу, представить, что серп лезвия — это кончик маятника на высоких часах, а левую ногу тем временем направить вперед. Вот как надо.

Если лезвие достаточно острое, то большие пучки травы будут сыпаться под натиском металла по мере продвижения по полю, а руки не превратятся в чугун.

В первый раз, когда муж Мэри Дирфилд ударил ее, она не соотнесла его движение с покосом: ей было очень больно, и она совсем растерялась. Кожу жгло. Зато во второй раз, спустя полгода, как раз перед ее двадцатым днем рождения и сразу после первой годовщины их свадьбы, она обратила внимание, что муж ударил ее так, как опытный работник косил бы траву. Его рука взлетела наверх легко, и движение вышло ловким и точным. По дуге. Мэри отлетела на стол из тыквенной сосны, оловянные подсвечники попадали, кружка с крепким сидром, из которой пил муж, опрокинулась, содержимое полилось на пол и на поднос с ужином. И все равно она явственно видела перед собой мужчин на покосе — воспоминания в голове представали ярче, чем перед глазами: растекавшийся по тушеной тыкве сидр, ритмичные и размеренные движения их торсов и рук.

Он назвал ее потаскухой, она ответила, что он и сам знает, что это не так. Он сказал, что видел, как она заглядывается на других мужчин, тех, кто помоложе, как она смотрит на них похотливым взглядом. Она ответила, что это неправда, но подумала, что он сейчас снова ее ударит. И приготовилась к этому удару, вжала голову в плечи и закрыла лицо руками. Но он не тронул ее. Дрожал от гнева, как ни беспочвенно было его чувство, а Мэри надеялась: и от нахлынувшего раскаяния, но муж все же сдержался.

Вместо этого он вылетел наружу, оседлал Сахарка, красивого восьмилетнего серого с черной гривой мерина, и был таков. Она прижала пальцы к щеке и подивилась жару кожи под ними. Там собирается кровь? Будет опухоль, это неизбежно, и женщина порадовалась, что они одни. У нее голова шла кругом от стыда. Мэри взяла его кружку, прижала холодный металл к тому месту, куда он ее ударил, и села на свой стул. Она размышляла над загадкой: «Как получается, что я чувствую себя униженной, когда я одна? Разве для этого не нужен зритель?»

Четыре года спустя муж Мэри Дирфилд храпел подле нее в постели. На публике никто никогда не видел его в разгульном или агрессивном опьянении, может быть, поэтому его ни разу не штрафовали и не отправляли под стражу. Гнев он придерживал для дома и редко (если вообще когда-нибудь) позволял себе срываться в присутствии молоденькой служанки Кэтрин или когда приезжала погостить его взрослая дочь. Мэри показалось, что она теперь слышит, как девушка спускается вниз, к очагу, но, возможно, ей это почудилось. Скорее всего, это был ветер.

Брат бедной девушки умирал. Это был близнец Кэтрин, но из них двоих телесной слабостью отличался именно он. Им было по восемнадцать. Вряд ли ему суждено пережить эту осень. Как и сестра, он был в услужении. Сегодня вечером, Кэтрин говорила, он смог немного поесть и даже проглотил чуть-чуть мяса, но все равно при таком слабом здоровье несколько кусочков свинины вряд ли спасут юношу от угасания.

Когда ночью муж Мэри вернулся из таверны, она сделала вид, что спит. Он пришел очень поздно. Она чувствовала, что он на нее смотрит, но знала, что не станет будить ее и извиняться за то, что ранее вечером избил. (И, конечно, он смотрел не потому, что подумывал о соитии. Об этом не могло идти и речи после того количества, что он выпил.) За эти годы у них появилась своя традиция. Он пил, затем бил ее и уходил, чтобы пить дальше. На следующий день просил прощения. Она полагала, что завтра утром он также извинится за свое сегодняшнее поведение. Будет обличать свою греховность, потом пойдет в церковь. Мэри вспомнила, из-за чего они повздорили: сад зарос, выглядел запущенным, и муж счел, что это бросает на него тень. По крайней мере, с этого все началось. Она знала, что у него есть и другие демоны, вонзающие в него острые, как иглы, зубы.

Томасу было сорок пять, он был чуть менее чем вдвое старше жены. Мэри стала ему второй женой, первая — в девичестве Анна Друри — умерла восемь лет назад, вскоре после того, как семья Мэри приехала в колонию: лошадь Томаса ударила ее в челюсть и сломала шею. В тот вечер Томас застрелил скотину, хотя вплоть до того ужасного события животное вело себя очень смирно. С Анной они родили троих детей, двое из которых умерли в детстве, а третья дочка, Перегрин, уже выросла. Она вышла замуж всего за несколько недель до брака отца с Мэри. Соответственно, Мэри никогда не жила с Перегрин под одной крышей, чему она была только рада, поскольку женщины были примерно одного возраста. Будучи с ней почти ровесницей, Мэри в то же время приходилась Перегрин мачехой; хотя она и представить себе не могла, как бы воспитывала кого-то одних с ней лет. Перегрин была ей скорее сводной сестрой, чем падчерицей, пусть и той, которая, как подозревала Мэри, не любила ее просто потому, что она не Анна. Теперь у Перегрин были свои дети, а это значило, что Мэри в свои двадцать четыре года стала бабушкой. Мысли об этом факте наводили на нее печаль и тревогу.

Мэри закрыла глаза и прислушалась к звукам осенней ночи. С деревьев на рыночной площади листья еще не облетели, и пастбища пока не превратились в пустыри, но скоро растения оголятся, и вместе с полной луной наверняка придет жестокая стужа. Лунному диску уже недолго осталось расти. Мэри коснулась лица там, куда Томас ударил ее, предполагая, что завтра утром люди могут спросить, что случилось. Так, придумывая правдоподобное объяснение синяку, Мэри погрузилась в глубокий сон.

Мэри Дирфилд знала, что она красива. Глаза ее были чистейшего голубого оттенка, кожа — бледная и гладкая, словно фарфоровая посуда, из которой они порой ели еще в Англии, когда она была маленькой девочкой, поэтому иногда она опасалась собственного тщеславия: ей казалось, что это знак, призывающий пристально следить за собой. Это плохо, если ты преисполнен гордыни.

Однако, одеваясь в церковь, она с облегчением поняла, что Томас ударил ее в висок как раз так, что синяк можно скрыть под чепцом, если туго завязать его вокруг лица. В начале этого лета ей пришлось сказать соседям, что ночью ударилась о вешалку для одежды, после чего все потешались над ее неуклюжестью — все, кроме матери, которая, по опасениям Мэри, догадывалась об истинной причине появления черно-синей отметины.

Сегодня служба начнется в девять, закончится к полудню и возобновится в два. В этом году лето выдалось хорошее, дождей и солнца было как раз столько, что люди успели три раза заготовить на зиму сено, а урожай на полях вырос такой, какого Мэри не помнила со времени своего приезда в Массачусетс. Тыквы вымахали размером с маслобойку. Сегодня будет служба, во время которой нужно будет преклонить голову перед милостью Господа и поблагодарить его за такую удачу. Дьявол, что примечательно, отсутствовал, разве что не считая смерти двух младенцев на Мальборо-стрит и его визита к бедному умирающему брату Кэтрин. Справедливости ради стоит сказать, что несчастный Уильям жил в доме, хозяева которого при строительстве не заложили в фундамент бычью кость и не покрыли солью ни один из кирпичей в трубе, — об этом все знали. Некоторые полагали, что кончина младенцев — работа ведьм, а не Дьявола, но Мэри считала, что все эти гипотезы — чистейшей воды абсурд. Дети умирают постоянно. Она ничего не видела и не слышала по поводу того, чтобы у кого-то из женщин в округе проявились признаки одержимости. Если Дьявол вербовал себе прислужниц этим летом, то все это происходило на юго-западе, в Хартфорде.

В этом году действительно были чудесное лето и самый что ни на есть замечательный сентябрь. Мельница ее мужа всю осень и зиму будет молоть пшеничную и кукурузную муку, так что, возможно, он будет в хорошем расположении духа. Когда занят, он счастлив и пьет сидр и пиво, только чтобы утолить жажду, не больше того. Вчерашний вечер, говорила она себе, готовя платье к церкви, повторится еще очень нескоро. Не раньше, чем через несколько месяцев. Он на самом деле не напивался так часто. Скоро муж проснется, возможно, заметит, что она разглядывает свое отражение или поправляет за завтраком воротник и манжеты, и ласково попеняет ей за самолюбование. Он извинится, и снова все будет хорошо.

Или, по крайней мере, неплохо. Терпимо.

Она слышала, что внизу Кэтрин открыла банку с патокой и готовит им завтрак. Мэри проверила еще раз, что чепец надежно скрывает синяк, и спустилась вниз по ступенькам — она всегда ценила эту роскошь, так как многие соседи в этих случаях пользовались исключительно приставной лестницей, — и, миновав гостиную, присоединилась к девушке на кухне.

— Хорошего воскресенья тебе, Кэтрин, — поздоровалась Мэри.

Та улыбнулась и слегка склонила голову.

— Я не слышала мистера Дирфилда, — сказала она. — С ним все хорошо?

— Мы с минуты на минуту его услышим. Он еще спит.

Она заметила, что Кэтрин уже убрала к стене лавку, служившую ей постелью, и накрыла стол к завтраку. У служанки не было своей комнаты на втором этаже, как у хозяев, она спала на кухне или в коридоре. Мэри знала, что по бостонским стандартам дом у них отменный — как же иначе при муже-мельнике, — но он не шел ни в какое сравнение с тем, в котором она выросла в Англии. Здесь у них было шесть комнат на двух этажах, не считая подвала, но вместе с кладовой за кухней. (Ей приходилось сильно пригибаться, направляясь туда, и потому тот угол дома Кэтрин посещала чаще нее.) На первом этаже были уютная передняя, гостиная и кухня, на втором — две просторные комнаты. Между кухней и передней располагался внушительный очаг, в прихожей находился еще один, поменьше, и даже на втором этаже был скромный камин — в комнате, которую Мэри делила с Томасом. Она могла назвать разве что с десяток других домов с тремя каминами и тремя трубами, причем один принадлежал губернатору, второй — пастору материнской церкви, а остальные — самым богатым бостонским купцам и торговцам, в числе которых был и ее отец.

Она продолжала надеяться, что когда-нибудь вторая спальня будет принадлежать ее детям — как некогда у дочери Томаса от первого брака была своя комната в том доме, что построил ее отец, — но в какой-то момент поняла, что этому вряд ли суждено случиться. Ведь они прожили в браке уже пять лет.

— Вчера он вернулся поздно, — сообщила Кэтрин, имея в виду Томаса, но в интонации ее голоса не прозвучало ни малейшего намека на неодобрение. Впрочем, подобного она никогда не допускала. Девушка даже заглядывалась на Томаса. Мэри видела, как порой та краснела в его присутствии и как неукоснительно следовала его наставлениям, точно словам пастора. Она вертелась вокруг него и иногда ходила по пятам, словно вышколенная собака.

— Это так, — согласилась Мэри, взглянув на горшок на огне и остановившись послушать умиротворяющие трели горлиц, устроивших гнездо на дубе напротив окна из кухни. Они продолжали ворковать, когда до женщины донеслись звуки со второго этажа, и она тут же отвлеклась от птиц, полностью сосредоточившись на спальне наверху. Иногда ей удавалось угадать настроение мужа просто по первым звукам, издаваемым им утром. Если его день начинался с довольного протяжного зевка и потягиваний, значит, он останется в хорошем расположении духа как минимум до полдника. Если, напротив, его легкие были забиты и день начинался с кашля и плевков, то настроение его будет прескверное, и Мэри останется только надеяться, что Томас пробудет на мельнице до вечера и придет домой только к ужину.

Она слышала, как его ноги гулко соприкоснулись с паркетным полом под аккомпанемент звука, напоминающего урчание огромного котяры: такое низкое рычание Томас Дирфилд издавал, когда прекрасным утром отходил ото сна, вполне довольный жизнью.

Ей хотелось взглянуть на Кэтрин и убедиться, что та услышала то же самое, но при девушке мужчина вел себя как заботливый глава семьи. Служанка могла только догадываться о крутом нраве хозяина, но никаких крайностей у него не замечала, а если он при ней и раздавал жене команды, то они не выходили за рамки благоразумия. К тому же Мэри отказывалась признавать, что мир и покой в ее доме держатся на волоске, поэтому она только взяла с полки псалтырь и стала искать псалом, с которого Томас любил начинать день.

Найдя молитву, она отметила нужную страницу и оставила томик рядом с едой, которую ей предстояло разделить со своим мужем.

Томас спустился вниз полностью одетый, разве что без мокасин и плаща. Мэри хотела было заговорить: спросить, как он спал, хорошо ли себя чувствует, что угодно, чтобы заверить его, что в присутствии Кэтрин она намерена выказывать ему одно лишь уважение, — но, подойдя к ней, он положил одну руку ей на талию, а указательный палец другой прижал к ее губам и сказал:

— Прошу тебя, не говори ничего. Вчера вечером я был в омерзительном настроении и выместил его на тебе. Я очень, очень сожалею и буду просить Господа о прощении. А ты попросишь его за меня?

Он поцеловал ее в лоб, и, даже несмотря на щекотку его усов и бороды, она поразилась, как высохли за ночь его губы. Мэри начала что-то говорить, но он покачал головой и сказал служанке, стоявшей у очага:

— А, Кэтрин, доброго воскресенья. Как мудро ты поступила вчера вечером, когда пошла навестить своего брата. Я вел себя как чудовище с этой достойной женщиной. Как монстр.

— Я не уверена, что это возможно, мистер Дирфилд.

— О, поверь мне: это так. И оно со мной случилось. Я много работал, потом выпил слишком много, и, не успев ничего понять, был охвачен демонами. Но расскажи мне о твоем брате. Как он?

— Кажется, получше. Он немного поел.

Мэри почувствовала, что муж уже не так крепко сжимает ее талию, и, посмотрев на него, увидела его улыбку. Он подмигнул ей. Томас по-прежнему был очень красив, когда улыбался. Но тут же все его внимание переключилось на Кэтрин.

— Когда доктор Пикеринг был у него в последний раз?

— Кажется, в пятницу.

— Ему пускали кровь?

— Да, сэр. Пускали кровь и поставили банки.

— Может быть, завтра ему снова можно будет отворить кровь. Уильям — крепкий парень.

— Дай Бог, чтобы так.

Томас перевел взгляд на псалтырь и сказал:

— О, Мэри, ты выбрала правильный псалом. Чудесно! Давайте садиться.

Кэтрин поставила горшок с кашей прямо на стол и присоединилась к ним, пока Томас вслух читал псалом и произносил молитву. Закончив, он сделал добрый глоток пива и приступил к еде.

В Плимуте, на юге, было время, когда барабанная дробь служила для сепаратистов сигналом, что пора идти в церковь. Прихожане собирались у дома капитана и маршировали к молитвенному дому, выстроившись за барабанщиком в три шеренги. Ничего подобного уже не проводилось без малого двадцать пять лет, с 1630-х, но Мэри до сих пор не могла взять в толк, как можно ходить в церковь как на поле боя.

Здесь все было устроено значительно цивилизованнее. На колокольне материнской церкви звонил колокол, а прихожане не сходились с таким видом, словно готовились к схватке. Они приходили, каждый со своей семьей, как будто и не покидали Англию, с той лишь разницей, что они с Томасом расходились у дверей, чтобы он сел с мужчинами, а она — с женщинами и маленькими детьми. В то утро Мэри сидела рядом со своей матерью в третьем ряду слева, вместе с Кэтрин и служанками матери, Абигейл Гезерс и Ханной Доу.

Вскоре после того, как преподобный Джон Нортон приступил к молитве, она поняла, что сегодняшнее воскресенье не будет преисполнено ни изъявлений благодарности, ни траурного плача со стороны прихожан. Проповедь была более интеллектуального толка, и люди реагировали соответственно. Ей самой будет непросто сосредоточиться, поэтому она села прямо, стараясь не распылять внимание. Однако ее мысли блуждали, и в какой-то момент она поняла, что разглядывает мальчиков и девочек. Женщина смотрела на семьи — разделенные проходом, да, но она все равно связывала мужчин с их женами и детьми, потому что, конечно, Бог именно так и смотрит на них. Она оборачивалась и посматривала на малышей на скамейках сзади, которые крутились на своих местах, а матери усмиряли их шепотом или слегка ущипнув, и ей бросились в глаза пышные кудряшки, выбившиеся из-под шляпки какой-то девочки.

Она напомнила себе, что в свои двадцать четыре и сама еще недалеко ушла от маленькой девочки, хоть уже и бабушка, и замужем за мужчиной, чья борода выглядит так, словно покрыта инеем. У Перегрин, дочери Томаса, и ее мужа уже двое детей, причем девочка достаточно большая, чтобы самостоятельно сидеть на лошади, если ее ведут под уздцы.

Когда они закончили со Священным Писанием и псалмами и перешли к проповеди, Мэри продолжала завороженно смотреть на женщин, бывших замужем, здоровыми и все еще достаточно молодыми, чтобы рожать детей. Она смотрела и на своих ровесниц, качавших на руках младенцев, например на Руфь Сиуолл, на крестинах ребенка которой, Ричарда — такое солидное имя для малыша, подумала она, — была этим летом. Довольно долго Мэри не могла оторвать взгляд от Перегрин и двух ее деток и почувствовала, как мать берет ее за руку и сжимает, кивком призывая обратить внимание на пастора.

Утро все тянулось, и стало ясно, что сегодня — одно из тех воскресений, когда ей вряд ли удастся сосредоточиться на пророчествах и поучениях, но она приложит максимум усилий. Мэри проверила, что чепец прикрывает синяк, глубоко вздохнула и перевела взгляд на лицо пастора — вытянутое, с острой бородой, — слушая, как он говорит о корыстолюбцах и мирянах, которые на первый взгляд могут казаться благочестивыми, порядочными и целомудренными, но вводят себя в заблуждение, полагая, что горстка добрых дел способна искупить их грехи.

Перегрин с мужем — молодым плотником, лицо которого имело следы яростной схватки с оспой, перенесенной в детстве, — а также с их детьми пришла на обед в перерыве между церковными службами. Ее супруга звали Джонатан Кук. Хотя он приходился Мэри зятем, был лишь на шесть месяцев старше ее. Парень ей нравился, и она вместе со своей падчерицей искренне смеялась над его шутками про диких индеек, лобстеров и других забавных животных, представленных на столе. Джонатан был красив, высок, подтянут, с волосами цвета сладкой кукурузы («Совсем как у меня», — подумала Мэри, когда их знакомили). Она видела его этим летом, когда он строил дом, его оголенные руки сильно загорели на солнце, а волосы стали почти белыми.

Джонатан прожил в колонии почти столько же, сколько и Мэри, уже около девяти лет, но по-прежнему иногда мог себе позволить отпустить непристойную шутку, как будто они по-прежнему находятся в Англии. Мэри не знала, понимала ли Перегрин двусмысленные фразочки юноши несколько лет назад, в период его ухаживания за ней, но теперь, будучи замужней женщиной, — наверняка. Томас считал, что Джонатан живет не по средствам, но признавал, что честолюбия тому не занимать: парень хотел в будущем начать свое дело, чтобы другие плотники работали на него. С учетом того, что город разрастался, расширялся во все стороны и разве что не уходил в море, это представлялось вполне возможным.

Томас помянул брата Кэтрин, Уильяма, в своей молитве, прежде чем они приступили к еде, и Мэри заметила, что служанка молча склонила голову. Ни Кэтрин, ни Уильям еще не были приняты в лоно церкви, и если девушке, судя по всему, нравились службы, то про Уильяма до Мэри доходили слухи, что до болезни он посещал их только потому, что того требовал закон. Внезапно она ощутила прилив несомненной гордости за красноречие и великодушие своего мужа. Были люди, знавшие Уильяма, которые и не подумали бы помянуть его в своих молитвах.

— Благодарю вас, — произнесла Кэтрин, когда он закончил, и посмотрела на Томаса с почтением.

— Не стоит благодарности. В самом деле.

— Нет, сэр. Это так…

— Я не врач. Это все, что я могу сделать для твоего брата, но я рад помочь ему хотя бы этим. И пусть Господь будет к нему милосерден.

— Аминь, — сказал Джонатан, вонзил ложку в лосося, которого поставили перед ним и Перегрин, и стал ломать его на маленькие кусочки для своих детей. Через некоторое время он повернулся к Мэри и спросил: — Откуда такой синяк? Выглядит очень нехорошо.

— В самом деле, — подтвердила Перегрин, протянула руку и кончиками пальцев отодвинула край чепца за ухо Мэри. Мэри могла бы остановить ее — отвести руку в сторону и успокоить, что ничего страшного, совершенно ничего такого, — но ее как будто парализовало при мысли, что ленты чепца развязались, а в голове уже пронеслась молитва: «Господи, прошу тебя, хоть бы чепец развязался, когда я помогала Кэтрин с обедом, а не в церкви. Прошу тебя, Господи…»

— Ты что, упала? — спросила падчерица, взглянув на лестницу, которая вела в комнаты на втором этаже.

— Нет, — ответила Мэри, пожалев, что не подумала об этом раньше. Она уже не могла снова сказать, что ударилась о вешалку. Во второй раз это неправдоподобно. Никто этому не поверит. — Я…

— Это был «паук», — сказал Томас, имея в виду массивную чугунную сковороду с ножками. — И вина только на мне. Вчера вечером Кэтрин ушла к брату, и я предпринял робкую попытку помочь Мэри с ужином. Я ударил ее ножкой, когда поднял сковороду, — когда пытался быть хоть чем-то полезным.

— Чудо, что у тебя нет ожогов, — заметил Джонатан, изумившись, хотя и с неким облегчением.

— Она была негорячая, — заверила его Мэри, и это было почти правдой, решила она, ведь в то время «паук» действительно был холодным. — Мы готовили только гороховую похлебку, — продолжала она, — так что я даже не нагревала «паука».

— А-а-а.

— Тебе все еще больно? — спросил Томас. — Скажи мне, что нет.

— О, я даже не заметила, что у меня синяк, — ответила Мэри, взяла Томаса за руку и пожала ее. Потом отпустила и вновь завязала чепец.

Той ночью Томас залез на нее, и они занимались любовью, но ощущения, как всегда, были не те, когда она ласкала себя. Она попыталась заснуть, когда он закончил и стал храпеть, и быстро помолилась о чуде, чтобы ее лоно каким-то образом захватило семя ее мужа и она бы понесла первого ребенка до первого снега. Но женщина все еще была возбуждена и знала, что не уснет, пока не завершит начатое мужем.

Мэри не тревожилась из-за того, что когда ее муж засыпал крепким сном на ложе рядом с ней — иногда пьяный, всегда уставший, порой и то и другое, — ее тело было в таком состоянии, что она задирала ночную сорочку и удовлетворяла себя. Не особенно волновало ее и то, что ощущение — волны дрожи и удовольствия, тяжелеющие веки, когда она тоже погружалась в сон, — ни разу не приходило, когда муж, пыхтя, забирался на нее и они совокуплялись. Ей даже не было стыдно за то, что она занимается чем-то неправильным, поскольку ее личная маленькая (она не использовала слово «привычка», потому это не вошло, не вошло, не вошло в привычку) тайна стала самым ярким наслаждением из всех, что присутствовали в ее жизни.

И, конечно, муж не из-за этого обозвал ее потаскухой вчера вечером. Он не потому ударил ее. Он понятия не имел о ее открытии, что она может делать с собой. Никто не знал, ни одна человеческая душа. Нет, главным образом ее тревожило то, что она не могла решить, было ли это маленьким даром Бога, поскольку он не подарил ей детей, или пороком, накликанным Дьяволом, который был призван помешать ей зачать. Навеки.

Иногда она задумывалась, не значит ли это, что она проклята. Такие мысли приходили ей по воскресеньям, когда она кипятила воду для стирки. Они вторгались в ее голову, пока она ухаживала за травами в саду или заливала горячий воск либо сало в оловянные свечные формы. Тревожные, непрошеные, они преследовали ее, когда она чинила плащ, брюки или рубашку. Так или иначе знаки присутствовали повсюду, необходимы были лишь соответствующие познания для их объяснения.

Однако порой ночами, когда солнце уже давно закатилось, даже этот страх не мог заставить ее держать руки между ночным чепчиком и подушкой, когда она чувствовала прилив возбуждения: она убеждала себя, что не приговорена к аду, поскольку во всех других отношениях ведет добродетельную жизнь. Достойную жизнь. И хотя она понимала, что одними только трудами не обрести спасения, тот факт, что она отчаянно хотела поступать правильно, представлялся ей хорошим знаком.

Когда ее руки были меж бедер, она думала о мальчике, которого когда-то знала в Англии. Он поступил в Кембридж и стал архитектором, и отец мог бы позволить ей выйти за него замуж, не проделай их семья долгий путь до Бостона. Неужели Дьявол вложил эти фантазии в ее голову? Она решила, что нет, поскольку лицо юноши было поистине ангельским, и она поверить не могла, чтобы даже сам Дьявол осмелился бы искушать кого-либо подобным чистым ликом.

Когда она закончила, кровать скрипнула: деревянные суставы, скрепленные веревками под матрасом, ударились друг о друга. Мэри понадеялась, что Кэтрин внизу спит, но, если нет, она просто решит, что это хозяин перевернулся во сне.

«Я как челн, полный секретов», — думала Мэри и представляла себя на обломках корабля, а вокруг — бесконечную водную гладь.

Недавно она представляла собственного зятя, Джонатана Кука. Когда она увидела его мысленным взором, услышала его голос, увидела глаза и губы — попыталась оттолкнуть его, отогнать образ, потому что осознание того, что в такие моменты она представляет его, доставляло ей почти невыносимые муки совести. Но лишь отчасти. Что Господь думает о ней, когда она думает о Джонатане? Какое отвращение возникло бы у Перегрин, ее падчерицы?

Она вспомнила, как однажды дочка Джонатана и Перегрин сидела у нее на коленях и, когда он взял ребенка на руки, их щеки соприкоснулись, а губы сблизились. Это было случайно. Но неизбежно. Как в тот раз, когда она надела юбку, недавно полученную из Лондона, и они пошли вниз по улице после церкви, он сделал ей комплимент, всего лишь в знак вежливости, но его пальцы коснулись ее поясницы. Она не задумываясь обернулась, их взгляды встретились, и на кратчайший миг ее охватило ощущение, что он пытается ей что-то сказать. Но в следующую секунду он уже отвел взгляд и начал что-то говорить Томасу о строящемся доме.

Строчка из стихотворения Анны Брэдстрит вилась где-то на задворках памяти и никак не желала вспомниться, когда она провела пальцами по краю сорочки, чтобы вытереть их. Это были любовные стихи, которые ее престарелая соседка написала своему мужу Саймону, бывшему какое-то время их губернатором; и она знала, что Анна смутилась, когда ее произведение включили в сборник. Но поэтесса не подозревала, что ее брат собрался издать книгу, забрав с собой в Англию кипу ее стихотворений. Он уехал в 1650-м и спустя год вернулся в колонию со связкой томов.

Стихотворение, думала Мэри, было о том, как Анна скучала по Саймону, когда он отправлялся по делам, что случалось нередко. Ей стало грустно, оттого что сама она никогда не стала бы скучать по Томасу, если бы ему пришлось куда-то уехать. И было прискорбно сознавать, что, хотя он лежит подле нее в постели, на пуховом одеяле — такая роскошь в этом странном, нищенствующем мире, — его образ даже не появляется среди мужчин, проносящихся перед ее мысленным взором, когда ее пальцы тянутся между бедер и удовлетворяют гипнотическое исступление, переполняющее ночами ее душу.

После того как Мэри и Кэтрин в понедельник утром собрали последние тыквы и кабачки в огороде, обе женщины направились к дому Питера и Бет Хауленд, чтобы повидать Уильяма, брата Кэтрин. Во дворе несколько детей, мальчики и девочки, играли в камушки, и Мэри обратила внимание, что у маленькой Сары Хауленд на соломенной шляпке повязана великолепнейшая желтая шелковая лента.

Ставни были закрыты, и в доме Хаулендов было темно, хотя на дворе стоял полдень. Мэри сразу же почувствовала запах болезни, несмотря на то что Бет, жена Питера, варила в очаге суп со шпинатом, смородиной и луком.

Врач еще не приехал, Кэтрин удалилась в небольшую комнату в задней части дома, где ее брат лежал в лихорадке, а Мэри осталась в зале вместе с Бет и стала показывать хозяйке, что она принесла.

— От нарывов и язв помогает окопник, — начала она, — а вот укроп из нашего огорода.

— Укроп?

— Иногда его применяют, чтобы больного меньше тошнило. А вот мята, чтобы у него появился аппетит.

— От одной мяты он есть не станет. И одним укропом не обойдешься, чтобы остановить его позывы, — возражала Бет. Она была высокой, грузной и как минимум лет на десять старше Мэри. Она растила троих детей, а потеряла и того больше. У нее были пронзительные черные глаза, под которыми в тот день залегли глубокие темные мешки.

— Пусть так, мы помогаем чем можем, — отвечала Мэри.

— Мэри, твои средства…

— Мои средства помогли людям избавиться от многих недугов.

— Твоя наставница была ведьмой.

— Констанция Уинстон? Она не была моей наставницей, и она вовсе не ведьма. Она не ведьма. Она…

Мэри как будто со стороны услышала, как ее голос сходит на нет. Два года назад она впервые отважилась отправиться на перешеек, на боковую улочку рядом с Виселичным холмом, когда до нее дошли слухи, что живущая там старуха, Констанция Уинстон, помогает женщинам-пустоцветам. К тому моменту они с Томасом были женаты чуть менее трех лет, и за все это время ее цикл ни разу не прерывался. Констанция посоветовала крапиву, вымоченную в чае, а когда крапива не возымела действия — масло мандрагоры. Ни одно средство не помогло, хотя рвотные позывы после мандрагоры ненадолго подарили Мэри надежду, что она в самом деле беременна, — и это только усугубило ее досаду, когда кровь все-таки потекла. Однако Мэри еще шесть-семь раз приходила к той женщине и многое узнала о других снадобьях. Она не видела Констанцию уже больше года и ощутила укол стыда, оттого что не навещала ее так давно. Не то чтобы у Мэри было слишком много дел — не было. Просто странности Констанции все сильнее тревожили ее. По крайней мере, именно так Мэри обычно перед собой оправдывалась. В те минуты, когда она хотела быть с собой абсолютно честной, сидя в одиночестве в своей спальне, склонившись над дневником, она думала о зловещих слухах, что доходили до нее, о Констанции и ее дружбе с ведьмой Анной Гиббенс, которую повесили не так давно. Сплетни множились, и Мэри не хотела, чтобы ее каким-то образом связывали с ними, она и не думала рисковать своей репутацией в этой жизни и душой — в следующей.

— Ну, кто она? — давила Бет. — Просто старая сумасшедшая?

— Нет, и этого о ней сказать нельзя. Но она мне ни учитель, ни друг.

Бет махнула рукой и сказала:

— Ладно. Мне все равно. Делай как знаешь, лишь бы мальчику хуже не стало.

— Он вообще просыпается или почти все время спит? — спросила Мэри.

— Иногда пробормочет слово-другое, но не думаю, что он приходил в сознание со вчерашнего утра, перед тем как мы пошли в церковь. По-моему, это был последний раз.

Мэри кивнула. Вряд ли окопник и укроп способны чем-то помочь мальчику.

— По контракту ему еще пять лет осталось, — продолжала Бет, качая головой. — А он так долго хворый лежит.

— Это была бы огромная потеря, — согласилась Мэри.

— Детям он стал как старший брат, особенно мальчикам. Они очень-очень грустят, просто все.

— И ты — тоже, я уверена.

— Да. Он мне помогал. Питеру помогал. Он был…

— Прошу тебя, не «был», он еще с нами.

Матрона вздохнула.

— Как хочешь: он сметливый слуга. Божий человек, хотя и больной. Язвы у него сейчас по всем рукам, и тело все в огне. Лоб как сковородка. Жарить на нем можно.

— Ты говоришь так зло. Ты…

— Я и злюсь! — огрызнулась Бет, и Мэри мысленно поблагодарила ее за то, что та не повысила голоса: так Кэтрин ее не услышала бы. — Вместе с Уильямом мы потеряем приличные деньги и хорошего работника.

— Я сожалею.

— Кэтрин той же породы. Вы еще намаетесь с ней.

— Бет!

— Я не желаю тебе зла.

— Однако ты это показала.

— Вовсе нет. Я всего лишь сказала правду.

— Иногда, говоря вслух…

— Мы озвучиваем свои мысли. И все. Слова — не зелья.

«Нет, — подумала Мэри, — не зелья, но заклятия». Но не произнесла это вслух. Она знала, что Бет Хауленд и так все поняла.

— Я сейчас видела Сару снаружи, — сказала она, чтобы не спорить и поговорить о шестилетней дочке хозяйки. — Очень милая ленточка на шляпке. Там были и другие дети, только не ее братья. Мальчики где-то гуляют?

— Где-то бродят. Может, пошли в гавань смотреть на корабли. Не удивлюсь, если Эдвард решил поглядеть на отца. Тоже бадейщиком будет, помяни мое слово. Родился со сверлом в одной руке и рубанком — в другой.

Кэтрин вышла из комнаты, где лежал ее брат, лицо ее не выражало каких-либо сильных эмоций. Она взглянула на Бет и спросила:

— Можно мне взять еще одну тряпку, чтобы вытереть Уильяму лоб?

— Да, конечно, — отозвалась Бет с ноткой раздражения в голосе. — Сейчас принесу.

Вместе со служанкой они направились к комоду, Мэри подошла к входной двери и выглянула наружу, чтобы взглянуть на дочку хозяйки. Девочка была такой маленькой. Когда она смеялась, Мэри заметила дырки между ее зубами там, где выпали молочные и прорезывались коренные. Мэри подумала, что у малышки милая, заразительная улыбка. Когда она смеялась, другие дети вторили ей.

Мэри помолилась, о том, что, если Господь когда-нибудь ниспошлет ей ребенка, пусть это будет девочка с таким же смехом, которую она тоже сможет одевать в соломенные шляпки с желтыми шелковыми лентами.

Мэри услышала, что у нее за спиной Бет и Кэтрин пошли в комнату больного с тряпкой и миской с холодной водой; она отвернулась от детей и тоже направилась вслед за ними. Там она обработала окопником язвы Уильяма, положила укроп на распухший язык и почитала ему выдержки из календаря. Один раз по его телу прошла дрожь, но, если бы простынь изредка не вздымалась на его груди, со стороны можно было бы подумать, что Мэри читает вслух трупу.

В то утро Кэтрин не вернулась домой вместе с Мэри. Она не отказывалась работать, но Мэри видела, что девушке больно оставлять брата в такой слабости и немощи. К тому же Бет нужно заботиться о своей семье, а не об умирающем слуге, поэтому Мэри предложила, чтобы Кэтрин осталась. Она заверила ее, что приготовит обед и ужин и что они с Томасом вполне обойдутся без нее.

Солнце еще стояло высоко в небе, когда Томас вернулся; его дублет был покрыт тонким слоем белой пыли с мельницы. Томас двигался с нарочитой осторожностью, таким образом он всегда надеялся замаскировать тот факт, что выпил слишком много. Его походка напомнила Мэри марионеток, на которых она часто ходила смотреть в пору своего детства, в Лондоне. Внутри у нее что-то сжалось, и по телу прошла небольшая зыбкая дрожь, из-за чего она замерла на месте с тяжелым горшком в руках. Это просто маленькое чудо, что Томас в таком состоянии мог проехать до дома от самого Норт-Энда и не упасть, тем более что по пути ему нужно было пересечь реку и подъемный мост на Гановер-стрит. Мэри напомнила себе, что часто, когда Томас приходил к обеду в таком состоянии, ничего неприятного не случалось. Наверное, он пропустил лишние пинту-другую, когда заключал сделку с кем-нибудь из фермеров. Или, может, утро было вялым, и он пил со своими людьми или работниками с соседней лесопилки.

Увидев ее одну, Томас спросил, где Кэтрин. Мэри ответила, что девушка осталась у Хаулендов со своим братом. Томас кивнул и сел за стол у огня.

— Что она оставила нам на обед? — спросил он.

— После огорода мы сразу пошли к Хаулендам, так что ничего. Но я сварила славную похлебку с травами, которые собрала с утра, и есть хлеб, который я купила у Авдия.

— Ни мяса? Ни рыбы?

— Не было времени. Но если хочешь…

— Мэри, мужчине нужно мясо. Ты забыла об этом?

— Томас, прошу тебя.

— Я задал тебе вопрос, — сказал он. Он говорил размеренно, отчетливо произнося каждое слово, но больше не пытался скрывать свое неудовольствие. Он прищурился. — Ты успела позабыть, что мужчине необходима сытная пища, чтобы выполнять работу, назначенную Господом?

— Конечно, я не забыла. Я просто подумала…

— Подумала? В этом твоя проблема: ты вечно думаешь и никогда ничего не делаешь. Твой ум все равно что… Что?.. Все равно что… сыр. Он даже мягче, чем у большинства женщин.

— Томас, не надо.

Он покачал головой и вздохнул; в глазах, набухших от алкоголя и раздражения, читался упрек.

— Может, поэтому ты и неспособна принять семя. Господу известно, что лучше не трогать женщину, чей ум словно сыр. Белое мясо.

— Что, по-твоему, я должна была сделать? Запретить Кэтрин навещать брата?

Томас как будто раздумывал над ее словами, его лицо налилось кровью. Он взял со стола нож и поднял его перед собой, глядя на него так, будто это было неизвестное животное.

— Ты должна поставить этот горшок — вот что, по-моему, ты должна сделать. Сядь, — приказал он, и Мэри не могла понять, что означал его тон. В нем как будто прозвучала угроза, но, может, это из-за того, что он так держит нож? Мэри поставила горшок и села напротив Томаса, на стул, на котором обычно сидела Кэтрин.

— Нет, — сказал он, — сядь рядом со своим мужем.

Мэри подчинилась, не спуская глаз с ножа. Томас провел пальцем по краю лезвия.

— Не такой острый, как хотелось бы. Не такой острый, каким должен бы быть, — продолжал он. — Вся жизнь моя как будто состоит из тупых предметов.

— Томас…

— Придержи свой змеиный язык. Избавь меня от этого, — он бросил нож на деревянную столешницу. — Даже вьючное животное заслуживает отдыха. Я буду есть твою похлебку с хлебом. Но я рассчитываю завтра на мужской обед.

Мэри едва дышала, пытаясь понять, к чему все идет. Поняв, что, по крайней мере сейчас, он не собирается ее бить, она встала, снова взяла чугунный горшок и поставила его на стол, следя за собой, чтобы ни единым жестом не выдать испуга или раздражения. Потом налила овощной суп в деревянную миску. Томас пристально наблюдал за ней. Мэри откупорила бутылку с пивом и налила только половину кружки, надеясь, что он этого не заметит, хотя и пожирает ее глазами. Затем села рядом с ним, ожидая, когда он благословит пищу.

Наконец он заговорил, но это были не слова молитвы.

— Почему не в оловянную тарелку? — спросил он. — Почему ты подаешь мне обед в деревянной миске, как борову?

Мэри поняла, что его гнев не испарился, просто на него набежало облачко. Он еще не выплеснул его весь.

— У меня ничего подобного в мыслях не было, — ответила она. — Иногда мы пользуемся оловянной посудой, иногда — нет. Ты это знаешь. Я спешила, когда вернулась, и схватила первую попавшуюся миску.

— Одно дело — подавать завтрак в деревянной посуде. Но не обед. По крайней мере, не мой обед. Я мельник. Или об этом ты тоже забыла? Или белое мясо позади твоих глаз было так поглощено чертовой вареной морковкой, что забыло о призвании мужа? Думаю, это вполне возможно, Мэри. Ты согласна?

— Мне жаль. Мне очень жаль, Томас. Что еще я могу сказать?

— Тут нечего говорить. Если ты намерена весь день заботиться обо всех, кроме…

С нее было довольно. Она провела день с умирающим братом служанки и матушкой Хауленд. Мэри села как можно прямее и, свысока глядя на мужа, сказала:

— Ты пьян, и я слышу только голос пива и крепкого сидра. Если хочешь есть из оловянной тарелки, я тебе ее достану.

Но не успела она пойти в гостиную, чтобы принести две тарелки из буфета, как он схватил ее за передник и остановил на ходу.

— Можешь принести ее, если хочешь, — сказал он, грозно поднявшись со стула, — но это не будет мне одолжением.

Она подумала, что сейчас он ее ударит, и закрыла лицо руками.

— Нет, — сказал он, — если моя жена твердо решила проводить все свои дни, заботясь обо всех, кроме мужа, то я намерен обедать в таверне, где мне не предложат на обед похлебку и не будут наливать эль так, будто он на вес золота. Полкружки? Какая жадность. Отвратительная скаредность. Жена совсем не так должна относиться к своему мужу.

Он отпустил передник, и она убрала руки от лица. К ее глубокому удивлению, он улыбался, — но это была злая улыбка, ледяная и жестокая.

— Ты как дитя, — сказал он, — ребенок, который знает, что провинился.

Он покачал головой, и она вправду поверила, что ее пощадили. Сейчас он уйдет, и буря минует. Но тут он схватил Мэри за руки — она порой забывала, какой он сильный, — прижал их к ее бокам и швырнул ее на кирпичный пол у камина. Она успела закрыть лицо руками, но сильно ударилась пальцами, локтями и коленом. Она посмотрела на него снизу вверх. Томас взял миску с похлебкой и опрокинул ее на Мэри, густая пряная жидкость еще не остыла, но уже не обжигала. Томас вздохнул и с отвращением мотнул головой.

— Вот вам и тварь Божья: похлебка на ужин, она же Мэри Дирфилд, — сказал он. — Ну, Он же создал змея и осла. Почему бы не создать женщину с белым мясом вместо мозгов?

Он как будто только что заметил, что его плечи и рукава покрыты мучной пылью, и смахнул ее. После чего вышел из дома, не сказав больше ни слова.

Другие мужчины обращаются со своими женами так же, как Томас с ней? Она знала, что нет. Ей лишь непонятно, ведет ли он себя так только из-за своей склонности к возлияниям в тавернах (и дома) или тому есть более веская причина. Он презирает ее потому, что она пустоцвет? И на самом деле считает, что она тупая и что с помощью насилия он просто учит ее уму-разуму? Скрыта ли истинная причина в нем или — что, возможно, хуже — в ней?

Так или иначе, но он, судя по всему, никогда не бил свою первую жену. Но даже если и бил, Перегрин ни разу об этом не обмолвилась. И она совершенно точно не держит зла на своего отца.

Так, отмывая кухню, а затем себя, Мэри с тоской и усталостью думала о порче, что пожирала ее брак.

Мать Мэри Дирфилд не одевалась так, как некогда в Англии, — в Новый Свет она взяла с собой только одно атласное платье, — зато теперь она носила одежду различных оттенков лилового, зеленого и золотого, а летом и ранней осенью прятала завязки туфель под огромными розочками из лент. Она, как и Мэри, была красивой женщиной, и, хотя именно этой осенью у нее на голове заметно прибавилось седых прядей, она по-прежнему оставалась обладательницей копны густых и сияющих каштановых волос. Она была невысокой, но держала себя так, что казалась рослой, и, по мнению Мэри, единственное ее разочарование в жизни заключалось в том, что из всех ее детей только Мэри переехала с родителями в Бостон. Чарльз и Джайлз выросли в Англии и открыли там свое дело. Они предпочли не вырывать из насиженной почвы свои цветущие семьи: молодых жен и подрастающих малюток. А у Джайлза уже даже было свое поместье с солидным поголовьем рогатого скота и свиней. Но у Мэри выбора не было. Ей было всего лишь шестнадцать, и, хотя было очевидно, что некоторые знакомые молодые люди в скором времени станут ее кавалерами — причем вполне достойными, — ее отец считал, что переезд в Новый Свет утолит как религиозные чувства, так и желание примкнуть к стремительно развивающейся торговой империи. (Мэри подозревала, что вторая причина была более весомой, но она никогда не высказала бы подобного предположения вслух и пугалась, когда думала о том, что такие мысли говорят о состоянии ее души.)

Оглядываясь назад, Мэри понимала, что все ее прежние кавалеры стали бы лучшими мужьями, чем Томас, и брак с кем-нибудь из них принес бы больше пользы ей и ее семье. Но здесь у нее почти не было выбора. У ее семьи почти не было выбора. Да, мужчин в Бостоне было больше, чем женщин, но они либо не приобщались к церкви, либо промышляли сомнительными делами, либо по своему материальному и социальному положению не годились в женихи дочери Джеймса Бердена.

Теперь мать стояла перед ней, в их с Томасом гостиной, в разгар утра в середине недели, спустя несколько дней после того, как Томас швырнул ее на пол, с небольшим отрезом кружева под мышкой — самого восхитительного из того, что Мэри видела в Новой Англии, — и восемью серебряными вилками в руках, каждая размером с ложку. Мэри сразу же поняла, что корабль, которого дожидался отец, прибыл и мать собирается подарить ей кружево, но она не могла взять в толк, зачем та принесла и вилки. У них с Томасом уже был комплект из двух больших двузубых вилок для мяса, одна из которых, конечно же, была серебряной. Но эти маленькие вилочки с тремя зубчиками? Она слышала про эти трезубые приборы и знала, что это инструменты Дьявола. Пока она раздумывала над тем, как намекнуть на это матери, та уже поняла, что на уме у дочери, положила кружево цвета слоновой кости на стол, чтобы Мэри и Кэтрин могли им полюбоваться, и сказала:

— Губернатор Уинтроп купил себе такую вилку, дитя мое.

— Зачем?

Мать вскинула бровь и улыбнулась.

— Пусть он не всегда ею пользовался, но он этого не скрывал. Сейчас она перешла к его сыну.

— Но почему ты хочешь пользоваться таким прибором? И желаешь, чтобы я их взяла?

— Отец говорит, что на нашей родине они сейчас входят в моду.

— Сомневаюсь в этом. У нас на родине людям есть чем заняться, кроме как поддаваться искушению в виде дьявольских зубов.

— Небольшой ящик с такими вилками недавно прибыл на склад твоего отца. Люди пользуются такими, Мэри, даже здесь.

Мэри уже собиралась сгрести все вилки в кучу и вручить их обратно матери, как Кэтрин отложила кружево, взяла одну и поводила ею по воздуху так, будто зачерпывала суп.

— Вот так? — спросила она.

— Думаю, да, — ответила мать Мэри. — Ею также можно протыкать мясо, чтобы его порезать.

— Получается, можно не откладывать нож? Его можно переложить в другую руку и резать?

— Полагаю, да.

Мэри смотрела, как ее мать и Кэтрин улыбались во время этого диалога. Она не могла поверить: ее отец импортирует вилки! Больше она не медлила — сгребла вилки со стола и забрала последнюю у служанки.

— Томас не потерпит этих вилок в своем доме, и я — тоже, — сказала она, протянув серебро матери.

Но мать улыбнулась ей почти дьявольски и положила вилки на полку в буфете.

— Ты переменишь свое мнение, голубка. Уверяю тебя. Это не соблазны Дьявола, а всего лишь подарок твоих родителей.

В тот день у Мэри были дела в городе, и, хотя у нее не было причин уходить так далеко по направлению к пристани в городской бухте, она все-таки это сделала. Она увидела корабль на якоре, привезший товары для ее отца, и постояла там, вдыхая соленый воздух и наслаждаясь прохладным ветром с океана. На поверхности воды колыхалась пелена красных водорослей, а к опорам причала липла ряска. Доски на пристани подрагивали у нее под ногами, и, будто маленькая девочка, Мэри покачалась на них, как будто играя.

Наконец она подошла к краю причала и посмотрела на воды залива. Она знала — отец рассказывал ей, — что еще двадцать лет назад, опустись здесь на колени и закинь в море сеть — выловишь достаточно рыбы, а стой на берегу и зачерпни в руки горсть песка — обязательно попадется ракушка. Теперь же, чтобы что-нибудь поймать, нужно немного потрудиться. Не то чтобы это был каторжный труд, рыбачить здесь легче, чем в Англии, но город стремительно разрастался. Лобстеры уже пропали из соленых канавок на пляже. Теперь нужно заходить недалеко в море, чтобы поймать их.

По воде плыл ялик, гребцы взмахами весел направляли его по волнам прочь от большого судна, стоявшего на якоре в четверти мили от берега. У другого причала шла погрузка на еще один корабль, и Мэри — вместе с группой мальчишек, которые взялись словно ниоткуда, — наблюдала за работой моряков. Это были молодые загорелые мужчины, и, хотя стояла осень и ветры становились холоднее, солнце еще сияло высоко в небе, а ящики и бочки были тяжелые, и Мэри видела капли пота на их лицах и голых руках. Она знала, что пришла сюда, чтобы посмотреть на них: именно поэтому она прошла пешком так далеко. Но женщина не думала, что это грех или что мужчины посланы ей как искушение. Она считала, что прийти на пристань — это все равно что наблюдать за полетом пересмешника или ястреба либо наслаждаться ароматом роз, проросших сквозь щели в каменной стене на краю ее огорода. Эти мужчины: парень со светлыми буйными бровями или вон тот, с плечами шириной с бочку и спиной — она просто это знала, — лоснящейся, мускулистой и безволосой под рубашкой, — также сотворены Господом, и в ее сознании они были воплощением красоты, которым можно немного полюбоваться, прежде чем вернуться к своим обязанностям. Мэри готова была признаться себе, что чувства, испытываемые ею здесь, сродни похоти, но в то же время она успокаивала себя тем, что они все-таки не настолько злокачественны и вредоносны.

Тем не менее она понимала, что, спроси ее кто-нибудь, зачем она пришла сюда, она бы ответила, что ищет отца или направляется на его склад. Это была бы неправда, но она знала, что люди мыслят узко и, мягко говоря, сочтут ее поведение непристойным.

Она действительно навестила отца перед уходом, просто на всякий случай. И сомневалась, что какой-нибудь недоброжелатель видел ее здесь, но повода к сплетням все равно давать не стоит.

На складе было более людно, чем обычно, поскольку в него только что перенесли все содержимое корабля, и воздух в помещении впитал в себя всевозможные экзотические запахи: специй, разумеется, но также и больших рулонов ситца, книг (успевших заплесневеть в пути), ковров, начавших подгнивать в море.

Здание склада было ниже, чем амбар ее дедушки в Англии, — с ним ничто не могло сравниться, по крайней мере пока, даже недавно отстроенная городская ратуша со зданием суда и кабинетами чиновников, — но оно было почти такой же ширины и вполовину той же длины. Створчатые окна высотой пятнадцать футов выходили как на восток, так и на запад, но днем отец все равно держал двери открытыми, и внутрь лился поток солнечного света, освещая большие ящики с пистолетами, стеклянной утварью и всевозможными железными инструментами: ножовками, петлями, клиньями, навесными замками, скобелями, сверлами, зубилами, молотками, подставками для дров, кочегарными лопатами, пивными кружками, лезвиями для кос и стамесками.

Мэри восхищалась тем, как ее отец — и подобные ему люди, поскольку он был не единственным пуританином, кто мог позволить себе покупать и продавать товары в таких количествах, — обеспечивал всю колонию. В этом помещении, в контейнерах, ящиках и бочках, баррикады из которых вдвое превышали человеческий рост (точно кубики для ребенка великана, подумала она), были кастрюли, сковородки и чайники, что в скором времени найдут приют в кухнях новоприбывших (а новые люди постоянно, все время прибывали), и инструменты, без которых фермерам просто не обойтись. Цепи. Лемеха для плуга. Лопаты. Топоры — мужчины возьмутся за них и будут зло и без устали рубить деревья; работа, которой не видно конца, поскольку лес тянется… бесконечно.

Здесь же были кровати. Стулья — изысканнее тех, что производились на фабриках Массачусетса. А также пистолеты с ручками из слоновой кости и с медной отделкой, а еще мушкеты, пищали и мечи.

Мэри увидела отца, он стоял и разговаривал со своими компаньонами. Один из них, судя по всему, — капитан корабля. Как только отец увидел Мэри, стоявшую в потоке солнечного света, он оставил их и подошел к ней. Она знала: он не хочет, чтобы она их слушала, не столько потому, что считает ее излишне застенчивой для деловых разговоров, сколько из-за того, что моряки не приучены выбирать выражения.

— Ах, голубка, — сказал он, — я не ожидал, что ты можешь прийти.

— Я, когда выходила из дома, сама не думала, что зайду к тебе. У меня были дела и…

— И тебя приманили сокровища, которые, как ты слышала, привезли сюда?

Она знала, что он шутит или, по крайней мере, говорит не совсем всерьез. Отец улыбался так широко и лукаво, что его борода — небольшой треугольник на подбородке — уже не придавала ему обычной суровости. Сегодня его манжеты сочетались с воротничком: особенно роскошный, нарядный комплект, который, как догадывалась Мэри, он надел специально, чтобы впечатлить этих людей.

— Нет, — ответила она, тоже улыбнувшись, — требуется нечто большее, чем лоскуток ситца или шелка, чтобы заманить меня сюда.

— Я освобожусь через несколько минут, — сообщил он. — Можешь подождать?

— Да.

— Хорошо. Как раз привезли новые корсеты и юбки, которые в Лондоне носят девушки твоего возраста. А еще у меня тут два ящика книг.

Мэри кивнула и отошла к дверям, где повернулась лицом к теплому солнцу и улыбнулась. Книги. Порой Томас отпускал замечания, что она читает слишком много, причем неподобающие книги. О, но книги всегда приносили ей столько радости. В тот миг она считала себя самым счастливым человеком, но потом два вопроса умерили ее пыл. Первый: что это значит, когда Томас, с одной стороны, называет ее бестолковой копушей, а с другой — бранит за чтение? Второй — который ввергал ее в куда более сильное смятение, — что можно сказать о ее душе, если несколько отрезков модного шелка или хлопка и пара интересных книжек способны ее осчастливить?

Перед тем как уйти, она положила в корзину подъюбник, корсет и две книги: новую поэму Майкла Уигглсворта, вдохновленную Откровением Иоанна Богослова, и собрание псалмов, признанных наиболее сильными против козней Дьявола, — и еще раз поблагодарила отца.

Она подумала, что никогда вот так не навещала Томаса, но успокоила себя тем, что подобный поступок выглядел бы неуместным, поскольку, во-первых, она обычно видит мужа за обедом, а во-вторых, вряд ли в мире зерна и муки, где работает Томас, ее будут поджидать такие же сюрпризы, как в бесконечно изменчивой торговой империи отца. К тому же до Норт-Энда идти дальше. Гавань? Она ближе. Самое подходящее расстояние, чтобы размять ноги.

И вдруг к ней пришло осознание, частично подсказанное тем, что Томаса не интересовали никакие книги, кроме Библии и Псалтыря (и она сомневалась, способны ли даже они заинтересовать его по-настоящему), и, хотя она попыталась вытолкнуть эти мысли из головы, они засели там, точно пень, слишком широкий и крепкий, чтобы его выкорчевать: она хочет видеть мужа как можно реже. Не потому, что он бьет ее или недавно швырнул на пол. Это чувство сидело глубже. Ей на самом деле не нравился Томас Дирфилд. Ей не нравилось в нем абсолютно все. А порой она испытывала к нему даже отвращение.

В городе было не протолкнуться, и, когда она возвращалась домой с корзиной, в которой лежали подарки отца, и попыталась обойти мертвую птицу, ее саму чуть не раздавила пара быков, тягавших повозку по Хай-стрит. Мэри отскочила в сторону, а погонщик, непотребного вида человек — она так и представила, как он прячется в какой-нибудь темной лачуге в День Господень, — зло крикнул ей, что нужно смотреть по сторонам, и поехал своей дорогой. Теперь юбка и накидка были испачканы в грязи, и Мэри подумала, что ей придется либо постирать их до ужина, либо поручить Кэтрин вывести пятна. Если она не поторопится, то запоздает с ужином, а день выдался такой хороший, не хочется, чтобы Томас и сегодня вышел из себя из-за того, что еда не готова к его возвращению с мельницы.

— Госпожа! — услышала она чей-то крик. — Прошу вас, подождите!

Она обернулась, не будучи уверена, что звали именно ее, и увидела, что к ней через улицу бежит, уворачиваясь от людей и лошадей, парень одних с ней лет. Одной рукой он придерживал на плече корзину с яблоками, в другой держал книгу. На нем были мешковатые бриджи выше колен и грубая пеньковая рубашка. Он был красив, с рельефными скулами и угольно-черными густыми волосами. Мэри решила, что он служит у кого-то.

— Грязный похититель овец — вот кто он! — прошипел молодой человек, оказавшись рядом с ней. — Проклятый негодяй! Вы в порядке?

— В порядке? А почему со мной что-то должно быть не в порядке?

— Я испугался, что быки могут наступить вам на ногу либо повозка — наехать на вас.

— Нет, ничего подобного. Меня только обрызгали, на этом все.

— Здесь становится так же мерзко, как в Лондоне.

— О, не думаю, что все настолько плохо.

— Надеюсь, вы правы, — сказал он и поставил корзину на землю. — Я знаю Лондон. Прекрасно знаю, каким грязным бывает этот город — особенно та его часть, где я жил какое-то время.

Он протянул ей книгу, которую держал в руке.

— Вы уронили это, когда повозка чуть не наехала на вас.

— Благодарю вас.

Это была длинная поэма о Судном дне. Повисла неловкая пауза, и, казалось, Мэри сейчас развернется и пойдет дальше. Но она не сделала этого.

— Я читал эту книгу Уигглсворта, — сказал юноша. — «День Страшного суда».

— Она мне понравится?

Мэри подумала, что он вот-вот рассмеется — так широко он улыбнулся.

— В Лондоне ее напечатали огромным тиражом, большую часть которого отправили в Новую Англию. Вам нравится читать об ужасах, уготованных тем, кто попадет в ад? Если так, то понравится. Это больше проповедь, нежели поэма. Сплошные телесные наказания.

При этих словах Мэри подумала о своем зяте: подобное замечание скорее услышишь где-нибудь в Англии, чем здесь.

— Как долго вы живете в Бостоне?

— Шесть месяцев.

Ответ не удивил ее.

— В тени еще лежал снег, когда наш корабль отплыл, — продолжил юноша. — Я вырос в Ярмуте. Ну, знаете, портовый город, рыбак рыбака видит издалека.

Он вскинул брови и лукаво улыбнулся.

— У кого вы служите?

— У Валентайна Хилла.

Мэри кивнула: этот торговец был другом ее отца, приблизительно того же возраста и в той же степени благословленный Фортуной.

— Я дочь Джеймса Бердена, — сказала она.

— Конечно, я знаю это имя. Как вижу, вы только что от отца, — он кивнул на корзинку с сокровищами.

— Вы правы. Это…

— Безделушки — наше все, — сказал он, не дав ей закончить фразу. — Понимаю. Дочери мистера Хилла тоже, наверное, сейчас встречают корабли.

— Я не встречала корабли. Я навещала отца.

— Прошу прощения, я не хотел вас обидеть, — сказал он, но, хотя голос его прозвучал печально, в глазах по-прежнему плясали веселые искорки. Мэри снова подумала, что он сейчас рассмеется.

— И не обидели, — ответила она.

— Вас проводить до дома? — он слегка поклонился, может, Мэри и не заметила бы этого жеста, не смотри она прямо на него. — Меня зовут Генри Симмонс — на случай, если я когда-нибудь вам понадоблюсь.

— Зачем вы можете мне понадобиться, Генри Симмонс?

— Например, если снова возникнет неприятность с повозкой.

— Такого больше не повторится. Я буду осторожна.

— Буду молиться, чтобы это было так, — сказал он. — Итак, я знаю, что ваш отец — Джеймс Берден. А могу ли узнать ваше имя?

— Можете, — она выдержала паузу, чтобы подразнить его. Затем ответила: — Мэри Дирфилд. Я жена Томаса Дирфилда. У него самая большая мельница в Норт-Энде.

Она не совсем понимала, зачем рассказывает Генри Симмонсу о своем замужестве и о том, кто ее муж по профессии. Может быть, потому, что, по ее ощущениям, их беседа куда более фамильярна, чем она привыкла.

— Надеюсь, что ваши новые… — он заглянул в корзину, но, увидев рядом с книгами накидку, корсет и воздушный шелк, поспешно отвел взгляд, — приобретения хорошо вам послужат.

— Благодарю вас за вашу заботу, — ответила она.

— Что вы, я так не веселился с самого… с самого воскресенья.

Мэри покраснела и отвернулась, не зная, считать ли его слова комплиментом или кощунством, которым они, по сути, и были, и тут же, к своему изумлению, увидела, что в нескольких ярдах с крайне осуждающим видом стоит матушка Хауленд. Мэри на миг застыла на месте, поскольку раньше никогда не видела Бет в этом районе, но быстро опомнилась и направилась к ней, радуясь, что, может быть, вернется домой не одна. Однако матушка Хауленд была не в лучшем расположении духа. Она хмурилась и морщила нос, как будто запах моря был ей неприятен, и тогда Мэри поняла, что соседка сверлит мрачным взглядом именно ее.

— Бет, тебя что-то тревожит? Что-то с Уильямом? — спросила она, готовясь услышать ответ, что брат Кэтрин отправился в обитель Бога либо Дьявола.

— Уильям умрет, но пока еще этого не сделал.

— Тогда в чем дело?

Матушка покачала головой.

— Томас Дирфилд — хороший человек. Он заслуживает того, чтобы его жена вела себя более подобающим образом.

— Как вела себя? Что я сделала?

— Я видела тебя с тем мальчиком, — сказала она и пренебрежительно махнула рукой на слугу с яблоками, который уже перешел улицу и направлялся дальше по своим делам. — Насколько хорошо ты его знаешь?

— Я только что узнала его имя!

— Вы как будто очень хорошо знакомы.

— Он испугался, как бы меня не задавила повозка.

Бет вздохнула и перевела взгляд на океан.

— Выглядело все это совершенно иначе.

— В луже воды прямая ветка кажется кривой. Тебе это известно. То, что ты видела…

— Я уверена, что ты говоришь правду, — продолжала Бет, перебив ее, и было очевидно, что она не поверила ни единому слову Мэри. — Я просто на взводе из-за Уильяма. Но уверяю тебя: люди начнут болтать, если будешь и дальше вести себя подобным образом. Нам известно, что сейчас произошло. Любезничать с этим пареньком? Я очень советую тебе быть благоразумнее, если не хочешь опозорить Господа, твоего мужа и свою семью.

— Моя семья…

— Кстати, о Томасе. Кэтрин зайдет к нам сегодня? — спросила Бет, меняя тему, так как больше не хотела продолжать этот разговор, а заодно намеревалась узнать, может ли умирающий слуга принести ей еще какую-то пользу.

— Да, зайдет. Я прослежу за этим, — ответила Мэри.

— Благодарю тебя, — ответила Бет.

— Вы идете домой? Если да, то мы могли бы прогуляться вместе.

— Нет. У меня здесь дела, — ответила матушка Хауленд. — Хорошего дня.

После чего развернулась и, не сказав больше ни слова, продолжила свой путь.

Падчерица Мэри, Перегрин, дружила с Ребеккой Купер, но не была так близка с ней, как ее мачеха. Мэри считала Ребекку своей лучшей подругой. Однако у этих женщин было кое-что общее, то, чего не было у Мэри: дети. Обе родили по двое. Поэтому Мэри не удивилась, когда пришла в гости к Ребекке и застала там Перегрин. На небольшом дворике Куперов царила бойкая и вполне счастливая суматоха: там резвились четыре маленьких ребенка, которых — в тот момент — матери не призывали к порядку. Одна из дам сделала круг из лозы и повесила его на низкую ветку, а дети пытались (по большей части безуспешно) попасть в него завязанными в узелки тряпками с землей. В основном они бегали вокруг лозы, бросались импровизированными мячиками друг в друга и визжали, смеясь.

— Мэри, — сказала Ребекка, завидев ее, — вот это подарочек!

— Надеюсь, ты об этой тыкве, — ответила та, протягивая подруге бутылочную тыкву, которую несла в охапке. По ее прикидкам, она весила не менее двадцати фунтов. — Еще у меня есть рецепт, который придумала служанка моей мамы. Получалось очень вкусно.

— Служанка? Абигейл? — спросила Перегрин.

Мэри кивнула. Перегрин пристально взглянула на нее, сощурив глаза, и обняла.

— Твой синяк почти сошел, — шепнула она ей на ухо.

— О чем ты? — спросила Ребекка. — У тебя был синяк?

Перегрин отпустила Мэри и сделала шаг назад, — Мэри почувствовала, что та осматривает ее с головы до ног; что выражало лицо Перегрин в тот момент, Мэри угадать не могла.

— Томас давеча пытался мне помочь на кухне и случайно ударил сковородкой, — ответила Мэри Ребекке. — Ничего страшного.

— Куда?

— Синяка уже не видно. Все хорошо.

Ребекка указала на своего старшего сына, пятилетнего мальчика, державшего мячик высоко над головой, в то время как три девочки прыгали вокруг, пытаясь выхватить его.

— Видишь вот этого молодого человека? Жахнул мне по губам отцовской кружкой, когда нес ее в лохань, а я нагнулась, чтобы взять ложку. Я думала, он мне зуб вышиб. Мальчики и мужчины на кухне — это просто страшно, — сказала она и рассмеялась.

— Действительно, — кивнула Мэри. Она взглянула на Перегрин, полагая, что та тоже рассмеется, но девушка даже не улыбнулась. Может, она не расслышала слов Ребекки или ее внимание целиком поглотила старшая дочь, которая не могла достать мячик и готова была расплакаться. Но, несмотря на это, Мэри удивилась тому, что Перегрин совсем не разделяла веселости подруги.

На следующий день Кэтрин стояла на каменном крыльце дома, держа в руках ведро с пеплом, и услышала шум раньше Мэри, находившейся в доме и чинившей чистую одежду Томаса.

— Они схватили квакера, — крикнула ей служанка, — идите посмотреть!

Она так и сделала: вместе с Кэтрин вышла во двор и выглянула на улицу. Они видели, как мужчина в летах — ровесник Томаса, подумала Мэри, — шел за повозкой, запряженной быком, его руки были связаны, а веревка на шее, точно поводок, другим концом была прикреплена к повозке. За ним шли дружинники, один из которых то и дело хлестал кнутом оголенную спину мужчины.

— Смотрите, — заметила Кэтрин, — они разрешили ему оставить брюки и башмаки.

— Нет, — возразила Мэри, — те женщины сами решили раздеться догола. По крайней мере, одна из них. Она настояла на этом.

— Но почему ей это пришло в голову?

Мэри хотела было объяснить, что та женщина боролась с несправедливым, по ее мнению, обвинением — гонением, о чем действительно объявил квакер, начав бюрократическую войну, что только усугубило наказание, — и пыталась спасти от повешения ту миссионерку, Дайэ. Однако Мэри не произнесла ни слова, потому что среди небольшой группы зевак, следовавшей за несчастным, она заметила с полдюжины детей, в том числе отпрысков Питера и Бет Хауленд. Она увидела Сару, их малышку, и Эдварда, младшего из двух сыновей: они бросали в квакера камни, которые подбирали тут же, на дороге.

Мэри отложила одежду, которую до этого держала в руках, и побежала к процессии. Протолкавшись сквозь толпу незнакомых людей, она схватила младших Хаулендов за руки — к сильному удивлению последних — и потащила их на обочину, к дому сквайра Уилларда, где они и остановились.

— Нельзя этого делать, — сказала она детям. — Совсем. Сомневаюсь, что магистраты одобрили бы ваше поведение, если бы увидели, как вы бросаете камни в несчастного, которого хлещут плетью.

Эдвард, мальчик лет десяти, вывернулся из ее рук и посмотрел ей прямо в глаза, сказав:

— Но он квакер, а еще, наверно, колдун!

— Если бы он был колдуном, я не стала бы еще сильнее злить его, — объяснила Мэри.

Маленькая Сара посмотрела в упор на брата и стала тихо напевать:

— Эдварда сглазят. Эдварда сглазят. Эдварда…

Мальчик ударил по руке сестру, отчего та взвизгнула, а Мэри, в свою очередь, шлепнула мальчика по заднему месту.

— Ты уже большой, чтобы бить ее, — отчитала она его.

— Сара сказала…

— Мне все равно, что сказала Сара. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что нельзя бить сестру и бросать камни в этого человека.

— Это была простая галька, — возразил Эдвард, как будто это в корне меняло дело. Он потряс головой, изо всех сил пытаясь сдержать слезы, но ничего не вышло. В следующую секунду он уже плакал, и сестра всхлипывала вместе с ним. Зеваки, бродившие по улице или выглядывавшие из своих умирающих, истаивающих на осеннем ветру садов, отвернулись от квакера — который уже все равно прошел мимо, сзади его кровоточащая, искромсанная кнутом спина напоминала костюм арлекина — и обратили внимание на плачущих детей.

— Думаю, вам пора домой, — сказала Мэри. — Я вас провожу.

Не успела она развернуться и повести детей к дому Хаулендов, как дверь позади нее открылась, и оттуда вышел сквайр Уиллард. Айзек Уиллард — мужчина в летах, но при этом подтянутый, вдовец, которого регулярно можно было встретить прогуливающимся с тросточкой по перешейку, от собственной мельницы в Норт-Энде до Роксберри.

— Мне в ту сторону, Мэри, — сообщил он, и его голос прозвучал рассерженно. — Я отведу их домой.

— Благодарю вас, — ответила она, удивившись злым ноткам в его голосе. Она сомневалась, что этому человеку не понравился бы вид наказываемого квакера. Скорее, наоборот, подобная процедура наверняка снискала бы его сердечное одобрение.

— Не за что, — ответил он. — Идемте, дети.

И затем, когда они прошли буквально несколько шагов, он остановился и обернулся к Мэри.

— Мэри, тебе не следует учить детей неуважению к магистратам.

— Я не делала ничего подобного.

— Я стоял у окна и слышал, что ты сказала, и видел, как ты ударила юного Эдварда. А теперь…

— Не думаю, что «ударила» — подходящее слово.

— Я согласен, что плети предпочтительнее вечного проклятия, но еще лучше — прислушиваться к доводам рассудка.

Она хотела поспорить с ним и отстоять правоту своего поступка, но была уверена: в этом случае все донесут Томасу. Поэтому она потупила глаза и извинилась, а когда подняла взгляд, мальчик смотрел на нее с ухмылкой, и его лицо очень напоминало злобную гримасу, вырезанную на рейнской глиняной миске — в такой Мэри иногда подавала похлебку.

Еще не все анютины глазки отцвели на обочине дороги и у крыльца дома, и Мэри остановилась, чтобы сорвать их. То, как Айзек Уиллард только что ее отчитал, сильно ее взволновало, и она не могла заставить себя сразу же вернуться к прерванному шитью.

— Мне готовить ужин? — спросила Кэтрин. Служанка по-прежнему стояла в дверях.

— Да, было бы замечательно. Я через минуту буду.

Девушка ушла в кладовку за яйцами, а Мэри продолжила обрывать цветы, но вдруг заметила, как что-то металлическое блеснуло среди туго переплетенных зеленых побегов. Она протянула руку и вытащила маленькую вилку, похожую на те, что, по словам матери, входят в моду в Англии. И хотя это явно один из тех приборов, которые мать приносила на прошлой неделе, было очевидно, что он оказался тут неслучайно: вилка воткнута зубьями в землю так, что на поверхности осталось меньше дюйма. По наитию Мэри поводила рукой среди цветов с другой стороны крыльца. И, конечно же, там оказалась вторая вилка, воткнутая в землю вертикально, точно столб, параллельно первой. Точно так же над поверхностью выступала только малая часть основания.

Она вытащила второй предмет из земли и сравнила с первым. Существуют мириады способов отвадить Дьявола, как и аналогично есть бесчисленные методы призвать его в чью-либо жизнь. Боялась, что это именно ритуал призыва, тем более что все знают: трезубая вилка — инструмент Дьявола. И пара таких вилок в земле уж точно его не отпугнет.

Она счистила грязь с вилок, положила их в карман фартука и направилась в заднюю часть дома, где Кэтрин уже набрала плетеную корзину яиц. Мэри обошла куриц и нагнала служанку в дверях.

— Я нашла кое-что среди цветов в саду, — сообщила она.

— Правда?

— И, по-моему, это оставили там с дурными намерениями, — продолжила она, наблюдая за реакцией служанки. Когда таковой не последовало — по крайней мере, не обнаружилось ничего, что могло бы выдать ее причастность, — Мэри вытащила вилки из фартука, словно уличный фокусник, которых она часто наблюдала из окна кареты в пору жизни в Лондоне.

— Вот эти, — сказала она, — были воткнуты зубьями вниз у нашей двери.

— Зубьями вниз, говорите?

— Да.

Теперь Кэтрин раскрыла глаза чуть шире, в них мелькнула тревога. Она осмотрела вилки.

— Но зачем?

Мэри пожала плечами.

— Тебе ничего об этом не известно?

— Конечно, нет!

— Ты не закапывала их в землю, точно семена, и не видела никого, кто занимался бы чем-то подобным?

— Будь иначе, я бы вам сказала.

Мэри кивнула, не зная, насколько искренне это негодование, но решила, что Кэтрин заслуживает презумпции невиновности. Однако напряжение по-прежнему висело в воздухе.

— Не хочу, чтобы у тебя были от меня секреты, — сказала она служанке, — и сама также не собираюсь напускать тумана в наших отношениях. В мире и без того слишком много тайн.

— Благодарю, госпожа, за такую любезность.

— Но я не могу понять, кто бы мог совершить столь нечестивый поступок. Невозможно поверить, что кто-то стал бы призывать сюда Дьявола. Не верю, что это моя мать…

— Нет, что вы!

— Или мой отец, или Томас. Поэтому я расстроена.

— Да, мэм. И я тоже.

Мэри провела большим пальцем по серебряным ручкам.

— В тот день, когда мой отец привез их, я слышала историю, как один человек проткнул руку напарника такой вилкой. Это случилось в Англии, в Фаррендене.

— Все самое страшное происходит там. Там Дьяволу есть где развернуться.

— Наверное, я сообщу Томасу. Вряд ли он знает, кто это сделал, но ему может быть известно, зачем.

— Он такой мудрый, — сказала Кэтрин, и обе замолчали.

Наконец Кэтрин посмотрела на Мэри и спросила:

— У нас так много яиц, мне приготовить индийский пудинг?

Во тьме, в их постели, при затушенных свечах, Томас вошел в нее, и Мэри хотела бы, чтобы он делал это потому, что еще верил в возможность зачать ребенка, а не ради утоления похотливого зуда. Но она знала, что он, как и все остальные, не сомневался в том, что она пустоцвет. Он залез на нее и пыхтел, а ее мысли были далеко от него. Однако на этот раз они устремились не только к другим юношам и мужчинам, которых она знала, в том числе и к ее зятю, Джонатану Куку. Вместо этого она представляла семя Томаса внутри нее — ребенка размером с дождевую каплю, — умирающее, потому что ничто не питало его там. Не было ничего, к чему оно могло бы прилепиться и прорасти. Она думала о пустынях, как они описываются в Послании к евреям, Исходе и Второзаконии, и представляла свое лоно таким же, как различные знакомые ей проповедники описывали те невообразимо засушливые, безводные места. Бесплодная. Это слово как будто одинаково подходит и к ландшафтам, и к женщинам. Микроскопический ребенок Томаса съеживается внутри нее, лишившись влаги, становится ли он сухим, точно старое зерно? Как песчинка в земле? Или с ним происходит что-то другое? Она держала семя Томаса на пальцах, когда оно стекало меж ее бедер, и думала, что нужно этому плоду, чего она дать ему не может.

Когда Томас закончил, он отвел прядь волос с ее глаз и почувствовал влагу на ее лице.

— Мы дали сегодня жару, — сказал он и рассмеялся, приняв слезы за пот.

Она кивнула, хотя он не мог ее видеть, а он скатился с нее и устроился на своей половине кровати. Скоро он будет спать, остатки его излияний будут стекать у нее между бедер, а она вновь вытянет руку и насладится маленьким подарком, который Господь дал ей взамен способности зачать и понести ребенка.

Если, конечно, это подарок, а не корень зла. Она снова подумала о вилках у входной двери и о том, как Томас отмахнулся от ее тревог за ужином, когда она поделилась ими. Как и следовало ожидать, в ответ на ее слова он сказал, что это детские шалости. Когда она не стала принимать его версию на веру и спросила, где бы ребенок мог достать трезубые вилки, он предположил, что, может быть, ее мать выронила их и кто-то — кто угодно — просто втоптал их в землю. В этом нет ничего дьявольского, сказал он, совсем не похоже на колдовство. Однако она заметила, что на его лице мелькнула тревога, когда он так же перебирал в уме тех, кто бы мог желать им зла.

Как только дыхание Томаса замедлилось и стало вырываться едва слышным хрипловатым присвистом, она снова развела ноги и лениво положила руку между них. Она медленно терла себя пальцами, но ее мысли по-прежнему были заняты двумя вилками. Вот уже столько лет она молилась о ребенке, но до сих пор ее молитвы не услышаны. В них она обещала Господу то, чего такая грешница, как она, не может исполнить: она будет столь же смиренной, как его самые преданные святые; будет поститься и молиться, поститься и молиться, игнорировать плоть и ее радости. Что она больше никогда не будет делать… этого.

Она молила о ребенке не из страха, что без него на старости лет станет выжившей из ума каргой, подобно Констанции Уинстон. Она молилась о ребенке не ради Томаса: ему было много лет, и она даже не была уверена, что он хочет снова становиться отцом. Нет, она молила о первенце, потому что хотела любить этого ребенка так, как Анна Друри, первая жена Томаса, любила Перегрин, и так, как этот ребенок, теперь уже ставший женщиной, в свою очередь любил своего отпрыска.

Все ее молитвы, все ее мольбы…

Все, что они принесли ей, — это кровь на двадцать третий или двадцать четвертый день вместо двадцать восьмого или двадцать девятого. Иногда кровь шла дважды между полнолуниями: в те ночи, когда не нужно зажигать много свечек, потому что небо такое светлое, что до комендантского часа можно гулять по улицам без фонаря.

А теперь эти вилки. Да, мелочь, но в этом мире подобные мелочи сплошь и рядом оказываются предвестниками чего-то очень значительного.

Не закончив, она опустила ночную сорочку на бедра и подумала, что нужно попросить Господа о чем-то менее важном, чем ребенок: например, открыть, кто оставил эти вилки во дворе и зачем. Но она не молилась Богу. Она не молилась никому и ничему, по крайней мере не словами. Она просто раскрыла глаза и ум, позволив своему желанию узнать правду о загадочных вилках, переместиться из нее в ночной воздух, где оно вскоре закрепится, точно семечко одуванчика на плодородной почве. Никто об этом не узнает. И, решила она, если это деяние греховно, то пусть будет так. Да будет воля Твоя. По крайней мере, она будет знать.

Но что, если кто-то воткнул вилки в землю потому, что этот человек — колдун или святой — что-то знает о магии зачатия и таким образом откликается на ее потаенное желание? Вдруг вилки — часть ритуала, который подарит ей желанного ребенка?

Да, это явно связано с чем-то опасным, но зло ли это?

Она приняла решение: чтобы подтолкнуть преступника — будь то человек, зверь, Дьявол или колдун — к действию и тем самым обличить его, она вернет вилки обратно во двор. На то же самое место. Она сделает это сразу же, как только утром Томас уедет на мельницу.

Перед погружением в сон ее последней мыслью было, что, когда вилки вновь окажутся в земле, она начнет пристально наблюдать за всеми и будет постоянно начеку, так же, как караульные, несущие вахту на холме Маяк.

Юный Эдвард Хауленд, десятилетний мальчик, постучался к ним во время дождя, когда Мэри и Кэтрин готовили завтрак, а Томас одевался наверху. Мальчик заметно нервничал, и Мэри сразу же связала его тревогу с той небольшой взбучкой, которую она задала ему на днях. Эдвард запыхался, переминался с ноги на ногу и смотрел исключительно в пол. И хотя мальчику могло быть не по себе в том числе по этой причине — на этот раз поблизости не было сквайра Уилларда, чтобы заступиться за него, — Мэри быстро поняла, зачем Бет послала его. Уильям, брат Кэтрин, либо умер ночью, либо должен отойти к обеду, и Кэтрин должна быть рядом.

— Прошу вас, Кэтрин нужно пойти сейчас, — сказал мальчик, передав слова матери, что никто не знает, будет ли Уильям жив после завтрака.

Мэри отослала мальчика домой и сообщила Кэтрин, что время пришло и она пойдет с ней. Затем надела плащ и сказала Томасу, что они с Кэтрин пойдут к Питеру Хауленду, а его завтрак тушится на сковороде. Исключительно из надежды или по привычке, но она взяла с собой корзину с лекарственными травами. Никто не знает, когда и какие чудеса Господь может ниспослать им.

Мэри знала, что за последний месяц было сделано ради спасения жизни Уильяма помимо лечения травами, которые Мэри сама собирала, и церковных молитв. Ему давали питье из лимонов, которые в Бостоне осенью на вес золота, и полыни, протертой с солью, в надежде остановить рвоту; вдували в горло пепел совы (из перьев и всего остального), чтобы смягчить жжение. В язык ему втирали выделения лангуста. Врач, доктор Роджер Пикеринг, готовил питье на основе яиц, фенхеля и рома и давал ему мускатный орех и кардамон, надеясь смягчить боль. Потом он пускал Уильяму кровь и ставил банки. А когда у Уильяма началось кровотечение из носа, доктор завернул в тряпку пауков и жаб и заставил больного дышать их испарениями. Затем, сварив, высушив и смолов жаб в труху, лекарь соломинкой затолкал получившийся порошок Уильяму в ноздри. Кровотечение остановилось, больному дали слабительное и снова поставили банки.

Однако человек все слабел. Язвы с шеи и рук перешли на все тело, а разум помутился.

Мэри продолжала навещать его, она приносила то хмель, то щавель, дважды пыталась унять боль валерианой (оба раза ей на ум приходил старый заговор: «Валерьяна и укроп не пустят ведьму на порог»), но от ее лекарств было не больше проку, чем от действий врача. После молитвы Кэтрин становилось легче, возможно, молитвы помогли бы и другим родственникам Уильяма, но из всех них в Бостоне жила только Кэтрин.

Мэри увидела, что язвы на руках и шее Уильяма снова открылись и на покрывале остались пятна цвета подгнивших яблок. На мгновение ей показалось, что мальчик умер, пока Эдвард ходил за ними. Уильям лежал на кровати, укрытый одеялом так, что открыты были только голова и руки, и ткань на его груди была такой же неподвижной, как гладь пруда в безветренный день. Мэри потрогала его стопы под одеялом — они были холодные. Только ощутив, что от его лба идет жар, как из печки, она поняла, что Уильям еще жив. Однако ей пришлось приложить ухо к его губам, чтобы услышать тихое, почти неощутимое хриплое дыхание.

— Мы послали за священником, — сообщила Бет, стоявшая в дверях со скрещенными руками. — Но что-то мне не верится, что преподобный Нортон придет самолично. Думаю, будет кто-то из старост.

Мэри отступила от кровати, чтобы Кэтрин могла сесть рядом с братом, и пошла на кухню за тряпкой. Намочив ее в холодной воде, она направилась обратно к ложу Уильяма, но путь ей преградила Бет.

— И чего ради ты это делаешь, скажи на милость? — спросила она.

— От этого ему станет лучше, — ответила Мэри.

— Ему уже не может быть легче. Отпусти его. Из-за тебя он только дольше будет мучиться.

— Я с радостью поступлю так, если на это воля Господа. Но пока что ему нет смысла страдать.

— Страдать? Ты на самом деле думаешь, что он еще что-то чувствует? Каких-нибудь десять минут назад он даже не дышал. Он…

Мэри посмотрела за спину Бет, где сгустились тени и сумрак, и обошла ее.

— Мэри…

— Я позабочусь о нем, — ответила она и, побоявшись показаться грубой, добавила: — Ты сделала больше, чем можно было просить.

Кэтрин держала брата за руку, массируя ему костяшки, и говорила, что напишет отцу обо всем, чего Уильям добился в Бостоне: о том, как ревностно он служил, сколь многих друзей приобрел. Она расскажет, что дети в доме Хаулендов души не чаяли в его сыне и что Уильяма всем будет не хватать.

Мэри наклонилась над кроватью и положила больному тряпку на лоб, затем опустилась на колени на пол рядом с его сестрой. Она пробыла у его одра совсем недолго, когда дыхание, и прежде слабое, остановилось, и без предсмертных спазмов или дрожи Уильям Штильман скончался.

В тот вечер за ужином Томас пересказывал байки знакомых, принесших ему на мельницу зерно из Роксберри и Салема, и говорил, как высоко для этого времени года поднялась вода в Мельничном Ручье. Он был в хорошем расположении духа, и Мэри пришлось напомнить ему, что Уильям отошел. Томас нахмурился, но все-таки перевел взгляд на Кэтрин и выразил ей соболезнования. Минутой позже, в прежнем приятном опьянении, он вернулся к своим байкам, а Кэтрин слушала его то ли с редкостным терпением, несвойственным ее летам, то ли с обожанием, не совсем уместным и, учитывая, как мало о нем думала Мэри, незаслуженным.

Однако Кэтрин действительно любила его. Своего хозяина. Мэри это было ясно. Но видела ли та в нем замену отцу, оставшемуся в Англии, или кого-то большего, было непонятно. По возрасту он годился ей в отцы и мог бы временно заменить ей родителя, но во взгляде девушки читалось нечто другое. Конечно же, ей известно, что он женат. Однако было что-то в ее глазах, что безошибочно говорило о влюбленности. Это вовсе не значило, что в ее планах увести его из семьи. Так что, может быть, подобные чувства нельзя назвать неуместными. Скорее, они напрасные и обманчивые, и девушка не может полностью их сдержать. Нечто рефлекторное.

Может быть, это следствие той искры, что некогда вспыхнула между ней и Джонатаном Куком, но так никогда и не разгорелась до пламени. Нечто безвредное.

Мэри перевела взгляд на свою тарелку и представила, как бы она ела той вилкой. Едва заметно качнула головой, чтобы отогнать непрошеные мысли, и вновь обратила внимание на своего мужа и Кэтрин. Она знала, что Питер и Бет Хауленд не станут платить резчику, чтобы тот вытесал надгробие Уильяма, поэтому сказала служанке, что ее отец оплатит похороны. Мэри пошла к нему сразу же после смерти мальчика, и отец согласился.

После заката, когда они поднялись наверх и погасили свечи, Мэри какое-то время лежала на кровати рядом с Томасом, потом сказала:

— На самом деле об Уильяме мы знали только то, что говорила нам Кэтрин. Мне жаль, что мы не познакомились с ним ближе и не проводили с ним больше времени до того, как он слег.

Томас ничего не ответил, и она поняла, что он уже спит. И хотя Мэри лежала на кровати по меньшей мере минут пятнадцать, от волнения она все равно не могла уснуть, поэтому встала, взяла с ночного столика длинную свечку и спустилась вниз. Она осторожно обошла Кэтрин, которая тоже как будто спала, зажгла свечу от одного из последних догоравших углей в очаге и вышла на улицу.

Луна была почти полной, а воздух — холодным и влажным, точно океанская вода. Сегодня точно ударят заморозки, которые добьют сад, а значит, завтра они с Кэтрин будут нарезать большие темные тыквенные листья на удобрения. Откуда-то с улицы до нее донеслись конское ржание и мужской смех, и она подумала, что это гуляки направляются в питейные заведения или же покидают их. Она была уверена, что Томас тоже пошел бы кутить сегодня ночью, не выпей он так много по дороге домой. Может ли быть такое, что он чувствовал боль Кэтрин и то, как весь дом опечалился со смертью Уильяма? Нет, не может быть. Все это Томасу несвойственно.

Мэри не обувалась, так как не собиралась долго стоять на улице. Она подошла к тому месту, куда заново воткнула серебряные вилки, и провела кончиками пальцев по земле. Нащупала ручки, но рядом было что-то еще: гладкое и круглое. Поначалу она решила, что это камень, но, разрыв землю вокруг, поняла, что дерево. Она вытащила предмет из земли и увидела пестик, он был воткнут в землю вертикально, так же, как и вилки. Но не ее, она сразу поняла, так как этот был из более темного дерева (и она была уверена, что не только из-за земли пестик отливает таким темно-каштановым оттенком), к тому же на ручке было что-то вырезано. Поднеся к нему свечу, она увидела, что кто-то вырезал на дереве трезубец: копье с тремя наконечниками. Она вытащила из земли одну из вилок, как морковку, и сравнила с рисунком на пестике. Он совпадал с зубьями вилки.

Мэри услышала, что за ее спиной открылась дверь, и в проеме показалась Кэтрин в ночной сорочке.

— Это были вы, — сказала Кэтрин дрожащим голосом. — Вы обвинили меня, что я засунула вилки в землю, но это были вы! Вы ведьма!

— Нет! Я…

Служанка шагнула назад.

— Что вы сажаете при лунном свете? Что это за заклятие?

— Это пестик, — сказала Мэри и шагнула к Кэтрин, но та попятилась.

— Не подходите! — всхлипнула она. — Умоляю! Я не причиню вам зла. Я сохраню ваши тайны.

Мимо с писком пролетела летучая мышь, и обе пригнулись. На камни закапало сало со свечи.

— Я не втыкала эти вилки и ничего не зарывала сегодня ночью, — повторила Мэри.

— Нет, это не так, я вас видела!

Она метнулась в дом, громко хлопнув дверью. Мэри последовала за ней, держа в одной руке вилку и пестик, а в другой — свечу, и нашла девушку съежившейся у очага.

— Умоляю, оставьте меня, — проскулила Кэтрин.

— Кэтрин, встань, — сказала Мэри. — Ты ведешь себя как ребенок.

Кэтрин встала и вдруг широко распахнула глаза. Мэри поняла: ее что-то осенило.

— Вы убили моего брата. Вы не помогали врачу со своими травами, вы убивали его.

— Нет!

— Да, — прошипела она. — Да, это правда. Вы ученица Констанции Уинстон…

— Я не видела Констанцию Уинстон много месяцев! Может, уже год!

— Но вы учились у нее, были ее ученицей. А теперь вы последовательница Нечистого!

— Ничего подобного! Ты прекрасно знаешь, что я…

Но девушка уже не слушала. Метнувшись мимо Мэри, она выбежала на улицу, в ночь.

— Кэтрин! — крикнула Мэри, но та была уже во дворе. Она не знала, куда может пойти бьющаяся в истерике девушка, но была уверена, что та скоро вернется. Какой у нее еще выбор?

Мэри обернулась, когда услышала тяжелую поступь мужа на лестнице.

— Ну и что у нас здесь? — спросил он тоном раздраженного патриарха или отца семейства, недовольного поведением непослушных чад. — Где Кэтрин?

Мэри подумала над нелепым обвинением девушки. Затем ровным голосом ответила:

— Кэтрин считает, что я ведьма.

Томас кивнул, заметно успокоенный тем, что суматоха началась по совершенно абсурдному поводу.

— С чего бы вдруг? Я не вижу никаких признаков одержимости.

— Потому что кто-то оставил у нас в саду две вилки и пестик.

— Вилки поженились и родили пестик? — ехидно поинтересовался он.

— Кто-то замыслил нечто злое.

Томас почесал затылок. Он злился, что его разбудили. Ему не нравилось, что служанка куда-то ушла.

— Ей не стоит беспокоиться. Мэри Дирфилд слишком проста, чтобы быть ведьмой. Для такого у моей жены слишком бесплодное лоно.

Хотя, возможно, и неприятно, если будят среди ночи, но такого ответа Мэри не ожидала. Она сразу же насторожилась.

— Томас, — аккуратно начала она, — я знаю, что на самом деле ты не считаешь меня недалекой. Почему ты думаешь, что сейчас необходима подобная… подобная жестокость?

Он слегка выпрямился и свысока посмотрел на нее.

— Жестокость? Я уверен, что в этом городе не найдется ни одного мужчины и ни единой женщины, которые назвали бы меня жестоким. Большинство людей считают, что я кроток как ягненок.

— Они не считают…

— Придержи язык и не смей оспаривать мою репутацию. Я знаю граждан Бостона столько же, сколько ты живешь на свете.

— Прошу прощения. Я хотела сказать…

— Знаю, что ты хотела сказать, — он вздохнул. — Мэри, душа твоя чересчур уязвима гордыней. Ты столь высокого мнения о своем женском разумении. Ты…

Она чуть было не попросила его продолжить, но испугалась, что он сочтет это наглостью. Поэтому она молча ждала, хотя пауза затянулась. Наконец он продолжил:

— Ты не ценишь и не миришься с положением, которое всемогущий Господь определил нам. Мужу и его жене.

— Это не так, — возразила она, надеясь, что в ее голосе прозвучит раскаяние, которого она на самом деле не испытывала.

— Нет, так, — продолжил он, подошел к ней и посмотрел на вилку и пестик в ее руке. Забрал их и положил на стол. Потом взял у нее свечу и поставил на подсвечник.

— Это ты оставила их в саду? — спросил он, указав на предметы на сосновой столешнице.

— Нет.

Он протер глаза.

— В таком случае давай проверим, действительно ли ты ведьма. Что скажешь?

Мэри не могла взять в толк, что у него на уме. Ясно было одно: он разозлился, устал и пребывает в особенно отвратительном настроении. Левой рукой он схватил ее за левое запястье и прижал ладонью к столу. Широко раскрыл ей пальцы, а другой рукой взял вилку. Она сразу же поняла, что он задумал, и в ужасе попыталась вырваться, но было поздно.

— Нет, Томас, нет! — взмолилась она, но напрасно.

Он вонзил зубья вилки в кости с тыльной стороны ее руки. Мэри пронзительно закричала от боли, закрыла глаза, но на обратной стороне век плясали огни; а потом она заплакала и почувствовала, как закружилась голова, в то время как острая боль расползалась по всей руке и телу. Она чувствовала боль везде. Везде. Когда она открыла глаза, то открыла и рот и каким-то образом поняла, что сейчас ее лицо выглядит как маска ужаса: сплошь зияющие отверстия и мука.

Он отпустил ее и деловито осмотрел плоды своих трудов. Черенок вилки погнулся до того, как зубья успели пробить хрупкие кости; он не пригвоздил ее к столу. Но стоило ей поднять руку, как кровь потекла по коже, точно разлитое вино, и от страшной боли ей показалось, что кости сломаны. Она рухнула на стул, оглушенная как поведением мужа, так и пульсирующей болью, парализовавшей все ее существо.

— Ну, ты вроде как кровоточишь, Мэри. Кровь идет сильно, — сказал Томас. — Ты кровоточишь каждый месяц. Поэтому, полагаю, мы можем заключить, что моя служанка ошиблась и что моя жена с белым мясом вместо мозга не является ведьмой. Возможно, она игнорирует место, которое определил ей в своем плане Господь. Возможно, ее посещают блудные мысли. О, я вижу тебя насквозь, Мэри. Я знаю тебя. И я знаю, что угли нужно ворошить. Когда придешь в себя, вымойся. Надеюсь, этот урок прорастет и даст свои плоды. Потому что это урок послушания. Это боль, причиненная неспроста. А теперь я иду спать.

Довольный собой, он тряхнул головой и потащился вверх по лестнице.

Мэри аккуратно прижала рукав сорочки к ране, потом еще сильнее. Приходилось искать баланс: кровь нужно остановить, но от давления усиливалась боль. Постепенно ее мысли прояснились, и она решила, что, когда будет в состоянии, действительно попробует поспать. Она поднимется наверх и ляжет обратно в постель рядом с чудовищем. Но наутро, как только они с Кэтрин приготовят ему завтрак — конечно, если девушка вернется — и он уйдет на мельницу, она соберет вещи и пойдет жить к родителям. Отец подскажет, стоит ли идти сначала к констеблю или сразу обратиться к кому-нибудь из магистратов. Но она слышала заветное слово, и до нее доходили разные истории. Слово было «развод». Ее муж не служит в церкви, и, пока Мэри смотрела, как наливается вишневым цветом рукав сорочки, чувствовала кожей влажную ткань и ее трясло от боли, она решила, что разведется с Томасом Дирфилдом.

Она поняла, что они пересекли черту и назад дороги нет. Его поступок был страшно зверским, очень жестоким. К тому же Томас был трезв, когда вонзил вилку ей в руку. И на этом основании напрашивались тревожные выводы. И его заявление, что это ей урок? Что он спасет ее душу? Это пугало ее: значит, теперь она не будет в безопасности, даже когда он не пьян.

Наутро он настоял, чтобы она развернула повязку и показала ему рану. Она начала затягиваться, и три следа от зубьев уже не были так заметны под тонкой студенистой субстанцией, которую ее тело сформировало поверх поврежденной плоти. Вокруг них расползался зловещий лиловый синяк, по форме похожий на веер и напоминавший ей об астрах в саду, совсем недавно уничтоженных морозом. Посинела вся кожа от костяшек до запястья. Мэри чувствовала, что ее сердце бьется в ране и сломанных костях.

— Ты поправишься, — сказал он ей. Он не извинился. Возможно, Томас тоже понимал, что они ступили на шаткую почву. Мэри ничего не ответила. Пульсирующая боль вместе с гневом не давали ей спать почти всю ночь, а тревога и усталость подточили ее душевные силы.

Томас заметил, что никто не растопил печь и завтрак не готовится.

— Вижу, Кэтрин еще не вернулась, — изрек он.

— Нет.

— Думаю, она пошла к Хаулендам. Сомневаюсь, что она рискнула присоединиться к дикарям или молящимся индейцам в лесу. Она вернется. Она еще должна мне пять лет выслуги. Она не захочет, чтобы этот срок увеличился. Закон… в общем, закон ей известен.

Мэри не наблюдала в матушке Хауленд особенного великодушия, но согласилась с тем, что, скорее всего, она разрешила Кэтрин провести ночь на ложе ее покойного брата. Но она не знала, как эта женщина и ее муж Питер воспримут бредовые заявления девушки, что ее хозяйка — ведьма. Бет не любит ее, это Мэри было известно, на днях в доках матушка сурово ее отчитала. Она завидовала ее родителям. Зависть, как смертный грех, пустила глубокие корни во всех сердцах, она словно одуванчик, росла как сорняк, от которого нельзя избавиться и с которым учатся жить. Этот недостаток менее отвратительный, чем злобная наклонность, побуждающая супруга вонзать вилку в руку жене.

Но все-таки в какой заповеди Господь Бог запретил мужу ранить жену? Убийство — это грех; вонзать вилку жене в руку… что это? Томас заявил, что это поучительный урок. Мэри даже не знала, что законы колонии утверждают в случаях, когда муж ведет себя жестоко по отношению к жене.

Мэри подумала о том, что, может, стоит разогреть «паука» и предложить мужу завтрак. Но быстро отказалась от этой мысли. Это была привычка, выработанная за те годы, что она выполняла свой долг. Она подумала, не ждет ли он, что она начнет готовить ему еду.

Видимо, не ждал.

— Если Кэтрин не вернется к обеду, приходи на мельницу, — сказал он. — Я схожу за ней. Сомневаюсь, что Питер захочет кормить ее или выкупит ее у меня. Судя по всему, у нее, как и у тебя, серьезно поврежден мозг.

Он покачал головой и осклабился.

— О тебе можно многое сказать, Мэри. Но я никогда не вписал бы слово «ведьма» в список твоих грехов.

После этого он развернулся и вышел из дома. Она слышала, что он оседлал лошадь и вскоре уехал.

Мэри собиралась в то утро сама пойти к Хаулендам и узнать, какую чепуху наговорила им девушка, но боль многократно пронзала ее руку, когда она надевала плащ и натягивала чулки. Поэтому Мэри сразу направилась к дому родителей. Она поговорит с матерью, и они вместе пойдут к отцу. Джеймс Берден был в дружеских отношениях с губернатором и магистратами, и он точно знает, как начать процесс развода с Томасом Дирфилдом.

— Что с тобой случилось? — спросила мать, явно встревоженная, когда Мэри сняла повязку с раны.

Они стояли в гостиной в доме ее родителей, одном из самых роскошных в колонии. На стене висел гобелен с английским пейзажем: на нем был изображен луг на территории семейного поместья, где до сих пор жил дядя Мэри, — он служил напоминанием о том, какой упорядоченной была даже дикая природа в Старом Свете по сравнению с Новым. На второй этаж вела широкая лестница, на нее выходило окно. Буфет был почти во всю стену, в нем, как и на каминной полке, стояла дорогая посуда. На другой стене висел портрет дедушки Мэри — аристократа, которого она видела, будучи еще ребенком, умершего до того, как они успели познакомиться ближе, — кисти Уильяма Добсона[3]. Там же висели вставленные в рамки карты Бостона и Нового Света. Здесь даже стояло два дорогих кресла, которые Джеймс привез ранее в этом году, другие шесть экземпляров были проданы губернатору, церковному старосте и магистратам.

Прежде чем ответить на вопрос матери, Мэри спросила, где слуги. У ее родителей служили двое: Абигейл Гезерс и Ханна Доу. Девушки приехали вместе в позапрошлом году, но были совершенно непохожи. Абигейл было восемнадцать, она была высокой, стройной, болтушкой, которая, скорее всего, в ближайшее время найдет себе жениха в своем окружении; Ханне было семнадцать, невысокая, застенчивая, она панически боялась мужчин. Способности Абигейл вовсю проявлялись на кухне: так, она изобрела сочетание специй для тушеной тыквы — рецепт, которым Мэри поделилась с Ребеккой Купер.

— Они на заднем дворе. Мэри доит корову, а Ханна возится со свиньями, — ответила мать. — Можешь спокойно рассказывать.

Мэри глубоко вздохнула и ответила:

— Муж взял одну из вилок, которые ты принесла в наш дом, и попытался пригвоздить мою руку к столу.

— Что?

— И он бил меня, мама. Я никому не говорила до этого момента. Но больше не могу жить с ним. Я не могу жить с человеком, который направил зубья Дьявола на свою жену.

— Синяк у тебя на лице…

— Да. Тот синяк. И другие.

Они сели за стол на кухне, и Присцилла Берден пристально осмотрела руку дочери.

— Давай смажем ее вином. Потом сделаем припарку. Со вчерашнего ужина у нас остался пепел в очаге и немного жира.

— Мне кажется, кость сломана.

— Нельзя расколоть руку. По крайней мере, мне это не под силу. Сходим к врачу.

Мэри кивнула.

— Сильно болит? — спросила мать.

— Меньше, чем вчера. Но она мучает меня.

— У меня есть валериана.

— Мама!

Присцилла молчала.

— Я не шутила, когда сказала, что больше не могу жить с Томасом.

Мать встала и взяла с полки оловянную миску. Поставила ее на стол и открыла бутылку красного вина.

— Рана свежая. Может жечь, — предупредила она, кладя руку дочери в миску.

— Я намерена развестись с ним, — продолжила Мэри.

— Я не знаю законов, голубка.

— Отец знает.

— Но мне известно, что Джоанна Хальселл пыталась развестись с Джорджем Хальселлом, но все еще живет с ним.

— Они священнослужители?

— Нет. Никто из них не служит в церкви. Но я предлагаю тебе хорошо подумать. Господь… — начала было мать, но осеклась, когда ее дочь дернулась от боли, пронзившей ее руку в месте раны от соприкосновения с алкоголем.

Мэри выдохнула и сказала:

— Судить будут магистраты, мама, а не церковные старосты.

— Возможно. Но все равно пойдут слухи.

— Ты предпочтешь, чтобы твою дочь избивало это чудовище или чтобы о ней плохо отзывались клеветники? Хочется верить, что второе.

— Сплетни — все равно что эта рана; их яд расходится медленнее, но в итоге он причиняет не меньше боли.

— Значит, пусть будет так. С этой угрозой я справлюсь. Но жить с ним я больше не вынесу.

Мать промокнула рану полотенцем. Ее голос звучал тихо, когда она сказала:

— Я с самого начала не считала, что Томас Дирфилд для тебя — идеальная партия. Останься мы в Англии, ты нашла бы более достойного супруга. Но я также никогда не считала его чудовищем. Никто не слышал, чтобы он бил Анну.

— Что ж, — ответила Мэри, — теперь люди узнают, что он бил меня.

Склад Джеймса Бердена примыкал к зданию таможни, и он как раз выходил оттуда, когда подошли Мэри с матерью. По его лицу Мэри поняла, что отец чем-то встревожен; сам по себе их визит его не удивил, так как дочь и жена часто заходили к нему. Его встревожили повязка на руке Мэри и напряженное лицо Присциллы.

— Рад вас видеть, — осторожно начал он, когда они подошли ко входу, — но, видимо, сегодня вы пришли не просто так. Мэри, что у тебя с рукой?

— Мой муж решил, что это кусок мяса, который можно проткнуть, — ответила она. — Мы только что от доктора.

И пока отец переваривал этот ответ, она начала рассказывать подробности, в то время как на широком дощатом причале работники разгружали очередной, только что вставший на якорь корабль, а трое недавно приехавших индейцев торговали мехами, которыми были доверху загружены их сани. Когда Мэри закончила, отец заметно помрачнел.

— Мы этого так не оставим. Мне стоило бы самому побить этого человека.

— Но ты этого не сделаешь, — возразила Присцилла почти сварливым тоном.

— Нет, конечно, нет. Но ему это с рук не сойдет. Я поражен. Давайте пойдем к Ричарду Уайлдеру. Он мой друг и к тому же магистрат.

Мать встревожилась.

— Ты уверен, что это будет правильно? Я боюсь церкви. Думаю, что служители, старосты и преподобный…

— А я думаю о нашей дочери, — ответил отец, перебив мать таким тоном, какого Мэри никогда не слышала от него ни в Англии, ни здесь, в Массачусетсе. — Это гражданское дело. Данный брак — всего лишь гражданский договор. Мэри и Томаса поженили магистраты, и я лично прослежу, чтобы они их и развели.

— Ты действительно этого хочешь, Мэри? — спросила мать. — Уверена?

Мэри не сомневалась в своем решении, но только сейчас начала осознавать всю его значимость. Она подумала о преподобном, с его свирепыми глазами, высоким лбом и маленькой острой бородкой. Представила, что скажут прихожане и такие ограниченные и жестокие женщины, как матушка Хауленд. И она вспомнила о Господе. Что скажет Он? Ее решимость начала таять, но в тот миг на дальнем краю пирса она увидела Генри Симмонса — того парня, служащего у Валентайна Хилла, который помог ей после того, как ее чуть не сбила повозка, — его чернильно-черные волосы, какими она их и запомнила, и глаза цвета голубики в первые недели августа. Сегодня на нем была рабочая одежда, в руках он держал учетную книгу. В тот раз Мэри подумала, что он служит у Хилла по договору, но, возможно, он не просто раб контракта, а наемный работник или ученик. В тот же миг он заметил ее и с улыбкой приподнял шапку. Мэри вдруг подумала, что эта встреча неслучайна, это знак свыше.

Она выпрямилась и сказала родителям:

— Я абсолютно уверена. Я тверда в своем решении. Моему сердцу также нужно исцеление. Чем раньше мы начнем, тем скорее оно, как и моя рука, начнет заживать.

Мэри Дирфилд и ее родители встретились с Ричардом Уиллардом в полдень, пока он не ушел обедать. Они нашли магистрата в новом здании, называвшемся «Городская ратуша», — массивном деревянном строении, которое всего два года назад общими усилиями возвели в начале главной улицы. Это было трехэтажное здание с симметричными куполами, огромными трубами и широкими стрельчатыми окнами на последнем этаже. Купола огибала огороженная перилами терраса, с которой можно было любоваться, как город за каких-то три десятилетия успел расползтись во все стороны от побережья. (Мэри вспомнила, что год назад они с Томасом стояли на недавно возведенном балконе и в тот раз она обратила внимание, что Бостон похож на волну, которая только наползает на землю и никогда не отступает. Томас поправил ее, сказав, что волны приносят только водоросли, мертвых лобстеров и остатки затонувших кораблей.) Сегодня магазинчики на площади снаружи пустовали, и помост для наказаний был свободен. Солнце плыло среди белых облаков, похожих на пушистые комки шерсти, их тени темными лужицами наползали на камни мостовой.

Губернаторский совет собирался на втором этаже, где располагались два больших зала. Сегодня заседаний не проводили, губернатор был в отлучке, поэтому в здании стояла тишина, только несколько членов управления и один-единственный писарь заполняли прошения для Ричарда Уайлдера. На втором этаже было еще несколько кабинетов, в том числе тот, что обычно оставался запертым: там хранились бумага, перья, чернила и перочинные ножи. У Уайлдера был ключ, так что он провел посетителей в эту комнату, чтобы они могли поговорить приватно. На стенах здесь висели крючки и полки, в центре стоял стол, но не было ни одного стула или скамейки. На одной полке лежало три копии «Общего свода законов и свобод, действительных для жителей Массачусетса».

Магистрат был мужчиной высоким, настолько худым, что выглядел почти тощим, и лысым, если не считать опушки из белых волос за ушами и на затылке. Ему было шестьдесят лет, и в колонии он жил практически с самого момента ее основания. Он приехал в 1634-м, спустя всего четыре года после того, как первые корабли бросили якорь у Бостона. Друг как губернатора, так и его заместителя, Уайлдер служил в Совете с 1650 года. У него было вытянутое лицо, под стать телосложению, что бросалось в глаза еще и потому, что он не носил ни бороды, ни усов. Заметив, что стало холодать, Уайлдер снял с крючка плащ и завернулся в него.

Джеймс Берден жестом указал на руку Мэри и попросил дочь рассказать Ричарду о том, что с ней сделал Томас. Магистрат слушал ее, периодически задавая вопросы или уточняя детали. Когда Мэри закончила, Уайлдер повернулся к ее отцу и спросил:

— Вилки? Вилки с тремя зубьями? Зачем, Джеймс?

— Ты наверняка знаешь, что губернатор Уинтроп приобрел одну для себя. В Библии нигде не сказано, что это запрещено, — ответил тот. — Ты еще не опробовал их?

— Нет.

— Я пошлю тебе набор. В качестве подарка.

Мэри чувствовала, как пульсирует ее горячая рука, и пожалела, что здесь нет стула, на который она могла бы присесть. Бостон не мог тягаться площадью с Лондоном, и она постоянно ходила по мощеным улицам, но выбилась из сил, пока дошла до дома родителей, а затем сюда. Она была бы рада даже просто облокотиться на стену с крючками. Она не знала, как и реагировать на то, что в первую очередь магистрата заинтересовало решение ее отца привезти в Бостон трезубые вилки.

— Сначала мы поговорим со священником, — ответил Уайлдер. — Моя жена не обрадуется, если у нас в доме появится не освященный преподобным Нортоном предмет с тремя зубьями.

— Да, разумеется, — кивнул Джеймс Берден. — Он очень набожный и рассудительный человек.

— Скажите, кто из магистратов заключал ваш с Томасом брак? — спросил Уайлдер у Мэри.

— Сэмюэл Проуэр. Он скончался два года назад.

— Мне его не хватает. Хороший был человек.

— Это так, — согласилась Мэри.

— Развод — непростая задача. За все годы, что я живу здесь, могу припомнить совсем немного прецедентов.

— А при каких обстоятельствах? — спросил ее отец.

Уайлдер тяжело вздохнул и протер глаза.

— Первой была Элизабет Люксфорд. По-моему, это было в 1638-м. Нет, в 1639-м. В год засухи. У ее мужа, чьего имени я и не припомню, уже была жена в Англии. Суд одобрил прошение Элизабет, заковал ее мужа в кандалы и приговорил к огромному штрафу. Впоследствии его отослали. В 1644-м суд одобрил развод Анны Кларк, когда ее муж сбежал — покинул колонию, — чтобы жить во грехе с другой женщиной.

— А другие? — спросила Мэри.

— С тех пор как я стал членом суда, мы одобряли прошения в случаях прелюбодеяния или ухода из семьи: Марджери Норман, Дороти Петер, Доркас Холл. Ну и недавно случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Джордж и Джоанна Хальселл, — с видом человека, посвященного в дело, кивнула мать Мэри.

— Да, — ответил Уайлдер. — Вы их знаете, Присцилла?

— Нет. Мне известно только то, что говорят люди.

Уайлдер кивнул.

— Я бы удивился, узнай я, что вы поддерживаете общение с подобными людьми.

— Прошу вас, расскажите мне об этом случае, — попросила Мэри.

— Несколько лет назад матушка Хальселл обвинила своего мужа в том, что он позорит свою честь с Эстер Лаг и предается греху с другой женщиной. Лично я поверил ее обвинениям. Но суд постановил, что Джордж имеет право и дальше обладать своей женой, какие бы прегрешения он ни совершил. Они до сих пор живут вместе.

— Вероятно, она очень несчастна, — заключила Присцилла.

— Скорее всего. В суде был тот еще фарс, — Уайлдер перевел взгляд на Мэри. — Полагаю, вам известно, что ваш процесс в губернаторском суде также будет проходить публично?

— Да, известно.

— Но, на мой взгляд, у вас есть основания. Как члену судебной комиссии мне не пристало давать советы, но полагаю, что ваши причины вполне весомы для прошения о разводе. Томас нанес вам серьезную травму. Насколько я понимаю, он напал на вас без всякой причины.

— Да, — подтвердила Мэри уверенным голосом, несмотря на усталость и боль, — я никогда не давала ему повода.

Отец посмотрел на нее, переводя взгляд с ее лица на раненую руку и обратно. Вплоть до этой встречи с магистратом Мэри не говорила ему, откуда взялся синяк, который она так долго скрывала под чепцом. Только сегодня утром она открылась матери. Но что, если сейчас он догадался обо всем? Возможно, родители давно уже что-то подозревали.

— Скажи мне вот что, Ричард, — попросил Джеймс. — Ты одобрял разводы в случаях, когда муж изменял жене либо уходил из семьи. А в случаях жестокости?

— Нет. Но это не значит, что у вашей дочери нет причин для столь радикальных мер. По закону у мужа нет права избивать свою жену. Суду потребуются доказательства его вины, но, Мэри, все, кто видел вашу руку, согласятся с тем, что у вас есть основания для столь решительного прошения.

Мэри кивнула. Она утешала себя тем, что Томас покусился на ее левую руку, а не на правую. Должно быть, магистрат заметил, что она посмотрела на свою повязку. Он улыбнулся ей ободряющей улыбкой.

— Мэри, ваши отец и мать — уважаемые люди и прихожане, — сказал он и подмигнул ее отцу, — хоть ваш батюшка и пытается в настоящее время привнести немного дьявольщины в наши трапезы.

Джеймс закатил глаза в ответ на ласковую критику.

— Но, — продолжал Уайлдер, — у вашего супруга также хорошая репутация и высокое положение в обществе. И его считают безгрешным. А это значит, что ваш процесс заинтересует очень многих.

— Это я переживу. Я с ним жить не могу.

— Полагаю, что на время суда вы захотите переехать к родителям?

Она посмотрела на родителей. Они это не обсуждали. Но отец сразу же кивнул ей.

— Да, — ответила она.

— В таком случае я завтра же начну приготовления. Губернаторский совет соберется через две недели, и тогда мы начнем суд. Вам потребуется юридическая помощь? Кто-нибудь, кто будет собирать показания и разговаривать со свидетелями?

— Кого бы ты порекомендовал, Ричард? — спросил Джеймс. — В торговых делах я обращался к Чарльзу Проперу.

— Пропер — хороший человек. Но в таком деле… Поговорите с Бенджамином Халлом. Он отлично разбирается в прошениях домашнего толка. Держит контору на углу Хай- и Милл-стрит. Ученый человек. Дотошный до крайности, но при его призвании это настоящий дар.

— Очень хорошо, — сказал Джеймс.

— И всегда лучше иметь дело с нотариусом, а не с адвокатом. Мне известно, что все больше людей обращаются к этим паршивым адвокатам, которым палец в рот не клади, но большинство магистратов относятся к ним с соответствующим презрением.

— Согласен, — кивнул Джеймс.

Магистрат продолжил по-отечески покровительственным тоном:

— Мэри, этот шаг повлечет за собой серьезные последствия. На всякий случай спрошу вас: не хотите ли вы подумать над своим решением еще один день?

— Нет. Я хочу пойти домой, взять кое-какую свою одежду, дневник, Библию и затем отправиться к родителям.

— Томас на мельнице?

— Или в таверне. Думаю, он пришел домой к обеду, но, найдя холодную плиту и пустой дом, отправился есть куда-нибудь в другое место.

— А что насчет вашей служанки?

Мэри помолчала. У нее уже не было сил стоять, поэтому она, извинившись, прислонилась к стене. Потом ответила:

— Она убежала сегодня ночью.

— До того, как Томас ударил вас вилкой, или после?

— До.

— То есть она не видела, как все произошло?

— Нет, — ответила Мэри и заметила, что родители встревоженно переглянулись.

— Где она сейчас? — спросил Уайлдер.

— Это мне неизвестно. Может быть, она вернулась домой. Вероятно, сейчас она там. Но я полагаю, что она пошла к матушке Хауленд, где ее брат служил до того, как умер.

— Почему она сбежала?

Она покачала головой. Все это так сложно и глупо, и все крутится вокруг проклятых вилок. Она чувствовала, что сползает на пол, и попыталась собраться с силами, чтобы встать, но они покинули ее, покинули окончательно, их съели пульсирующая боль в кисти, лихорадка, сжигающая руку, гнев, злость, смятение и страх. На нее свалилось слишком много. Она рухнула на деревянные доски, и вдруг отец и мать оказались на коленях рядом с ней, а магистрат смотрел на нее сверху вниз, на его лице отразились недоумение и беспокойство. Мэри ужасно хотелось пить.

— Мэри, — произнесла ее мать, — не двигайся. Постарайся лежать неподвижно.

Она кивнула. Магистрат не знал, стоит ли задавать ей вопрос снова. Наконец она ответила:

— Моя служанка сбежала потому, что подумала, что я закопала те вилки у нашего дома. Рядом с крыльцом. Она ушла из-за того, что решила: они мне нужны для заклятия. Она думает…

Она замолчала, потому что все это звучало так нелепо. Так глупо. Она едва могла себя заставить произнести это.

— Продолжайте, — произнес магистрат.

И Мэри повиновалась.

— Она сбежала потому, что думает, что я ведьма.

Ее мать, и без того обеспокоенная тем, что произошло, посмотрела на отца, она дрожала, а в глазах читался страх.

Когда Мэри с родителями вернулась домой, нигде не было видно ни Томаса, ни Кэтрин. Все трое зашли внутрь, увидели, что очаг не растоплен, и по настоянию отца вышли обратно на крыльцо.

— Покажи мне, где ты нашла вилки и пестик, — попросил он. Мэри показала ему. Ямки еще были свежи, рядом лежали небольшие кучки земли.

— Ты сказала Ричарду, что не закапывала их сюда. Это правда?

— Да, — ответила она дрожащим голосом, потому что знала, что это не совсем так. Она не закапывала их в первый раз. Она не закапывала пестик. Но она вернула вилки в землю, погрузила их в нее, точно колья. С другой стороны, она понимала, почему отец задал ей этот вопрос. Значит, она солгала? Она только что согрешила? Она не знала, но боялась, что это так.

— Но если ты до того нашла эти вилки и уже спрашивала Кэтрин насчет них, почему ты оказалась в ночи на улице с ними?

— Джеймс, прекрати допрашивать нашу дочь, — вмешалась Присцилла.

— Я просто хочу внести ясность. Магистраты наверняка спросят то же самое, — он повернулся опять к Мэри и сказал: — Я не хотел, чтобы это прозвучало грубо, голубка.

— Понимаю, — согласилась она и вдруг поняла, что должна сказать правду сейчас, всю, от начала до конца, как во имя справедливости, так и во имя собственной души. — Я вернула вилки на место после того, как обнаружила их, в надежде, что человек, который за этим стоит, не узнает, что его поступок обнаружили.

— Ты с самого начала заподозрила колдовство?

— Да, — ответила она.

— По-твоему, за этим стоит человек или демон?

— Человек.

— Мэри, — осторожно начала мать, — я знаю, что ты очень хочешь детей. Скажи мне: это ты решила наложить заклятие?

— Мама! Какое отношение зубья Дьявола могут иметь к детям?

— Я хотела удостовериться. Вот и все. Я должна знать, что мою дочь не искусили Дьявол или его слуги.

— Но это же ты принесла вилки в этот дом! И это твой муж привез их в этот город!

Отец покачал головой и сказал:

— Это просто столовые приборы, и ничего более.

— Да, — кивнула мать.

— Но, — продолжил отец, — если ты, при твоем образовании, могла неверно истолковать их назначение и принять за побрякушку, которой манит нас Дьявол, то любой другой человек способен подумать так же. Это важно в контексте того, что вообразила твоя служанка. Всем известно, как самые нелепые обвинения могут привести к печальным последствиям.

— Вред, нанесенный этими вилками, начался и закончился здесь, — сказала Мэри, подняв раненую руку и злясь, что родители выпускают из виду настоящее преступление.

Мать ласково провела рукой по ее спине, нарисовав широкий круг. Отец направился на задний двор, и она последовала за ним. Они увидели, что Девон необходимо срочно подоить. Присцилла тут же схватила ведро и приступила к делу, а Джеймс насыпал зерна курам. Мэри смотрела на огород, который они еще не успели привести в порядок к зиме: на земле по-прежнему лежали крупные коричневые листья тыквы, не измельченные в перегной, — и на их участок луга с длинными шестами, где они с Томасом выращивали хмель. Шесты сейчас стояли голые, хмель они собрали во время последнего урожая.

Потом Мэри вместе с матерью зашла в дом и поднялась по лестнице на второй этаж. Они упаковали кое-что из одежды и вещей Мэри в кожаную сумку. Присцилла сказала, что понесет запасные туфли. Сборы не заняли много времени. После того как они упаковали вещи Мэри, обе быстро заглянули в маленькую комнату.

— Успокой меня, Мэри, — сказала мать тихим голосом. — Я спрашиваю в последний раз: ты не балуешься колдовством? Это правда?

— Правда, — ответила она, хотя ей стало тревожно от этого вопроса. Что, если на самом деле она вернула вилки в землю потому, что надеялась: они вдохнут жизнь в ее бесплодное лоно? Было ли это подношение Дьяволу, услуга за услугу? Я клянусь быть твоей верной рабой, а ты взамен даешь мне дитя? Она столько пережила за прошлую ночь, так мало спала, ее тело было разбито болью, и ей сегодня задали столько вопросов, что она уже не знала, из-за чего так сильно боится за свою душу и будущее на Небесах.

Перед уходом Мэри написала Томасу короткую записку и положила ее на обеденный стол; в записке было сказано, куда она ушла и что она не собирается возвращаться. Мэри заметила, что пестик, который она вытащила из земли, теперь лежит на полке. Когда ее мать отвернулась, она быстро положила его к себе в сумку.

В тот вечер Мэри предложила помочь с ужином матери и Абигейл, старшей из двух родительских служанок, но из-за ее руки это и слышать никто не захотел. Мать настояла на том, чтобы она отдохнула, пока сама она помешивала кукурузное рагу в сковороде, добавляя туда сливочное масло и чеснок. Абигейл вытащила из печи хлеб и мясо и принялась накрывать на стол. Мэри стало немного легче, когда она поняла, что дьявольских зубьев нигде не видно. Вторая служанка, Ханна, кормила на дворе скотину. Скоро стемнеет, и отец вернется домой со склада. Три женщины разговаривали, только Мэри одна сидела на стуле с плетеной спинкой.

В какой-то момент они услышали цокот лошадиных копыт, а сразу за ним — шаги на дворе. Абигейл пошла открыть дверь еще до того, как в нее постучали: на пороге стоял Томас.

Он снял шляпу и поклонился своей теще и жене.

— Добрый вечер, Присцилла, — сказал он, и Мэри не поняла, что значил этот тон. Его голос звучал почти смущенно.

— Томас, — тихо отозвалась его мать, едва утруждая себя заметить его присутствие.

Тогда он повернулся к Мэри и сказал:

— Ты пойдешь со мной домой сейчас? Ты готова?

Абигейл посмотрела на свою хозяйку и спросила, нужно ли ей поставить еще один прибор для Томаса. Но не успела она ответить, как Томас сказал:

— Скорее, наоборот, Абигейл, за столом будет на одного человека меньше. Я уверен, что моя жена примет мои извинения и вернется со мной домой.

— Ты просишь прощения за то, что вонзил зубья Дьявола мне в руку? — спросила Мэри.

Он вздохнул.

— Я не делал ничего подобного. Это правда.

Она подняла руку, все еще обвязанную тканью.

— Вот свидетельство. Ты не можешь лгать, когда правда настолько очевидна.

— Это был носик чайника, Мэри.

На мгновение она онемела от того, с какой наглостью он лгал. Наконец она собралась с силами и спросила:

— Ты утверждаешь, что вонзил носик чайника мне в руку?

Он протер глаза. Затем его руки повисли вдоль тела, и он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я не среагировал достаточно быстро, когда ты споткнулась с чайником в руках. Я должен был поймать тебя. Мне очень жаль. У меня все время будет стоять перед глазами картина, как ты падаешь и носик чайника вспарывает тебе руку, когда ты упала на него всем телом. Будь я моложе, наверное, я смог бы спасти тебя от этой боли. Я прошу твоего прощения, как смиренный грешник.

— И ты намерен так бесстыдно лгать? Ты правда ждешь, что я вернусь в дом варвара и лжеца?

— Я рад, что вода была не такой горячей, — продолжал он.

Она поразилась его дерзости. Он на самом деле намерен всем рассказывать, что она споткнулась с чайником в руках?

— Нет, — жестко ответила она, — со мной случилось вовсе не это.

Она видела, как Абигейл поглядывает на ее мать; девушка чувствовала себя неловко, она не была уверена, стоит ли ей оставаться здесь, но в то же время не знала, как тактично уйти.

— Пожалуйста, помоги Ханне со скотиной, — сказала Присцилла Абигейл, и служанка, явно обрадованная, скрылась в задней части дома. Тогда Присцилла Берден посмотрела на своего зятя — по возрасту ее ровесника — и продолжила:

— Ты затеял опасную игру со своей душой.

— Более опасную, Присцилла, чем ваш муж, когда привез трезубые вилки в нашу общину? Более опасную, чем ваша дочь, которая использовала зубья Дьявола для колдовства? Ваша семья рискует обрушить праведный гнев Господа на весь Бостон. Я — всего лишь человек, который надеется вернуть домой свою жену, где ей и положено быть, как это известно Богу и магистрату.

— Да, мы все грешны. Но некоторые из нас омерзительнее других, — сказала мать Мэри.

— Я не ведьма, Томас, — сказала Мэри.

— Кэтрин боится, что это не так.

— Она ошибается.

Томас кивнул.

— Я согласен. Я не захотел бы, чтобы ты вернулась, если бы разделял ее убеждения. Однако подобное обвинение способно серьезно навредить.

— Даже от такой девчонки, как ваша? — спросила Присцилла. — Которой, согласно договору, предстоит служить еще много лет?

— Гордыня — величайший грех из всех, Присцилла, — ответил Томас несвойственным ему глубокомысленным тоном. — Всем это известно. Я в ней не повинен. Мне известны мои слабости и ошибки. Я от всего сердца прошу прощения за те резкие слова, которые порой говорил тебе, Мэри. Но, Присцилла, будьте уверены, что я никогда не бил вашу дочь и никогда, вопреки ее утверждениям, не набросился бы на нее с теми искушениями Дьявола, которые ваш муж продолжает привозить сюда.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — сказала Мэри, изо всех сил стараясь сдержать слезы. Она хотела кое-что сказать и сделать это без проявлений слабости — потому что знала, что никогда не пожалеет об этих словах. — Надеюсь, я больше никогда не останусь с тобой наедине.

— У тебя нет такого права.

— Появилось с тех пор, как ты набросился на меня.

— Ты — моя жена.

— И на сегодняшний день ты — мой муж. Но это изменится. Попомни мои слова, Томас Дирфилд, это изменится.

— Подумай, Мэри. Я знаю, каков твой ум, но…

— Но что? Белое мясо? — спросила она, закончив за него. — Разве не так ты считаешь?

Он улыбнулся, его лицо, хотя и постаревшее, было так же красиво, как и в те дни, которые теперь казались ей далекими, точно детство. Он покачал головой и сказал:

— Я знаю, что у тебя острый ум и ты всегда была достойной подругой жизни. Я благодарен за то, что ты была в моем сердце в прошлом, и верю, что ты еще туда вернешься. На сегодня я оставлю тебя под чутким присмотром твоих родителей.

Она кивнула, решив, что на этом беседа закончится. Но у ее матери остался еще вопрос к Томасу.

— Будь добр, скажи мне, — сказала она, — где Кэтрин?

— Она у меня дома. Я ошибочно полагал, что Мэри вернется домой, поэтому забрал ее от Питера Хауленда. Но поскольку Мэри не идет со мной, я не знаю, куда могла бы пойти Кэтрин.

— Ходят слухи, — сказала Присцилла.

— Да. А еще есть законы. Думаю, мы с Питером найдем место, где Кэтрин будет оставаться на ночь, за которое я заплачу, а днем она будет возвращаться, чтобы ухаживать за скотиной, готовить и убираться. Думаю, это будет ненадолго, поскольку жду, что моя жена вскоре осознает, насколько нелепы ее обвинения, и вернется домой, где ей и положено быть и где ее ждет Господь.

Он надел шляпу и пожелал им спокойной ночи. Затем вскочил на лошадь и скрылся в сумерках, окутавших прибрежный городок.

На следующее утро Мэри и ее отец встретились с Бенджамином Халлом в его конторе, пришли они туда одновременно с нотариусом. На нем был непромокаемый плащ из камлота, выкрашенного в красный цвет, и, когда он повесил его на вешалку, Мэри обратила внимание, что на его воротничке и манжетах нет ни единого пятнышка, они белоснежны, как то единственное облако, которое они с отцом видели на холодном синем небе по дороге сюда. Камзол нотариуса был насыщенного зеленого цвета. В его облике отсутствовало что-либо неряшливое, не исключая черной бороды, служившей идеальным дополнением его скул и подбородка. Мэри подумала, что он лет на десять старше ее.

Кабинет был небольшим, с оштукатуренными голыми стенами. Только чернильницы и перья рядами стояли на полках, точно солдаты на параде.

Невзирая на холод, Халл открыл ставни на окнах, чтобы впустить в помещение больше света. После чего сел за стол, а его посетители сели на скамью напротив. Нотариус крайне придирчиво разгладил перед собой листок бумаги. Затем выслушал причину их визита и то, чего они от него ждут. Когда они закончили, он подался вперед и сказал:

— Вы не назвали мне ни одного свидетеля жесткого поведения Томаса Дирфилда.

— Есть свидетели тому, что он говорил мне, — сказала Мэри.

— Вы сообщали кому-нибудь о том, что он вас бил?

— Моя подруга, матушка Купер, видела синяки. Как и мой зять, Джонатан Кук.

— Это хорошо.

Джеймс Берден наклонился вперед и сказал:

— Мать Мэри и я тоже видели.

— А матушка Хауленд? Может быть, она как-то их прокомментировала?

— Наверное, она их тоже видела, да, — ответила Мэри. — Но вряд ли она мне посочувствовала.

Нотариус сложил руки на столе и изрек:

— Вы дали мне мало времени. Суд состоится менее чем через две недели.

— Вы бы действовали иначе, будь у вас в запасе месяц или больше? — спросил Джеймс.

— Вы предлагаете подождать до следующей сессии?

— Возможно, — сказал Джеймс.

Но мысль о том, чтобы жить в такой муке, быть одновременно замужней и нет, была невыносима для Мэри. Она хотела получить развод прямо сейчас; ей не терпелось стать свободной.

— Какую работу необходимо провести? — спросила она у нотариуса.

— Мне потребуется собрать показания свидетелей и удостовериться, что некоторые из них смогут присутствовать в суде после того, как магистраты выслушают ваше прошение. А это значит, что нужно будет найти этих людей и опросить.

— Их не так много.

— Да, — согласился он. — Но все равно на это требуется время. Есть, например, Кэтрин Штильман. Есть матушка Купер. Есть владельцы таверн, где Томас в пьяном виде мог демонстрировать свои дурные наклонности. Это может быть существенно, Мэри, и эту область я буду исследовать с особым усердием. Также я хотел бы побеседовать с вашими родителями и с вами и удостовериться, что судебные порядки для вас не тайна и вы сможете спокойно отвечать на вопросы магистратов.

— Я знаю Ричарда Уайлдера, — сказал ее отец, и для Мэри его слова прозвучали как похвальба. Видимо, для нотариуса — тоже.

— Вы знаете его как друга, — сказал он. — Сомневаюсь, что вы часто наблюдали его в роли магистрата.

В тот вечер Валентайн Хилл и его жена Элинор пришли на ужин, и Мэри заметила, что ее мать не приказывала Абигейл класть на стол трезубые вилки. Подали картофель, приготовленный на горячих углях, и дикую индюшку, которую служанки поджарили на вертеле. У Мэри практически не было аппетита, его отсутствие она объясняла частично тем, что ее жизнь внезапно резко изменилась, а частично — болью, гнездившейся в руке. Когда она сняла повязку, которую наложил вчера доктор, увидела некрасивую корку коросты и синяк цвета ежевики.

Мэри сделала наблюдение, что Валентайн и его жена той же породы, что и ее родители: они богаты и принадлежат к узкому кругу бостонской аристократии. Все четверо на дружеской ноге с Джоном Эндикоттом, губернатором. Их скамьи находились близко к алтарю материнской церкви, и они часто обсуждали с Джоном Нортоном, священником, его же проповеди. Только у обоих Хиллов волосы совершенно поседели, Валентайн раздался вширь, а у Элеоноры с возрастом скрючились пальцы и покраснел нос. По мнению Мэри, они выглядели намного старше ее родителей, но в то же время она предположила, что, возможно, она просто необъективна.

После того как они прочитали молитву, а Ханна и Абигейл подали на стол, мужчины заговорили о прибывающих кораблях и их грузе, а Мэри отдалась своим мыслям. И ее отец, и Валентайн считали, что их работа имеет для колонии первостепенную значимость, а свое богатство расценивали как доказательство их духовной чистоты. В какой-то момент Элеонора Хилл спросила о торговцах-дикарях, которых видела в гавани в то утро, и вслух предположила, что, возможно, когда-нибудь индейцы станут обычным явлением в христианских городах. Мужчин явно не обрадовала перспектива видеть индейцев в бостонской церкви, но Элеонора не меняла тему, пока ее муж не улыбнулся и не сказал:

— Ты, как и наш племянник, говоришь всякие глупости. Генри тоже готов поверить в их сообразительность, которой Господь их, судя по всему, не наградил.

Услышав имя «Генри», Мэри села чуть прямее.

— Генри Симмонс? — спросила она.

— Да, — ответил Валентайн Хилл, положив себе в рот кусочек картофеля и смакуя его. — Мой племянник. Сын сестры Элеоноры. Он приехал сюда из Ярмута в этом году. Откуда вы его знаете?

— Я немножко его знаю, — ответила Мэри. — Однажды он помог мне, когда на меня чуть не наехала повозка. Я подумала, что он у вас служит.

Валентайн покачал головой.

— Манеры у него неважные. Зато голова хорошо работает. Даже отлично, я бы сказал. Так как у нас нет сыновей, однажды он может унаследовать мое дело, — при условии, что будет лучше себя держать.

— На тебя наехала повозка? — спросила Присцилла у дочери. — Ты ни разу не упоминала об этом.

— Потому что там нечего рассказывать, мама.

— Но племянник Валентайна помог тебе.

Мэри кивнула.

— Он хороший мальчик, — сказал Валентайн. — Только чересчур болтлив и уверен в своем положении в этом свете — и на том тоже. Он немного простоват. Якшается со всяким сбродом, с нищими и дикарями.

Элеонора рассмеялась.

— С дикарями и ты якшаешься! Сколько ты с ними наторговал?

— Одно дело — торговать с ними, — поправил жену Валентайн. — И совсем другое — назначать им неверное место в Божьем промысле.

Он повернулся к Мэри и сказал с характерной для него прямотой:

— Ваш отец сказал нам, что вы намерены разводиться с Томасом.

— Да, — ответила она.

— Он богатый человек. Вы могли бы стать богатой женщиной, — сказал Валентайн. — Если суд примет решение в вашу пользу, вы получите треть его собственности. Ваша земля значительно увеличится.

— Я не поэтому хочу развода, — сказала Мэри. Она была оскорблена тем, что он поднял подобную тему.

— Нет, разумеется, нет, — сказал он. — Я всего лишь отметил, что по этому поводу утверждает закон.

— По-моему, это просто невозможно, чтобы Мэри вернулась к человеку, способному вонзить вилку в руку жене, — сказала Элеонора.

На самом деле Мэри тоже не могла представить себе подобного исхода. Она уже думала о том, что будет делать, когда официально получит развод. Ее поступок возымеет свои последствия, какие-то она может предугадать, какие-то — нет. Нечто похожее она ощущала, когда еще в Англии садилась на корабль, которому предстояло пересечь океан. Стоя на причале, она смотрела на снасти и паруса со смесью восторга перед предстоящим приключением и страха перед неизвестным будущим. Она не дрожала при мысли о путешествии, как некоторые, и только на тринадцатый день, когда разразился шторм, поняла, что неудобства относительно маленького корабля меркнут на фоне его хрупкости перед волнами, которые бились о борта и раскачивали судно, точно легкую колыбель, но и не ощущала присутствия Господа, как многие ее попутчики. Однако развод все-таки отличался от того плавания: прежде всего это был ее выбор. В девичестве у нее не было права голоса: родители решили отправиться в Новый Свет, значит, она едет с ними. К тому же никто из ее друзей или родственников не осудил бы ее за то, что она последовала вслед за Господом и родителями в этот новый, более благочестивый мир. После того как она разведется с Томасом Дирфилдом, люди будут относиться к ней иначе. Это очевидно.

Но в остальном ее будущее скрывал туман неизвестности. Она останется в Бостоне с родителями? Будет жить одна неподалеку? Или, может быть, вернется в Англию и поселится с кем-нибудь из братьев?

Нет. Этого не будет. Ей всего двадцать четыре. Пусть Господь не подарил ей детей, но все-таки нет причин полагать, что он отвел ей жизнь одинокой старой девы. Она снова выйдет замуж, причем здесь, среди набожных, благочестивых людей. Она встретит хорошего человека — не повторит ошибку, совершенную в первый раз. И это будет нетрудно: даже за последние пять лет колония значительно разрослась. К тому же, как заметил Валентайн Хилл, она будет завидной невестой. Ее приданое в таком случае будет включать в себя треть имущества Томаса Дирфилда и все, что полагается ребенку — пусть и дочери — известного торговца Джеймса Бердена.

И вновь ее мысли обратились к Генри Симмонсу, а подумав о нем, она перестала волноваться о завтрашнем дне, послезавтрашнем и вообще о том, что станется с ней в будущем. Ее дрожь прекратилась, и она даже забыла о своей руке. На долгий упоительный миг боль исчезла, сгорела, точно утренний туман в гавани под лучами солнца.

— Мэри!

Она посмотрела на мать. Все взгляды были обращены к ней.

— Мэри, о чем ты думаешь?

— Прости, мама. Что ты говорила?

— Валентайн спрашивает: ты не думала попросить содействия церкви? Мы еще не разговаривали со старостами церкви.

Мэри обернулась к Валентайну Хиллу.

— Нет. Нам с Томасом не нужны посредники.

— Я мог бы поговорить с преподобным Нортоном, — сказал он. — В случае если вы передумаете.

— Как и мои родители. Как и я. Но мы не будем этого делать. Я этого не желаю.

— В таком случае, я полагаю, он сам придет поговорить с вами.

— Пусть будет так. Я не отступлюсь от своего решения.

— Что ж, очень хорошо, — сказал Валентайн Хилл и оторвал кусочек индейки большим и указательным пальцами. Не глядя ни на кого, он пробормотал себе под нос:

— Вы порой так уходите в свои мысли, Мэри. Словно вы под заклятием.

Мэри, как обычно, сидела вместе с матерью в церкви, но Кэтрин в то воскресенье предпочла устроиться в дальнем углу храма, на второй от края скамье, как можно дальше от Мэри и Присциллы Берден. Хоть Кэтрин и жила у Хаулендов, она не села рядом с Бет, а присоединилась к группе служанок из города, которым всем было под двадцать и среди которых Кэтрин, возможно, была самой старшей. Мэри заметила ее только на третьем часу утренней службы, когда решила размять шею и повернула голову. Ее служанка не сводила глаз с Томаса. Мэри не видела Кэтрин с тех пор, как та сбежала из дома в ту ночь, за несколько мгновений до того, как Томас решил пронзить жену вилкой. Но Мэри была наслышана о деятельности Кэтрин за последнюю неделю: девушка рассказала матушке Хауленд, что видела Мэри ночью на дворе с зубьями Дьявола в руках, а Бет уже рассказала кое-кому (и наверняка не только ему) из их общих знакомых. Когда Мэри встретилась с Ребеккой Купер у портного, у которого они обе заказывали осенние ботинки, — только Ребекка покупала обувь себе и двум своим детям, — подруга сообщила ей, что Кэтрин поделилась с Бет своими абсурдными подозрениями. По словам Ребекки, Бет не отрицала того, что у служанки истеричная натура, но Мэри в ее глазах это не оправдывало. Ребекка не думала, что Бет или Кэтрин намерены обвинить Мэри в колдовстве, но подозревала, что причиной тому был только их страх перед авторитетом ее семьи и ее положением в обществе.

— Еще может быть, — предположила Мэри, — что она не выдвинет этого обвинения, потому что я не ведьма и не одержимая, и она знает, что это так.

Мэри видела, что Томас поглядывал на нее во время службы: его лицо попеременно выражало то тоску, то угрозу. В один миг казалось, что он скучает по ней, его обрамленные морщинами глаза словно умоляли ее вернуться, а в следующий его лицо становилось злым и жестоким — и она видела в нем того человека, который швырнул ее на холодный пол. Мэри заметила и своего зятя, Джонатана: он сидел рядом с отцом и тоже смотрел на нее. Он работал на улице, строил новый дом, и его лицо покрывал приятный глазу загар. Его жена Перегрин устроилась несколькими рядами позади Мэри. Это была прекрасная пара. Мэри знала, что завидует Перегрин, и ее попеременно захлестывали волны стыда и желания, хотя она не понимала, какое из этих чувств сильнее. Но было очевидно, что ее жизнь была бы намного легче и приятнее, проводи она дни (и ночи) с мужчиной ее возраста и складом ума, как у Джонатана.

Когда службу прервали на обед и прихожане направились к выходу из церкви, чтобы подкрепить свои силы, Мэри оставила мать, Абигейл и Ханну и устремилась вслед за Кэтрин. В качестве извинения она пробормотала, что не хочет столкнуться с Томасом, но ее мать наверняка поняла, что причина этой внезапной отлучки другая: Томас вовсе не пытался пробиться к ним через толпу.

Мэри увидела, что девушка пошла по улице к ее прежнему дому, чтобы приготовить хозяину обед; она ускорила шаг и нагнала служанку там, где рыночная площадь граничила с участками богатых семей.

— Доброго воскресенья тебе, — сказала она Кэтрин.

Во взгляде, которым ответила ей девушка, читалось скорее раздражение, чем тревога. Но тем не менее она вежливо ответила:

— Доброго воскресенья, — и пошла дальше.

— Утро сегодня зябкое. Вот и наступила осень.

— Да, — кивнула девушка.

— Томас хорошо с тобой обращается? А господин Хауленд и его супруга?

— Да.

Тут Кэтрин обратила внимание, что Мэри надела перчатку только на правую руку, а левая замотана тканью, и сказала:

— Я слышала о несчастном случае.

Мэри покачала головой.

— Ты знаешь, что это был не несчастный случай.

— С чайником, — договорила девушка.

— С зубьями Дьявола, — поправила Мэри, — и с твоим хозяином в качестве пособника Дьявола.

— Вы обвиняете его в колдовстве? — пусть Кэтрин чересчур эмоциональна, но в наблюдательности ей не откажешь. Она слышала сарказм в голосе Мэри и ответила соответствующим тоном. Тем не менее Мэри продолжила осторожно:

— Конечно, нет. Но я намерена обвинить его в жестокости.

— Это ваше право.

— Ты тому свидетель.

— Чему?

— Тому, как со мной обращались. Тому, что он говорил и что делал.

Тут Кэтрин остановилась, глядя себе под ноги. Она вздохнула.

— Да, я слышала, как порой он говорил резко, но мне казалось, что по большей части он напоминал вам о ваших обязанностях.

Мэри подумывала о том, чтобы наказать девушку за подобную дерзость. Но в то утро ей куда сильнее хотелось понять образ мыслей Кэтрин, чем приструнить нахальную служанку.

— Ты считаешь, что я не выполняла свои обязанности подруги жизни и жены?

— Я не хотела оскорбить вас, а только сказать…

— Продолжай.

— Я только хотела сказать, что иногда вы говорили по-мужски категорично. Когда хозяин бранил вас, мне казалось, что это делается в надежде, что вы попытаетесь сдержать свою мужскую заносчивость. Его наставления всегда были продиктованы заботой о вашей душе.

— Кажется, больше всего моя душа заботила его, когда он был в подпитии.

— Но разве он когда-нибудь поднимал на вас руку? Я ничего подобного не видела. По-моему, это совсем не похоже на него, я вижу, что это справедливый и добрый человек.

— Разве я не была ему хорошей женой? — настойчиво спросила Мэри.

— Он был вам хорошим мужем.

— О, он был хорошим кормильцем. Я не жду, что ты переменишь свое мнение в этом вопросе. Но это не единственное, что можно сказать о муже. И ты предпочла не отвечать на мой вопрос. Почему?

Кэтрин шмыгнула носом.

— Хорошо, — согласилась она. — Из того, что я видела, — вы были хорошей женой. Но я знаю, что видели другие.

— Что ты хочешь сказать?

— Я не могу сказать большего. Это просто сплетни.

— Я благодарна тебе за то, что ты это понимаешь и признаешь.

— Вам не за что благодарить меня.

— И скажи мне: разве я не была тебе хорошей хозяйкой?

— Да, были.

— Тогда позволь, Кэтрин, я спрошу у тебя напрямую: ты правда думаешь, что я одержима? Ты когда-нибудь замечала, что я веду себя так, чтобы обо мне можно было сделать подобный вывод?

— Нет.

— Ты на самом деле искренне веришь, что я на твоих глазах совершала дьявольский ритуал или предлагала себя ему в качестве рабыни?

— Я не хочу говорить об этом в воскресенье.

— В таком случае когда?

Девушка ничего не ответила и, к вящему изумлению Мэри, пошла прочь от нее. Она протянула здоровую руку и схватила Кэтрин за рукав плаща.

Девушка в ужасе застыла, не произнеся ни слова. Она была красива, очень красива. Как могла она защищать или даже желать такого человека, как Томас Дирфилд, когда в городе были мужчины вроде Генри Симмонса и Джонатана Кука, — конечно, не именно эти двое, но слуги подобного сорта, — которые подошли бы ей куда больше? И тем не менее Кэтрин испытывала к Томасу нечто недозволенное: Мэри ясно видела это по ее лицу.

— Так когда же? — снова спросила Мэри безапелляционным тоном.

Вместо того чтобы ответить на вопрос, Кэтрин собралась с духом и произнесла таким напыщенным тоном, что Мэри рассмеялась бы, не представляй эти слова для нее опасность:

— Мне известно лишь одно, мэм: вы бесплодны и желаете ребенка. Вы взяли зубья Дьявола и пестик и в ту ночь с их помощью творили некое темное колдовство. Я знаю, что я видела.

С этими словами она вырвала руку и быстро пошла по улице к дому, где Мэри когда-то думала начать новую жизнь и создать семью.

В понедельник утром Мэри подумала, что ей стоит сходить к нотариусу: по той простой причине, что она нервничала и находила успокоение в аккуратности и неоспоримой внимательности этого человека. Она помолилась, но хотела услышать и доводы этого дотошного профессионала своего дела. Но когда Мэри проходила мимо столба позора, эшафота и ратуши, она услышала свое имя. Из шумной толпы на рыночной площади вышла Констанция Уинстон.

— Мэри Дирфилд, — повторила она, и Мэри постаралась подавить тревогу из-за того, что ее зовет женщина, не принадлежащая к кругу местных прихожан. К тому же она прекратила общение с Констанцией после того, как ее травы и чаи не помогли ей зачать ребенка, и теперь чувствовала себя вдвойне хуже: презренной и слабовольной.

— Здравствуй, Констанция, — ответила Мэри. Она не была уверена, что прежде хоть раз видела эту женщину в центре города. Все их встречи происходили в скромном доме Констанции на перешейке. Мэри ходила туда тайно, чтобы не привлекать внимания к своим посещениям.

— Мы давно не виделись.

— Это так, — кивнула Мэри. В голосе Констанции она услышала упрек. Эта женщина знала, что Мэри ее избегает. — Я была очень занята в последнее время.

— В последнее время? Видимо, у тебя выдался очень занятой год.

Констанция была на голову выше Мэри и держалась с той же аристократической величественностью, что и ее мать. У нее были зеленые глаза, седые волосы она аккуратно собирала под чепец, а морщины на лице никоим образом не умаляли ее красоты. Констанции было за пятьдесят, и сегодня она надела алый плащ с подкладкой коричневого цвета. У нее были средства, об этом говорила не только ее одежда, но и тот факт, что ее бы оштрафовали, оденься она не по своему статусу.

— Так и есть. Я…

— Ты не должна передо мной оправдываться, — перебила ее Констанция. — У тебя нет никаких обязательств передо мной.

— Нет. Просто…

— Просто ходят слухи, — сказала Констанция, указав на эшафот. — Кажется, сегодня будет тихий день. Никого не наказывают и не вешают. И как мы проведем этот понедельник?

— Думаю, то, что никто не преступил закон, говорит только о достоинствах нашего сообщества.

— Чушь. Это говорит лишь о том, что преступники либо не раскаялись, либо их еще не поймали, — или, может быть, магистраты просто давно не собирались.

— Может быть, — согласилась Мэри. — Собрание назначено на следующей неделе.

Констанция поразмыслила над этой новостью и продолжала:

— Ну да, конечно. Они будут решать твое будущее, верно? Я слышала. В последнюю нашу встречу ты хотела зачать ребенка от своего мужа. Теперь ты хочешь отдалиться от него настолько, насколько позволит закон.

— Как уже сказала: у меня было много дел.

— Представь, что было бы, если бы крапивный чай подействовал. Удача на твоей стороне.

Мэри вытянула левую руку, по-прежнему обернутую тканью.

— Не думаю, что готова согласиться с этим. Если тебе известно о моем намерении развестись с Томасом, то, должно быть, ты слышала и о насилии, которое послужило тому причиной.

— Да. Мне говорили, что послужило катализатором: довольно агрессивный компонент, который открыл тебе глаза.

— Могу я спросить: как много ты слышала?

Констанция пожала плечами.

— Истории вроде твоей подобны перелетным птицам. Расходятся далеко и быстро.

— Он заявляет, будто я упала на чайник.

— Что, должна признать, я сразу сочла ложью.

— Ты проницательна.

— Что из этого видела твоя служанка?

— Ничего.

Констанция вздохнула.

— Ничего?

— Увы.

— Мэри, я не знаю и не хочу знать, вырвала ли ты меня из своей жизни, как гнилой зуб, из-за того, что мои травы не смогли помочь тебе, или из-за того, что те, кому мои занятия не по нутру… проще говоря, из-за того, что ты побоялась открыто поддерживать связь с человеком вроде меня.

— Я уже сказала тебе, — быстро ответила Мэри, — у меня просто было очень много дел.

— Мне все равно. Я хочу, чтобы ты знала только одно: ты столкнулась с людьми, которые будут рады увидеть тебя там, — сказала она и указала на эшафот с виселицей. — Я не таю ни зла, ни обиды. Думаю, между нами сходства больше, чем ты готова признать. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, не стесняйся возобновить знакомство.

Мэри посмотрела на помост из темного дерева и перевела взгляд на вздымающиеся перед ней стены городской ратуши.

— Благодарю тебя, Констанция, — сказала она. — Я так и сделаю.

Женщина улыбнулась ей и с жаром пожала правую руку. Мэри видела, что за ее спиной несколько женщин смотрят на них, кое-кого из них она видела в церкви.

— Кажется, нам в одну сторону. Пойдем вместе? — предложила Констанция.

Пойти к нотариусу значило продолжить путь вместе с Констанцией. Мэри знала, что, когда на следующей неделе она предстанет перед магистратами, знакомство с женщиной из Шеи не принесет ей ничего хорошего. Это была одна из тех неизбежных ситуаций, когда прагматизм и жестокость идут рука об руку. И хоть ей было больно и стало только горше, Мэри ответила:

— Нет, кажется, мне не туда. Я решила пожить у родителей и сейчас иду к ним.

Констанция поняла, что стоит за ее отговоркой, и едва заметно усмехнулась.

— Ладно. Доброго дня, Мэри, — попрощалась она и отправилась дальше.

Следующие три дня, расстроенная встречей с Констанцией Уинстон, Мэри провела дома вместе с матерью и двумя служанками. Вместе с Ханной она приводила в порядок сад и ухаживала за скотиной, помогала Абигейл чинить зимнюю одежду и делать заготовки на зиму, а вместе с матерью писала длинные письма братьям в Англию. Работа у нее не спорилась: мешала больная рука. Но Мэри старалась изо всех сил. Нотариус приходил к ним дважды, и это внушало уверенность, хоть во время второго визита он и сообщил ей, что намерен в тот же день навестить Кэтрин Штильман. Мэри спала в своей прежней комнате, где обитала до замужества, в которой как будто почти ничего не изменилось: все так же тесно, темно и далеко от очага, — и она подумала о том, что зимой ей будет холодно. Однажды ночью, когда ей было семнадцать, она взяла грелку и положила горячие угли под одеяло — в ту зиму она почти всегда так делала, — и вдруг белая ткань начала тлеть. Мэри быстро вылила в кровать ведро воды, потушив пожар до того, как он разгорелся. Но в ту ночь ей пришлось спать на мокрых простынях, и весь остаток зимы она спала в холодной кровати.

А теперь зима вновь неумолимо приближалась, солнце садилось все раньше, а вставало все позже. Часто шли дожди, причем холодные.

Родители упорно твердили, что в Англии дождей было больше, но в памяти Мэри все было иначе. В ее воображении комната, где она спала в детстве, всегда была залита солнечным светом.

Отец дважды напоминал о том, что на следующей неделе собирается губернаторский совет, на котором будет выслушано прошение о разводе. Оба раза он говорил, что нужно удостовериться, что Бенджамин Халл договорился со свидетелями, чтобы подтвердить жестокое и разгульное поведение Томаса. Когда Мэри напомнила ему, что Кэтрин может подтвердить его резкие слова и на этом все, он мрачно кивнул и сказал, что крайне важно, чтобы она сделала хотя бы это. Он не преминул даже связаться с владельцем таверны, где Томас пил чаще всего, и заверил Мэри, что тот виделся с нотариусом и на суде расскажет о дурных пристрастиях Томаса. Мэри не разделяла отцовской уверенности: не только Джеймс Берден был важной персоной в городе, но и Томас. И пусть у Томаса не было того почета и богатства, как у ее отца, его тем не менее уважали, и к тому же он обеспечивал доход той самой таверне.

Тем временем ее мать тревожилась из-за того, что Кэтрин, в случае если всплывут вилки во дворе, будет отрицать свою причастность к этому, а больше им некого было обвинить. Они представить не могли, кто еще мог совершить нечто подобное.

Однажды, когда Абигейл взбивала масло, а Ханна складывала дрова в поленницу, Мэри вытащила из-под кровати спрятанный там загадочный пестик и вгляделась в вырезанные на ручке зубья Дьявола. Она знала, что творилось этой осенью в Хартфорде и почему ее мать так обеспокоена. Мэри Санфорд уже повесили по обвинению в колдовстве. Анну Коул признали одержимой. Ребекка Гринсмит созналась, что вступала в половые сношения с Дьяволом. Мэри провела пальцами по отметине на пестике и подумала о том, чем занималась в постели, когда муж лежал рядом с ней, и в который раз задалась вопросом, было ли это искушение Дьявола, дар Господа или нечто, не имеющее особого отношения ни к Богу, ни к Сатане, как те часы, что она провела за прялкой.

Но в одном она была уверена: изначально она не втыкала в землю те вилки и не она воткнула рядом с ними этот пестик. Она подтвердит это в случае, если процесс развода превратится в кошмарный — и да, опасный — поток обвинений в том, кто ведьма, а кто нет. Но если она не закапывала эти вилки, сразу же возникнет вопрос, кто это сделал. Кэтрин? Томас? Кто-то или что-то еще? Мэри не знала.

Она разделась и, стоя на сквозняке в своей комнате, быстро обследовала свое тело, чтобы удостовериться, что на ней нет ни ведьминых бородавок, ни отметин Дьявола. Их не было — что вовсе ее не удивило. Как заключил ее муж в ту страшную ночь, когда он вонзил вилку ей в руку: о ней можно сказать многое, но она определенно не ведьма.

К четвергу ей стали невыносимы по-зимнему сумрачный дом и задний двор со скотиной и умирающим садом, поэтому она оделась и даже смогла аккуратно надеть перчатку на левую руку. Она прошла мимо ратуши и спустилась в гавань, к складу. Небо было серым и тусклым, и по беспокойной воде в бухте перекатывались белые гребни. Скорее всего, до ужина пойдет дождь. Стоявшие на якорях корабли подпрыгивали на волнах, дожидаясь своей очереди подойти к пирсу и отдать свой груз, паруса были накрепко привязаны к мачтам, а на причалах люди сновали туда-сюда по деревянным доскам с ящиками, бочками, а иногда и большими изящными шкафами или столами, вытесанными ремесленниками в далекой Англии.

Держась подальше от отцовского склада, Мэри пыталась убедить себя, что пришла в гавань, только чтобы подышать свежим воздухом и немного прогуляться без всякой цели. Да, не иметь цели — значит заигрывать с Дьяволом, но после всего, через что ей пришлось пройти, и того, что предстояло ей на следующей неделе, она считала, что заслужила немного бесцельности.

Она немного постояла на мостовой, напротив двери конторы Валентайна Хилла, за которой вдоль причала тянулся его склад. И вдруг поняла, что мысленно зовет Генри Симмонса выйти на улицу — если, конечно, он вообще был внутри. Что это: отголосок простой молитвы или заигрывание с Дьяволом? Если Генри увидит ее в окно и выйдет к ней, будет ли это знаком? Если он решит сейчас выйти, не зная, что она ждет снаружи, будет ли это совпадением, искушением или знаком, что ей уготована хорошая участь в этом мире и очищение от грехов — в следующем?

Но он не вышел, и Мэри почувствовала, как на нее упали первые капли дождя. Стоит пойти домой и закутаться в плед у огня; приходить сюда было глупостью.

Но, уже повернувшись к городу, Мэри увидела, как со склада вышла Элеонора Хилл, жена Валентайна. Она плотно закуталась в плащ с капюшоном, а руки спрятала в меховой муфте.

— Добрый день, Элеонора, — поздоровалась Мэри. — Вижу, вы хорошо укрылись от холода.

— И дождя, — кивнула Элеонора. — Боюсь, за собой он приведет снег. Как же холодно. Вы приходили повидать отца?

— Нет. Я просто хотела подышать соленым воздухом и прогуляться.

— Тогда давайте прогуляемся и постараемся не обращать внимания на этот дождь. Буду рада, если составите мне компанию по дороге домой. Как ваша рука? Заживает?

— Да.

— Хорошо, — ответила Элеонора, но ее голос звучал отрешенно, как будто ее мысли были заняты чем-то другим. И Мэри вскоре поняла, чем.

— «Согласие» прибыл вчера, — сказала почтенная женщина. — Не знаю точно, сколько бочек португальской мадеры он привез, но это была отличная партия. Валентайн отложил нам немного на сегодняшний вечер. Ему нравится этот напиток, как и мне. Меня уже воротит от местного сидра. Я сказала, что возьму бутылку-две домой, но совершенно забыла об этом. Пойдемте со мной.

Элеонора вытащила руку из муфты, взяла за руку Мэри и повела ее обратно к дверям склада, где располагались также служебные помещения, — и там был он, Генри Симмонс. Мэри почувствовала, как ее сердце забилось чуть чаще. Генри сидел за большим столом красного дерева, более изысканным, чем даже тот, за которым работал ее отец, с медным ручками и стульями по обеим сторонам. При виде Элеоноры и Мэри он встал, держа в руке перо, а на столе перед ним лежала толстая учетная книга.

— Генри, — сказала Элеонора, — я забыла взять мадеру. По-моему, Валентайн оставил ее для меня в ближайшей кладовой.

Она обернулась к Мэри.

— Я вернусь через минуту. Полагаю, вы знакомы с Генри.

— Да, — ответила Мэри, и Элеонора скрылась за дверью по другую сторону стола.

— Приветствую, — сказал он ей. — В этот дождливый день я и не ожидал такого благословения.

Мэри вскинула бровь в ответ на его заигрывание: в действительности он никак не мог считать ее благословением. Она видела его в третий раз, и одежда на нем была все лучше: сегодня на нем был багровый камзол из мягкой фламандской шерсти. Воротничок и манжеты были девственно чисты.

— Доброго дня, Генри, — церемонно ответила она, но откинула капюшон. Она заметила, что ее голос слегка дрогнул. Он тоже услышал это в коротком предложении?

— Тетя и дядя рассказали мне о ваших несчастьях.

— Моя рука уже заживает. Но благодарю вас.

— Я имел в виду более серьезную напасть.

— Порой Господь считает нужным испытывать нас.

— Это верно. Но тем не менее я вам сочувствую. Я незнаком с Томасом Дирфилдом, но почему-то мне кажется, что без него вам будет лучше.

— Да, жить станет несколько легче, — ответила она и показала правой рукой на левую. — Но это будет не та жизнь, на которую я уповала. И она не будет простой.

— Тяжелый труд приятен Господу. Думаю, он даже ждет этого от нас.

И вновь: утверждение, которое смотрелось бы абсолютно уместно в проповеди преподобного Нортона в материнской церкви, в устах Генри Симмонса звучало особенно кощунственно.

— Вы были в церкви в прошлое воскресенье? — спросила она его.

— Если вы меня не помните, значит, я точно не произвожу желаемого впечатления.

— И какое же впечатление вы хотите производить?

— Здесь, в этом мире? О, человека в высшей степени набожного и праведного, разумеется.

— Но при жизни это никому не может быть известно, верно?

— Верно.

— Вы присоединились к церкви? — спросила она.

— Нет. Но я хотел бы отметить, что ваш муж — уважаемый прихожанин, хотя его отношение к вам меньше всего похоже на христианское милосердие.

— Но вы присоединитесь?

Он кивнул.

— Да. В конце концов, рано или поздно от меня будут ждать этого.

— Но это не причина.

Он положил перо и долго и напряженно думал, прежде чем ответить.

— Нет, — наконец согласился он, — не причина.

— Вы придете в церковь в следующее воскресенье?

— Всенепременно.

— Хорошо.

— Мэри, могу я спросить вас кое о чем?

— Конечно.

— О чем вы молите Господа, когда думаете о вашем прошении к губернаторскому совету?

— Я не упоминаю об этом в своих молитвах.

— Неужели?

— Много лет я молила о ребенке, и у меня нет ни одного. Много месяцев я молилась за здоровье Уильяма Штильмана, и он умер. С самого детства я молилась за живых и мертвых, и…

— И на ваши молитвы ни разу не ответили.

— Это не так, — поправила она его. — Но я принимаю, что у Господа есть свой план для нас, и не в моих силах пытаться изменить его видение. Это не в нашей власти — поэтому с недавних пор я решила, что нет смысла просить об этом.

— Я слышал мнение, что молитва на самом деле не меняет мнение Господа, она, скорее, меняет нас.

— Важно само действие.

— Да, важно само действие.

— Я подумаю над этим.

Он кивнул.

— И вы хотите быть творцом своей судьбы, прося о разводе с Томасом Дирфилдом?

— Так же, как я была им, когда вышла за него замуж. Мы несовершенны, совершаем ошибки. Прилагаем все усилия, чтобы их исправить.

На этот раз, когда он улыбнулся, она видела, что это лишь знак одобрения, и хотя подобное чувство не имело под собой оснований, но радость, которую она ощутила в тот миг, была столь же реальна, как и дождь, барабанящий по крыше склада, или капюшон, упиравшийся ей в затылок.

— Мое впечатление о вас не обмануло. Требуется нечто большее, чем нахал на повозке с быками, чтобы остановить или замедлить вас, — сказал Генри.

— Или, — заметила она, — варвар с вилкой.

В тот момент Элеонора вернулась с мадерой. Она переводила взгляд с Мэри на своего племянника и обратно, и Мэри подумала, заметила ли та, как от беседы с Генри — немного фривольной, да, но в той же степени и разумной — разрумянилось ее лицо.

В субботу падчерица Мэри с мужем и двумя маленькими детьми преподнесла ей сюрприз, придя с визитом в дом к ее родителям. Мэри сидела за прялкой, когда после обеда Перегрин, Джонатан и девочки показались на горизонте. Отец был у себя на складе, а мать понесла в починку сломанную оловянную посуду. Абигейл готовила ужин, а Ханна на улице доила двух коров. Сквозь занавески Мэри увидела, что взрослые идут рядом с лошадью Джонатана, а дети сидят в седле. Оставив пряжу, она вышла наружу поздороваться и пригласить их в теплую гостиную. Девочкам было три и четыре года; Джонатан снял их с лошади и передал Перегрин, которая поставила их на дорожку. Девочки, точно щенята, метнулись мимо Мэри сразу в дом.

Мэри потерла руки и заметила, как быстро изменилась погода. Джонатан — и Мэри, как обычно, вся обмерла при виде столь красивого мужчины, когда он снял теплую вязаную шапку, — говорил Абигейл, как вкусно пахнет индейка, которую та поворачивала на вертеле.

— Мы рады тебя видеть, Мэри, — сказал Джонатан, сняв с Перегрин плащ и повесив его на колышек напротив камина.

Мэри поставила стулья к столу и предложила гостям сесть.

— Перегрин думает, что у нее снова будет ребенок, — продолжал Джонатан. — Конечно, это благословение, но мы не подозревали, что это случится так скоро.

Для Мэри новость не была неожиданной. Она подозревала, что Перегрин вскоре снова понесет; с рождения Амити прошло три года. На мгновение она замерла от этого напоминания о том, чего у нее никогда не будет.

— Это хорошая новость, — сказала она своей падчерице, сев рядом с ней за стол. Переводя взгляд с Джонатана на Перегрин и обратно, она сказала:

— Я очень за вас рада. Вы заслуживаете такого дара.

— И мы благодарны за него, — кивнул Джонатан.

— Пусть следующие месяцы пройдут легко, Перегрин. И если тебя не благословят мальчиком, пусть малютка будет так же красива, как и эти двое, — сказала Мэри, указав на девочек, которые вместе с отцом разглядывали картины и гобелены на стенах. Подобная роскошь была редкостью, и Мэри знала, что в своем доме Джонатан Кук не может ее себе позволить, но было очевидно, что он этого жаждет.

— В моей семье дети появляются быстро, — произнесла Перегрин.

Абигейл принесла им три кружки пива, прежде чем Мэри успела попросить ее подать гостям напитки. Затем девушка, почувствовав, что они хотят поговорить о чем-то личном, предложила отвести детей во двор, посмотреть скотину. Она обещала, что они с Ханной присмотрят за ними.

— И как ты теперь? — спросила Перегрин суровым тоном, когда они остались втроем.

— Как и следовало ожидать, — ответила Мэри.

— Мой тесть глубоко опечален этой разлукой, — сообщил Джонатан. — Ты, судя по всему, — тоже.

— Вы поэтому пришли навестить меня?

Джонатан сделал большой глоток из кружки.

— Да, а также затем, чтобы рассказать о новом благословении, что зреет у Перегрин внутри. И, конечно, Томас шлет тебе свое почтение, Мэри.

— Я полагаю, у него все хорошо.

— Если не считать того, что ему одиноко без тебя? Думаю, да, — сказал Джонатан и добавил: — Нотариус приходил к нему. Некто по имени Халл.

— Да, Бенджамин Халл. Моя семья обратилась к нему за помощью.

— Он приходил и к нам, — продолжал Джонатан. — Не самый приятный субъект. Думал, что я помню каждый синяк у тебя на лице.

— Он выполнял свою работу. Чей-то труд нам более приятен, чей-то — менее.

— Его вопросы меня глубоко оскорбили. И тебя тоже, верно? — он обернулся к жене.

Та кивнула, прижимая одну руку к животу. Взглядом Перегрин скользила по стенам, по карте Бостона и буфету с кружками и столовыми приборами.

— Прошу вас извинить Бенджамина, — сказала Мэри, — тем более что оскорбление исходило от меня. И я не прошу прощения за то, что мой нотариус серьезно относится к своей работе.

Джонатан посмотрел сначала на Перегрин, затем на Мэри. Он всегда был таким доброжелательным; Мэри не нравилось видеть его раздраженным, когда недовольство буквально отражалось на лице.

— Мой тесть попросил меня узнать напрямую: теперь, когда у тебя есть время подумать над своим планом, а скоро соберется губернаторский совет, не переменила ли ты свое решение?

— Нет. Оно неизменно.

— Ты живешь в том же доме, где жила в детстве, — сказал он. Затем процитировал Писание: — Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил.

— А как стал мужем, то оставил младенческое[4], — ответила Мэри, закончив стих. — Я была ребенком в Англии. Не здесь. Я оставила все младенческое, когда взошла на корабль вместе с родителями и мы отплыли в Бостон. Возвращение в отцовский дом не означает, что я вновь примерила на себя детское одеяние с детскими игрушками.

— Я скучаю по тебе, Мэри. Все мы скучаем, — сказала Перегрин, меняя тему.

— Я тоже скучаю по тебе, Перегрин, и по тебе, Джонатан, — продолжила Мэри и ощутила странное напряжение в комнате, когда произнесла имя зятя. Она видела, что Перегрин пристально смотрит на нее, чуть наклонив голову. Она подозревала, что у Мэри проскальзывают нечистые мысли насчет ее мужа? На миг Мэри испугалась, что только что выдала себя голосом, — или прежде, во время трапезы, или когда они просто проводили время вместе, — но это было невозможно. Просто… невозможно.

— Но разве ты не скучаешь по Томасу? Неужели не тоскуешь по естественной для жены жизни с мужем? — спросил Джонатан подчеркнуто наставительным тоном. Его голос сейчас напоминал поучения пастора во время проповеди, когда тот задает вопросы с очевидным ответом.

Мэри потянулась к кружке здоровой рукой и сделала глоток, чтобы выиграть время. По правде говоря, она совсем не скучала по Томасу Дирфилду. Но сказать это в присутствии его дочери она не могла. Хотя она наверняка догадывается, что чувствует Мэри. У Мэри мелькнула мысль, пусть и не очень правдоподобная, что Джонатан расставляет ей ловушку, вынуждая сказать что-нибудь крамольное в присутствии его и Перегрин. Но, может быть, и наоборот: учитывая незабвенную любовь дочери к отцу и ее же стремление сохранить собственный брак, не ждет ли Джонатан, что Мэри выразит раскаяние? Со стороны Перегрин было смешно проявлять хоть толику настороженности: Мэри не представляла для нее ни малейшей угрозы. Да, пусть у нее были неподобающие мысли насчет Джонатана, но это был красивый, веселый и добрый человек. Любая женщина на ее месте могла бы подумать нечто подобное. Но она не вынашивала ни планов, ни замыслов, которые хоть сколько-нибудь могли бы показаться неестественными, порочными или (да) греховными.

Она ранит чувства дочери Томаса Дирфилда, если в ее присутствии скажет, что вовсе по нему не скучает, — это факт. Однако Мэри понимала, что приближающийся процесс в губернаторском совете будет еще более безжалостным. Наконец она поставила кружку на стол и задала собственный вопрос:

— Перегрин, ты его дочь, жила с ним большую часть своей жизни и видела, каким был его брак с твоей матерью. Как он обращался с ней?

— С моей матерью?

— Да, с Анной.

Перегрин положила вторую руку на живот и отвела глаза. Она как будто боялась, что от одного только взгляда Мэри ребенок внутри нее может зачахнуть.

— Она была его подругой жизни, — тихо сказала она. — Он был ее мужем.

Мэри выпрямилась. Она ожидала, что Перегрин будет ревностно отстаивать отношения Томаса и Анны.

— Он любил ее?

— По-своему.

— По-своему?

Джонатан переводил взгляд с одной на другую, и Мэри видела, что он тоже удивлен.

— Перегрин, — произнес он.

— Он любил ее, — ответила та, но без энтузиазма. — Как любит и тебя, Мэри.

— Он был когда-нибудь жесток с твоей матерью? Перегрин, прошу тебя, пожалуйста, скажи правду.

И снова Перегрин отвела глаза, ее взгляд блуждал по комнате, на этот раз задержавшись на портрете дедушки Мэри кисти Добсона. Затем она посмотрела на огонь в очаге и ответила:

— Нет.

— Нет? — переспросила Мэри. — Ни разу он не выказывал злости?

— Только из любви.

Порой, когда Томас наставлял Мэри (так он это называл, не она), он утверждал, что делает это только ради ее спасения. Она вспомнила его слова перед тем, как он попытался зубьями Дьявола пригвоздить ее руку к столу: «Душа твоя чересчур уязвима гордыней. Ты столь высокого мнения о своем женском разумении». Возможно, он так же обращался и с первой женой.

— Он из любви выказывал злость? — спросила Мэри. — Анна Друри была для него все равно что ребенок, которого необходимо бранить?

— В третьей главе «Откровения» детей не выделяют особо, — ответила Перегрин.

— Я знаю эти строки: «Кого я люблю, тех обличаю и наказываю». Но разве это не прерогатива родителей и Господа?

— И мужей, — поправил ее Джонатан.

— Да, конечно. И как он наставлял твою мать, Перегрин? Словами или палкой? Знаниями или тыльной стороной руки?

Джонатан протянул руку и аккуратно коснулся плеча Мэри.

— Пожалуйста. Мы пришли не для того, чтобы обвинять тебя и тревожить тяжкие чувства.

Она посмотрела на его длинные тонкие пальцы на ее воротнике, и в тот же миг он убрал их. Но их тяжесть осталась. У нее пересохло во рту, ей хотелось глотнуть еще пива, но она не осмеливалась пошевелиться. Перегрин, не моргая, наблюдала за ней и своим мужем. В маленькой комнате повисла тишина.

— Нет, конечно, я понимаю, — осторожно сказала Мэри просто потому, что нужно было что-то сказать. Буквально необходимо. Она подумала о судебном процессе — тяжком, хоть и необходимом ей, — который предстоял ей на следующей неделе, и сейчас, пока есть возможность, нужно попытаться узнать как можно больше, это крайне важно.

— Но, Перегрин, ты не ответила на мой вопрос. Говорил ли твой отец когда-нибудь слова, пусть даже из любви, которые из уст мужа звучали бы слишком резко по отношению к жене?

— Я могу сказать тебе, Мэри, что никогда не видела, чтобы он бил ее.

Ясно, что по меньшей мере однажды гнев Томаса — беспричинный и подогретый изрядным количеством крепкого пива или сидра — проявился, когда Перегрин была еще ребенком. В конце концов, сколько раз на памяти Мэри он бил ее или швырял на пол или стену с крючками? С Анной Друри Томас прожил намного дольше. Однако это не поможет вызвать Перегрин на откровенность или обвинить ее во лжи. Вполне возможно, что Томас скрыл от дочери худшие проявления своей натуры, так же как он скрывал их от Кэтрин. Поэтому Мэри просто сказала:

— Но это не значит, что этого никогда не случалось.

— Я никогда не видела ничего подобного, и наши слуги — тоже, — ответила та.

Джонатан покачал головой.

— Мэри, он застрелил лошадь, которая сломала шею его жене. Он застрелил ее. Он любил Анну. Он был сам не свой от горя, когда она умерла.

— Я знаю, — ответила Мэри.

— И не забывай, — напомнил он ей, — дом, где выросла Перегрин, непохож на замок. Она все понимала.

Его как будто все сильнее огорчало то, какой оборот приняла беседа, и он принялся теребить пряжку брюк на колене. Обе женщины молчали. Он посмотрел на них и спросил:

— Мэри, понимаешь ли ты, чем рискуешь? Ты бросаешь вызов всему, что мы пытаемся здесь построить. Отвергаешь естественный порядок вещей, установленный Господом, и можешь навлечь на себя Его немилость.

— Ты уже второй раз говоришь мне о естественном порядке вещей. Но женщина — не змея, чтобы быть раздавленной сапогом мужа, — ответила Мэри. Она надеялась, что ее слова не прозвучали слишком резко. — Нет, я не могу вернуться, — сказала она мягче. — Не могу.

— Знаешь, что скажет Кэтрин? — спросила Перегрин, и Мэри поняла, что ее падчерица с самого начала не хотела поднимать эту тему. Это была крайняя мера.

— Я догадываюсь, — ответила она. — В ее нелепых и сумасбродных обвинениях нет ни толики истины.

— Пусть они и сумасбродные, — сказал Джонатан, — но в этом мире с ума сходят многие. Для их вразумления нам необходимы как Библия, так и каратели.

Он сделал глубокий вдох, явно не желая ссориться.

— Прошу тебя, Мэри, подумай над нашим предупреждением. Томас хочет, чтобы ты вернулась, и мы хотим того же. Мы — одна семья.

Перегрин собственнически накрыла руку мужа своей, и Мэри прекрасно понимала, что значит этот жест. «Мы хотим, чтобы ты вернулась, — говорил он, — но не заблуждайся: это мой мужчина».

— И что же, Джонатан? — спросила Мэри. — Я всей душой надеюсь, что мы втроем, ваши девочки и дитя в твоем лоне, Перегрин, останемся семьей. Или, по крайней мере, друзьями. Но я предстану перед губернаторским советом и, когда настанет мой черед говорить, поведаю свою историю.

— Ты тверда в своем решении, — сказал Джонатан, печально и обреченно.

— Верно.

Какое-то время они сидели молча, и Мэри слышала, как снаружи громко верещат чайки. Затем Перегрин поднялась, опершись обеими руками на стол, и ее муж встал вместе с ней. Он сказал, что приведет детей.

— Прощай, — непроницаемым тоном сказала Перегрин, когда они остались одни.

— Молись обо мне и не забывай, — ответила та.

Перегрин посмотрела ей в глаза.

— Да, — сказала она. — Не забуду.

И вслед за мужем вышла во двор, где ее уже ждали дети.

Преподобному Джону Нортону было пятьдесят шесть лет, то есть всего на год больше, чем отцу Мэри, и на три года больше, чем ее матери. Но выглядел он значительно старше. Нет, его нельзя было принять за тщедушного старца. Но было в его наружности нечто почтенное. Даже теперь его рост составлял не менее шести футов, а борода еще не совсем поседела. В колонии он жил с 1635 года, но тогда он ездил в Англию и обратно вместе с губернатором Брэдстритом, чтобы после реставрации засвидетельствовать свое почтение королю Карлу II и урегулировать законодательные вопросы. Это был убежденный пресвитерианин, желавший собственными глазами видеть, как квакеры страдают за свое безумие, а грешники в его приходе подвергаются соответствующей епитимье.

В понедельник, после воскресного дня, родители Мэри вместе с ней пришли к преподобному. На то не было ни ее желания, ни отца с матерью. Преподобный вызвал их. Джеймс и Присцилла Берден хорошо знали главу материнской церкви. Джеймс заверил свою дочь, что Томас не будет присутствовать на аудиенции; священник ясно дал понять, что это будет репетиция судебного процесса, но на данном этапе он только хотел выяснить подробности семейного разлада.

— Я устала объяснять всем и каждому, почему я иду на это, — не выдержала Мэри, когда отец сообщил ей, что преподобный непременно хочет видеть их. — К тому времени, когда я предстану перед советом, моя история всем опостылет, в том числе и мне.

Тем не менее она понимала, какой властью располагает священник, поэтому согласилась прийти.

Теперь, когда она рассказала преподобному о том, как Томас бил ее, об инциденте с вилкой, как муж жестоко разговаривал с ней, она откинулась на мягкую спинку стула в доме священника. Это были самые роскошные и удобные стулья, какие она только видела в Бостоне, обитые дорогой французской тканью с узором из синих ирисов. Ее родители сидели на стульях с жесткими спинками, которые ее отец и священник перенесли из обеденного зала в кабинет. Джон Нортон наклонился над столом и сказал:

— Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через все это, Мэри.

— Благодарю вас.

— В этом нет нужды. Я не осуждаю вас за то, что вы предприняли столь отчаянный шаг.

Мэри наблюдала за реакцией отца. Эти слова его обрадовали? У него тоже создалось впечатление, что самый могущественный в округе священник готов поддержать ее прошение о разводе? Но тут Джон Нортон продолжил:

— Томас отрицает, что бил вас.

— Значит, к своим грехам он прибавляет еще и ложь, — ответила она.

— Возможно. Но он почтительно отзывается о вас, говорит с должным уважением и заявляет, что не понимает, почему на него льется ваш женский яд.

— Во мне нет яда — ни женского, ни какого-либо другого. Я не змея и не ищу сношений с ними — ни с настоящими, ни с теми, кто прячется за другим фасадом.

Взгляд священника стал чуть холоднее. Она не дерзила, но и не проявляла почтительности.

— Как добропорядочным христианам нам следует подтверждать правомерность своих действий, — сказал он. — Господь не терпит дерзости. Не будем забывать о том, какой ценой нам обходится бунт.

— Я не бунтую против Господа. Я всего лишь пытаюсь развестись с мужем.

Краем глаза она увидела встревоженное лицо матери.

— Нотариус Бенджамин Халл приходил ко мне и просил, чтобы я явился на слушание, — сообщил преподобный.

— О чем он просил вас? — поинтересовался Джеймс.

— Он считает, что вашей дочери пойдет на пользу, если я выскажу мнение церкви о том, может ли муж бить свою жену.

— Благодарю вас, — сказал Джеймс.

— Я еще не решил, приду ли я туда лично. Возможно, просто дам показания, которые он сможет записать и предъявить магистратам.

Преподобный вновь повернулся к Мэри.

— До меня дошли слухи об этих трезубых вилках. И многие обсуждали ваше мнение по поводу их использования.

— Это просто столовые приборы, Джон, — сказал ее отец, прежде чем Мэри успела ответить.

— Использовать трезубый прибор, когда все всегда довольствовались двузубыми, кажется довольно бессмысленным, — заметил преподобный.

— Во время резки мяса они удобны, — ответил Джеймс.

Мэри закрыла глаза, расстроенная тем, какой оборот принял разговор. Но она тут же открыла их, когда услышала слова преподобного:

— Мне всегда было достаточно ножа и ложки, но я полагаю, что, если бы Дьявол замыслил искусить кого-либо, он использовал бы средства получше вилки.

— Согласен, — подтвердил Джеймс. — Если хочешь попробовать…

— Нет, но благодарю за предложение.

— С точки зрения Томаса, это просто оружие, — напомнила им Мэри. Она чувствовала, что это важно: напоминать им, как муж набросился на нее с вилкой, — что это стало для нее последней каплей. Разве они не чувствуют ее желание освободиться от него, столь же ощутимое, как солнечные лучи на коже в жаркий июльский день?

— Всего несколько минут назад я подробно рассказала вам, как он проткнул меня ею.

— Я понимаю, Мэри, все понимаю, — кивнул Нортон. — Сейчас об этом известно далеко не всем, но, уверен, ваш отец знает: шесть лет назад я был против казни Анны Гиббенс.

— Я помню, — сказал Джеймс. Лицо Присциллы побелело. Анну Гиббенс повесили по обвинению в колдовстве в 1656-м здесь, в Бостоне, и ни ее богатство, ни тот факт, что она приходилась невесткой бывшему губернатору колонии, не спасли ее от петли. Приговор вынес сам Джон Эндикотт[5]. Сама мысль о том, что призрак Анны Гиббенс мелькнул в их беседе, внушала ужас: прошение Мэри было о разводе, но его, точно опавший лист, несло ветром к Сатане.

— Я бы предпочел отлучить ее от церкви, — продолжал священник. — Но я уверен, до вас доходили новости из Хартфорда о том, как в этом году там собрались прислужницы Дьявола.

— Да, мы слышали об этом, — ответил Джеймс.

— Если вы настаиваете на своем прошении, Мэри, вас неизбежно попытаются оклеветать. Возможно, против вас даже выдвинут обвинения, — сказал преподобный.

— Но на суде есть место и правосудию, — ответила она.

— Возможно. Возможно, нет. Мы смертные, и, как бы ни пытались, все равно наше видение останется искаженным. Среди тех, кто, по моим представлениям, придет свидетельствовать против вас, будут ваша служанка, Кэтрин, матушка Хауленд и доктор Пикеринг. Могут быть и другие.

— Но я ничего не сделала! Почему матушка…

Отец положил ладонь на ее руку и сжал, призывая к молчанию.

— Это был мудрый совет, Джон. Благодарю тебя за эту откровенность.

— Мэри, я предлагал вам изменить решение и понимаю, что вы этого не сделаете. Это ваш выбор. Я также понимаю, что вы не заинтересованы в ходатайстве церкви. Это тоже ваш выбор, поэтому я не привлекаю старост к этому делу. Но если вы готовы принять от меня два небольших совета, то вот они.

Она в тревоге ждала.

— Первый: с нынешнего дня и до самого процесса не пытайтесь как-либо повлиять на мнения матушки Хауленд и Кэтрин Штильман.

— А второй? — спросила она.

— Доверьтесь своему отцу и мне. Я не хочу еще одной Анны Гиббенс на своей совести, а также чтобы хартфордское безумие коснулось и нас.

И она поняла, что он имеет в виду. По крайней мере, думала, что поняла. Она видела, как ее родители и преподобный Джон Нортон украдкой переглядывались, точно заговорщики. Заметила по их глазам, что, если она не будет осторожна, ей грозит участь куда более худшая, чем жизнь с Томасом Дирфилдом.

Бенджамин Халл зашел в дом Джеймса Бердена, чтобы уведомить Мэри, что ее прошение будет заслушано губернаторским советом во второй половине недели, скорее всего в четверг. С учетом других задач на повестке он полагал, что до дела Мэри дойдут вскоре после обеда. Она не спрашивала, чьи заявления будут рассматривать вместе с ее, так как боялась, что эта информация только добавит ей беспокойства. Но Халл сообщил, что о разводе просила только она. Неудивительно.

После того как нотариус ушел, Мэри прошла в свою комнату и поставила к окну маленький стул. При дневном свете она писала в дневнике, чернила стояли на подоконнике, а тетрадь лежала на коленях. Она рассказывала не о грядущем суде, не о своих страхах по поводу обвинений, которые обрушатся на нее, точно дробь из дула охотничьего ружья. Она также не упоминала красивого индейца, которого видела торговавшим на рынке, и то, что искры и пламя в кузнечной лавке сегодня утром потрясли ее больше, чем недавний закат. Вместо всего этого она писала о том, как маленькой девочкой в Англии скатывалась с холма в поместье, где теперь ее брат Джайлс держит овец. В то лето ей было семь, воздух был липкий от жары, но ее это не смущало. Сначала она была одна, потом к ней присоединился младший брат Чарльз, и дети представляли, будто они бревна, катящиеся в овраг, и, когда они поднимались на ноги у подножия холма, весь мир кружился перед глазами, ноги не слушались, и они делали вид, будто перебрали в таверне. Они невнятно произносили слова, картинно падали на землю, но потом кое-как вставали на ноги, поднимались на холм, и все начиналось по новой.

Мэри перечитала последние записи. Раньше она представляла, как когда-нибудь придет на тот холм понаблюдать за своей дочерью — в ее воображении у той под чепчиком были золотисто-каштановые волосы, а глаза — веселые и большие — и увидит, как ее ребенок точно так же катается на лугу. Но нет. Нет. Видимо, этому не суждено сбыться.

Она вспомнила, как в Англии взрослые играли в карты. Даже ее родители. Она скучала по их смеху за игрой.

И тосковала по Рождеству.

Мэри закрыла глаза, потому что сейчас Рождество, но карты принесли бы ей лишь зло. Она прилагала все усилия, чтобы жить по заповедям. Но, видимо, этих усилий было недостаточно. Возможно, в лучшем случае ее можно назвать легкомысленной, а в худшем — нечестивой. Она открыла глаза и обернулась к кровати, вспомнив, что делала на ней прошлой ночью, оставшись одна в темноте, когда все ее мысли были только об одном мужчине — Генри Симмонсе, который не приходился ей мужем.

В какой-то момент женщина взглянула в окно и увидела огромную стаю гусей, направлявшихся на юг, — их клин просто поразил ее своими размерами. Грядет зима. Холод, лед и снег.

Она твердила себе, что найдет справедливость в губернаторском совете и должна быть благодарна за то, что живет здесь, в Бостоне, где, по крайней мере, есть возможность развестись. Но она также помнила, какими взглядами обменивались ее родители с преподобным Нортоном, и боялась, что продолжает быть наивной.

Она стерла грязное пятно с оконного стекла в форме пятигранника. В аду полыхает пламя. Мэри это знала. И Бог не станет щадить нечестивых. Это ей тоже известно.

Но этот постылый мир Новой Англии! Он так мало походил на Небеса.

Когда в тот вечер Мэри, ее родители и служанки заканчивали ужинать, они услышали снаружи ржание лошади. Ханна открыла дверь — на пороге стоял Томас Дирфилд со шляпой в руке, лошадь была привязана к столбику на краю двора.

— Ханна, — сказал он.

Мэри и ее мать не сдвинулись с места, но отец поднялся из-за стола.

— Что привело тебя сюда, Томас? — спросил Джеймс Берден.

— Надеюсь в последний раз поговорить с вашей дочерью. Я по-прежнему открыт для сотрудничества с церковью, даже если это будет значить, что вся моя жизнь окажется как на ладони перед старостами. Я все еще молюсь, чтобы нашелся способ остановить это безумие, прежде чем оно дойдет до ратуши.

— Такого способа нет, — сказал Джеймс, и Мэри растерянно посмотрела на родителей и на Ханну с Абигейл. Все они глядели на Томаса или друг на друга. Ее как будто и не было здесь.

— Томас, если хочешь поговорить со мной, то говори, — предложила она, встав с места. — Не знаю, какой толк из этого выйдет, но я тебя выслушаю.

— Благодарю тебя, — продолжал он.

— Мэри, ты не обязана этого делать, — предупредил ее отец.

— Нет, — возразила она, — я должна.

— Мы можем поговорить наедине? — спросил Томас, и его голос прозвучал так кротко, как будто он юноша, ухаживающий за ней, а не мужчина, почти ровесник ее отца.

— Хорошо, — согласилась она и сняла свой плащ с крючка рядом с камином. — Давай поговорим снаружи, — сказала она ему и кивнула родителям в надежде убедить их, что она в порядке и эта беседа ей не повредит. Мэри плотно закрыла за собой входную дверь, и вот они оказались одни в ночи, которая была бы совершенно непроглядной, если бы не свет от свечей и камина, лившийся из окон.

Долгое время он просто смотрел на нее. С паром, выпускаемым его ртом вместе с дыханием, она почувствовала запах пива, которое он выпил за обедом или после в таверне. Но по нему нельзя было сказать, что он пьян. Наконец муж заговорил:

— Я скучаю по тебе, Мэри.

— Благодарю, — ответила она. — Но наша любовь теперь подобна яблокам, упавшим с дерева, которые никто не собрал.

— Я не согласен. В моем сердце нет гнили. Плод в нем так же свеж, как в тот день, когда я впервые тебя увидел.

Она подняла вверх левую руку, отметины на которой пусть и заживали, но значили для нее намного больше, чем любые слова. Потом указательным пальцем коснулась лица в тех местах, куда он бил ее за все время их брака.

— Правда? Для тебя мое лицо было лишь плодом, который ты мог разукрасить.

— Да, я согрешил, — признался он, и она заметила мелькнувшее сожаление в его глазах. — Но больше этого не повторится. Клянусь тебе: если ты вернешься, я больше никогда тебя не обижу. Никогда.

— Ты и раньше давал это обещание.

— Но ни разу прежде я не испытывал горечи оттого, что могу по-настоящему потерять тебя.

Она задумалась, по чему на самом деле он соскучился. По ее телу, когда на него находило настроение? По тому, как она выполняла свои обязанности жены и подруги жизни? По чистым ее стараниями наволочкам? Конечно, у него осталась Кэтрин, но, без сомнения, теперь ему приходилось намного больше работать по дому и во дворе. Наверное, ему придется нанять еще прислугу. Или, может быть, им просто двигали тщеславие и стыд и он боится общественной огласки после развода, мыслей о позоре.

— По чему ты скучаешь больше всего?

Он посмотрел на небо, где луна и звезды спрятались за облаками.

— Это допрос?

— Я задала всего один вопрос.

— А я пришел к тебе пристыженный и смиренный. Этого недостаточно?

— Мне не нужна твоя похвальба; когда-то мне нужна была только твоя любовь. Но ты, видимо, считаешь пристыженность прочным основанием для брака.

— Чего ты хочешь, Мэри? Я тебе поклялся.

— Чего ты хочешь, Томас? — спросила Мэри в ответ. — Ты не можешь ответить мне, по чему ты соскучился за то время, что я живу у родителей.

— По твоей непокорности я не скучал.

— Я была покорной женой.

— Хорошо. Я скучаю по твоей покорности.

— Это лишь песок. А дом стоит строить на камнях.

— Покорность — это больше чем песок. Если ты намерена засыпать меня цитатами из Писания, не плюйся в меня словами, будто ты…

— Будто я кто? Будто я лишь женщина с белым мясом вместо мозгов?

Он скрестил руки на груди и вперился взглядом в свои сапоги.

— Иногда твой образ мыслей выводит меня из себя. Ты не глупа, но не понимаешь, когда нужно подчиниться.

— Мои колени существуют только для того, чтобы преклонять их?

— Я причинил боль и себе, когда ударил тебя. Ты можешь этому не верить, но это правда. Я знаю, чего наш Господь Бог хочет от нас. У меня нет желания причинять тебе страдания, но некоторые укоры будут жечь больнее остальных. Я предпочту, чтобы ты испытывала боль, которая пройдет в этом мире, чем агонию, которая никогда не закончится в следующем.

— Не думаю, что у кого-либо из нас хватит дерзости читать в уме Господа.

Томас громко и протяжно выдохнул. Он уже начинал злиться.

— Именно об этом я и говорил.

— Значит, у меня мозг из сыра, потому что я думаю, — сказала она. — Такова твоя логика?

— Мужчина несовершенен, Мэри. Я — всего лишь мужчина.

— А я — несовершенная женщина и…

— Да, — согласился он, оборвав ее, — именно так. И каждый раз, наставляя тебя, я поступал так из страха за твою душу. Я говорил это прежде и скажу сейчас: я искренне трепещу перед нашим Господом, и у меня вовсе нет уверенности, что ты разделяешь мой страх.

Его лицемерие и наглость, будь то ложь или грандиозный самообман, привели Мэри в ярость, но ей удалось сдержать себя. Она и раньше выслушивала от него подобные оправдания жестокости.

— Возможно, вместе наши несовершенства в лучшем случае порождают лишь иллюзию благополучия, а в худшем — гнев и страдания, — предположила она.

— Во всяком случае, они точно не породили ребенка.

Она кивнула в ответ на ядовитое замечание. Он говорил по привычке, не задумываясь. Люди не меняются.

— Увидимся в ратуше, Томас.

Он схватил ее за руку и сильно сдавил.

— Если думаешь, что треть моей мельницы и моего дома когда-либо будут твоими, то ты идешь на поводу у пустых надежд.

— Моей компенсацией станет будущее без тебя — то, в котором я смогу жить без страха перед мужем, считающим меня не более чем животным, которое можно колотить, когда ему вздумается.

— Я никогда не бил тебя потому, что мне так вздумалось. Я уже сказал тебе: я никогда не хотел причинять тебе боль. Ты не оставляла мне выбора.

Он на самом деле верит в это? Она не могла понять. Хотя ей было все равно. Она вырвала руку и положила ладонь на ручку двери. Заблуждения Томаса были не менее сильны, чем его склонность к насилию. Она пожалела, что резко ответила ему, потому что невозможно переспорить человека, неразумного до такой степени. Она вспомнила, чему Иисус учил людей в Нагорной проповеди.

— Давай не будем говорить друг с другом в таком тоне, — тихо сказала она. — Я верю, что когда-то ты любил меня; когда-то я любила тебя. Ты ударил меня по правой щеке, я обратила к тебе левую.

Он улыбнулся, но его улыбка была ехидной и зловещей.

— И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, — продолжил он, цитируя следующий стих, — отдай ему и верхнюю одежду[6].

Он снял свой темно-зеленый плащ и бросил его ей под ноги.

— Забирай его, Мэри. Но я говорю тебе, и это так же верно, как восход солнца: это все, что ты когда-либо от меня получишь.

Он направился к столбу, где стоял его конь, сел в седло и пустил лошадь галопом по улице.

На следующий день пришло письмо от брата Чарльза. Оно прибыло вчера на громадной стотонной бригантине под названием «Благословенная Мэри», и Присцилла Берден сочла это добрым знаком, что корабль с таким именем привез письмо из дома. Да и новости оказались сплошь хорошими: никто не заболел, еще один ребенок родился благополучно — на этот раз дочка, — и дождей и солнца было как раз столько, сколько нужно. В тот день во время молитвы перед обедом Джеймс Берден вознес благодарности Господу. После обеда он отправился в Норт-Энд, а не на свой склад в гавани, и, когда Мэри спросила у матери, куда поехал отец, та ответила, что у него там дела, но это ненадолго, и потом он вернется в свою контору у доков. Мэри попыталась вытянуть из нее подробности, но мать сказала, что больше ничего не знает.

Через какое-то время Мэри решила прогуляться в сторону гавани. Отец говорил, что «Благословенная Мэри» скоро вернется в Лондон, и она хотела посмотреть на корабль до того, как он отчалит, хотя бы только из-за названия. Джеймс был весь в предвкушении, потому что со дня на день должно было прийти судно из Барбадоса с большим грузом сахара, соли и красителей. Но в глубине души Мэри знала, что если пойдет к докам, то в том числе и затем, чтобы увидеть Генри Симмонса, а этого искушения она твердо намерилась избежать. Поэтому вместо этого она пошла на запад, к холму Страж, хотя ее стремление держаться подальше от Норт-Энда и мельницы мужа было столь же сильно, как и избегать встреч с Генри Симмонсом.

Мэри стояла на вершине холма и смотрела на город и за его пределы. С одной стороны за горизонт по-прежнему тянулся лес: мир зверей, индейцев и отлученных от церкви. С другой раскинулись обработанная земля и фермерские поля, с которых уже собрали весь урожай, и Мэри сомневалась, что обладает хотя бы толикой смелости женщин и мужчин, живущих и работающих здесь. Она знала двух вдов, живших в одиночестве в своих маленьких хижинах, вдали от семей, соседей и тех, кто мог помочь. Что удивительного в том, что женщины, подобные им, обращались к Дьяволу за помощью?

Мэри решила, что стоит чаще бывать в этой части города. Здесь было не так, как на рыночной площади и в гавани: намного тише. В этом месте летали другие птицы, не только чайки. На обратном пути она быстро прошла мимо улицы, где располагалась мельница Томаса.

Придя домой, Мэри с удивлением обнаружила, что Дьявол и сюда привел свои искушения: пока Абигейл готовила ужин, с ней мило болтал Генри Симмонс. Сегодня на нем был зеленый камзол, темные волосы были аккуратно причесаны. Он стоял за кухонным столом. Когда Мэри вошла, он помог ей снять плащ — красивый жест, но тем не менее Мэри он показался чересчур фамильярным.

— Где мама? — спросила она Абигейл.

— В аптеке, мэм.

— А что привело сюда вас, Генри Симмонс?

Он указал на бутылку на столе.

— Ром — подарок моего дяди его друзьям Берденам и, разумеется, их дочери.

— Благодарю вас.

— Благодарить стоит только моего дядю Валентайна. Я всего лишь посыльный.

— Вы много для него делаете.

— И большей частью это не труднее, чем разбить яйцо.

В этот момент Абигейл подняла взгляд от миски с творогом и кукурузной мукой и улыбнулась.

— Мне приходилось видеть, что многие мужчины неспособны нормально разбить яйцо, — сказала она.

— Но я неплохо с этим справляюсь.

— Разрешите не поверить вам на слово, — продолжила Абигейл. — Мне почему-то кажется, что вашим способностям находится применение вне кухни.

— О, я пока не знаю наверняка, где бы хотел их применять.

— Явно не на поприще разбивателя яиц, — заметила служанка, и, хотя Мэри чуточку ревновала Генри, когда Абигейл так флиртовала с ним, ей в основном было просто интересно. Ей нравилась смелость девушки, которая получала удовольствие от этого обмена репликами.

— Возможно, именно за этим я и приехал в Бостон. В колонии наблюдается существенный недостаток мужчин, способных навести на кухне кромешный беспорядок.

Служанка закатила глаза, потом вытерла руки о фартук и сказала:

— Сейчас мне понадобится очень много яиц, чтобы приготовить пончики. Поберегите свои руки, а когда я вернусь, сможете продемонстрировать мне свои таланты.

И она удалилась на задний двор, чтобы принести из курятника яйца.

— Она всегда настолько дивно прямолинейна? — спросил Генри у Мэри, пока служанки не было в комнате.

— Нет. Это вы пробуждаете в нас все дурное, Генри, — ответила она ему, но шутливым, а не серьезным тоном.

— А вот это уже благородное призвание. Достойная причина того, чтобы проделать путь до вашего дома.

— О, Дьявол может быть хорош собой, но требуется нечто большее, чтобы сбить человека с пути.

— Я хорош собой? Приятно это слышать.

— Вам это и без того отлично известно.

— И вновь: гордыня, самый смертный из всех грехов. Я часто поддаюсь ему. Он и принесет мне смерть.

— Но кто же из нас будет искусителем?

— Не вы, — сказал он и подошел к ней. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице.

— Почему вы так думаете?

Он пристально смотрел на нее.

— Потому что, как полагаю, мы очень похожи.

— В каком смысле? Мы едва знакомы.

— Сокол узнает своего сородича с большого расстояния.

— Как и свою жертву.

Он улыбнулся.

— Именно. Я в ваших когтях, — он наклонился еще ближе и взял ее правую руку в свою. — И, Мэри, никогда не забывайте: ваша красота во сто крат превосходит мою. Это так же верно, как то, что в гавани плещутся волны или что листья краснеют перед тем, как опасть.

Она поняла, что он собирается поцеловать ее, и от этой мысли вся обмерла. Но не успела она что-либо сообразить, как ее тело, охваченное желанием и порывом, поступило по собственной воле, она встала на цыпочки и открыла губы навстречу его губам.

И именно в тот миг она услышала, как упала миска и разбились яйца: Абигейл стояла напротив них, прижав руки ко рту.

В тот день, когда должны были заслушать ее прошение о разводе, Мэри мало ела за завтраком. За обедом, поддавшись настояниям матери, она проглотила немножко кислого хлеба, поковыряла вилкой в тарелке с репой и откусила немного мяса с ножки индейки. Абигейл и Ханна почти ничего не сказали ей, но они практически перестали разговаривать с тех пор, как Абигейл застала молодую хозяйку стоящей на цыпочках перед Генри Симмонсом, рука в руке. Теперь Мэри жила под одной крышей с Абигейл и знала девушку с тех пор, как та приехала в колонию, но они внезапно стали как будто чужими. Мэри понимала, в чем затруднения Абигейл: ее показания могут разозлить хозяев, но последствия лжи могут быть куда более печальными, так как от них не будет спасения в вечности. Мэри в точности описала родителям, что произошло между ней и Генри и что видела Абигейл, и отец Мэри провел с девушкой беседу по поводу того, что она должна говорить в суде.

— Надеюсь, Абигейл, — сказал он ей в присутствии Мэри, — мы никогда не забудем, какие раны Томас Дирфилд нанес моей дочери. Посмотри на ее руку. Вспомни, как она выглядела, когда Мэри только вернулась к нам. Ее и без того могут оклеветать так, что ей до конца жизни придется жить с этим бременем. Мысленно рассуди, какую малость ты могла видеть и как необратимо может пострадать репутация моей дочери, если это слушание выйдет за рамки простого обсуждения подлости ее мужа.

— Я буду помнить об этом, сэр, — пообещала служанка, но Мэри чувствовала скорее неловкость, чем облегчение. Она понимала, что натворила. Знала, что ее искусили и как дорого может обойтись ей миг слабости. Ее отец также навещал Генри Симмонса. Он не сообщил ей подробности беседы с молодым человеком, но заверил ее, что в случае, если на суде всплывет вопрос неверности, Генри готов взять всю вину и последствия на себя. Отец напомнил Мэри, что Абигейл видела только поцелуй, и потребовал от дочери подтвердить, что дальше поцелуя дело не зашло. Обвинение в неверности грозило смертной казнью.

Тем не менее Мэри знала, какие чувства испытывает к Генри. Это соблазн. Искушение. В присутствии Генри она ощущала волнение, которого Томас никогда не пробуждал в ней. Вот уже на протяжении нескольких недель она думала о нем как в течение дня, так и по ночам, лежа одна в постели.

Мэри и ее родители знали, что ее муж нанял адвоката, который вчера приходил поговорить с обеими служанками Берденов. Этот один из немногих в колонии адвокатов был пухленьким человеком, с мохнатыми, точно гусеницы, черно-белыми бровями, по имени Филип Бристол. Все его дружно ненавидели, в основном из-за профессии, но интеллект его ни у кого не вызывал сомнений. Хотя была веская причина нанимать именно нотариуса, такого как Бенджамин Халл, ибо просить адвоката представлять ваше дело перед губернаторским советом — нечто совсем иное. Это выглядело непрезентабельно. Однако среди магистратов были и прошедшие официальное обучение в Англии, поэтому появлению в ратуше адвоката уже никто не удивлялся.

Филип Бристол попросил служанок детально описать действия Мэри в то утро, когда она вернулась в родительский дом. Абигейл заверила Джеймса Бердена, что адвокат не задал ни одного вопроса о Генри Симмонсе. «С чего бы ему?» — риторически вопросила она. И пока в суд вызвали только Абигейл. В этом чувствовалось некое дурное предзнаменование, потому что теперь Мэри была не уверена в ее показаниях.

В течение этой недели Мэри не раз вспоминала свои разговоры с Томасом, пытаясь понять, что заставляло его прилагать столько усилий для сохранения их брака. Гордость? Страх потерять треть собственности? Или он на самом деле любит ее? Ответа она не знала, но полагала, что третий вариант наименее правдоподобен. В конце концов, в его глазах она была не более чем вздорной бабенкой либо возгордившейся грешницей и в обоих случаях остро нуждалась в поучениях в виде грубостей и побоев.

Почти весь день в ту среду она провела вместе с Бенджамином Халлом и матерью за столом в доме родителей, перечитывая показания, которые Халл скрупулезно выписал. Но Мэри не понимала, каким образом хоть что-нибудь из этого поможет ей. В какой-то момент ей стало так плохо — ей внушали страх незапятнанная репутация Томаса Дирфилда и одержимость колдовством и вилками Кэтрин Штильман, — что она вышла в сад, и там, за небольшим курятником, ее вырвало. Вытирая рот фартуком, она увидела рану, навек обезобразившую ее левую руку. Носик чайника? Кто вообще поверит в это? Следы от трех зубьев все еще можно было различить.

Но только если приглядеться.

Мэри полагала, что кость срастается, но рука по-прежнему болела, и, работая по дому, она старалась действовать только правой рукой.

Когда она вернулась в дом, мать спросила, плохо ли ей от волнения или она на самом деле заболела. Мэри ответила, что с ней все в порядке. С тех пор как она оставила Томаса, у нее не шла кровь, и в ее голову даже закралось подозрение, что она беременна. Но дело обстоит вовсе не так, она уверена в этом.

Как и в том, что никогда не забеременеет.

Нотариус сообщил, что отнес в ратушу некоторые показания, но имеются и другие, которые он не предоставил магистратам. Они были не бесполезны, пояснил он, просто им не помогли бы. Халл добавил, что в тот же день собирается обойти еще нескольких человек и попросить их завтра дать в ратуше устные показания насчет отношений Томаса и Мэри и того, чему они были (или не были) свидетелями.

— Скажите мне кое-что, — обратилась Мэри к нотариусу.

Он откинулся на стуле и молча ждал. Как и ее мать.

— Когда все выскажут обвинения в мой адрес и меня признают грешницей, недостойной ангелов…

— Продолжайте, — подбодрил ее Халл, но на лице матери отразилась более сильная тревога, чем когда, чуть ранее, Мэри выходила в сад.

— Когда магистратам будет очевидно, что я своевольная, гордая женщина, предающаяся самым греховным удовольствиям, что я, может быть, уже стала прислужницей Сатаны…

— Прекрати, — приказала ей мать. — Никто не подумает про тебя ничего подобного.

— Ох, мама, подумают. Так и будет. Ты видела записи Бенджамина. Мы все знаем, что скажет Кэтрин и что видела Абигейл.

Нотариус смотрел то на Мэри, то на ее мать.

— Пожалуйста, Мэри, продолжайте.

— Что со мной будет, как вы думаете? Вы столько дней провели в ратуше. Видели, как магистраты вершат суд и как грешников штрафуют, секут плетьми и отправляют на каторгу. Есть у меня хоть какие-нибудь шансы?

— Я не беру на себя смелость предсказывать будущее, — ответил нотариус, переглянувшись с ее матерью. — Но мужчина не имеет права бить свою жену. Закон ясно об этом говорит. Каторги в вашем будущем я определенно не вижу.

— А что насчет виселицы? — спросила она, намеренно игнорируя его оптимизм.

Мать взяла ее за руку и сказала:

— Мэри, не глупи. В твоей душе нет такой черноты, чтобы завтра кто-либо в самом деле поверил бреду Кэтрин Штильман. К тому же эти вилки привез твой отец.

— И люди скажут, что это я их закопала.

— Но ты этого не делала, — возразила Присцилла Берден.

— В первый раз я этого не делала.

— Да. В первый раз, — повторил нотариус почти шепотом.

— Мы не знаем, были ли то мужчина, женщина или демон, кто в первый раз воткнул в землю эти вилки и пестик. Я только знаю, что это была не я, — продолжала Мэри.

Бенджамин окунул перо в чернильницу и написал себе короткую пометку. Потом сказал:

— Давайте не будем топтаться на этих деталях, Мэри. Как сказала ваша матушка, в этом отношении вам бояться нечего.

И вновь на кратчайший миг глаза старших встретились, подтверждая некий тайный сговор, как и в тот раз, когда ее родители беседовали с магистратом Ричардом Уайлдером и преподобным Джоном Нортоном. Мэри не знала, стоит ли ей бояться или уповать на замыслы, что зрели в умах этих достойнейших представителей своей веры.

Местные суды были в Кембридже, Бостоне, Салеме, Спрингфилде, Ипсвиче и Йорке. Как низшие судебные инстанции они разбирали только те гражданские споры, где доля была меньше десяти фунтов. Но они также заслушивали дела о мелких преступлениях: тех, где виновного не приговаривали к изгнанию, к отсечению конечности посредством ножа или топора или к смерти через повешение. Здесь призывали к порядку праздных, наказывали тех, чье платье признавалось слишком нарядным, и штрафовали всех, кто торговал с дикарями без соответствующей лицензии.

Выше стоял колониальный губернаторский совет. В него входили губернатор, заместитель губернатора и двенадцать избираемых помощников, но редко когда все четырнадцать магистратов присутствовали в течение всего заседания. Это были занятые люди, и достаточно было присутствия семерых из них, чтобы вынести вердикт по гражданским вопросам — таким как прошение о разводе Мэри Дирфилд — или представленным им обвинениям в преступлении. Они слушали, задавали вопросы и порой удалялись на закрытое совещание. Затем голосовали, и решение было за большинством.

В тот день в суде присутствовали одиннадцать магистратов, в том числе друг Берденов Ричард Уайлдер, когда Мэри, ее родители и Бенджамин Халл поднялись на второй этаж городской ратуши. Губернатор Джон Эндикотт также присутствовал на скамье. Ему было около семидесяти пяти, и Мэри он показался тщедушным стариком, когда с трудом вышел за кафедру перед большим собранием. Вокруг было полным-полно просителей и свидетелей, человек тридцать или тридцать пять, и тут в толпе она увидела Томаса. Он стоял, прислонившись к стене и сцепив перед собой руки, рядом был его адвокат. Мэри кивнула Томасу и почтительно поклонилась, после чего мысленно выбранила себя за рефлекторное раболепство. Томас смотрел непривычно мягко, а лицо его казалось добрым. Мэри предположила, что такова его стратегия.

Прочие магистраты сидели за длинной полированной дубовой стойкой, на внушительно высоких скамьях, в черных судейских мантиях. Мэри окинула взглядом толпу, но больше знакомых лиц не увидела. Однако от этого ей не стало легче, так как она знала, что в суд вызвали служанку ее родителей Абигейл, и матушка Хауленд тоже намеревалась выступить. Все они, кому предстояло давать показания, наверняка были где-то в толпе на площади или в ратуше и появятся, когда их вызовут.

— Перед твоим делом выслушают не более трех-четырех прошений, Мэри, — предупредил ее Халл. — Все довольно стандартные, и, я думаю, с ними быстро покончат. Но никогда не знаешь наверняка. Порой даже самые очевидные решения выносятся с придирчивостью, граничащей с привередливостью.

Мэри кивнула, но ничего не ответила. Скоро она заговорит от своего имени. Чтобы не вызвать к себе гнева магистратов, она не стала обращаться за помощью к адвокату; Томас избрал противоположную тактику, но она полагала, что ему все равно придется отвечать на вопросы. Женщина нервничала, но тревога не истощала ее самообладания. Последние несколько недель она тщательно репетировала свои ответы, готовясь так же прилежно, как некогда в детстве в Англии, когда учитель давал ей задания. Отец позаботился о том, чтобы Мэри получила достойное образование, и приглашал учителей английского языка и музыки. Другим девочкам также давали уроки танцев, иногда это было нормой даже в тех семьях, которые планировали позднее переехать в Новую Англию. В конце концов, Библия не запрещает танцевать. Мэри помнила, как завидовала тем девочкам, но отец был тверд в своем решении: танцы развивают склонность к распутству. Однако к нынешнему дню Мэри готовилась куда серьезнее, отчаянно стремясь к цели, которой не имела в детстве.

Она размышляла над тем, что скажет и как будет отвечать на вопросы магистратов, когда пристав губернаторского совета ударил по полу жезлом и призвал к тишине. Толпа стихла, и все как один повернулись к магистратам. Губернатор только-только надел свою черную мантию.

Затем пристав объявил, что сегодня не будут рассматриваться прошения, касающиеся состава заседателей, их заслушают завтра. Он сообщил, что в первую очередь будет рассматриваться дело о столкновении двух лодок в гавани, в результате чего сломал ногу мужчина по имени Найт. Рыбак также лишился своей лодки, которая попросту пошла на дно. Свидетели заявили, что ответчик, Льюис Фаррингтон, был пьян и небрежно управлял своим суденышком. Какое-то время Мэри с интересом наблюдала за прениями; ни Найт, ни Фаррингтон не обращались к адвокатам, но Найт нанял нотариуса и, несмотря на костыли, предъявлял бумаги: показания, собранные нотариусом, в том числе у моряков, которые выловили несчастного из воды. Однако итог казался настолько очевидным, что Мэри это дело быстро наскучило. Вердикт вынесли именно тот, какой предугадала Мэри: Фаррингтона признали виновным. Он должен будет выплатить Найту стоимость новой лодки и двадцать фунтов сверху; вдобавок его оштрафовали еще на пять фунтов за пьянство, и послезавтрашний день он должен будет провести в кандалах.

Следом разбирали дело индейца, которого приговорили к тридцати ударам плетью за то, что он в пьяном виде вломился в чужой дом и случайно опрокинул бочку с сидром. На этот раз вердикт — как и весь процесс — вызвал у нее очень неприятные чувства. Индейцу было не более шестнадцати-семнадцати лет, и она так и не смогла понять, насколько хорошо он мог изъясняться по-английски и что понял из речей ее соотечественников. На нем были слишком широкие для его стройного тела штаны и рубашка. И она заметила в его темных глазах страх. Никто не защищал его во время процесса. Владелец бочки с сидром, красивый мужчина с золотистыми волосами, выразил негодование по поводу того, что ему не выплатят тройную стоимость сидра, но Уайлдер откинулся на сиденье и спросил истца, как, по его мнению, дикарь выплатит ему хоть один пенни. Когда индейца увели, Мэри ощутила укол жалости. Он был совсем один, и скоро его выпорют только за то, что ему ничего не известно о путях Господних.

Наконец зачитали запрос из местного суда Ипсвича, что-то насчет забора, блокировавшего дорогу. Дело было скучное, и Мэри шепнула Бенджамину Халлу:

— В суде часто слушаются настолько мелочные дела?

Халл улыбнулся и заметил:

— Они кажутся мелочными только до тех пор, пока забор не мешает вашей скотине пастись на вашей земле.

Магистраты ознакомились с решением низшего суда и обсудили приложенные к нему письменные показания. Они выслушали истца, ответчика и свидетелей, которые могли описать характер привлекаемого человека. Все это тянулось целую вечность: солнце спускалось за горизонт, и в зале начало темнеть. Кто-то зажег свечи в светильниках под потолком и подсвечниках на западной стене. В итоге магистраты отменили решение предыдущего суда и постановили, чтобы забор снесли.

И тут настала ее очередь — так в ясный летний день буквально из ниоткуда на небе возникает грозовое облако. Мэри услышала, как один из магистратов, Дэниел Уинслоу, назвал ее имя. Несколько секунд она стояла в оцепенении, а затем отец шепнул ей на ухо:

— Мэри, время пришло. Держись стойко. Господь на твоей стороне.

— Жестокость, — говорил Ричард Уайлдер, — можно определить как насилие, совершаемое беспричинно, и как наказание, перешедшее границы разумного. Перед нами стоит жена, которая желает разойтись с мужем, поскольку, как сказано в ее прошении, он относился к ней с неоправданной и неугасимой злостью. Он бил ее, издевался над ней, забывая о том, что женщина — сосуд более слабый и более хрупкий.

Мэри кивнула, хотя со стороны казалось, что магистрат обращается скорее к аудитории, чем к ней.

— Мэри Дирфилд просит развода с Томасом Дирфилдом. Прошу истицу выйти вперед.

И Мэри сделала это. Она встала перед трибуналом, чувствуя себя обнаженной и уязвимой. Она завязала воротничок и манжеты синими лентами, которые, как ей казалось, гармонировали с блузкой и юбкой из зеленой шерсти. Волосы забрала назад и спрятала под девственно белым чепцом. Плащ она надела черный.

— Доброго дня, — сказал магистрат.

— Доброго дня, — поздоровалась Мэри. Она смотрела на него как на союзника, но отец и Бенджамин Халл ясно дали понять, что не знают, как поведут себя другие. Это зависит от показаний, по меньшей мере некоторые из них будут опасными — именно это слово использовал Халл. Мэри почувствовала себя еще более неуверенно, когда ее привели к присяге; ей хотелось улыбнуться, чтобы показать, что она добра и красива, но в то же время она боялась, что улыбку могут истолковать как признак легкомыслия, словно она не понимает, что стоит на кону.

— Мы прочитали ваше прошение. Вы утверждаете, что Томас Дирфилд называл вас потаскухой и измышлял нелепые истории о вас. Вы утверждаете, что он часто вас бил, иногда даже по лицу. Как правило, он именовал это «наставлениями», но чаще всего это происходило потому, что он употребил слишком много сидра или пива. Все верно?

— Да.

— Сколько лет вы состоите в браке? — спросил Джон Эндикотт.

— Пять.

— А сколько раз, вы утверждаете, Томас вас бил?

Мэри не знала точного ответа, но знала, как стоит отвечать в суде. Халл научил ее. Однако правда причиняла боль: она стояла лицом к лицу с унижением, о котором собиралась поведать миру, и чувствовала, что краснеет. Она никогда не думала, что станет участницей подобного публичного фарса, и, хотя сознавала, что ее вины в этом нет, все равно испытывала стыд.

— Я не могу назвать вам точное число, — сказала она. — Но он бил меня не меньше десяти раз, часто по той части головы, где синяк можно скрыть волосами или чепцом. Он намеренно бил так, чтобы следы не указывали на насилие: он знал, что такое поведение недопустимо, и не хотел, чтобы другие увидели доказательства его жестокости. Один раз он швырнул меня на пол перед очагом. Он выливал на меня остатки горячего ужина. Когда он ударил меня вилкой, я поняла, что больше не могу мириться с этим ужасом, и стала бояться за свою жизнь. Я поняла, что пришло время разводиться с ним.

— Расскажите нам подробнее: почему он бил вас? — спросил Ричард Уайлдер.

Мэри чувствовала, что Томас смотрит на нее, но не смела повернуть голову. Ей и без того было тяжело.

— Для этого никогда не было веских причин. Он был навеселе от сидра и пива. Хотел, чтобы ужин был подан в оловянной посуде, а я подала в деревянной. Ему не понравился обед, который я приготовила. Что-то случилось на мельнице, и он просто был в плохом настроении.

— И вы никоим образом не провоцировали его?

— Никогда.

Калеб Адамс, младший из магистратов — ему было всего тридцать, но он был известен своим благочестием и умом, — сел прямее. Его бородка была идеально подстрижена, и сейчас он потер ее с неестественно глубокомысленным видом.

— Ваш муж считал, что подобными наставлениями дает вам правильные ориентиры?

«Руководство, как быть жестоким? Именно так», — подумала Мэри. Но сдержалась, так как понимала, что от подобной дерзости будет только хуже. Поэтому она ответила вопросом на вопрос в попытке убедить магистрата заменить расплывчатое слово «наставления» конкретным термином «насилие» или «побои»:

— Сэр, под «наставлениями» вы имеете в виду его гнев и агрессивность? — спросила она.

— Позвольте я выскажусь яснее, — продолжал Адамс, и она ощутила небольшой прилив гордости, оттого что ее тактика может оказаться успешной. — Вы считаете, что его наставления выходили за границы дозволенного, но тем не менее существует ли вероятность, что в данных обстоятельствах он поступал так, как любой муж поступил бы по отношению к непокорной или невежественной жене?

— Нет, — ответила она, но на ум ей пришел последний разговор с Томасом во дворе родительского дома: Томас, судя по всему, убедил себя, что поступал жестоко во имя ее же блага — он бил ее во спасение ее души. От этих воспоминаний ей стало страшно, что, скрывая их от магистратов, она поступает не лучше мужа.

Магистрат Дэниел Уинслоу сидел, сложив руки перед собой.

— Насколько жесток был Томас? — спросил он. — Вы действительно боялись за свою жизнь?

— Да.

— Как долго?

— Мне стало очень страшно, когда он проткнул мне руку вилкой.

— Это случилось этой осенью?

— Да. Кости до сих пор срастаются.

— Скажите мне кое-что, Мэри, — попросил Калеб Адамс ровным голосом.

— Я отвечу на все вопросы, — ответила она.

— Мне говорили, что в деле замешаны трезубые вилки. Зубья Дьявола. В прошении написано просто «вилки». Прибор, которым, как вы утверждаете, ваш муж проткнул вам руку, был двузубой вилкой или чем-то более спорным?

— Это была трезубая вилка.

— И он проткнул вас ею?

— Да, именно поэтому я знаю, что вилка может стать наистрашнейшим оружием.

— В таком случае у меня к вам два вопроса, — продолжил Адамс. — Первый: вы утверждаете, что он проткнул вам руку. Таким образом невозможно нанести смертельную рану. Почему вы испугались за свою жизнь?

— Становилось все хуже. Его жестокость — она усиливалась. Сначала он ударил меня, потом швырнул на пол, потом проткнул меня вилкой.

— Руку. Он проткнул вилкой вашу руку.

— Каким образом это оправдывает его жестокость? — спросила Мэри в ответ, повысив голос, и услышала, что у нее за спиной пронесся отчетливый «ах», когда все зрители в ратуше практически одновременно поразились ее словам. Они не ожидали, что она осмелится перечить магистратам. Обычно вопросы — скорее, даже просто просьбы разъяснений — исходили исключительно с судейской скамьи. Если кто и спорил с магистратом, то адвокаты, которые успели снискать себе непривлекательную репутацию крикунов и скандалистов.

— Я всего лишь хотел отметить, что, если бы Томас Дирфилд намеревался убить вас, он бы не целился в руку, — ответил Адамс и пожал плечами. — Мой второй вопрос заключается в следующем: как вообще в вашем доме оказались зубья Дьявола?

— Мой отец привез их. В Европе они вошли в моду.

Губернатор посмотрел на Адамса, и на мгновение Мэри успокоилась, подумав, что на этом кончится все это бессмысленное обсуждение столовых приборов. Но она поняла, что неправильно истолковала этот взгляд, когда Джон Эндикотт произнес:

— В Европе многое входит в моду, Мэри. Именно поэтому мы приехали сюда.

При этих словах все мужчины на скамье кивнули как один, в том числе и Ричард Уайлдер.

— Также ходят слухи, — продолжал Адамс, — что вы использовали зубья Дьявола не только как обычный столовый прибор.

От злости ей хотелось крикнуть: «Почему нельзя назвать их просто вилками?» Но Мэри уже осознала, что это не следует делать. Поэтому она придержала язык и ждала, при этом тщательно продумывая ответ. Она знала, что стоит на кону. Ей также были известны две истины: кто-то или что-то оставили вилки на ее дворе, а затем она снова воткнула их в землю, предварительно вытащив. Ей предстоит еще столько всего сказать, а также объяснить. И как раз, когда она уже была готова ответить, Адамс продолжил:

— У нас есть письменные показания, согласно которым вы могли использовать эти вилки для неких злых дел…

— Более злых, чем воткнуть такую вилку человеку в руку и сломать кость? — перебила она, совершенно забыв о том, что собиралась сказать. Это было уже слишком. Слишком. И она сразу же поняла, что совершила ошибку. Однако ее потрясло то, как легко обсуждение перешло от ее обоснованного прошения о разводе к нелепому и, возможно, опасному выявлению нового вида столовых приборов.

— Возможно, да, — без обиняков ответил Адамс. — Есть свидетель, который видел, как вы закапывали зубья Дьявола в землю в качестве подношения.

Мэри сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Вилка — это не семя, — ответила она. — Что может вырасти из куска серебра, посаженного в землю?

— Я сказал, что это было подношение. Не семя.

— Подношение ради чего? Ножа? Ложки?

За ее спиной несколько человек рассмеялось, но их веселость ей не польстила. Прежде чем Адамс или кто-либо из магистратов успел оскорбиться, она продолжила:

— Простите. Я вовсе не хотела никого оскорбить. Я просто не понимаю, ради чего можно закапывать вилку в землю.

Губернатор шепнул что-то на ухо Ричарду Уайлдеру, и тот кивнул.

— Мэри, — сказал Уайлдер, — пожалуйста, ненадолго отойдите в сторону. Мы видим, что Кэтрин Штильман сейчас в зале, и мы хотели бы выслушать ее показания. Момент кажется подходящим.

И вот она. Служанка казалась маленькой и испуганной, чепец плотно стягивал ее лицо, так что от него как будто осталась только пара глаз и маленький, слегка вздернутый нос. Она подошла со спины Мэри и теперь стояла в каких-то шести-семи футах справа от нее, глядя прямо на магистратов. Мэри знала, что девушка не посмеет посмотреть на нее — во всяком случае, не сейчас. Может быть, осмелится через несколько минут, ободренная словами Калеба Адамса и ему подобных.

Но что же теперь? Только адвокат Томаса, Филип Бристол, кивнул Мэри, когда Кэтрин привели к присяге, и затем, к ее вящему изумлению, улыбнулся.

— Господин Бристол, — начал губернатор, не скрывая своего раздражения оттого, что рядом со служанкой стоит адвокат, — вы собираетесь говорить от имени Кэтрин Штильман?

— Я здесь на тот случай, если понадоблюсь ей, — ответил он. — Я могу что-либо уточнить, если потребуется.

Эндикотт устало кивнул.

— Кэтрин, пожалуйста, расскажите суду, что делала ваша хозяйка ночью две недели назад, чему вы были свидетельницей.

— Можно я начну с того, что было еще до этого, сэр?

— Насколько раньше это было?

Бристол тут же вклинился:

— Чуть раньше в тот же день. Мы не намерены отнимать у суда время утомительным рассказом.

— Хорошо. Начните с того места, с какого считаете нужным.

Кэтрин почтительно кивнула.

— В тот день, — нервно начала она, — когда я несла яйца в дом, ко мне подошла моя хозяйка.

— Продолжайте.

— Она сказала, что нашла зубья Дьявола — два — в земле у входной двери, и показала их мне. На них еще была земля. Она обвинила меня в том, что это я оставила их там.

— В земле?

— Да. Я сказала ей, что ничего об этом не знаю и что я не закапывала их там.

— Вас это оскорбило?

— Я испугалась. Я испугалась, потому что подумала, что тут замешано какое-то колдовство.

В комнате поднялся гул голосов. Бристол поднял указательный палец и мрачно произнес:

— Это еще не все, губернатор, это еще не все. Продолжайте, Кэтрин.

Девушка продолжила:

— И я испугалась, что меня несправедливо обвинят в таком жутком преступлении.

Губернатор улыбнулся чуть ли не по-отечески.

— Этот процесс не имеет отношения к вам, Кэтрин. Вы здесь просто свидетель.

Кэтрин сложила руки перед собой, переплетя пальцы, как будто в молитве, и сказала:

— Потом, в ту ночь, я проснулась, когда услышала, как кто-то ходит снаружи комнаты, где я сплю…

— Снаружи, во дворе, — добавил Бристол.

— Да, во дворе. Я выглянула в окно, увидела там Мэри Дирфилд и вышла к ней. Я не могла взять в толк, что ей могло понадобиться во дворе в такой час.

— И что вы увидели?

— Я увидела, что моя хозяйка опускала в землю зубья Дьявола и закапывала их.

— Заново закапывала их, — заботливо поправил адвокат. — Кэтрин видела, как ее госпожа возвращала вилки в землю. Но история на этом не заканчивается.

— В таком случае продолжайте, Кэтрин, — приказал Калеб Адамс.

— У нее было кое-какое оружие.

— У меня в руках был пестик, — вмешалась Мэри. — Я только что нашла его во дворе. Но это был пестик, а не оружие.

Губернатор раздраженно посмотрел на нее.

— У вас еще будет возможность высказаться, Мэри. Сейчас очередь Кэтрин.

Затем он обратился к служанке:

— Вы умная девушка. Почему, как вы думаете, ваша хозяйка закапывала эти предметы?

Кэтрин чуть выпрямилась, ободренная комплиментом.

— Я испугалась, что это колдовство, — сказала она. — Я не знаю, какое заклятие или какую сделку моя хозяйка заключила с Нечистым, но я подумала о том, сколько времени она проводила с моим братом, и о травах, которые она приносила ему.

Ричард Уайлдер наклонился вперед.

— Но как это связано с вилками? К тому времени ваш брат уже отправился в лучший мир.

— Могу я высказаться? — спросил адвокат.

Уайлдер кивнул.

Бристол бросил взгляд на бумагу, которую держал в руках, и объяснил:

— Мы не обвиняем Мэри Дирфилд в колдовстве. По крайней мере, формально не обвиняем. Кэтрин Штильман только подтверждает, что видела той ночью и что подумала. Увидев свою хозяйку с зубьями Дьявола, она испугалась, что, возможно, все это лето Мэри Дирфилд не помогала ее брату своими травами, а на деле даже усугубляла его состояние. Мэри дружна с Констанцией Уинстон, странной пожилой женщиной, которая живет на Шее и которая, как нам известно, была дружна с повешенной ведьмой Анной Гиббенс. Именно Констанция Уинстон научила Мэри Дирфилд всему, что последней известно о травах.

— Да, мне известно, кто такая Констанция Уинстон, и я знаю о ее отношениях с Анной, — сказал губернатор, его голос прозвучал грустно и устало. — Гиббенс, — внезапно добавил он, неестественно подчеркнув оба слога, как будто, упомянув повешенную ведьму только по имени, он проявил излишнюю фамильярность.

— Кэтрин считает возможным, — продолжил Бристол, — что Мэри Дирфилд пыталась усугубить болезнь ее брата. Мэри хотела устроить так, чтобы Сатана забрал брата Кэтрин, а в ответ сама Мэри, до той поры бесплодная, зачала бы ребенка.

После такого грозного обвинения в зале повисла долгая звенящая тишина, а Мэри в изумлении подумала: «Я приносила только окопник и укроп». Но тут толпа заговорила так оживленно, что приставу пришлось несколько раз ударить жезлом по полу, чтобы гомон стих. У себя за спиной Мэри услышала, как среди общего гула, точно белые барашки на волнах, всплыли слова «ведьма» и «колдовство». Она увидела, что ее мать склонилась к отцу, спрятав лицо на его плече. Отец кивнул ей, и среди всей этой кутерьмы его твердый взгляд успокоил ее.

Когда толпа угомонилась настолько, что можно было продолжать допрос, Мэри заговорила; в ее голосе слышалась неприятная ей дрожь, которую она не могла унять.

— Я всего лишь пыталась помочь и приносила Уильяму Штильману травы из своего огорода.

Ричард Уайлдер услышал ее и сказал:

— Позвольте мне напомнить всем, что мы рассматриваем прошение о разводе, а не судим ведьму. Мы разбираем гражданское дело, а не изучаем свидетельства преступления.

Он едва заметно улыбнулся и добавил:

— Мы в Бостоне. Не в Хартфорде.

Но его маленькая колкость в адрес города на западе, где недавно разыгралась битва против Сатаны, не снискала одобрения. Мэри заметила, что и губернатор, и Калеб Адамс оглянулись на Уайлдера.

— Кэтрин Штильман, — сказал губернатор, — вы когда-нибудь замечали за Мэри Дирфилд какие-либо признаки одержимости?

— Нет, сэр, — ответила она.

Тогда он обратился к зрителям:

— Присутствует ли здесь сегодня кто-нибудь, кто замечал за Мэри Дирфилд какие-либо признаки одержимости?

Мэри ждала. Найдется ли кто-нибудь, кто захочет солгать, рискуя навлечь на себя гнев Господа? Был ли здесь кто-нибудь, кто на самом деле заключил с Дьяволом договор, по которому подношением стала она, Мэри Дирфилд? И ожидание, наверняка не очень долгое в действительности, показалось ей бесконечным; она чувствовала, как дрожат ее колени под юбкой. Но никто не присоединился к обвинениям Кэтрин, никто не стал утверждать, что Мэри одержима.

— Очень хорошо, — сказал губернатор. — Давайте продолжим рассматривать прошение. Если потребуется обратиться к вопросу колдовства, мы это сделаем.

Он посмотрел на магистратов, сидевших на скамье по обе стороны от него, затем перевел взгляд на Кэтрин.

— Скажите нам вот что, — начал он.

— Да, сэр.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы Томас Дирфилд бил свою жену? Согласно ее прошению, он бил ее часто и без причины.

— Нет. Никогда, — ответила она. — Он не такой человек. Он замечательный хозяин, и я всегда считала благословением то, что меня определили в услужение к нему. Он боится Господа и любит Господа. Я никогда не видела, чтобы он бил Мэри Дирфилд. Ни разу.

— Ни единого? — переспросил Эндикотт. — Вы живете с ними с тех пор, как приехали в Бостон.

— Нет, сэр, — сказала она, и Мэри подумала, что Томас, наверное, сейчас ухмыляется, но не осмелилась посмотреть на него.

— Значит, вы видели Мэри Дирфилд с зубьями Дьявола, — сказал Калеб Адамс. — Что случилось потом?

— Она отрицала, что закопала их. Она отрицала, что спуталась с Дьяволом.

— А вы?

— Я сбежала, сэр. Я убежала. Я быстро убежала.

— По договору вы обязаны служить у Томаса Дирфилда. По какому праву вы убежали? — спросил Уайлдер.

— Я не думала об этом. Я очень испугалась. Я хотела оказаться как можно дальше от заклятия, которое накладывала Мэри Дирфилд. Но хотя сейчас я живу у Хаулендов, потому что было бы совсем неприлично жить только с моим хозяином, я прихожу к нему днем, чтобы выполнять свои обязанности по дому. Надеюсь, что у моего хозяина нет претензий ко мне; у меня точно нет претензий к нему. Я уверена, что он простил меня за то, что я сбежала той ночью, потому что он в высшей степени справедливый человек. И я также уверена, он понимает, что я была напугана и не хотела быть недобросовестной.

— Но вы сбежали.

— Да.

— Значит, вы не видели, как Мэри Дирфилд сломала кисть в ту ночь, — сказал Уайлдер.

— Она упала на чайник, — ответила Кэтрин.

Уайлдер покачал головой.

— Могло быть так, а могло быть и нет, Кэтрин. Я только спросил, что вы видели, и очевидно, что больше вы не видели ничего, что имело бы отношение к сегодняшнему процессу.

Он посмотрел на губернатора, тот пожал плечами.

— Мы благодарим вас, — сказал Джон Эндикотт.

Кэтрин задержалась еще на секунду, и Мэри подумала, что сейчас у служанки хватит смелости взглянуть на нее. Она практически жаждала столкновения. Она ждала. Но хоть Кэтрин и дернула головой в ее сторону, из страха или чувства вины девушка не могла посмотреть Мэри в глаза. Вместо этого она повернулась к Филипу Бристолу, и Мэри подумала, что адвокат сказал ей, что она хорошо справилась. Что ж, это была правда.

После того как Кэтрин Штильман отпустили, губернатор вновь обратил свой взгляд на Мэри и сделал ей знак выйти вперед.

— Через минуту мы обратимся к преподобному Нортону, — сказал он ей, — но мне любопытно. Вы отказались от посредничества церкви. Я знаю, что некоторые старосты готовы возобновить христианский мир между вами и Томасом. Почему вы не рассматриваете этот вариант?

— Потому что я не чувствую себя в безопасности в его доме, — ответила Мэри. — Потому что я не верю, что он изменит своим привычкам. Потому что он нарушил закон и жестоко обходился со мной. Мне очень жаль, и я скорблю по нашему браку, но я не могу жить с человеком настолько греховным, что он готов проткнуть руку вилкой мне, его покорной помощнице.

Эндикотт кивнул, но Калеб Адамс покачал головой и напомнил губернатору:

— Не забывайте, Джон, что у этой медали две стороны. И ни одного свидетеля. Мы еще не знаем, получена ли эта рана от зубьев Дьявола или от чайника, нам также неизвестно, совершал ли Томас Дирфилд то, в чем обвиняет его Мэри. Возможно, мы никогда не узнаем этого. Стоит отметить, что девушка-служанка описывает этого человека совершенно иначе, нежели его жена.

Уайлдер посмотрел на обоих магистратов, сдвинув брови. Мэри видела, что в лице Уайлдера по-прежнему имеет союзника, но он, видимо, посчитал, что не стоит публично вступать в спор со своими коллегами.

— Вы думали, что будет с вами в том случае, если развод будет одобрен? — спросил Адамс.

— Да.

— И что вы будете делать? Заведете пчел?

Мэри была возмущена тем, насколько презрительно прозвучал его голос, но она решила ответить осторожно, чтобы его злость не вышла ей боком.

— До того как моя семья переехала сюда, в Салеме проживало много незамужних женщин. Было даже время, когда их обязали носить вуали. Вскоре Салем отменил этот закон. В Бостоне таких требований к женщинам никогда не предъявляли. И хотя преподобный куда лучше знает Закон Божий, думаю, что в Библии нигде не значится, что женщине грешно жить одной. В мире достаточно вдов и женщин, которые никогда не были замужем.

— Как ваша подруга, Констанция Уинстон.

Мэри уже готова была отрицать свою дружбу с этой женщиной: в конце концов, они на самом деле больше не были друзьями — но решила не поддаваться подобной слабости.

— Я не думаю, что Констанция живет одна, — вместо этого ответила она ровным голосом. — По-моему, у нее есть горничная.

— Значит, вы будете жить одна — если только обстоятельства не позволят вам нанять горничную?

— Нет, я не буду жить одна. По крайней мере, поначалу. Я буду жить со своими матерью и отцом.

— И одной третьей имущества Томаса.

— Таков закон. Но я пошла на этот шаг не ради моей доли.

— Вашей доли? — переспросил Адамс. — Звучит так, словно вы думаете, что ваше прошение уже одобрено.

— О нет. Я так не думаю.

В ратуше повисла странная тишина. Мэри ждала. Наконец губернатор сказал:

— Благодарим вас, Мэри. Пока мы будем выслушивать следующих свидетелей, думаю, могут возникнуть моменты, когда нам потребуется вызвать вас, чтобы вы ответили на обвинения или прояснили ситуацию. Но я полагаю, что следует предоставить слово Джону Нортону, чтобы преподобный мог вернуться к своим делам.

Мэри посмотрела на своего нотариуса, тот кивнул, и тогда она отступила и встала в толпе рядом с матерью, отцом и Бенджамином Халлом.

Борода преподобного Джона Нортона была в том же безупречном состоянии, как и по воскресеньям, когда он стоял за кафедрой в материнской церкви; он улыбнулся губернатору. На нем был черный роскошный камзол. Мэри видела перед собой двух самых могущественных людей в колонии, по совместительству друзей, и ей стало немного стыдно за то, что она отнимает у них время. Это был смелый поступок. И хоть смелость сама по себе не являлась грехом, порой она опасно граничила с гордыней.

— Доброго дня, Джон, — сказал губернатор. — Благодарим тебя за то, что посетил нас сегодня.

— О, я благодарю вас за вашу службу.

— Что ты можешь сказать о Мэри Дирфилд?

— Я всегда считал, что это добродетельная и набожная душа: молодая женщина из порядочного общества. Полагаю, что она любит нашего Спасителя и желает трудиться во имя Его. Она никогда не казалась мне более грешной, чем те, кого я вижу перед собой по воскресеньям, — возможно, даже наоборот.

— А что насчет всех этих связей с Констанцией Уинстон? — спросил Калеб Адамс.

— Мне мало известно как об этой женщине, так и о дружбе Мэри с ней.

Адамс кивнул, и на миг Мэри испугалась, что он продолжит говорить, упирать на эту связь и раздувать факт ее знакомства с Констанцией. Но не успел он открыть рот, как заговорил губернатор, и Мэри с облегчением выдохнула.

— А Томас Дирфилд? — спросил губернатор. — Что вы о нем думаете?

— Он кажется мне способным мельником. Он посещает церковь. Но чрезмерно пьет.

По ратуше пронесся смех, и даже двое магистратов невольно улыбнулись. Филип Бристол тут же вклинился:

— Но, без сомнения, этого джентльмена никогда не штрафовали и не порицали за пьянство. Нет никаких оснований считать его каким-то дикарем, который не осознает опасностей злоупотребления.

— Нет, — ответил пастор. — Я согласен с вами. Он не вламывается в дома и не переворачивает бочки с крепким сидром.

Снова несколько человек хихикнули, но Мэри вспомнила индейца и грозящие ему плети.

Магистрат Дэниел Уинстон наклонился вперед и спросил:

— В общих чертах вы ознакомились с прошением Мэри Дирфилд, верно?

— Да. Она хочет развестись с мужем.

— До вас доходили какие-нибудь слухи или разговоры насчет того, что он бьет свою жену?

Священник покачал головой.

— Только она сама мне рассказала, что он вел себя агрессивно и жестоко и что она хочет расторгнуть брачный договор.

— То есть до этой осени Мэри ни разу не сообщала вам о действиях, которые, по ее словам, ее муж совершал регулярно?

— Нет.

— Ей стоило это сделать?

Преподобный размышлял над вопросом. Наконец он ответил:

— На прошлой неделе я приглашал Мэри и ее родителей к себе и предложил обратиться к старостам. Мы ждем, что мужчина будет наставлять жену с должной мягкостью и деликатностью, в противном случае в браке что-то неладно. Что-то нуждается в лечении. Муж должен главенствовать так, чтобы жена с радостью повиновалась ему. Вне всяких сомнений, Господь желает, чтобы браки заключались — и заключались в том виде, чтобы доставлять нам удовольствие на земле и восславлять Его труд во всех проявлениях. Но мы все несовершенны. Иногда посредничество церкви служит веской альтернативой разводу. Но не всегда.

Губернатор вскинул бровь.

— Иногда? Не всегда?

Теперь места сомнениям не осталось.

— Муж, который бьет жену или груб с ней, предает свое вероисповедание и нагло преступает Божий закон, чем оскорбляет нашего Господа и Спасителя, — сурово произнес преподобный, словно прочел строку из проповеди. — Да, это гражданское преступление. Но земным законом оно не ограничивается.

Мэри, сама того не ожидая, кивнула. Она осмелилась украдкой взглянуть на Бенджамина Халла и увидела, что ее нотариус тоже доволен.

— Но у нас нет доказательств, что Томас вообще когда-либо бил свою жену, — напомнил всем адвокат ее мужа. — Пожалуйста, давайте не будем забывать об этом.

— Мистер Бристол совершенно прав, — сказал Калеб Адамс. — Святой отец, могу я задать вам вопрос касательно обвинений, выдвинутых Кэтрин Штильман?

— Конечно.

— Позвольте мне начать с самой главной женской роли и женского желания. Что означает тот факт, что Мэри Дирфилд бесплодна?

— Мы знаем, что это так?

— Мне известно, что ей двадцать четыре года от роду и что пять лет из них она замужем за Томасом. Во всех других отношениях она крепка и здорова. Однако она до сих пор не произвела на свет мальчика или девочку, в то время как Анна Друри, первая жена Томаса, родила троих детей, один из которых жив по сей день.

И вновь преподобный помолчал, размышляя над ответом.

— То, что Мэри Дирфилд не благословлена детьми, я не считаю наказанием за ее поступки. Я не вижу здесь никаких признаков Божьей кары. Мэри выказала великую преданность. Возможно, Господь еще наградит ее потомством, — сказал он.

— Преданность Богу или преданность мужу? Апостол Павел…

— Да, апостол Павел подробно описал, какими должны быть отношения между мужем и его женой: их обязанности. Обязательства. Сострадание. Насколько мне известно, Мэри Дирфилд не совершала ничего, что позволило бы усомниться в ее преданности.

— За исключением того, что попросила о разводе.

— И, как вам хорошо известно, Калеб, это может вызвать неодобрение других — тех, кто ошибочно истолковал слово Божие. Это не имеет отношения к нам здесь, в Бостоне.

Теперь магистрат выглядел смущенным.

— Да, — сказал он. — Верно. Но я не оспариваю право Мэри Дирфилд на развод. Я пытаюсь разобраться кое в чем другом. Простите меня, что я увел разговор в сторону.

— Вам не за что просить прощения.

Адамс смерил Мэри цепким взглядом и вновь посмотрел на Джона Нортона.

— Мэри Дирфилд, вы хотите ребенка?

Вопрос застал ее врасплох, поскольку это время было отведено преподобному — одному из самых влиятельных людей в колонии.

— Да, сэр, — ответила она. — Я очень хочу иметь детей. Мне еще предстоит послужить нашему Господу в роли матери, которой он от меня пожелал и ради которой я была создана.

Адамс кивнул и обратился к преподобному:

— Давайте вернемся к Кэтрин Штильман. Она сказала, что, по ее мнению, ее госпожа надеется, что семя прорастет в ее лоне, если она заключит сделку с Дьяволом. Что вы думаете об этом обвинении?

— Нет сомнений в том, что деяния Дьявола проявляются в искушениях, которыми он манит нас, и особенно явственно — в посулах, которые он обещает бездетным, соблазнах, которыми он завлекает бесплодных, — ответил тот. — Но у нас нет причин полагать, что Мэри Дирфилд заключила подобную сделку. Как мы уже слышали, никто не замечал за ней признаков одержимости.

— Да, — согласился магистрат. — Никто не замечал. По крайней мере, пока.

Губернатор посмотрел на Ричарда Уайлдера, который, в свою очередь, взглянул на Дэниела Уинслоу. Все трое склонились друг к другу, о чем-то совещаясь, и затем Джон Эндикотт сказал Мэри:

— Ваш нотариус передал нам письменные показания доктора Роджера Пикеринга. Присутствует ли доктор в зале, чтобы ответить на вопросы суда?

Из дальнего конца зала раздался мужской голос:

— Да, присутствует.

Спустя несколько секунд доктор протолкался через толпу и встал рядом с Мэри.

— Доброго дня, Мэри, — сказал он ей.

Та кивнула. По словам нотариуса, доктор не сказал ничего опасного для нее, поэтому он включил его показания в свидетельства. Но когда Роджер Пикеринг осматривал ее руку, у Мэри было чувство, что он недолюбливает ее — то ли потому, что водит дружбу с Томасом и тот наговорил ему много нехорошего о ней, то ли потому, что она из богатой семьи и это выводит его из себя.

— Доброго дня, Роджер, — приветствовал его губернатор.

— Самое время, — хмыкнул тот в ответ. — Снаружи холодно и слякотно. И взгляните за окна, как уже стемнело. Сегодня солнце быстро сбежало за холмы.

— Осень вам не по душе?

— Мне не по душе холод и слякоть, — ответил Пикеринг. — Мои кости отлично знают, что будет дальше.

Доктор был известен своей желчностью, но его также уважали за добродушие и заботу по отношению к больным и умирающим. Люди подшучивали над его скверным характером, потому что он и сам это делал. Ему было около пятидесяти лет, волосы у него побелели, а кожа обветрилась, как у матроса. Его жена умерла двадцать лет назад, и больше он не женился. Его дети сейчас жили в Нью-Хейвене.

— У нас к вам всего несколько вопросов, — предупредил губернатор. — Мы не отнимем у вас много времени.

— Здесь теплее, чем вон там, — ответил доктор, указав за окно. — Нет нужды выпроваживать меня обратно в сумерки.

Губернатор улыбнулся.

— У нас имеются ваши показания, которые вы дали Бенджамину Халлу касательно Мэри Дирфилд. Мы благодарим вас. Вас также вызвали сюда из-за показаний Кэтрин Штильман и того, какое отношение они имеют к прошению о разводе Мэри Дирфилд. Вы знакомы с Мэри. Вам когда-нибудь приходилось лечить ее до того случая, когда она повредила кисть?

— Да. Ни разу не было ничего серьезного. Ее тело подчиняется крови[7]: у нее сангвинический темперамент. Она имеет горячий нрав. И поразительно легко перенесла оспу и корь.

Дэниел Уинслоу наклонился вперед и спросил:

— Это объясняет, почему она бесплодна?

— Нет. Женщины, которые перенесли оспу и корь, постоянно производят на свет детей.

— Тогда в чем причина? — спросил Калеб Адамс. — На основании имеющихся показаний у нас нет причин полагать, что у Томаса Дирфилда и Мэри не было нормальных супружеских отношений, как и в случае с его первой женой, Анной Друри.

— Мэри подала на развод. По-моему, из этого следует вывод, что их супружеские отношения не имеют ничего общего с нормальными, — сказал доктор, и люди в зале рассмеялись, но Мэри только покраснела и уставилась себе под ноги. Мысль о том, что они сейчас будут обсуждать, чем они с мужем занимались в спальне, буквально лишала ее сил. Бенджамин предупреждал ее, но Мэри все равно была не готова к тому, что их совокупление — или его отсутствие — будет рассматриваться в суде. Ей было тошно, стыдно, и она устала оттого, что на нее все смотрят.

— Думаю, доктор Пикеринг, вы понимаете, что я имею в виду, — продолжал Адамс. — Но позвольте мне прояснить: могло ли моральное разложение стать причиной бесплодия?

Доктор махнул рукой, как будто слова Адамса были назойливой мухой, которую надо было отогнать.

— Мэри Дирфилд может быть бесплодна, да, но разве она нечиста? Я не стану лукавить и утверждать, будто мне это известно. Только наш Господь и Спаситель может сказать, почему она не произвела на свет дитя.

— Понимаю, — сказал Адамс.

— Надеюсь, — ответил Пикеринг.

— Итак, вы осматривали руку Мэри, верно?

— Да.

— И?

— Кисть была сломана. Она заживает. Обратись Мэри ко мне раньше, возможно, сейчас она была бы в лучшем состоянии. Но Мэри и ее мать, как и многие самонадеянные женщины, сочли, что у них достаточно знаний, чтобы справиться с такого рода увечьем. По правде говоря, со сломанной кистью мало что можно сделать, лучше оставить ее в покое. Я не могу ее вправить. Кости слишком маленькие.

— Чем была нанесена травма?

— Мне известно только то, что было представлено суду. Томас Дирфилд утверждает, что его жена упала на носик чайника. Мэри настаивает на том, что он проткнул ее вилкой.

— Зубьями Дьявола, — поправил Калеб Адамс.

— Посудой, — сказал врач.

— По виду раны вы не можете заключить, чем она была нанесена — носиком или зубьями?

— Нет, не могу.

— У вас есть свое мнение на этот счет?

— Я могу только сказать, что это тяжелая травма. Но, по крайней мере, от женской заботы она не стала хуже.

— Вы лечили Уильяма, брата Кэтрин, верно? — спросил Адамс.

— Да, лечил.

— Как?

— Ему пускали кровь и ставили банки. Мы мыли его. Давали ему яйца, фенхель, ром. Я вспрыскивал в него прах сваренной и высушенной жабы через нос. Мы пробовали пауков. Но его время пришло, и ничто не могло изменить течение болезни.

— Вам известно, что Мэри Дирфилд приносила ему травы? — с нажимом спросил Адамс.

— Да, — ответил он, растянув гласную, и Мэри услышала, сколько презрения он сумел вложить в этот единственный слог.

— Прошу вас, скажите, что вы думаете по этому поводу?

— Она не лекарь, не повитуха. Пусть ее травы не от Дьявола, но они не обладают целебными свойствами. Ее учила старая женщина, живущая у Шеи. И, я полагаю, ни одна повитуха не позволила бы бесплодной женщине вроде нее присутствовать при родах.

Это было неправдой, и Мэри больше не могла терпеть его насмешки.

— Я четырежды помогала повитухам при родах! Присутствовала там четыре раза! — сказала она доктору и сидевшим перед ней магистратам. — Почему это вообще имеет значение? Разве мы здесь не потому, что Томас Дирфилд сломал мне кисть вилкой? Потому что Томас Дирфилд…

— Достаточно, Мэри, мы уже вас выслушали, — губернатор жестко оборвал ее, повысив голос. Он оглянулся на других магистратов, повернулся обратно к ней и сказал уже мягче, почти игриво: — И, я уверен, мы еще вас послушаем. Сейчас время доктора высказаться.

— О, мне больше нечего сказать, — ответил Роджер Пикеринг и закатил глаза: — Могу я уже идти и отведать ужин?

— Можете.

Уходя, он кивнул Мэри; со стороны его жест казался уважительным, но Мэри знала, что он выражал лишь снисхождение. Она перевела дыхание, чтобы прийти в себя после того, как губернатор осадил ее.

— Джонатан Кук в зале? — спросил Уинслоу.

— Да, — услышала Мэри голос своего зятя, и тут он вышел вперед. Он выглядел более мрачным, чем в тот день, когда они виделись последний раз. Когда его привели к присяге, в его глазах не было жизнерадостных искорок. Халл говорил Мэри, что в своих показаниях Джонатан утверждал, что, по его мнению, как минимум в двух случаях ее синяки могли быть следами побоев. Следовательно, сегодняшний процесс не сулил ему ничего хорошего: либо он обвинит своего тестя, либо добавит ложь к списку своих грехов.

— У нас есть к вам несколько вопросов, — предупредил Ричард Уайлдер. — Очевидно, вы замечали синяки на лице Мэри Дирфилд.

— Да, замечал.

— Как часто?

— Дважды, насколько мне помнится.

— Возможно, что вы видели большее число раз?

— Да, сэр.

Калеб Адамс наклонился вперед:

— По словам Мэри, отчего у нее были эти синяки?

Джонатан нервно теребил манжеты.

— Один раз она сказала, что налетела на крючок для одежды. Второй раз, что ударилась сковородкой.

— Мэри не обвиняла своего мужа в том, что он бьет ее?

— Нет.

— Но у вас были сомнения? — спросил Уайлдер.

— «Сомнения» — слишком сильное слово. Меня удивило, с какой частотой она получала эти повреждения. Но она ни разу не говорила, что Томас бьет ее.

Итак, все ясно, подумала Мэри. Джонатан выбрал свою линию. Иначе и быть не могло.

— Благодарим вас, — сказал Калеб Адамс.

— Калеб, — заметил Уайлдер, — думаю, очевидно, что Мэри пыталась защитить своего мужа от общественного порицания. Скорее всего, она не хотела, чтобы Томас страдал от подобного унижения.

— В таком случае скажите мне, Ричард, — продолжал Калеб, — вы заявляете, что Мэри Дирфилд лгала тогда, а теперь говорит правду?

Уайлдер явно начинал злиться.

— Да, она могла лгать, когда не открылась сразу своему зятю в присутствии падчерицы, что его тесть бьет ее. А уж если мы намерены подвергать сомнению показания свидетелей, то не будем забывать о репутации Джонатана Кука. Пожалуй, нам не стоит верить ни одному из участников этой отвратительной истории.

У Джонатана был такой вид, словно его только что приговорили к каторге: опечаленный, пристыженный и испуганный.

Мэри обернулась к нотариусу и прошептала:

— Джонатан? А что не так с его репутацией?

— Поговаривают, что он играет с моряками, которые приезжают и уезжают. В карты, — шепотом ответил Халл.

Мэри впервые об этом слышала. Теперь она иначе взглянула на мальчишеский нрав и веселость Джонатана, как если бы это были отличительные признаки его безответственности.

— Джонатан, вам есть что добавить к этому? — спросил его Адамс.

— Нет, — униженно пробормотал он.

— Очень хорошо. Можете идти, — закончил губернатор, и Джонатан, ни на кого не глядя, растворился в толпе. Мэри гадала, кто будет следующим. Томас? Абигейл? Матушка Хауленд?

Но вместо этого она увидела, что Джон Эндикотт о чем-то тихо совещается с Ричардом Уайлдером и Калебом Адамсом. Дэниел Уинслоу подошел к восточным окнам зала. Снаружи было темно. Настала ночь.

— Мы намерены отложить рассмотрение прошения до завтра. Сегодня вечером мы не заканчиваем, — объявил Эндикотт. — Мы возобновим слушание завтра утром. Надеемся, что обе стороны будут так же, как сейчас, присутствовать в зале.

Томас вышел вперед и сказал:

— Губернатор, меня не было на мельнице весь день. Вы предполагаете, что завтра я также туда не вернусь?

— Только в том случае, если вы желаете сохранить свой брак, Томас, — ответил Эндикотт.

— И целостность своего имущества, — шепнул Бенджамин Халл на ухо Мэри, чтобы услышала только она.

Затем пристав громко ударил жезлом по полу, и Мэри поняла, что на сегодня и в самом деле все закончилось. Ее процесс растянулся на два дня. Теперь ей придется вернуться в родительский дом, провести еще один вечер под неодобрительным взглядом Абигейл Гезерс и постараться отдохнуть, чтобы завтра снова предстать перед всем городом.

Когда в тот вечер они подошли к дому, Мэри и ее родители удивленно замерли, увидев, как навстречу им от входной двери идет Перегрин Кук.

— Перегрин, мне очень жаль, что мы с тобой разминулись, — сказала Мэри, — но ты, должно быть, знала, что мы были в ратуше.

— Да. Я слышала, что решаться все будет на второй день.

— Что-то случилось?

У Перегрин под глазами залегли темные мешки.

— Нет. Я была расстроена из-за того, как мы расстались в прошлый раз.

Правой рукой Мэри коснулась руки Перегрин и сказала:

— Ш-ш-ш. Не говори больше ничего. Я тоже была слишком резка. — Она обернулась к матери и отцу и добавила: — Я скоро зайду в дом.

Ее родители посмотрели на двух женщин, ровесниц, несмотря на то что одна была замужем за отцом другой; Присцилла Берден настороженно улыбнулась и сказала:

— Ладно. Перегрин, рада тебя видеть. Хорошего вечера.

— Я принесла немного печеных яблок и изюма, — сказала Перегрин, когда пожилая пара скрылась за дверью. — Мы с Ребеккой Купер готовили. Я оставила их у Ханны. Подарок в знак примирения. Я уверена, твои родители почувствовали запах, как только вошли.

— О, я люблю печеные яблоки!

— Знаю. Ребекка рассказала.

— Как ты себя чувствуешь?

Перегрин дернула головой, пожала плечами и похлопала себя по животу.

— Этот меня очень утомляет. Но Господь не дал бы мне того, чего я не могу вынести.

— Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

— Нет. Я только хочу, чтобы ты знала…

— Знала что? Не стесняйся, скажи прямо.

— Я больше не стану пытаться тебя переубеждать. Мой отец может. Но я поняла, какой путь ты выбрала. И я уважаю твой выбор.

Мэри была так тронута ее словами, что ей захотелось обнять Перегрин; она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Мне очень жаль, — просто сказала она.

— Могу я задать тебе один вопрос, Мэри?

— Да, спрашивай что хочешь.

— Я мало чего боюсь в этом мире.

— Я всегда это подозревала.

Перегрин была без перчаток и теперь дула на пальцы; Мэри видела пар от ее дыхания в ночном воздухе.

— Я знаю, что ты опасная. Мне известно, что люди говорят о тебе и твоем знакомстве с Констанцией Уинстон.

— Что ты хочешь сказать?

— Бойся сильнее, Мэри.

— Надеюсь, ты не веришь небылицам, будто я спелась с Нечистым.

— Пожалуйста, — произнесла Перегрин, — я видела, как мой муж смотрит на тебя. Знаю, что отсутствие родов не изменило твоего тела. Делай то, что должна по отношению к моему отцу. Но остерегайся моего мужа. У него тоже есть слабости.

— У меня ничего подобного и в мыслях не было! Почему ты так думаешь обо мне?

— Он очень высокого мнения о тебе.

— Забудь об этом страхе. Это просто нелепо, — сказала Мэри. Она вспомнила, что Бенджамин Халл сказал о Джонатане сегодня в ратуше.

— Мир погряз во грехе.

— Но, Перегрин…

— Хорошо, я больше не стану говорить об этом. Когда-то мы были друзьями — и родней. И то, что я намерена сказать, произнесу с уважением к человеку, которого когда-то хорошо знала.

— Ты по-прежнему меня знаешь. Я не изменилась.

Голос Перегрин звучал тихо и напряженно, выдавая волнение.

— Будь осторожна. Худшее еще впереди. Ты знаешь этих мужчин, но и я их знаю. Возможно, даже лучше, чем ты. Есть опасности, которые, подозреваю, тебе даже и в голову не могли прийти.

Перегрин скажет что-то еще? Мэри думала, что да. Но тут они услышали, что Ханна вышла во двор, судя по всему, она пошла проведать кур.

— Я просто… просто надеюсь, что тебе понравятся яблоки.

Перегрин, грустно улыбаясь, покачала головой и пошла прочь. Мэри хотелось окликнуть ее, но сердцем она чувствовала, что Перегрин и так сказала больше, чем собиралась. С одной стороны, Мэри была ей благодарна.

Но вот с другой… Она не знала, стоит ли ей оскорбиться, оттого что Перегрин считает ее распутной женщиной, и страшиться, что ее могут повесить по обвинению в колдовстве.

В тот вечер они ужинали позже обычного, потому что Ханна одна хлопотала по дому. Она работала, как обычно, усердно, но привыкла к тому, что обычно ей помогают Абигейл и мать Мэри, а в последнее время и сама Мэри. Но Мэри и Присцилла весь день провели в ратуше на втором этаже, а Абигейл нервно топталась на первом в ожидании, когда ее вызовут. После того как Джеймс прочитал молитву, все пять человек: Мэри, ее родители и две служанки — ели запеченную со свининой фасоль из самой обычной посуды и почти не разговаривали. Десерт, принесенный Перегрин, они также употребили молча. Печеные яблоки, хоть и были подарены с благими намерениями, на вкус Мэри оказались слишком кислыми, и она съела всего кусочек. Судя по всему, понравились они только Ханне, которая прикончила свою порцию. Среди приборов не было вилок, так как их убрали с тех самых пор, как Мэри переехала к родителям.

Сегодня ее левая рука болела сильнее, чем вчера, поэтому она выпила вторую, а потом и третью кружку пива. Мэри была уверена, что рука заживает, и приписывала боль исключительно холоду, который пришел вместе с серой порой: когда листья уже опали, но снег еще не выпал, и небеса были далекими, тусклыми и унылыми.

Когда Абигейл полоскала посуду в ведре с водой, а Ханна относила остатки ужина скотине, Мэри услышала цокот копыт и испугалась, что это Томас. Она уже собиралась пойти наверх, в свою спальню, и, когда снаружи донесся шум, встревоженно посмотрела на отца и мать. Судя по всему, они разделяли ее опасения. Отец подошел к входной двери и открыл ее: во дворе и в самом деле муж Мэри привязывал лошадь к столбику. Закончив с этим, он подошел к крыльцу.

— Здравствуй, Томас, — сказал Джеймс спокойным тоном.

Томас увидел, что позади него стоят Присцилла и Мэри, и снял шляпу.

— Джеймс, — начал он, — дамы.

— Зачем ты приехал? — спросил Джеймс.

Мэри заметила, как подчеркнуто тяжеловесно ступал Томас. Ей была знакома эта походка. Он пытался скрыть, как много перед этим выпил. То, что он в таком состоянии ни разу не падал с Сахарка и не ломал себе шею, было, возможно, еще большим чудом, чем то, как ему удавалось избегать каторги все эти годы.

— Ничего не случилось, если, разумеется, не считать того, что сегодня в ратуше весь день порочили мою репутацию, — сказал он сиплым голосом, медленно и тщательно выговаривая слова, как и всегда, когда был в таком состоянии. — Поэтому, зная, что грядет завтра, я пришел обсудить прошение вашей дочери.

Ее отец начал было что-то отвечать, но Мэри положила руку ему на плечо и сказала:

— Это мое прошение, отец, — и обратилась уже к Томасу, — Перегрин предполагала, что ты придешь.

— Правда? Она знает своего отца, уж она-то знает, — сказал он. — Сегодня она принесла мне печеных яблок и изюма. Очень вкусно.

Мэри молча ждала, что он скажет еще.

— Я только что был в таверне, — продолжал он, — и узнал, что твой нотариус долго беседовал с Уордом Холлингсвортом.

— Хорошо, — сказала Мэри. Холлингсворт был хозяином заведения, где часто бывал ее муж.

— Могу заверить тебя, что он зря старался. Уорд рассказал мне, что не сказал ничего существенного этому нетопырю, которого ты наняла, чтобы очернить меня.

— Завтра увидим, — сказала Мэри. Она читала показания Холлингсворта, взятые Бенджамином Халлом. Пусть там не было ничего обличительного, но он признавался, что иногда отказывался заново наполнять кружку Томаса.

— Вот оно что, — продолжил Томас мрачным тоном. — Еще я слышал, что Ребекка Гринсмит из Хартфорда сказала магистратам, что Дьявол часто совокуплялся с ней. Она в тюрьме.

— Ко мне это не имеет отношения, — ответила Мэри. — К тому же это всего лишь сплетни.

— Тебя повесят, Мэри.

— Повторяю: все это никак не связано с моим прошением.

— Я не согласен. Завтра магистраты примут это во внимание. Они знают о переполохе в Хартфорде, о том, что Дьявол вторгся в их святилище. Даже у одной доброй женщины по имени Коул — Анны Коул, — как говорят, добродетельной, начались припадки.

— Я не собираюсь забивать себе голову сплетнями, — сказала Мэри, при этом ощутив очередной тошнотворный приступ страха и сомнений.

— Мэри Санфорд уже повесили, — напомнил он, как будто почувствовав ее смятение. — И это не сплетни.

— Кэтрин Штильман сделала что могла. Она вынесла свои обвинения, и магистраты не восприняли их всерьез. По-твоему, я одержима?

— О, я знаю, что ты не одержима. Но еще я знаю, что Дьявол любит, когда наказывают невинных и вешают набожных. Точно так же и Бог как будто не возражает, когда гордые болтаются на конце веревки или горят, как сухой хворост. А ты, Мэри? Ты, должно быть, набожна. Но также я знаю, какое самомнение таится в твоей душе.

— И откуда тебе все это известно? Каким образом тебе удалось заглянуть в мысли Дьявола или нашего Господа?

— Мэри, достаточно, — оборвал ее отец, и она удивленно обернулась к нему. Присцилла, стоявшая рядом с ним, выглядела больной и испуганной.

— Завтра, — сообщила она, — магистраты вызовут матушку Хауленд и Абигейл. И не только их. Они вызовут тебя, Томас.

При звуке своего имени Абигейл подняла взгляд от ведра с посудой, но промолчала.

— Это так, — согласился Томас.

— Твой адвокат знает, что ты пришел к нам? — спросил Джеймс.

— Нет.

Джеймс кивнул, и вновь Мэри показалось, что хоть ее муж и пьян, а отец на взводе, между ними есть какой-то сговор. Очевидно, что они враги, но уже не в первый раз за эти две недели ее посетило ощущение, будто за ее спиной что-то замышляется.

— Томас, отец, — спросила она, переводя взгляд с одного на другого, — есть ли что-то, о чем мне следует знать? Если это так, то вы должны сказать мне. Мы говорим о моей жизни, и завтра магистраты также будут оценивать мою жизнь.

— Не твою жизнь, голубка, — поправила ее мать. — Только прошение о разводе.

— Только прошение о разводе? — гаркнул Томас, ехидно выделив последнее слово. — Вы так говорите, словно речь идет о цене мешка с мукой! Это жизнь вашей дочери — и моя! Это наша репутация. И да, Присцилла, вам отлично известно, что речь может зайти о жизни и смерти вашей дочери, если она не будет ступать аккуратно по болоту ратуши среди гадюк в черных мантиях.

— Томас, — начал Джеймс, но тот перебил его.

— Я уже ухожу, Джеймс, не волнуйтесь. Завтра я буду давать показания и — клянусь вам — сделаю все, что в моих силах, чтобы положить конец этому безумию.

Томас развернулся и направился обратно к лошади, один раз он споткнулся о камень, но удержал равновесие. Оглянулся посмотреть, заметили ли они, и очень осторожно забрался на лошадь.

Когда все трое вернулись в комнату к Абигейл, Ханна тоже пришла с заднего двора. Вдруг она закрыла глаза и оперлась обеими руками о стол, сильно наклонив голову.

— Ханна, — спросила Мэри, — тебе больно?

Девушка кивнула и обернулась к очагу.

— У меня жуткие судороги, — прошептала она, корчась от боли. — Я…

— Продолжай, — сказала Абигейл.

Но Ханна упала на колени и сказала сдавленным голосом:

— Меня сейчас вырвет.

Мэри и Абигейл опустились рядом с ней, Абигейл стала массировать ей спину, а Ханна поднесла руку ко рту. Но в следующую секунду не выдержала, и ее стошнило в очаг, прямо на горячие угли; девушка чуть не обожглась.

— Меня тоже немного подташнивает, — сказала Абигейл, продолжая массировать ей спину. — Не так сильно, как тебя, но неприятно.

Мэри протянула Ханне кружку с пивом, но та покачала головой. Она оперлась спиной на теплые кирпичи и сказала:

— Мне просто нужно немного отдохнуть.

Мэри посмотрела на родителей, которые встревожились сильнее, чем она ожидала.

— Может быть, тебе не пошло мясо, — предположила Присцилла.

— Мне тоже не очень хорошо, — сказал Джеймс Берден. — А как ты себя чувствуешь, голубка?

— Со мной все в порядке, — ответила Мэри. — И я ела мясо.

Присцилла посмотрела на трех девушек, сидевших на полу, и вдруг вгляделась в Ханну. Ей пришла в голову мысль.

— Ты съела больше всех печеных яблок, — сказала она.

— Да, — ответила Ханна. Она сидела, поджав колени к груди и закрыв глаза в новом приступе.

— Абигейл, — обратилась Присцилла.

— Я съела совсем немного. Мне не понравилась специя.

— Какая именно? В кулинарии ты лучше нас всех разбираешься.

— Не знаю, — сказала Абигейл. — Я просто подумала, что вкус странный.

— И я тоже, — подхватила Мэри. — Обычно мне нравятся печеные яблоки.

Присцилла кивнула.

— Только Ханна съела свою порцию. Все остальные только попробовали…

— Даже я, — согласился Джеймс. — И одного целиком не съел.

— Мама, хочешь сказать, что Перегрин пыталась отравить нас? — спросила Мэри.

— Думаю, что это маловероятно, Мэри, — сказал Джеймс. — Но, возможно, яблоки были подгнившие. Или какой-то из ингредиентов испортился.

— Джеймс, ты слишком добр. Это не случайность. Я отлично понимаю, зачем ей травить нас, — сказала Присцилла.

— Чтобы мы не смогли завтра прийти в ратушу, — вклинилась Мэри. — Или, по крайней мере, я. Если я не приду и не смогу защищать себя — говорить от своего имени, когда потребуется, — скорее всего, мое прошение не удовлетворят.

— Да, — согласилась Присцилла.

— Но…

— Продолжай, — сказала ее мать.

— Перегрин готовила их вместе с моей подругой Ребеккой. И она еще отнесла яблоки Томасу.

— Если Перегрин надеялась нас всех отравить, вряд ли она посоветовалась с Томасом, — предположил Джеймс, и Мэри вдруг поняла, что он напоминает ее матери о… о чем-то.

— Почему мне кажется, что вы оба что-то скрываете? — спросила Мэри у родителей.

— Мы ничего не скрываем, — безапелляционно ответил Джеймс.

— Ничего?

— Ничего, — повторил он, но Мэри все равно не поверила.

С помощью Абигейл Ханна поднялась на ноги.

— Можно мне прилечь?

— Конечно, — сказала Присцилла. Потом взяла горшок с печеными яблоками и направилась к задней двери.

— Джеймс! — окликнула она мужа.

— Да?

— Земля еще не совсем затвердела, верно?

— Поверхность уже смерзлась. Но не думаю, что она промерзла глубоко.

— Будь добр, сходи со мной. Я хочу закопать это, и мне может понадобиться твоя помощь. Я не хочу, чтобы даже свиньи ели яд, который Перегрин положила в эту гадость.

Джеймс кивнул и вышел вслед за женой, а Мэри помогла Абигейл уложить Ханну в постель.

Спустя несколько часов Мэри, будучи не в состоянии заснуть, стояла у маленького окна в своей спальне и смотрела в залитую лунным светом ночь. Дом погрузился в тишину, жилища вдоль улицы были темны.

Мэри пыталась следить взглядом за летучими мышами, которые, точно ласточки, игриво носились туда-сюда, и вдруг на дорожке внизу увидела медово-белую кошку, вышедшую на охоту. Кошка прижалась к земле, частично скрытая розовым кустом, облетевшим к зиме. Кого она подстерегает: крысу, бурундука?

Мэри знала, что порой говорят о кошках, но сама она не видела в них ничего демонического. Они ловят мышей. Такова их задача. Но что она знает об этом мире? Мэри постучала по стеклу костяшками правой руки, и кошка подняла голову на звук. На нее. Мэри почувствовала, когда их взгляды встретились. Но все равно: это была просто кошка. В этом Мэри была уверена. Это не чей-нибудь фамильяр. Это не ведьма послала ее, чтобы следить за ней.

Когда ее родители обсуждали, зачем Перегрин понадобилось их травить (травить Мэри, остальные пострадали заодно), она подумала, что у Перегрин может быть еще один мотив: отвадить ее от Джонатана, продемонстрировав, что она тоже опасный противник и готова предпринять соответствующие шаги, чтобы сохранить свой брак. Мэри хотела поделиться догадкой с родителями, но потом решила: пусть у нее останется еще одна тайна. Разве хорошо будет, если родители узнают, что Перегрин думает, будто у их дочери есть виды на Джонатана Кука — ее зятя? Это мерзко, позорно и, разумеется, грешно. Разве репутация Мэри и без того недостаточно запятнана? Ее родители прекрасно знают, что видела Абигейл. И что, если бы они в присутствии Абигейл или Ханны обсуждали вероятность того, что Мэри хочет увести Джонатана Кука у Перегрин? Это могло бы положить конец всем надеждам на то, что ее прошение удовлетворят, а ее доброе имя переживет этот кошмар.

Но все-таки как она может знать наверняка, что Перегрин хотела отравить ее? Томас тоже ел печеные яблоки, и порция Ханны не идет ни в какое сравнение с его. И вот еще что: Перегрин готовила печеные яблоки не одна. Они готовили вместе с Ребеккой Купер. А это говорило в пользу невиновности ее падчерицы.

Или…

Вывод был слишком печальный, чтобы над ним раздумывать, тем не менее Мэри не стала отметать его.

Возможно, это ее подруга Ребекка начинила яблоки ядом. Мэри побранила себя за то, что хоть на миг заподозрила Ребекку во зле, к тому же она не могла представить, зачем бы Ребекка стала вредить ей или ее семье. Но вероятность оставалась, еще один камешек в ее сапоге. Сильнее всего она расстроилась из-за того, что суд перенесли на второй день. Она хотела, чтобы все закончилось. Этот процесс был во всех смыслах унизительнее, чем кандалы или позорный столб, и наверняка больнее, чем плети. Она посмотрела на свою левую руку. Может ли кнут причинить ей больше боли, чем вилка Томаса? Вряд ли. Как так получилось, что почти все свидетели сегодня говорили о ней, а не о нем? Почему столько внимания уделялось ее поведению и так мало — его?

Завтра — она это знала — он будет держать слово в ратуше и лгать. Он скажет магистратам, что не протыкал ее вилкой, что не швырял на пол, не бил по лицу. Что она просто неуклюжая бабенка с белым мясом вместо мозга — разумеется, в суде он выразится несколько иначе, — которая натыкается на крючки для одежды и падает на чайники. Он добавит, что боится за ее душу и делает все, что только может сделать муж, лишь бы наставить ее. Какой самый дурной его поступок? Он случайно ударил ее сковородкой, когда Кэтрин не было дома, пытаясь помочь ей с ужином.

Он омерзительный человек.

Да, она тоже грешница. Возможно, ее не будет в числе избранников Божьих. Но в то же время Мэри не верила, что она способна на такую жестокость. Похоть — страшный, отвратительный порок, из-за которого, возможно, она не обретет спасения; но худшим ее преступлением был поцелуй с Генри Симмонсом. И пусть она осквернила свое тело, она никогда не портила чужое и никогда не насмехалась над волшебством бесчисленных промыслов Господних.

Мэри вздохнула. Она представила, что сейчас делает Генри Симмонс. Она часто думала о нем, ее ум утешался фантазиями, когда она была одна в своей комнате. Конечно, до него дошли слухи о том, что происходило сегодня в ратуше. Несомненно, он слышал, что люди говорят о ней. Толки о ее бесплодии. Споры о вилках. Как он вообще может испытывать к ней влечение? Господь милосердный, да и Джонатан, если уж на то пошло? Стоило сказать об этом Перегрин: тот, кто хочет детей, никогда бы не захотел ее.

Однако Генри Симмонс возжелал ее, разве нет? В этом нет сомнений. Он притянул ее к себе, чтобы поцеловать. Это факт, неоспоримый, как и то, что в этом новом мире листья багровеют, перед тем как опасть, или что местные лобстеры — настоящее чудо. Их размеры и чудовищные клешни. Генри влекло к ней так же, как ее влекло к нему, магнетической силой, столь же реальной, как та, что заставляет стрелку компаса всегда поворачиваться на север, и столь же неоспоримой, как и присутствие Сатаны. Даже здесь. Можно пересечь океан, столь широкий, что придется провести на корабле шесть-семь недель, в когтях штормов и морской болезни, и на другом берегу вас будет поджидать Дьявол. Да, он преклонил колено перед Господом, но он не склонил головы.

Генри Симмонс желал ее так же, как она желала его. Она всю жизнь может размышлять над тем, было ли это дьявольским искушением, приманкой, чтобы заманить ее к нему. И она не будет знать наверняка до тех пор, пока ее жизнь не закончится и душа не отправится в Рай или в Ад.

Пока что она позволяла себе мечтать: ее прошение о разводе одобрено, и, получив одну треть имущества Томаса, она выходит замуж за Генри Симмонса, они уезжают на запад, в Хэдли, или на юг, в Провиденс. Каким-то образом выясняется, что она отнюдь не бесплодна, у них рождаются дети, мальчики и девочки, которые проживут долгую жизнь.

Проживут долгую жизнь.

В этот миг Мэри увидела, как кошка взвилась с места и бросилась на здоровенную крысу. Кошка перекатилась на спину, держа грызуна передними лапами, а задними потроша его. Потом она села и осмотрела трупик чуть ли не с любопытством. Еще одна летучая мышь пролетела мимо окна. Кошка подняла на нее взгляд и увидела, что Мэри все еще стоит у окна. Кошка дернула головой в сторону мертвой крысы, как будто говоря: «Я слежу и за тобой, Мэри Дирфилд. Не сомневайся».

На следующее утро ни Мэри, ни ее родители не стали вызывать врача, потому что Ханна утверждала, что чувствует себя лучше. Но ночью ее снова тошнило, и она не могла встать с кровати. Перед тем как Мэри, ее родители и Абигейл отправились в суд, Ханна перекатилась лицом к ним и слабо улыбнулась. Она сказала, что поднимется и к тому времени, когда они вернутся, их будет ждать горячий ужин. Присцилла приказала ей не геройствовать подобным образом.

Тем временем Джеймс окинул взглядом своих домочадцев и сказал, что в яблоках не было ничего ядовитого; то, что происходит с Ханной, скорее всего, вызвано переменой погоды.

У подножия лестницы на первом этаже ратуши Мэри, ее родители и Бенджамин Халл столкнулись с Бет Хауленд. Ночью приморозило, и у Бет от холода слезились глаза, она вытирала их краем чепца. В тот момент она была так занята глазами, что не заметила Мэри. Стоило ей увидеть ее, как она моргнула и начала что-то говорить. И тут же замолчала, растерявшись от такой неловкой встречи.

— Матушка Хауленд, здравствуйте, — с улыбкой сказала Присцилла Берден. Даже сейчас, в то утро, когда Бет собиралась заявить, что Мэри — безнадежная грешница, Присцилла была вежлива — то ли потому, что ее сердце действительно было полно христианской любви, то ли в надежде, что небольшая учтивость в последний момент еще может повлиять на показания Бет. — Я молюсь, чтобы в вашей семье все было благополучно.

Матушка Хауленд залилась краской. Она метнула взгляд на родителей Мэри и Халла, видимо чувствуя себя загнанной, затравленной. В итоге она кивнула и, обогнав Берденов, стала подниматься на второй этаж. Мэри не могла взять в толк, почему эта женщина так презирает ее.

Утром в городской ратуше было холоднее, чем днем, во-первых, потому что здание еще не успело прогреться на солнце после первой студеной ночи в этом сезоне, во-вторых, потому что большие камины не затапливали вплоть до завтрака. Мэри так и тянуло закутаться в плащ и ссутулить плечи, но она стояла прямо в надежде продемонстрировать уверенность, которой на деле не ощущала.

Вновь она смотрела на магистратов, сидевших на высоких скамьях, и ждала; родители и нотариус стояли по бокам, как будто прикрывая с флангов. Пристав постучал железным жезлом по деревянному полу, толпа — сегодня зрителей было меньше, потому что другие просители подозревали, что дело о разводе займет все утро, — смолкла, и Джон Эндикотт окинул взглядом магистратов, сидевших по обе стороны от него.

— Сегодня опять без присяжных? — спросил он Ричарда Уайлдера.

— Пока что да. Мы составим список для прошений, которые заслушаем днем.

Губернатор кивнул. Сегодня он казался еще старше, чем вчера.

В другой части зала Мэри увидела Томаса, и их глаза встретились. Он улыбнулся ей, она отвела взгляд. Судя по всему, яблоки не причинили ему никакого вреда. Абигейл стояла рядом с Присциллой, и Мэри так и не знала, что именно скажет девушка. Ей подумалось, что поступок Перегрин может повлиять на мнение Абигейл. Эта мысль укрепила ее надежду.

Филип Бристол, адвокат Томаса, вышел вперед и сказал:

— Если суду угодно, Томас Дирфилд может выступить сейчас. Я знаю, что вы планировали сначала выслушать матушку Хауленд и Абигейл Гезерс, но к Томасу сегодня утром должен приехать фермер из Салема. Томас не предполагал, что процесс продлится до сегодня, поэтому не стал отменять нынешнюю поставку.

— А почему его присутствие необходимо?

— Необходимо провести еще кое-какие переговоры.

— Он предполагает высказаться и уйти, не дожидаясь нашего вердикта? — спросил губернатор.

— Томас планирует вернуться, надеется принять доброго человека из Салема и сразу же вернуться сюда, — сказал Бристол, указывая пальцем в пол, точно вбивая в него шест.

Разобравшись, в чем дело, губернатор как будто не имел ничего против того, чтобы изменить порядок допроса, но Мэри показалось, что ее главному союзнику среди магистратов, Ричарду Уайлдеру, это не понравилось.

— В таком случае мы начнем с мужа, — объявил Эндикотт. — Пожалуйста, Томас, выйдите вперед.

Мэри смотрела, как Томас вышел к скамейке и слегка привстал на цыпочки во время присяги.

— Что вы можете сказать в ответ на просьбу Мэри Дирфилд развести вас? — спросил губернатор. Мэри разглядывала профиль своего мужа и поразилась, какие красные у него жилки на крыльях носа, который с этого ракурса казался слишком большим по сравнению со всем лицом. Когда она выходила замуж, она думала, что полюбит этого человека. На ум ей пришла пугающая мысль: что, если он в глубине души догадывался, что она никогда не любила его, и поэтому так жестоко обращался с ней? Неужели все это — ее вина? Она покачала головой и отмела эту мысль. Она не сделала ничего, за что ее стоило бы швырять в очаг, бить по лицу или протыкать ей руку серебряной вилкой. Однако она не могла отделаться от назойливых мыслей. Тот факт, что она не любила Томаса Дирфилда, не оправдывал его жестокости, но вполне объяснял ее.

— Я считаю Мэри хорошей подругой, — ответил Томас. — Я люблю ее, как мужу должно любить свою жену.

— Вы не хотите разводиться с ней, — сказал Калеб Адамс. Это было утверждение, не вопрос.

— Не хочу.

Адамс посмотрел на лежавшие перед ним бумаги и сказал:

— Она обвинила вас в том, что вы ее бьете. Вы это отрицаете?

— Да.

Магистрат ждал, что Томас что-то добавит к этому, но тот не стал продолжать. В зале повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в двух огромных каминах.

Наконец Адамс снова заговорил:

— Вы никогда не били ее?

— Никогда, — сказал Томас, и Мэри пришлось сделать медленный глубокий вдох, чтобы подавить злость, которую вызвала его ложь. Если он солжет три раза, она услышит петушиный крик? И тут же ей стало стыдно при мысли, что она — такая скромная и ничтожная — равняет свое несчастье с Господним. Однако его ложь глубоко уязвила ее. К тому же Томас как будто понял намек Калеба Адамса: магистраты желали услышать более развернутый ответ. Поэтому он продолжил:

— Как я уже сказал, я люблю ее. Да, я грешник, но я осознаю, каков долг мужа по отношению к жене.

— И как вы исправляете ее ошибки?

— Как Господь наш завещал исправлять их: любовью и добротой.

— В своем прошении Мэри писала, что вы вонзили зубья Дьявола в ее левую руку и сломали ее кость, то же самое она говорила вчера. Вы отрицаете это?

— Вы слышали показания доктора вчера. Она упала на чайник.

— Нет! Доктор Пикеринг не говорил этого! — невольно выкрикнула Мэри. — Он сказал только…

— Довольно! — рявкнул Адамс. — Придержите язык. Сейчас мы слушаем показания Томаса Дирфилда.

Дэниел Уинслоу осторожно коснулся плеча Адамса.

— Она права, Калеб. Доктор Пикеринг сказал, что не может определить, как именно Мэри повредила кисть.

— Или, может быть, как ее сломал кто-то другой, — добавил Ричард Уайлдер.

Адамс вздохнул.

— Давайте проясним: Томас, вы утверждаете, что никогда не протыкали Мэри Дирфилд зубьями Дьявола. Это верно?

— Да, именно так. Я никогда ничем не бил ее. Она сломала руку, когда упала на чайник в ту ночь.

Мэри покачала головой, потрясенная его дерзостью, но промолчала.

Уайлдер свел вместе кончики пальцев и спросил:

— А что вы сделали?

Томас как будто растерялся.

— Я уже сказал вам, я не бил ее. Она сама покалечилась.

Уайлдер покачал головой.

— Нет, вы не поняли. Предположим, она действительно упала на чайник. На дворе ночь. Что было потом?

Томас задумался. Прокашлялся. Наконец он ответил:

— Я помог остановить кровь. Думал, что утром придется вызвать врача.

— Согласно показаниям, предоставленным нотариусом Мэри, наутро вы ушли на мельницу. Вы не обратились к доктору Пикерингу. Вы передумали?

— Кровь перестала идти. Рана выглядела намного лучше.

— И вы пошли на работу? — не отступался Уайлдер.

— Да. Мы помолились, позавтракали, и я пошел на мельницу.

— Вашей служанки не было на месте. Что вы думали по этому поводу? Где, по-вашему, она была?

Томас пожал плечами.

— Она убежала ночью. Я знаю, что она хорошая девушка. Я подумал, что она сбежала к Хаулендам, что она скоро придет в себя, вернется и поможет Мэри с обедом. Я боялся только за Мэри и ее раненую руку.

— Но в тот день Мэри ушла тоже. В то самое утро. Какова, по-вашему, была причина ее ухода?

— Я не могу придумать ни одной.

— Вы поссорились? Мужья и жены ссорятся, Томас, — сказал Уайлдер. — Это не преступление.

— Но и не повод для развода, — влез Филип Бристол, но магистраты все как один смерили его презрительным взглядом. Даже Томас выглядел удивленным, оттого что его адвокат решил вмешаться. Именно из-за такого поведения адвокаты пользовались скверной репутацией.

— Томас вполне в состоянии отвечать сам, — возразил Уайлдер.

Адвокат кивнул, но не выглядел пристыженным.

— Нет, — сказал Томас, — мы не ссорились. Я боялся за нее. Ей было больно. Момент был неподходящий для спора. К тому же для него не было никакого повода.

— Прошу меня простить, но в вечер перед этим вы злоупотребляли спиртным? — спросил Уайлдер.

И снова влез адвокат:

— Сэр, если Томас признается в этом, то получится, что он сознается в преступлении, в котором его не обвиняли. Это слушание не имеет отношения к тому, пьет он сверх меры или нет.

Уайлдер, не скрывая раздражения, смерил взглядом адвоката. Судя по всему, он собирался что-то сказать, но тут заговорил Томас.

— Я частый гость в тавернах и трактирах, — начал он. — Я этого не скрываю и не прошу прощения ни у суда, ни у Господа. Но хоть раз меня штрафовали за то, что я выпил слишком много? Нет. Или меня секли публично за непристойное поведение? Конечно, нет. Я и моя деятельность хорошо известны этому собранию. И пусть во мне есть зло, пусть сердце мое не чуждо греху и у меня есть причины часто каяться перед Господом, истина заключается в том, что я всегда и во всем старался возносить Ему хвалу. Хоть в конце мне и придется ответить за многочисленные свои прегрешения, мое отношение к жене, Мэри Дирфилд, не будет среди их числа.

Наступила пауза, его речь и вправду тронула магистратов и зрителей. В отличие от них, Мэри была в ярости. Она спрашивала себя, репетировал ли Томас заранее свои слова или говорил по наущению адвоката, дождавшись нужного момента, чтобы произнести ложную исповедь и наигранное смирение. В итоге заговорил Ричард Уайлдер. Его ответ был коротким, но емким, и Мэри видела, что, возможно, среди всех судей только он один видит, что скрыто за красивыми речами.

— Итак, вы никак не можете объяснить, почему Мэри в то утро решила вернуться к родителям?

— Нет. Разве я уже не сказал это? Разве недостаточно ясно высказался? Мой адвокат говорит, что лучшее средство от клеветы — публичное опровержение. Возможно, мне тоже стоит написать прошение, чтобы Мэри отозвала свои обвинения в том, что я хоть раз повел себя так грубо и ударил ее. Возможно…

— Томас не намерен делать ничего из вышесказанного и отнимать ценное время у губернаторского совета, — сказал адвокат, перебив своего же клиента. Но было очевидно, что всю симпатию, которую Томас успел завоевать, моментально сдуло, точно семена в грозу. Мэри покачала головой. Она сказала себе, что, в случае если будет взвешиваться ее слово против его слова, ее слово вполне может перевесить, несмотря на то что она женщина, потому что Томас многое не в состоянии объяснить и потому что его поведение — и его адвокат — просто отвратительны.

Калеб Адамс выпрямился и снова попытался вернуться к исходному обсуждению. Он обратился к другим магистратам:

— У меня не сходится часть картины. Томас Дирфилд свято уверяет нас, что никогда не бил свою жену. Однако материнская церковь — как нам всем известно — недавно отлучила Мэри Уортон за ужасные проклятия в адрес мужа и за то, что она избивала его. Аналогично церковь отлучила Марси Верин за подобные преступления. Она изгнала Джеймса Мэттока за то, что тот не выполнял супружеский долг по отношению к жене, и Уильяма Франклина — за жестокое обращение со слугами и супругой. Но материнская церковь не планировала подобных санкций по отношению к Томасу Дирфилду, церковь даже не привлекали к процессу.

— Продолжайте, Калеб, — сказал губернатор. Мэри посмотрела на своего нотариуса, желая понять, к чему клонит Адамс, но Халл едва заметно качнул головой. Он тоже не знал.

Адамс сурово смотрел на Томаса.

— Значит, у нее не было никакой логической причины от вас уходить, если только…

— Если только что? — спросил Томас, а Мэри мысленно закончила фразу магистрата и с облегчением выдохнула: «Если только вы не врете и на самом деле не вонзили зубья Дьявола в руку вашей бедной жены».

Но Калеб Адамс думал не об этом. Совсем не об этом.

— Если только, — сказал он жестким тоном, — Мэри Дирфилд не ведет себя нелогично, потому что на самом деле одержима Дьяволом.

Зрителям на втором этаже ратуши потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что Адамс снова свел процесс к колдовству. Мэри почувствовала приступ тошноты и головокружения и схватила отца за руку, слушая, какой шепоток поднялся вокруг нее. Отец ласково посмотрел на нее и поднес палец к губам, но ее мать выглядела на редкость перепуганной. Пристав ударил по полу дважды, потом еще раз, и толпа стихла.

Уайлдер посмотрел сначала на Адамса, затем на губернатора и сказал:

— Я хотел бы напомнить всем на этой скамье помимо меня, что мы рассматриваем прошение о разводе. Мы не обсуждаем здесь колдовство.

— Она бесплодна, — сказал Адамс. — Должен ли я напомнить вам, что свидетельница видела, как она втыкала у себя во дворе зубья Дьявола? Разве это не maleficium[8]?

— Мэри Дирфилд абсолютно точно не одержима, — сказал Томас громко, звучно, с рвением, которого Мэри от него не ожидала. — Мэри Дирфилд не ведьма. Я могу заверить губернаторский совет, что она всем сердцем любит нашего Господа и Спасителя. Я молюсь о том, чтобы в глубине души она любила меня тоже, той любовью, сильнее которой была только ее любовь к Иисусу Христу. И я молюсь, чтобы та горечь, что заставила ее покинуть меня, прошла и мы бы вновь зажили вместе как муж и жена.

— Благодарю вас, Томас, — сказал губернатор и оглянулся на магистратов: — У кого-нибудь есть еще вопросы?

Когда все на скамье, даже Калеб Адамс, промолчали, губернатор сказал Томасу:

— Хотите еще что-нибудь добавить?

— Нет.

— В таком случае отправляйтесь к фермеру из Салема. Но возвращайтесь поскорее. Осталось не так много свидетелей, которых мы намерены выслушать. Надеюсь, что мы сможем вынести наш вердикт к обеду или сразу после обеда.

Мэри смотрела, как Томас кланяется магистратам. Затем он кивнул ей и ее родителям, но, направляясь к лестнице, постарался держаться как можно дальше от них. Мэри показалось, что по лестнице он сбежал очень быстро, с резвостью и проворством молодого человека.

Молодого человека — и при этой мысли ей стало стыдно, потому что как она вообще может думать о нем в такой ситуации, — такого, как Генри Симмонс.

После ухода Томаса перед судьями предстали еще несколько свидетелей. Ребекка Купер, подруга Мэри, сообщила магистратам, что как минимум три раза видела синяки у Мэри на лице, подтвердив то, что уже говорила нотариусу.

— Мэри говорила вам, что Томас бил ее? — спросил Калеб Адамс.

— Нет.

— Вы спрашивали ее?

— Нет. Но я…

— Очевидно, что вы не встревожились, — закончил за нее магистрат.

Все это до боли напоминало допрос Джонатана, и, когда Ребекка покинула ратушу, Мэри подумала о том, что они с Перегрин могли обсуждать во время своих встреч. Детей? Домашние обязанности? Рецепты печеных яблок с изюмом? Или в их дружбе было место чему-то, о чем Мэри даже не догадывалась?

Затем был владелец таверны Уорд Холлингсворт, который показал, что порой вечерами Томас Дирфилд поглощал больше алкоголя, чем требовалось для утоления жажды, но он никогда не буянил. Иногда его голос становился громким и хвастливым, но Холлингсворт утверждал, что у него бывали посетители намного хуже.

— Значит, вы обслуживали его, — сказал Уайлдер, и Мэри сначала сочла его реплику всего лишь безобидным замечанием. Но когда Холлингсворт начал отвечать, она поняла, насколько умно повел беседу магистрат.

— Были вечера, когда я предпочитал больше не наполнять его кружку, — продолжал Холлингсворт, и произнес это с такой гордостью, что по лицам магистратов стало очевидно, какой вред он невольно нанес репутации Томаса Дирфилда.

Следующим был ее сосед Айзек Уиллард, и Мэри не могла взять в толк, зачем его вызвали. Ее нотариус не опрашивал его. Но когда Калеб Адамс начал допрос, ей все стало ясно: очередная попытка очернить ее репутацию. Адамса интересовал тот день, когда она помешала детям матушки Хауленд мучить старика, привязанного к повозке и истязаемого плетьми.

— И вы приняли решение вмешаться? — спросил Адамс.

— Да. Я увидел, как Мэри Дирфилд проявила сочувствие квакеру, и был огорчен и потрясен, — ответил Уиллард.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы она вела себя странно?

— Бездетные женщины всегда ведут себя странно. Это все равно что сова, которая не может летать: нечто прямо противоположное Господнему замыслу, и животное в таком случае неизбежно сходит с ума, — с важным видом изрек он, и Мэри в негодовании чуть не всплеснула руками оттого, что старому джентльмену позволялось делать подобные заявления. Магистраты как будто восприняли его слова точно прописную истину, когда заговорил Уайлдер.

— Вы можете высказывать лишь мнение, — сказал он. — Вы не можете читать проповедь.

— Я внимательно читал Библию.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал Уайлдер; губернатор поблагодарил Уилларда и разрешил ему идти.

— Губернатор, позволено ли Томасу предъявить еще одного свидетеля? — спросил Филип Бристол, когда Уиллард ушел.

Джон Эндикотт небрежно махнул рукой, но сказал:

— Хорошо, Филип. Хорошо. Но прошу вас, давайте побыстрее.

— Да, разумеется, — согласился адвокат. Он оглянулся и сделал какой-то женщине знак подойти ближе; Мэри увидела, что это Перегрин Кук. Прошлым вечером она показалась Мэри уставшей, но сегодня утром выглядела прелестно, и Мэри приписала ее красоту как утреннему свету, так и грации, которая приходит с беременностью. Даже лицо Перегрин как будто округлилось за последние несколько дней, в то время как ее тело стало перестраиваться под ребенка внутри. При виде этой женщины Мэри ощутила укол зависти, и ей стало горестно за свою душу, которая способна завидовать подобному счастью.

Зато ее мать при виде Перегрин прошептала что-то на ухо отцу, но, когда Мэри вопросительно подняла бровь, он только покачал головой.

— Расскажи мне, — попросила она шепотом.

— Как смеет Калеб Адамс — да и вообще кто угодно — утверждать, будто моя дочь может вступить в сговор с Дьяволом, в то время как вот эта сознательно пыталась нас отравить? — тихо ответила Присцилла.

— Мы этого не знаем, — ответил Джеймс. — А при свете дня и при условии, что заболела только Ханна, я склоняюсь к мысли, что она никого не пыталась отравить.

— Я не согласна, — пробормотала Присцилла.

— Вы дочь Томаса, верно? — спрашивал Дэниел Уинслоу.

— Да, меня зовут Перегрин Кук, — сказала она, заправляя выбившуюся прядь рыжих, почти как морковь, волос под чепец.

— И что вы хотите нам рассказать?

— Я ничего не хочу рассказывать, сэр. Я здесь потому, что адвокат моего отца настоял, чтобы я пришла.

— В таком случае будьте добры сказать нам: почему же, — и тут Уинслоу набрал воздуха, чтобы произнести следующие слова с нескрываемым презрением, — адвокат вашего отца вытолкнул вас на эту арену?

— Он попросил меня ответить на ваши вопросы.

Уинслоу обернулся к магистратам.

— У нас есть к ней вопросы?

Повисла неловкая пауза, прежде чем Калеб Адамс взял инициативу в свои руки.

— Ваш отец когда-нибудь бил вашу мать? — спросил он.

Прежде чем ответить, Перегрин посмотрела в восточное окно.

— Я никогда не видела, чтобы мой отец бил мою мать.

— И Томас был хорошим отцом?

— Он каждое утро читал псалтырь моей матери, моему брату и мне, а потом маме и мне, после того как брат скончался.

Мэри отметила, что она не отвечала однозначными утверждениями, которых от нее ждали Бристол и магистраты.

— Перегрин, — давил Адамс, — вы утверждаете, что никогда не видели, чтобы ваш отец бил вашу мать.

Перегрин кивнула.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы он унижал ее жестокими или нечестивыми словами?

— Он не говорил ничего нечестивого.

— А жестокого? — спросил Уайлдер.

— «Жестокий» — понятие относительное, Ричард, — сказал Адамс. — Мы можем по-разному интерпретировать это слово. А «нечестивый» — понятие абсолютное, и Перегрин ясно дала понять, что Томас никогда не унижал свою первую жену нечестивыми словами.

— Справедливо, — заметил губернатор, и Перегрин не стала спорить. Она смотрела перед собой пустым взглядом.

— Когда вам было четырнадцать, ваш отец подстрелил лошадь, потому что она случайно убила вашу мать. На мой взгляд, это показывает глубину его привязанности к Анне, — сказал Адамс.

— В этом воспоминании скрыт какой-нибудь вопрос, Калеб? — спросил Уайлдер почти дружественным тоном.

— Нет, — признался Адамс. — Я был ребенком тогда. И до сих пор помню, как глубоко был тронут.

«Тронут тем, что человек убил свою лошадь», — подумала Мэри.

Уайлдер наклонился вперед.

— Перегрин, после того как ваш отец женился во второй раз, видели ли вы когда-нибудь синяки на лице Мэри Дирфилд?

Перегрин сжимала перед собой руки как будто в молитве. Мэри ждала. Ждали судьи. Наконец она ответила:

— Да.

— Продолжайте.

— На щеке.

— Вы знаете, как она получила его?

— Отец или Мэри объясняли их так же, как вы уже слышали. Один раз вечером она ударилась о колышек для одежды. В другой раз синяк остался от сковородки.

Уайлдер продолжил:

— А потом она — предположительно — ударилась плечом, когда упала.

Перегрин промолчала.

— А совсем недавно она — еще раз предположительно — упала на чайник.

Когда Перегрин снова промолчала, Уайлдер спросил:

— Как вы объясняете тот факт, что все эти… случайности следовали одна за другой?

— Такое со всеми случается, — ответила Перегрин. — Один раз я споткнулась о камень и очень сильно вывихнула лодыжку.

Но слова Уайлдера она этим не перечеркнула.

Губернатор посмотрел на мужчин по обе стороны от него и спросил, есть ли у них еще вопросы. Когда все промолчали, он поблагодарил Перегрин и попросил, чтобы пригласили следующего свидетеля.

Когда Перегрин направилась к лестнице, Мэри заметила, что ее отец придержал мать за локоть, а та проводила беременную женщину ядовитым взглядом.

Мэри слушала, как матушка Хауленд поносила ее, называя «отпетой грешницей, чье сердце наполнено одной только похотью, в нем нет места стыду и раскаянию», и мрачно думала про себя: «Ну, по крайней мере, она не обвиняет меня в смерти своего слуги и, во всяком случае, не подозревает меня в колдовстве».

— Итак, — резюмировал Калеб Адамс, — вы видели ее с Генри Симмонсом — племянником Валентайна Хилла — у гавани.

— Да.

Мэри хотелось сказать всем, что Генри всего лишь помогал ей, когда ее чуть не задавила повозка, но она усвоила урок: магистраты не жалуют тех, кто перебивает свидетелей.

— Она вела себя отвратительно, — говорила Бет. — Мы как будто вновь оказались в Лондоне, среди обреченных на адовы муки, а она была лишь распутной девкой, поджидающей матросов.

— Вы видели, чтобы она непристойно вела себя с другими мужчинами? — спросил Калеб Адамс.

— Когда Уильям Штильман только заболел и слег — до того как почти погрузился в сон и уже не мог говорить, — Мэри приходила к нему, и они вдвоем только и делали, что болтали. Это было абсолютно неприлично. Я очень тревожилась.

— Тревожились? — переспросил Ричард Уайлдер. — Я могу понять, что вы могли испытать целую гамму эмоций, если все действительно было так, как вы говорите. Но, простите, почему, ради всего святого, вы волновались?

И тут матушка Хауленд яростно тряхнула головой и сказала, указывая пальцем на Мэри:

— Это бесстыдная, нечестивая, похотливая женщина. Своими грехами она навлечет гнев Господень не только на себя, но и на то место, где живет.

Кое-кто в толпе закивал, как и Калеб Адамс. Мэри отвернулась и смотрела, как слуга подкладывает в ближайший камин два огромных полена и искры летят в трубу, точно светлячки. Ее мысли поплыли куда-то прочь от ратуши и показаний. Она знала, что должна слушать; она должна сосредоточиться, потому что от этого зависит ее будущее, но она не могла. Больше не могла. Это безумие. Кэтрин утверждала, что она пыталась убить ее брата, матушка Хауленд утверждает, что она хотела его соблазнить. Одно противоречило другому, на деле оба утверждения были ложными. Однако ее мысли обратились к загадке зубьев Дьявола и ее бесплодию. Мэри подумала о своих ночных потребностях. Она знала, кто она; она знала, кто она. Да, матушка Хауленд преувеличивала — то ли из заблуждения, то ли намеренно. Но разве это важно? Она смотрела прямо в ее душу.

Может, было бы лучше, если бы она умерла, съев свою порцию отравленных Перегрин или Ребеккой яблок, или, как Ханна, слегла бы и не смогла прийти сюда сегодня утром? По крайней мере, ей не пришлось бы слушать, как ее без застенчивости унижают. На самом деле в тот миг ей больше всего хотелось просто уйти. Отвернуться от магистратов, спуститься по лестнице и идти…

Идти куда? Идти было некуда. Ее судьба решалась здесь.

Она почувствовала, что отец положил ей руку на плечо; он смотрел на нее взглядом, полным любви, но в то же время напряженным. Он пытался вернуть ее к действительности. Мэри посмотрела на него, не зная, улыбается ли она, хмурится или стоит с открытым ртом.

Левая рука, покрытая перчаткой, начала пульсировать, и она принялась массировать ее двумя пальцами правой. Она говорила себе, что это из-за холода, но в глубине души боялась, что это нечто большее: что это знак.

Потому что, если внимательно смотреть по сторонам, разве все на свете не является знаками?

Калеб Адамс спрашивал Абигейл Гезерс, видела ли она когда-нибудь, чтобы Томас Дирфилд бил Мэри, и никто нисколечко не удивился, когда она ответила отрицательно. В конце концов, она жила с матерью и отцом Мэри. Она не жила у Томаса и Мэри, ее и не должно было быть с ними в ту ночь, когда Томас перешел черту. Адамс задал вопрос исключительно затем, чтобы магистраты еще раз услышали, что Томас никогда не бил свою вторую жену.

Неужели ради этого Филип Бристол на днях брал у Абигейл показания и как адвокат Томаса вызвал ее сегодня в ратушу? Ни Мэри, ни ее родители не знали, что в точности девушка сказала адвокату и не открыла ли она ему что-нибудь компрометирующее.

— Что вы можете сказать о Мэри Дирфилд, какой она человек? — спрашивал ее теперь Калеб Адамс.

Прежде чем Абигейл успела ответить, Уайлдер повернулся к коллеге и сказал:

— Калеб, этот вопрос неуместен. Даже будь Мэри самой отъявленной грешницей, муж все равно не имеет права бить свою жену. Здесь мы обсуждаем наказание.

Адамс ткнул в него пальцем и осклабился:

— И месть? Мы знаем, чье это дело.

— Я бы поостерегся так об этом рассуждать, — сказал Уайлдер.

— Вопрос уместен, так как имеет отношение к справедливости заявлений Мэри и значимости ее прошения. Разве мы не имеем права больше узнать о ее характере?

Губернатор переводил взгляд с Адамса на Уайлдера, взвешивая их доводы.

— Вопрос допустим. Абигейл, вы можете отвечать на вопрос магистрата.

Абигейл как будто задумалась. Затем сказала:

— Она мне очень нравится. Она очень добрая.

— Благодарю вас, — сказал Уайлдер, но Адамс поднял указательный палец.

— Она грешница? — спросил Адамс.

— Разве не все мы грешники?

— Вы когда-нибудь замечали, чтобы она грешила? — спросил он, и Мэри испугалась, что он каким-то образом что-то прознал.

— Я не знаю, что таится в ее сердце, — ответила Абигейл.

— Но вам известно значение слова «прелюбодеяние», не так ли, Абигейл?

Девушка кивнула.

— И вы узнаете нечистую мысль, если она вошла в тело и поступки?

— Надеюсь. Я внимательно слушаю, когда мой хозяин Джеймс Берден читает псалтырь и когда преподобный Нортон произносит проповеди.

— Очень хорошо, Абигейл. Поэтому, пожалуйста, скажите: видели ли вы когда-нибудь, чтобы Мэри Дирфилд совершала нечистый поступок?

— Он просто пытается что-нибудь выудить, — шепнул Халл на ухо Мэри. — Он всего лишь хочет найти подтверждение словам матушки Хауленд.

Но Мэри видела, что Абигейл колеблется, когда та спросила:

— Нечистый?

— Поступок, который бы указывал на ее стремление отпустить на свободу ее порочную душу.

— Но я человек маленький, и мой взор затуманен юностью. К тому же…

— Да?

Абигейл оглянулась на Джеймса и Присциллу Берден. Мэри поняла, как тщательно нотариус или ее родители натаскали девушку.

— К тому же, — продолжала она, повернувшись обратно к судьям, но не поднимая взгляда, — кто я такая, чтобы бросать камень?

Адамс скрестил руки на груди. Он откашлялся и спросил голосом, в котором сквозило раздражение:

— Вы когда-нибудь видели, чтобы она грешила, Абигейл? И, отвечая, помните, что ваш Господь и Спаситель смотрят на вас так же пристально, как и я.

Абигейл едва заметно кивнула, и ее голос дрогнул, когда она ответила:

— Один раз. Может быть.

— Расскажите нам, дитя.

— Один раз — только один раз — я видела, как она и Генри Симмонс держались за руки и целовались. Нет, может быть, они только собирались поцеловаться. Все случилось так быстро.

— Собирались поцеловаться? — повторил Адамс в ожидании подробностей. У него самого в голосе зазвучали похотливые нотки.

— Я не уверена, что видела, как они на самом деле целовались.

— Вы хотите сказать, что они не стали этого делать, потому что увидели вас?

— Или потому, что пришли в себя. Они знали, что это неправильно — то, что они собирались сделать. Мэри Дирфилд добрая, сэр. Она хорошая.

У Абигейл был несчастный вид.

— Почему у меня осталось впечатление, что вы рассказали не все? — надавил Адамс.

— Я не знаю, что еще там могло случиться, — сказала Абигейл дрожащим голосом. Мэри подумала, что девушка сейчас расплачется, оттого что фактически предала хозяина и его семью.

— Говори, дитя! — взревел Адамс нетерпеливо и зло.

И девушка заговорила, хотя ее голос временами прерывался и дрожал:

— Возможно, они остановились, потому что я уронила миску с яйцами.

— Поясните.

— Я застала их врасплох, и я сама поразилась тому, что увидела: рука Мэри в его руке и их лица так близко. Я уронила миску.

— И они вас услышали?

Абигейл кивнула.

— Это серьезное обвинение, — сказал Уайлдер. — Вы абсолютно уверены, что ваши воспоминания точны?

Когда Абигейл отвечала ему, ее лицо было в слезах, а плечи сотрясались при каждом слоге.

— То, что я увидела, потрясло меня до глубины души. Я говорю как свидетель, не сплетничаю, — протараторила она. И продолжала говорить, но из-за плача слова трудно было разобрать, а Мэри почувствовала, как по коже побежали мурашки, и подумала: «Это цена моего греха. Я заслужила это, потому что я труслива и порочна, я сама навлекла на себя эту беду. Я заслужила каждый синяк и сломанную кость, и я заслужила гнев мужа и пролитый на меня кипящий суп, как будто я не более чем отходы и мусор. Я… обречена. Я ничтожество и потаскуха, я взяла любовь моего Господа Бога и обращалась с ней как с помоями». Ей хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, провалиться в пустоту.

Она могла бы и дальше погружаться в эти мысли и в итоге, как Абигейл, разрыдаться на виду у всей ратуши, но тут толпа расступилась, и там — сначала она увидела его тень, темное пятно на полу, залитом солнечным светом из восточных окон, — был Генри Симмонс, и он направлялся к магистратам. Растерявшись, Мэри оглянулась на нотариуса и родителей. Они удивлены не менее ее? Этого она не поняла. Пристав, встревоженный то ли хныканьем Абигейл, то ли возмущением толпы, когда этот нарушитель порядка появился словно из ниоткуда, бросился к Симмонсу вместе со своим жезлом и встал между ним и магистратами, как будто боялся, что юноша набросится на кого-нибудь из важных персон за высокой деревянной балюстрадой. Свой металлический жезл он держал горизонтально над полом, словно возведя с его помощью баррикаду.

— Я хотел бы высказаться, губернатор, если будет позволено, — объявил Генри твердым голосом.

Эндикотт оглядел магистратов, задержав взгляд на Ричарде Уайлдере и Калебе Адамсе. Адамс провел рукой по волосам и объявил, обращаясь к нему:

— Это племянник Валентайна Хилла. Генри Симмонс.

Эндикотт хотел было спросить:

— Это его Мэри Дирфилд…

— Да, — подтвердил Уайлдер, и Мэри показалось, что он перебил губернатора, чтобы тот не успел озвучить преступление.

— Доброго дня, Генри, — продолжил Уайлдер, затем сказал констеблю: — Племянник Валентайна Хилла нам не враг. На нас никто не нападает. Вы можете отойти.

Пристав перекатывался с пяток на носки, меряя взглядом Генри, но в итоге отступил.

— Сэр, — заговорил Генри, — я благодарен, что вы уделяете мне время. Я пришел сюда, чтобы дать отчет о своем поведении и искупить свои грехи.

Он посмотрел на Абигейл, которая вытирала глаза рукавом и пыталась прийти в себя.

Губернатор кивнул:

— Абигейл, — и девушка заметно вздрогнула, услышав свое имя, — мы благодарим вас за вашу искренность. На этом все, вы можете возвращаться домой.

Она поклонилась и удалилась, стараясь держаться как можно дальше от Мэри и Берденов. Если бы Мэри могла оторвать взгляд от Генри, она бы, скорее всего, догнала Абигейл и сказала ей, чтобы та не корила себя, что она не произнесла ни единого слова лжи. Но на это не было времени, и к тому же Генри намеревался дать показания.

— Генри, что вы можете добавить? — спросил Уайлдер.

Тот ответил без колебаний:

— Я всего лишь песчинка в этом мире и недостоин вашего внимания. Я полагаюсь на милосердие суда, хотя знаю, что не заслужил его. Да, я пытался поцеловать Мэри Дирфилд — именно так, как сказала вам эта честная и порядочная служанка. Но мы не целовались, и причина тому — Мэри, которая воспротивилась моим увещеваниям. Она сказала — и сказала не раздумывая, — что она замужняя женщина и что она не пойдет на поводу у блудного искушения, которое покроет ее стыдом перед людьми и перед ее Господом и Спасителем.

Уайлдер прищурился почти доброжелательно.

— Значит, вы утверждаете, что нам не стоит записывать грех прелюбодеяния на ее счет?

— Это так.

— Только на ваш?

— Да.

Уайлдер что-то шепнул губернатору — Мэри не расслышала, что именно, — а затем тихо заговорил с Калебом Адамсом. В ушах у нее стоял рев, точно из кузнечной печи, и она думала о том, чтобы выйти вперед и признаться, что она тоже грешница, виновная и заслуживающая порицания не менее, чем Генри Симмонс. Ей следует сказать им, что Генри лжет, и пусть он лгал, чтобы защитить ее, он все равно тем самым навлекал на себя гнев Господа. Она шагнула было вперед, но почувствовала, что отец крепко ухватил ее за руку, его пальцы показались ей длинными щупальцами морских монстров, которых иногда для пущего эффекта рисовали на картах. Он крепко сжимал ее руку: Мэри поняла, что останется на своем месте. Так она и поступила, мысленно еще сильнее бичуя себя за то, что сама окрестила тошнотворной смесью трусости и покорности.

— Вы только однажды искушали Мэри Дирфилд? — спросил губернатор.

— Да. Только в тот раз.

— И она сопротивлялась?

— Да, твердо и решительно.

Адамс повернулся к остальным судьям:

— Не стоит ли нам попросить служанку вернуться? Посмотрим, подтвердит ли она слова этого человека.

— Нет, Калеб, — сказал губернатор. — Этого не требуется. Это племянник Валентайна Хилла. Я уверен, что мы с чистой совестью можем принять на веру его слова.

Затем Эндикотт облокотился на балюстраду и сказал:

— Очевидно, что блуда не было. Полагаю, плетей будет достаточно. Завтра в десять утра вам, Генри Симмонс, следует явиться на площадь, где вас высекут, — он сделал едва заметную паузу, — вы получите пятьдесят ударов по голой спине.

Губернатор кивнул, и Мэри подумала о квакере, которого секли у нее на глазах, хотя его наказание было куда более суровым и его прогнали по всем улицам. Но она видела, как секли других мужчин и женщин, как их спины краснели, кровоточили и расползались, пока не становились похожими на разделанное мясо. Мэри в последний раз оглянулась на отца, и тот едва заметно качнул головой. Мэри была уверена, что только она видела этот жест, и знала, что он означает. Ее охватили печаль и отвращение к самой себе, она знала, что даже если не была обречена на адовы муки прежде, то теперь ее участь наверняка определена; но, несмотря на все это, она стояла молча, неподвижно и ждала, что будет дальше.

Но дальше ничего не было, абсолютно. Никаких свидетелей, чтобы их слушать, никаких показаний, чтобы их рассматривать.

Губернатор, указав на небольшой кабинет, где Мэри впервые встретилась с Ричардом Уайлдером, оповестил:

— Мы удалимся в малый зал и обсудим прошение. Томас Дирфилд вернулся?

Пристав доложил, что нет.

— Будьте добры, приведите его. — Далее он обратился к Мэри: — Совещание не займет много времени.

— Стоит ли нам сходить пообедать? — спросил Джеймс Берден.

Эндикотт потер пальцы. Мэри видела, как опухли суставы на них.

— Нет, — ответил он. — Полагаю, мы вынесем решение быстро.

Мэри оглянулась на нотариуса в страхе, что решение, которое губернатору представлялось очевидным, сулило ей несчастье, и в надежде, что ее интуиция ошибается. Однако нотариус не взглянул на нее, и лицо его оставалось непроницаемым.

Мэри необходимо было присесть, и она видела, что ее мать тоже устала, поэтому Бенджамин Халл предложил всем пройти в его контору, где у него были стул за столом и скамейка перед ним. Идти было недалеко, но Мэри заметила, как нетвердо ступает ее мать и как отчаянно она цепляется за локоть своего мужа. Мэри тем временем искала взглядом Генри. Она знала, что не осмелится заговорить с ним, даже если увидит его, но после того, что он для нее сделал, желание посмотреть на него стало почти невыносимым. Из-за нее он пойдет под плеть. Он сохранил то, что осталось от ее репутации. Мэри подумала, что ее строптивый и широкоплечий муж сказал бы, присутствуй он в ратуше в тот момент, когда Генри появился и заговорил с такой рыцарской самоотверженностью. Томас физически крупнее Генри Симмонса, но может ли он справиться с молодым человеком? Да, подумала Мэри, может. Помимо всего прочего, он еще и злобный пьяница, который не побрезгует дракой. Какой бы вердикт ни вынесли сегодня магистраты, будет ли она сегодня к вечеру свободной женщиной или вновь узницей Томаса Дирфилда, Генри Симмонсу стоит поберечься и быть начеку, как городские часовые.

Когда они оказались в кабинете нотариуса, Халл настоял на том, чтобы Присцилла села на его стул, а Мэри — на скамейку. У него не было пива, чтобы угостить их, поэтому он открыл бутылку мадеры: всем страшно хотелось пить. У него была только одна кружка, поэтому Бердены и Мэри делили ее, а сам он пил из бутылки. Халл прислонился к стене, а отец Мэри стоял у окна, бросая взгляд то на улицу, то на довольно вычурные часы-фонарь[9]: на бронзовом циферблате были изображены тюльпаны, которые нотариус держал на маленьком столике, стоявшем напротив его стола.

— Думаю, у нас есть немного времени, — сказал он остальным. — Обычно вердикты в губернаторском совете выносятся быстро, но сегодня мнения судей разошлись, и они все захотят их озвучить.

Мэри хотелось спросить Халла, что, по его мнению, они решат, но ей было страшно. И она была почти уверена, что ее мать чувствует то же самое. Поэтому Мэри постаралась отогнать тревогу, которая собиралась в ее мозгу, точно грозовые облака цвета обугленного дерева. Краем уха она слушала, о чем говорят ее отец и нотариус, но в основном мысленно перебирала всех свидетелей: говоривших в ее пользу и тех, кто навредил ей. Некоторые, думала она, были по обе стороны. На матушку Хауленд она злилась сильнее, чем на Томаса, и приписала это своему малодушию. Ее отец протянул кружку матери, но та осталась сидеть абсолютно неподвижно, крепко обхватив себя руками. Не отрывая взгляда от часов, она покачала головой.

— Возможно, Перегрин Кук пыталась отравить нас вчера вечером, — сказала Присцилла, когда мужчины замолчали.

— Присцилла… — начал Джеймс, но она перебила его.

— Наш нотариус должен знать об этом, — сказала она.

Халл ждал, и Джеймс разъяснил:

— Вчера вечером Перегрин принесла нам печеные яблоки, и одна из наших служанок слегла. Вероятно, это никак не связано с яблоками, а если и так, возможно, что это просто несчастный случай. Она приготовила яблоки и для Томаса, и с ним все хорошо.

— Это определенно связано с яблоками. Все мы почувствовали какую-то гниль и почти ничего не съели, кроме девушки, которая, видимо, очень любит печеные яблоки. И слегла именно она.

— Зачем Перегрин вас травить? — спросил Халл.

— Чтобы Мэри не смогла сегодня прийти сюда, — ответила Присцилла.

— А в итоге она?..

— Пришла ли она? Вам и без того известен ответ на вопрос. Но Перегрин могла этого не предвидеть. И, конечно, в присутствии Мэри Абигейл было намного тяжелее говорить о том, что она видела.

— Присцилла, — сказал Джеймс, — Абигейл готова была сказать все возможное, чтобы защитить нашу дочь, вне зависимости от того, присутствовала бы Мэри в ратуше или нет.

— Это могла быть матушка Купер, — тихо сказала Мэри.

— Ребекка? — спросила ее мать. — Она твоя подруга.

— Я упомянула ее только потому, что Перегрин и Ребекка готовили яблоки вместе. Если мы хотим учесть любую вероятность…

— Мэри, достаточно, — сказал ее отец.

Она посмотрела сначала на него, потом на мать, но Присцилла глядела в окно. Отец был прав. Не стоит больше думать об этой версии. И нотариус тоже прав: вряд ли Перегрин думала о суде, когда — если — она подмешала в яблоки что-то тухлое и ядовитое. Мэри вспомнила подозрения, над которыми размышляла ночью в одиночестве, в своей спальне: возможно, ее падчерица хочет, чтобы она заболела или даже умерла. Она хочет, чтобы Мэри держалась подальше от Джонатана. Разве она не ясно дала это понять, когда принесла угощение в дом Берденов? Но по тщательном размышлении даже такой вариант казался абсурдным: как Перегрин могла думать, что отравится только Мэри?

Или, может быть, ей все равно. Пусть бы остальные тоже заболели.

Мэри вздохнула. Почему люди не могут желать только тех людей, которыми благословил их Господь? Кэтрин (возможно) мечтает о Томасе; Перегрин боится, что Мэри имеет виды на Джонатана, и тот, судя по всему, слишком высокого о ней мнения; а сама она жаждет Генри Симмонса. Все так сложно.

— Мэри!

Она подняла взгляд. Ее окликнул Халл.

— Еще мадеры? — спросил он, наклонившись над столом.

— Может, через несколько минут, — сказала она. Мэри видела, как ее отец ласково похлопал мать по правой руке, и она невольно подумала о недавно сломанных костях в своей левой.

Следующие полчаса Мэри и ее мать почти не разговаривали. Халл и Джеймс иногда обменивались догадками насчет того, что происходит сейчас за закрытыми дверями ратуши, но это были всего лишь гипотезы. К тому времени посланник уже добрался до мельницы ее мужа, и теперь тот был в пути к центру. Мэри аккуратно сняла левую перчатку и осмотрела руку. Опухоль заметно спала, и раны заживали, но порой еще наступали моменты, когда вся ее валериана не смогла бы снять боль. Мэри проследила взглядом за пауком, пробежавшим по столу рядом с бутылкой. Попросила нотариуса снова наполнить кружку и сделала большой глоток, осушив ее в надежде смочить пересохший от жажды язык и заглушить ощутимую пульсацию в руке. Она надеялась, что это поможет ей успокоить нервы. Ей было тревожно, оттого что она до сих пор не знает, где будет спать сегодня ночью.

— Сильно болит? — спросила ее мать.

— Нет, — ответила она. — Я в порядке.

— Мэри, — сказал отец серьезным тоном, — что бы ни случилось, помни: Господу известно, что для нас лучше, и твоя жизнь в его руках. Не беспокойся: у тебя хороший нотариус.

Он покровительственно улыбнулся Халлу, и тот скромно пожал плечами.

Мэри постаралась не искать в словах отца скрытый смысл. Но они все равно казались ей дурным предзнаменованием. Она вспомнила, сколько раз за последние несколько недель чувствовала, что от нее что-то скрывают, — и все это ради…

Ради чего? Чтобы защитить ее?

Однако если она вернется к Томасу Дирфилду, это никак ее не защитит, если только ей не угрожают беды похуже его обычных жестоких выходок. Она поставила кружку на стол рядом с чернильницей и снова провела пальцами правой руки по ранам на тыльной стороне левой, думая о вилках, в том числе о той, которой Томас воспользовался в качестве оружия. Она вспомнила и о пестике.

— Мэри, ты с нами? — спросил отец.

Она наблюдала за тем, как сильный ветер с гавани гонит алые листья по мостовой, и поразилась их красоте. Даже высохшие и мертвые, они были прекрасны. Творение Господа. Мир Господа.

— Да, — ответила она.

Мужчины еще немного поговорили, ее мать молчала, хоть и не отрывала от нее встревоженного взгляда. А затем они вдруг увидели в окне мальчика лет четырнадцати, ученика одного из магистратов, бегущего к конторе. Не успел он постучать в дверь, как Халл хлопнул в ладоши и сказал:

— Пора. Они вынесли вердикт. Давайте вернемся.

Они были непроницаемы. Лица мужчин за балюстрадой. Был ли у Калеба Адамса самодовольный вид, рад ли он, что правосудие восторжествовало и брак сохранен? Мэри не могла понять. Злился ли Ричард Уайлдер, оттого что дочь его друга Джеймса Бердена отправляют обратно к чудовищу, или мог вздохнуть спокойно, потому что ее прошение удовлетворено и она сможет начать жизнь заново? По его взгляду ничего нельзя было прочитать. Дэниел Уинслоу как будто с головой ушел в лежавшие перед ним бумаги. Губернатор Эндикотт выглядел только утомленным. Когда ни один из магистратов не встретился с ней взглядом, Мэри почувствовала, что дрожит от напряжения.

А напротив нее стоял Томас. Он улыбнулся ей, но улыбкой насмешливой и злой. Она испугалась, что он что-то знает. Рядом с ним, заложив руки за спину и едва заметно перекатываясь с носков на пятки, стоял Филип Бристол. Мэри знала, что адвокат ниже ее мужа, но только сейчас поняла, насколько: Томас был выше того на целую голову.

Мэри услышала, как губернатор говорит приставу:

— Я вижу, что все вернулись. Давайте начнем.

Пристав ударил жезлом по полу, и все разговоры в ратуше смолкли.

— Ричард, вам предоставляется право огласить вердикт, — объявил Эндикотт, и на мгновение Мэри ощутила прилив уверенности. Мысль о том, что ее приговор озвучит именно Уайлдер, может быть знаком, что Господь улыбается ей и дарует спасение.

— Каждый раз, когда мы взвешиваем прошения столь значительные, я не могу не задать себе один вопрос, — начал Уайлдер. — Если бы сейчас я умирал, за какие поступки в этой жизни мне не было бы стыдно? Что бы я лелеял в своей памяти и за что мне пришлось бы ответить перед нашим Господом Богом и Спасителем? Суд, подобный нашему, — сосуд самый что ни на есть несовершенный, и наши суждения несут в себе яркий отпечаток наших слабостей и грехов. Мы не обладаем ни мудростью, ни величием нашего Творца. В сердце своем мы знаем, как каждый день — каждый день! — сотнями способов оскорбляем его.

Мэри ощущала боль в пояснице от долгого пребывания на ногах и подумала о матери и об отце, которые намного старше нее, но и вчера, и сегодня — все это время — они находились рядом с ней.

— Мы всего лишь крысы, таящиеся по углам. Однако мы делаем все, что можем, потому что таков наш долг. Несколько мыслей.

Он сурово посмотрел на ее отца.

— Джеймс, прошение вашей дочери никак не связано с вашей деятельностью. Нет закона, запрещающего ввозить трезубые вилки. Но вполне ожидаемо, что ваша самонадеянность до добра не доведет. Мы надеемся, что больше в этой ратуше мы никогда не услышим о трезубых вилках.

Он вскинул одну бровь и, несмотря на тон речи, в тот момент выглядел скорее смущенным, нежели разозленным. Джеймс робко кивнул.

— Мы обсудили прошение истицы и тщательно взвесили все прозвучавшие здесь слова. Мы благодарим всех за искренность, — продолжал Уайлдер, и тон его голоса вновь стал мрачным. — Вот что нам известно. Святой связан с Богом божественными узами. Мы заключаем духовный договор с Богом. Когда мужчина женится на женщине, происходит нечто подобное. В данном случае, конечно, речь идет о светском договоре. Но подумайте о сходствах. Бог любит смертного, невзирая на его глупость и грехи, так же как муж должен любить свою жену, невзирая на ее глупость и грехи. Бог любит смертного, невзирая на его слабости и малодушие, так же как муж должен любить свою жену, невзирая на ее слабости и малодушие. Женщина может быть своевольна, подвержена страстям, и ее поступки могут быть продиктованы гордыней, но это не причина для расторжения брака. Она подруга жизни, да, но она более слабая из двух сосудов, и о ней следует заботиться.

Обозленная этими нотациями Мэри оглянулась на отца: она начинала понимать, к чему все идет. Но тот не выглядел встревоженным, он только кивал, как будто соглашаясь с проповедью.

— Была ли жена неверна? Это может быть причиной для развода с ней; аналогично, если мужчина неверен, это, разумеется, повод развестись с ним. Однако в этом браке, судя по всему, не было прелюбодеяния. Могло быть искушение, и ничего более — и Генри Симмонс понесет соответствующее наказание. Поэтому давайте мы все сосредоточимся на прошении и только на нем, не забывая о том, как мудро и точно Бог определил наше положение в этом мире: Он властвует над человеком, человек властвует над животными. Аналогично родители властвуют над детьми, а муж властвует над женой.

Томас ухмыляется? Именно так, и Мэри ощутила острую боль в пояснице и руке. Она почувствовала, что может расплакаться прямо в ратуше.

— Мы в этом суде никогда не узнаем правды о том, что случилось в ту ночь, когда была сломана рука Мэри Дирфилд, а служанка Томаса Дирфилда сбежала. Было немало толков и множество обвинений. Только Томасу, Мэри и нашему Богу известно все, что произошло, и все, что было у них на душе. Имела ли место жестокость? — Уайлдер пристально посмотрел на Томаса. — Возможно. Возможно, это был не единичный случай. У меня есть свое мнение. У других сидящих на этой скамье — свое. Как отмечали многие великие проповедники, мы видим этот мир сквозь пелену своих грехов.

Затем он вновь повернулся к зрителям и продолжил:

— Как человек приходит к Господу, отмеченный распутством и стыдом, так же и муж и его жена вступают в брак. Поэтому мы обращаемся к апостолу Павлу и его наставлениям: мы должны стремиться очистить себя от грязи — плотской и духовной. Мы обязаны. Мы можем не преуспеть, но не преуспеть можно по-разному. Итак, данное прошение о разводе не основано ни на преступной нечистоте, ни на распутстве. Никто из супругов не сбегал из семьи — я вижу в этом зале и мужа, и жену. И, несмотря на отсутствие ребенка, нет причин полагать, что супружеский долг не исполнялся.

Он покачал головой.

— Это прошение имело под собой одно и только одно основание: крайняя жестокость. Но, увы, у нас нет свидетелей подобной жестокости, и мы также не имеем доказательств. У нас есть только противоречивые показания, на этом все. Поэтому мы отказываем Мэри Дирфилд в разводе. Постановлением суда ей приказывается сегодня — сегодня же днем — вернуться к своему мужу, Томасу Дирфилду. На этом все.

Вот оно. Все кончено. Мэри видела, как Томас активно трясет руку своего адвоката и какой у них обоих самодовольный вид. Калеб Адамс улыбался так приторно, что ее презрение к нему стало прочным и твердым: так тесто становится черствым хлебом, известь и песок — кирпичом. Ей было тошно от того, с каким пренебрежением он относился к ней — и ко всем женщинам. Мэри чувствовала: мать гладит ее по спине, шепчет на ухо, что все хорошо, все будет в порядке, что она в безопасности. Но слова «в безопасности» уязвили ее. В безопасности? Как она будет в безопасности, вернувшись к человеку, пытавшемуся пригвоздить ее вилкой к столу? А потом подошел Томас, и она увидела, что судьи вслед за приставом уходят в другую комнату, чтобы обсудить другие прошения, но она стояла на месте совершенно безмолвно. Она опустошена и растерянна; да, она знала, что таким выглядит ее лицо, но она чувствовала, как внутри нее что-то медленно вскипает. Она испытывала столько эмоций, что ими можно было заполнить склад отца, и среди них присутствовало знание, что ее брак настолько прогнил, что от такой еды и свиньи отвернулись бы, а вердикт суда — несправедливость, с которой нельзя мириться. После подобного снисхождения жестокость Томаса только усилится, в этом она была уверена. Когда он протянул руку и аккуратно взял ее за правую ладонь, она посмотрела ему в глаза — он был так доволен собой — и в его темных зрачках увидела две трезубые вилки. Было ли это видение или игра воображения, она не знала. Но ей было все равно. Да, месть принадлежит Господу. Но этот приговор несправедлив. Возможно, те вилки все-таки несли в себе знак — именно для нее. Мысль — неотчетливая, как клочья облаков, что предвосхищают страшную бурю, — начала формироваться в ее голове. Томас что-то говорил ей. И отец — тоже. Но слова потерялись в гомоне ратуши и ее памяти, потому что одна мысль крепко засела в ее голове: так тис глубоко пускает корни в землю. Да, думала она, месть принадлежит Господу. Но справедливость? Она останется за мной.

Кэтрин приготовила ужин на троих: тыквенное пюре и моллюски, которые Томас в то утро наказал ей купить на рынке. К этому всему были кукурузный хлеб и сыр.

В какой-то момент Томас положил кулак рядом с тарелкой Кэтрин и спросил девушку:

— Ты по-прежнему думаешь, что твоя хозяйка одержима?

Мэри попыталась понять, к чему он клонит: тон звучал вроде бы снисходительно, но последнее слово он произнес с каким-то особым нажимом, что придало ему грозный оттенок.

Кэтрин мрачно покачала головой и поднесла ко рту моллюска, чтобы высосать вареное животное из раковины. Девочку загнали в угол. Что она могла сказать? В тот день они договорились, что она заберет свои пожитки от матушки Хауленд и вновь будет жить с Дирфилдами. Ночью она снова будет спать на кухне, как и все то время, что жила в Бостоне, за исключением дней, проведенных у Хаулендов. У Мэри было подозрение, что сегодня ночью служанка крепко не уснет, но не испытывала сочувствия по этому поводу. Если Кэтрин и желает Томаса, он, судя по всему, не отвечает на ее страсть; если она на самом деле считает, что Мэри ведьма, то теперь она заперта с ней в одном доме. Да, Мэри проиграла, но и Кэтрин, видимо, тоже.

— Хорошо, — сказал Томас. — Ты снова будешь счастлива здесь.

Он глотнул пива и благодушно улыбнулся. Потом рассказал, что попросил доктора зайти к ним и обследовать руку Мэри, чтобы узнать, как она заживает.

— Это необязательно, — сказала она ему.

— О нет, обязательно, — возразил он и передразнил ее слова в ратуше: — В конце концов, Мэри, чайник может стать наистрашнейшим оружием.

Мэри не ответила. Она повернулась к Кэтрин и сказала:

— Я все еще скорблю по твоему брату. Мне жаль, что он ушел таким молодым.

— Он с Господом. Сейчас ему хорошо, — пробормотала та.

— Да, — согласилась Мэри. — Это так.

Когда они закончили обедать, Томас поехал обратно на мельницу. Мэри и Кэтрин убрали со стола. Кэтрин пошла к Хаулендам, а Мэри осталась сидеть одна за кухонным столом. В комнате стояла полнейшая тишина. Ее мысли вернулись к обеду. Томас прочитал короткую молитву и поблагодарил Господа за то, что тот вернул ему жену. Все это прозвучало мирно и без намека на какие-либо извинения с его стороны: как будто Мэри потерялась в море и вдруг, ко всеобщему изумлению, ее отыскали. Все, что он говорил, звучало либо зловеще, либо обыденно. В какой-то момент он попытался быть добрым и рассказал про фермера из Салема, с которым заключил сделку этим утром. А через какое-то время посмотрел на пюре и вслух спросил:

— Что вы обе думаете? Нужен ли мне виночерпий? Стоит ли мне поискать личного Неемию[10], чтобы знать наверняка, что моя еда не отравлена?

Мэри подумала о яблоках, которые отравила его дочь, но и она, и Кэтрин промолчали.

Теперь, сидя в одиночестве, Мэри поняла, что не знает, как быть дальше. Однажды этим летом она гуляла по окраине города и увидела, как ястреб пикирует на фермерское поле и взмывает с бурундуком в когтях. Бурундук был жив, но не вырывался. Он был ошеломлен. Парализован. Мэри понимала, что в ее случае все не настолько страшно: ей не грозит мгновенная смерть. Ее не съедят. Но она никак не могла осознать, что всего два часа назад стояла в ратуше в надежде услышать, что ее прошение удовлетворено и она свободна. Вместо этого она была — слово пришло к ней в голову, и она не сочла его излишне драматичным — узницей.

Она была узницей человека, внутри которого сидел монстр. Он жил среди четырех его гуморов, и человек жил согласно его прихотям. В пьяном состоянии он был особенно подвержен его свирепым фантазиям, и было бы ошибкой приписывать жестокость одному лишь пристрастию к сидру и пиву. Она знала, на что он способен, даже будучи трезвым. К тому же его зло было обдуманным: он (постоянно) нападал на нее, только когда они были одни.

Наконец Мэри встала. Подошла к ведру, где Кэтрин замочила ножи и вилки, и вытащила из воды нож. Мэри держала его в правой руке и вновь подумала о бурундуке в когтях ястреба. Она чувствовала себя выпотрошенной, эмоции возникали ниоткуда и буквально накрывали ее с головой, скорбь грызла ее глубоко изнутри — и она расплакалась. Она упала на пол, прислонилась спиной к стене и сквозь слезы продолжала смотреть на лезвие. Прижала его к левому запястью, размышляя, может ли она это сделать и стоит ли разрезать кожу и смотреть, как кровь стекает на деревянные доски.

Она перевернула руку, посмотрела на отметину от вилки и вспомнила, какую боль испытала в тот момент, когда он проткнул ее. Ей вспомнилось «Послание к коринфянам»: «Смерть! Где твое жало?». И ответ: «Жало же смерти — грех»[11].

Но она знала, как жгут зубья Дьявола. Нет, она знала, как жжет вилка.

Это был столовый прибор, не более дьявольский, чем этот нож в ее руке или другие, которые отмокали в ведре вместе с ложками, и с этих пор она будет называть ее только так и никак иначе. Это была… вилка. И будет ли жжение от ножевого пореза сильнее той агонии, в которую Томас вверг ее вилкой? Когда-нибудь она узнает, какой у Бога был для нее вселенский план, суждено ли ей быть с избранными или с обреченными. Так уж ли это важно, узнает она это через десять лет или через десять минут? Нет, Бог непостижим. Она может умереть здесь, и к тому времени, когда Кэтрин или Томас вернутся, от нее останутся только пот, слезы и вытекшие остатки ее горячих гуморов, а ее душа отправится в Рай либо в Ад.

Она повернула нож так, чтобы кончик касался запястья с внутренней стороны, и нажала, чтобы потекла кровь. Порез был небольшой, но достаточно глубокий, и она смотрела, как из него течет кровь. Она представляла, как режет свою плоть, точно потроша кабана. В правой руке было достаточно силы. Она больше не будет лежать здесь и предстанет перед Спасителем или Сатаной. Она может это сделать. Она посмотрела на громоздкий стол и окно за ним: оттуда лился дневной свет. Ей нравился свет в это время года. Она любовалась тем, как он играет на деревьях, когда листья окрашиваются во всевозможные оттенки красного и желтого, опадают и тонкие черные ветки дубов вырисовываются на фоне сапфирового неба. В какое-то время кажется, что смотришь на мир сквозь кисею, и солнце окрашивает все вокруг в умиротворяющие темно-желтые тона.

И к ней пришло слово, каждый слог звучал отчетливо и ясно: вставай. Был ли это ее Господь? Это определенно был приказ. Вставай. Вставай сейчас же. Она посмотрела в очаг, пламя в котором почти погасло, и в нем тоже увидела красоту огня. Голос, если он действительно был, исходил не от Создателя и не от Дьявола. Это был… ее голос. Это ее душа напоминала ей, что в конечном счете ее судьба — в руках Господа, и так было с начала времен, но эти мгновения на земле принадлежали ей. Они. Принадлежали. Ей. Жалость к себе копилась у нее внутри, как снег в январе на подоконнике, и застила ей зрение — с того самого момента, как она снова переступила порог этого дома. Ей стало страшно, что, не пошевелись она, она бы взяла нож, вырезала себе из руки кусок плоти и больше никогда не встала бы. А это не то, чего ей хочется. Совсем не то. Ей хочется большего, ей хочется жить. Где та женщина, которая стояла в городской ратуше и клялась, что добьется справедливости, после того как вынесли несправедливый приговор? Куда она исчезла? Мэри вспомнила свою решимость в тот момент, наклонилась, уронила нож в ведро и, опершись на обе руки — хотя левую, в которой кость только срасталась, тут же пронзила боль, чуть не вызвавшая судорогу, — поднялась на ноги. Она не станет упиваться горечью, лежа на полу. Она будет сражаться. Какой там военно-морской термин? Строй кораблей. Она развернет бортовую артиллерию в сторону Томаса и при этом не сдаст позиций всяким бостонским Кэтрин Штильман, матушкам Хауленд, Перегрин Кук и, может быть, даже Ребеккам Купер. Она выяснит, кто закопал вилки и пестик во дворе — и зачем. А главное — она будет свободна. Она не может и не будет так жить: жизнью существа, размышляющего над собственной кончиной от своих же рук; хозяйки, преследуемой собственной служанкой и боящейся своего мужа.

Мэри подошла к окну, чтобы посмотреть на мир и созданный Богом свет, на этот бесценный дар, — и какое-то время любовалась им. Но прекрасному мгновению не суждено было продлиться долго. Она увидела врача Роджера Пикеринга верхом на грациозной серо-белой лошади: он как раз подъехал к их двору. Когда он спешился, их глаза встретились. Он приподнял шляпу и принялся привязывать животное. Мэри прижала рукав блузки к запястью в том месте, где она проткнула кожу кончиком ножа, и вытерла кровь, засохшую вокруг ранки. Она сомневалась, что доктор вообще ее заметит.

В ту ночь Томас грубо овладел ею, и от боли она вцеплялась пальцами в одеяло. Он схватил ее за волосы так, что ее голова откинулась назад, и шептал ей на ухо, что она грешница, шлюха и ослушница. Ее голые ноги были на полу, она старалась сосредоточиться только на кусочке шершавого дерева под правой пяткой, но сознание не могло отвлечься от боли между ног и кожи головы, когда ей казалось, что Томас сейчас выдернет ей пряди волос. Он задрал ей голову так сильно, что, открыв глаза, она увидела крышу и балки, протянувшиеся между скатами. Она подумала: сейчас им движет только ненависть? Пытался ли он вообще контролировать свою звериную похоть или это был еще один способ наказания? Он не был пьян, это она знала. После всех заявлений и замечаний в суде за ужином он пил заметно меньше пива.

Закончив, он отпустил ее волосы и толкнул на одеяло. Она подумала, что на этом все, и потянулась за своей сорочкой. Но он схватил ее за правую руку, резко развернул и притянул к себе. Затем, когда она почувствовала, как его семя стекает по ее ногам, он взял ее за левую руку и угрожающе сказал:

— Доктор говорит, что твоя рука заживает. Ты должна вести себя осторожнее, Мэри. Я знаю, ты считаешь, что я ударил тебя без причины, но это не так. Тебя нужно объезжать, как лошадь. Смирять, как падшего ангела. Ты просто тупа или в тебе сидит что похуже? Что-то гордое? Что-то, что навлечет на тебя вечное проклятие?

Ей хотелось напомнить ему, что ее спасение или падение давным-давно предопределено[12]. Но она понимала, что сейчас опасно раскрывать рот.

— Наверняка я знаю только одно, — продолжал он. — Ты не выдержишь еще одну случайность вроде того несчастного случая, — он сделал короткую паузу, — с чайником. Я чувствую твою агонию, Мэри. Я чувствую.

Он довольно долго держал ее левую руку в своей, в тусклом свете единственной свечи изучая сломанную им же кисть.

— Да, она заживает, — сказал он теперь задумчивым тоном, как будто убедившись. Но она видела, что у него в голове зреет какая-то мысль — недобрая мысль. — И эти пальцы непохожи на ведьмины когти.

Она ждала молча и настороженно.

— Ты знаешь, почему я солгал в ратуше?

Его прямолинейность застала ее врасплох. Она знала, что может дать множество ответов, от расплывчатых и ложных до самых обличительных и правдивых. Она могла сказать, что он любит ее, и могла сказать, что он гордец и хотел спасти остатки репутации. Она могла предположить, что потерять треть собственности было для него невыносимо. Могла даже сказать, что он рискнул своей бессмертной душой потому, что на самом деле никакого риска не было: он и без того знал, что спасение ему не суждено, а в таком случае какой еще может быть вред от лжи, пусть даже настолько наглой?

Возможно, знай она, каким будет ее последнее слово — окончательное последнее слово, слово справедливости, не последнее слово за сегодняшнюю ночь, — она бы понимала, что ему ответить. Но она этого не знала, поэтому просто сказала:

— Я не знаю. Но…

— Но что?

— Мне приятно, что ты признаешь истину — по крайней мере, со мной, здесь, в нашей постели.

Он отпустил ее руку. Вскинул бровь и сказал ей:

— Мне пришлось солгать. О, конечно, это было и в моих интересах. Это очевидно как демонам, так и ангелам. Это был единственный способ вернуть тебя под крышу, где тебе, моей жене, самое место. Но слушай внимательно то, что я сейчас тебе скажу, потому что это правда: я сделал это и для тебя.

— Для меня?

Он кивнул.

— Мы сделали это для тебя, — сказал он, подчеркнув первое местоимение. — Твой отец и его друг в ратуше, магистрат.

Мэри была удивлена, но больше тому, что он рассказывал ей все это, а не тому, что подтвердились ее догадки насчет заговора за ее спиной. Она подозревала это с того самого дня, когда она с родителями впервые пришла к Ричарду Уайлдеру.

Томас продолжал:

— Это был — и да, мы с твоим отцом и тем магистратом обсуждали это дважды — единственный верный способ защитить тебя от обвинений в колдовстве. Вспомни обвинения от нашей служанки. Вспомни инсинуации, которые матушка Хауленд изложила как факты. Подумай о смерти Уильяма Штильмана. Я несовершенный муж и несовершенный человек. Это тоже факт. Но я пекусь о тебе в достаточной мере, чтобы наставлять тебя, даже если иногда это знание преподносится таким образом, что доставляет нам обоим боль. И знаешь что, Мэри, подумай хорошенько вот над чем: я намного привлекательнее петли.

Она попыталась что-то сказать, но он приложил палец к ее губам.

— Все время, с самого начала, у твоего прошения было шансов на успех не больше, чем у маленькой ласточки в ураган. Даже нет, не так. Чем у бабочки в метель. Твой нотариус выполнил свою работу, но ты всего лишь женщина, чье поведение вызвало большее подозрение, чем жестокость ее мужа. Да, у тебя могущественный отец. Но, как мы видели здесь и в Хартфорде, даже самые могущественные люди бессильны против толпы — особенно если это толпа магистратов, — которая увидела ведьму у себя под боком.

Он положил руку на ее шею, но не сжал. Прикосновение было столь же нежным, сколь и грозным.

— Знаю, что, по твоему мнению, мои руки причинили тебе зло. Но они не веревка. И я тоже это знаю. Мы можем жить дальше как муж и жена. Мы можем. Я могу стать лучше. Но ты должна идти мне на уступки, чтобы твой отец и я могли тебя защитить.

Она тяжело сглотнула, зная, что он почувствует, как двигаются ее мышцы. У нее пересохло во рту.

— Идти тебе на уступки? Что именно это значит? — спросила она вдруг охрипшим голосом.

— Я понятия не имею, какие планы ты вынашивала и зачем тебе понадобились зубья Дьявола; я понятия не имею, как далеко зашла твоя интрижка с Генри Симмонсом. Я даже не знаю, продолжаешь ли ты навещать ту странную женщину с перешейка, Констанцию Уинстон. — Он убрал руку с ее горла. — Но пойми, что ты должна быть осторожна. Не заигрывай с Дьяволом. Он куда более жестокий господин, чем я.

Он натянул свою сорочку. Потом отвернулся от нее, взял с пола ночной горшок и направился в угол комнаты. Она сидела на кровати, кутаясь в одеяло, огорошенная его словами, но не удивленная до глубины души. Она вспоминала все, что случилось с ней в ратуше.

Но она думала и вот еще что: она не сделала ничего дурного и — как-нибудь, каким-то образом — все равно освободится от ига этого человека. Более того, ее освобождение наступит не потому, что магистраты, приговорившие ее к жизни с этим человеком, пополнят свой личный список подлостей, отправив ее из этого мира в другой посредством эшафота.

— Мэри.

Он уже вернулся и сидел рядом с ней на кровати.

— Да?

— Тебе нужно отдохнуть после всего, что ты пережила. Закрой глаза и успокой свой разум.

Она кивнула, внешне повинуясь. Но прошло несколько часов, прежде чем ее сознание успокоилось настолько, что она смогла заснуть.

А ночью ей снился сон, и он казался настолько реальным, что, проснувшись, она долго смотрела в дальнюю стену и размышляла, не было ли это знаком — и если да, то что он значит. Она записала сон в свой дневник, потому что навеки хотела сохранить в памяти увиденное.

Во сне (если это был сон) она видела маленькую девочку, не старше шести лет, одетую в сорочку небесного цвета, она ела малину из небесно-голубой миски. Волосы у девочки были золотистые, завязанные в хвост розовой шелковой лентой, они падали ей на спину, а глаза у нее были такие зеленые, что Мэри сразу подумала о кошке. На ногах у нее были изящные домашние туфельки, Мэри сама носила такие в детстве: друг отца привез их из Бомбея. Однако девочка говорила не как ребенок, а как взрослый человек, мудрый и рассудительный, проживший долгую и разумную жизнь.

Во сне Томас спал рядом с Мэри и не пошевелился, когда она заметила девочку с малиной. Комната была залита лунным светом, и девочка светилась. Мэри не боялась ее. И ее не встревожило то, что это юное создание ходит по ночам в одиночестве и носит одежду, бесполезную от холодов Новой Англии. Мэри только удивилась. Она села, опустила ноги на пол и спросила, кто она и видела ли Кэтрин, как она вошла в дом и поднялась по лестнице.

— Кэтрин не знает, что я пришла, — ответила девочка.

— А ягоды? У нас давным-давно не было свежих ягод.

Девочка взяла одну и протянула ее Мэри, словно хлеб во время причастия, и Мэри съела ее, словно она была из теста. Она долго держала ягоду на языке, прежде чем проглотить. Вкус был изумительный, идеальное сочетание кислого и сладкого.

— Но кто ты? — снова спросила Мэри. — Или что ты? Ангел? Пожалуйста, скажи мне, что ты ангел.

— Меня нарекли именем Дезире[13], и для всех вокруг я буду самой желанной.

— Для всех?

Девочка улыбнулась, как будто это был глупый вопрос, словно его задал ребенок.

— Для тех, кто узнает меня, — повторила она.

— Ты моя?

Девочка молчала, и по ее молчанию ничего нельзя было понять. Но Мэри не сдавалась:

— По твоему молчанию я могу заключить, что я небесплодная и еще могу иметь ребенка?

На этот раз Дезире подняла указательный палец, кончик которого окрасился красным ягодным соком. Она сделала шаг и прижала его ко лбу Мэри, а затем отошла, чтобы посмотреть на свою работу. Палец был теплым, прикосновение — твердым.

— Вот, — сказала девочка, — я тебя отметила.

— Пожалуйста, скажи мне, — взмолилась Мэри, — ты мое дитя? Ты дочь, о которой я молила, до тех пор пока…

— Пока что? Пока не отказалась от всяческой надежды? Пока не потеряла веру?

Мэри выпрямилась.

— До тех пор пока я не поняла, что Бог не предначертал мне растить детей.

На этот раз девочка не ответила, потому что она исчезла. Испарилась.

Утром, когда Мэри записывала в дневник все, что могла вспомнить, она пожалела, что не может вспомнить, как именно исчезла девочка. Она вышла из комнаты и спустилась по лестнице? Или она вознеслась на небо, чтобы сесть перед — не рядом, нет, конечно — их божественным Отцом? Только когда она закончила писать, а Томас заворочался, просыпаясь, ей пришла в голову мысль подойти к зеркалу и посмотреть, есть ли у нее на лбу метка.

Метки не было, и только тогда у нее защипало в глазах, и, невзирая на присутствие ничего не понимающего Томаса, она заплакала.

После того как Томас ушел на мельницу, Кэтрин выстирала их одежду в воде, которую вскипятила в большом котле, а затем развесила перед очагом, потому что снаружи было слишком холодно, чтобы что-то сушить. Шел слабый снег, и Мэри подумала, что унылое серое небо на западе предвещает в скором времени полноценные снегопады. Возможно, не за горами первая метель этой зимы. И вновь наутро она и Кэтрин обнаружили на земле слой инея, когда пошли собрать яйца в курятнике и покормить скотину. Они собирались варить мыло во дворе, но было уже слишком холодно.

— Я рада, что матушка Хауленд хорошо обходилась с тобой, — сказала Мэри Кэтрин, зашивая прореху на рукаве рубашки Томаса.

— Да, это правда, — ответила девушка.

— Ты скучаешь по ним? Тебе там больше нравилось? — Мэри не планировала поднимать эту тему, но вопросы не выходили у нее из головы, и она сказала, не подумав.

— Мне многого не надо. Меня все устраивало.

— А здесь?

Девушка вешала шерстяные чулки Мэри рядом с одним из подъюбников.

— Можно я скажу честно?

— Конечно.

— Ваш муж намного лучше, чем вы хотите признавать. Лучше и добрее. Я принимаю то место, которое отвел мне Господь.

Мэри не отрывала взгляда от иглы с ниткой, когда сказала:

— Ты сбежала потому, что испугалась меня. Ты решила, что я ведьма. А сейчас ты что думаешь?

— Я одна здесь с вами.

— Это значит, что ты не веришь, что я стала прислужницей Сатаны.

— Или что у меня нет выбора.

«Или что ты сверх меры счастлива быть рядом с моим мужем», — подумала Мэри, но ничего не сказала. Она знала, что, будь она матерью Кэтрин, она бы наказала девочку за такую дерзость. Но она не приходилась ей матерью. Они немного помолчали, в комнате было слышно только потрескивание дров в очаге и дребезжание окон под порывами ветра, потом Кэтрин сказала:

— Могу я кое-что спросить?

— Да, конечно.

— Если вы не закапывали пестик и зубья Дьявола, то кто это сделал?

Мэри вздохнула.

— Это были вилки, Кэтрин. Это были вилки. К зубам Дьявола они имеют такое же отношение, как к зубам моего отца, или к зубам губернатора Эндикотта, или к зубам тысяч мужчин и женщин в Нидерландах и во Франции, которые сейчас пользуются ими. И больше не стану принижать величие нашего Небесного Владыки, приписывая им какую-то силу помимо их способности протыкать кусок мяса или моллюска.

— Однако, когда вы обвинили меня в том, что я воткнула их в землю, вы были очень напуганы. Я не забыла. Вы обвинили меня в злом умысле или заговоре с Нечистым. Мы боялись.

Мэри отложила рубашку и отметила, какая острая была иголка. Она вспомнила, как вчера сидела на полу с ножом.

— Тогда с чего ты вообще решила, что я ведьма? Если я боялась, разве это не доказывает, что…

— В ту ночь я увидела вас за работой. Вы явно не хотели, чтобы кто-то догадался.

— Это справедливо, — согласилась Мэри. — И ты права: когда я впервые обнаружила вилки, я испугалась.

— Тогда, если позволите, я повторю свой вопрос: если вы не закапывали пестик и зубья Дьявола, то кто это сделал?

— Я не знаю.

Кэтрин посмотрела на стиральную доску и кивнула, как будто ей в голову пришла какая-то мысль.

— Может быть, именно это и пугает меня больше всего, когда я думаю, в каком доме опять живу.

Мэри старалась не раздумывать слишком много над тем, что она делает, но она чувствовала, что ею движет желание разделить с Генри Симмонсом ту боль, которую он согласился принять ради нее. Она знала, что ей будет мучительно больно смотреть на экзекуцию: это только усугубит ее собственную гнойную порочность и чувство вины. Но Томас не запрещал ей смотреть на то, как будут наказывать Генри Симмонса. Она предположила, что ее мужу даже в голову не могло прийти, что ей захочется это сделать. Именно поэтому, закончив с шитьем, она напомнила Кэтрин, что Томас захочет мяса на обед, и задала вопрос, ответ на который знала заранее:

— У нас достаточно хлеба?

— Нет, мэм. Мне испечь еще? Или сходить к Обадии Вуду?

Мэри покачала головой.

— Я сама схожу. У тебя еще много работы, а мне будет приятно прогуляться.

Вуд был болтливый старик, даром что приобщенный к церкви. Мэри потеплее оделась: облачилась в свой самый тяжелый плащ с капюшоном, аккуратно надела перчатку на левую руку и намного быстрее — на правую. Она сомневалась, что из-за плохой погоды пристав перенесет назначенное судом наказание, и даже подумала, что холод и снег сослужат несчастному пользу: может быть, от них кожа на спине онемеет и боль смягчится.

Снег все падал, и мостовая стала скользкой. Мэри два раза чуть не упала по дороге в город, ноги выскальзывали из-под нее, точно лед на мостовой издевался над ними, но каждый раз ей удавалось восстановить равновесие, после чего она клялась себе, что будет идти медленнее. Насколько она знала, причин для спешки не было: экзекуция либо уже закончилась, либо ее отложили. Она прошла мимо хлебной лавки и в окно увидела, что у Обадии еще много хлеба. Она сможет купить буханку на обратном пути. Снег словно укутал весь мир, все вокруг стало прекрасным и мирным, несмотря на цель ее прогулки.

Подойдя к площади, сквозь снежную пелену Мэри увидела небольшую толпу у эшафота, где набожные наказывали неправедных. Обычного гомона слышно не было, но Мэри приписала это холоду, а не мрачной обстановке. Она не раз видела, как хулили преступников, когда они стояли под ударами кнута или в кандалах под солнцем в гавани. Разве не при ней дети Хаулендов недавно пытались еще сильнее помучить старого квакера, когда того секли и гнали по улицам города? Но при этом она не слышала ни ударов, ни криков Генри. Либо экзекуцию еще не начали, либо уже закончили, потому что на таком маленьком расстоянии никакой снег не мог бы заглушить свист плети. Мэри сомневалась, что найдет в толпе тетю или дядю Генри — она бы не пришла, если бы полагала иначе, — потому что они, конечно же, не одобрили его поступок. Пытаться поцеловать замужнюю женщину? Это серьезное прегрешение. Однако она все равно натянула капюшон поглубже, на случай если среди зрителей окажется кто-нибудь, знакомый с ней, до кого дошли сплетни насчет нее и Генри Симмонса.

Подойдя к толпе, Мэри поняла, что — хорошо или нет — она пришла как раз к началу наказания, и ощутила одновременно тревогу и сожаление от того, что ей сейчас предстоит увидеть. Но она знала также, что выбора у нее нет: она должна быть здесь. Пристав как раз закончил чтение обвинения — в прелюбодеянии, — после чего капитан стражи, которого Мэри видела впервые (это был высокий мужчина со светлой бородкой, подчеркивавшей точеные скулы), взял плеть и стал разматывать ее. Наказание включало в себя пятьдесят ударов плетью и заключение у позорного столба до заката.

И там был он: без рубашки, голова и руки в кандалах, черный замок скреплял деревянные плашки, припорошенные снегом. Пальцы сжаты в кулаки, волосы обледенели. У Мэри перехватило дыхание, она мысленно помолилась за него и попросила прощения за свои деяния. Большинство зрителей стояли позади Генри, чтобы видеть его спину. Мэри задержалась перед ним. Он склонил голову, но она не могла понять, что тому причиной: усталость или покорность судьбе. Уж точно не униженность. Генри Симмонса, как и любого смертного, можно было пристыдить, но сейчас об этом и речи не шло. Он сам пошел на это. Его грех был актом непокорности, рожденным из высокомерия и гордыни. И Мэри была уверена, что он не боится. Она боялась сильнее его. Его высекут, и ему будет больно — очень больно, — но потом все закончится. Мэри полагала, что он не из тех, кто не в состоянии вынести побои. Нет, скорее всего, он склонил голову потому, что устал, или хотел, чтобы все это поскорее закончилось, или он злился, оттого что наказание отняло у него день, украло его время.

Капитан поднял плеть и нанес первый удар, звук пронесся сквозь падающий снег, точно одиночный пронзительный раскат грома, и в тот момент Генри рефлекторно вскинул голову, его глаза были широко распахнуты, а из открытого рта вырвался едва слышный хрип. Мэри вздрогнула. И тут толпа наконец заговорила, все как один громогласно поносили Генри, их голоса сливались в единый поток насмешек и гогота, его называли грешником, мерзавцем и негодяем, а когда второй удар обрушился на его спину, Мэри подняла руки и откинула капюшон. Если он вынужден терпеть это ради нее, то она не станет прятаться в тени. Их взгляды встретились. Каждый раз, когда плеть вгрызалась в него, его тело дергалось, как марионетка в руках неопытного кукловода, и он моргал, но продолжал смотреть на нее, щурясь, точно пытался прочитать мелкий шрифт в документе, сидя за своим столом в конторе дяди Валентайна, и Мэри была уверена, что видела в этом взгляде благодарность. Он был рад, что она пришла.

Тем временем между шестым и седьмым ударами на толпу вдруг нахлынуло стремление к упорядоченности, и зрители начали считать вместе с капитаном, словно в отвратительной алкогольной игре, одной из тех, в которые, насколько было известно Мэри, играли в питейных заведениях.

Когда капитан закончил, он взял ведро — Мэри сначала показалось, что там снег, но потом она поняла, что это соль, — и опрокинул его содержимое на спину Генри. Затем свернул плеть, спрыгнул с помоста и протолкался через толпу зрителей. Когда Мэри снова посмотрела на Генри, она заметила, как он едва заметно покачал головой; по его лицу, несмотря на холод, снег и сосульки в волосах, катился пот. И Мэри поняла, что если сначала он еще мог порадоваться ее присутствию, то теперь он встревожен и хочет, чтобы она ушла.

Какое-то время она медлила, чувствуя, как снежинки оседают на ее лице и чепце. Она ощущала их на ресницах и носу. Ее рвало на части. Он дернул головой влево — с ее стороны — вправо, — и она обернулась, ожидая увидеть матушку Хауленд или, не дай бог, своего мужа. Но не увидела знакомых лиц. Он просто указывал на улицу, настаивая, чтобы она ушла.

И тогда она натянула капюшон обратно и стерла снег с лица. Те, кто пришел поглазеть на зрелище, увидели то, что хотели, и уже начали расходиться; так что она обогнула столб, чтобы посмотреть на истерзанную спину Генри: следы от ударов, протянувшиеся от поясницы до плеч, набухли и кровоточили — и Мэри почувствовала прилив тошноты, потому что все это напоминало шмоток плохо разделанного мяса, а не человеческую кожу. Кровь струилась по спине Генри и впитывалась в брюки, а на снегу внизу как будто алели пятна мадеры. Помимо длинных черных линий, полосовавших его спину, кое-где были пятна, одно практически в форме звезды, — Мэри поняла, что это открытые раны.

Она протерла глаза, которые слезились вовсе не из-за снега. Сожаление и грусть грызли ее изнутри. Она сделала это с Генри Симмонсом: она набросила ему на плечи эту изуверскую ливрею, это она облекла его в эту мясистую мерзость.

Но он прав: ей нужно собраться с силами и уйти отсюда. Что она и сделала. Она ушла от столба, вспоминая, под каким предлогом пришла в центр города. Хлеб. Обадия. Она аккуратно потерла левую кисть, в которой срастались кости, и подумала о том, как ничтожна она. О том, как ничтожен человек. О том, что гнев вновь забурлил у нее внутри.

Она этого так не оставит. Не оставит.

Да, она купит свой хлеб и вернется домой. Она вспомнила одну пьесу — нечестивую пьесу, да, но тем не менее она была с ней знакома. Строчка из диалога, точно птичка в небе, витала где-то далеко в тумане, но все же она ее не выдумала. В ней говорилось что-то о фунте мяса. Она пришла ей на память именно сейчас, когда она увидела истерзанную спину Генри и осознала несправедливость, царящую в ее мире.

К концу зимы — если не раньше — она получит свой фунт мяса.

На выходе из хлебной лавки Мэри и Ребекка Купер заметили друг друга почти одновременно; рядом с Ребеккой шли двое ее детей. Вспомнив печеные яблоки с изюмом и то, что Перегрин готовила их вместе с Ребеккой, Мэри сразу же насторожилась. Но ее подруга — или, по крайней мере, женщина, которую она считала своей подругой, — лучезарно улыбнулась и бросилась к ней, потащив дочку за собой и подталкивая сына вперед.

— Мэри! — воскликнула она. — Я слышала, что ты вернулась к Томасу.

— И ты считаешь это поводом для радости сейчас, зная, что он за человек и как со мной обошелся?

— Нет. Я просто рада тебя видеть. Я соскучилась по тебе, вот и все.

Мэри кивнула.

— Извини. Я зря на тебя набросилась.

Ребекка взяла ее правую руку в свои и сказала:

— Я тебя понимаю. Конечно, решение совета тебя расстроило, я не хотела недооценить твои чувства. Мне тоже горько за тебя. Скажи: твоя рука заживает?

— Ну да.

Дочка Ребекки с любопытством разглядывала ее, и Мэри подумала о девочке, которая приходила к ней во сне.

— Я рада. Правда. Я приду к тебе в гости. Можно?

— Буду рада тебя видеть, — ответила Мэри.

— Тебе и твоим родителям понравилось наше с Перегрин угощение? — Она показала рукой на детей. — У них это любимое лакомство.

— Вы и на твою семью готовили?

— Да. И для семьи Перегрин. Просто в этом году у нас столько яблок. Настоящее благословение.

— Да, — согласилась Мэри, — благословение.

Она сказала себе, что ее недоверие по отношению к Ребекке абсолютно беспочвенно. Иначе быть не может. Возможно, что матушка Купер — единственный ее настоящий друг в этом мире.

По дороге домой Мэри нанесла последний визит. Она зашла к родителям, чтобы узнать, как себя чувствует Ханна. Девочка все еще была слаба и бледна, но уже встала с постели и помогала Абигейл по хозяйству.

— Я проверяла, не воткнул ли кто-нибудь зубья Дьявола во дворе, — рассказала она Мэри, — но земля слишком твердая. Не думаю, что это было колдовство.

— Да, — согласилась Мэри, — я тоже так не думаю.

Ночью снегопад продолжался, но погода не испортилась. На Бостон не налетела ледяная метель, от которой дрожат окна и снег залетает в дом, а огонь поднимается и опадает в очаге по воле сквозняков. Снег падал тихо и неустанно, первый снегопад этой зимы, к утру укутавший город шести-, семидюймовым белым покровом. Мэри стояла в спальне у окна, накинув на плечи одеяло, как шаль, и смотрела на притихший Бостон. Небо по-прежнему хмурилось, но снег перестал. Деревья, которые, к счастью, сбросили листья несколько недель назад, под весом тяжелых снежных шапок клонили ветви к земле, а одна тонкая сосенка у обочины, казалось, вот-вот переломится пополам.

Но этого снега недостаточно, чтобы парализовать город. Скоро на улицах покажутся сани, а люди выйдут во дворы с лопатами. Лошади под силу пройти по семидюймовому снегу, и Томас поедет на мельницу и будет ждать, что его люди тоже явятся на работу.

Ее муж еще спал, во сне его сопение напоминало хрип. Мэри посмотрела на него и вздохнула. В нем не было ничего, что не внушало бы ей отвращения. Даже его борода, взлохматившаяся за ночь, казалась ей противной. Его левая рука лежала у головы, пальцы были растопырены, отчего кисть походила на паука, и Мэри подумала, каково ему будет проснуться оттого, что ему в руку вонзили вилку. Или вылили на него горшок с горячей похлебкой.

Где-то в другой части города Генри Симмонс тоже просыпается. Мысленно она видела, как он садится на матрасе и морщится от боли в исполосованной плетьми спине. Хиллы ухаживают за ним? Они пригласили доктора? Может быть, его дядя и тетя считают, что часть его наказания — жить с болью, пока кожа не заживет сама.

Мэри услышала, что внизу ходит Кэтрин; она знала, что должна пойти к ней, чтобы затопить печь, покормить скотину и приготовить завтрак. Но она думала о вилках, которые навели ее на мысли о пестике и снова вернули ее к спине Генри Симмонса. Все это связано. Она подумала о двух днях, что провела в ратуше, и о том, что люди говорили о ней. Это тоже все связано. Именно тогда в ее голове начал зреть замысел. Расплывчатый, пока еще без подробностей. Но она начинала видеть контуры, так с корабля впервые замечают полосу земли на горизонте.

Ей нужно отправиться на перешеек, на улицу рядом с Виселичным холмом, и нанести визит Констанции Уинстон. У нее не было причин прощать Мэри, но после их недавней встречи было ясно, что Констанция почти не держит на нее зла и не станет прогонять. Она поняла, почему Мэри отдалилась от нее. Хотя формально Констанцию никогда не обвиняли в колдовстве, даже во время процесса Анны Гиббенс, в городе ходили слухи, что она более чем осведомлена по части темных искусств.

На самом деле Констанция была добра, когда их пути недавно пересеклись.

Итак, решила Мэри, ей снова нужно поговорить с Констанцией, несмотря на то что слухи о колдовстве кружились вокруг нее, точно жухлые листья на сентябрьском ветру. Если уж кто и может сказать ей, зачем кто-то оставил во дворе вилки и пестик, то это Констанция. Если кто и может помочь ей обводиться — деликатно и с величайшей осторожностью, — то это наверняка должна быть независимая женщина с губительной отметиной в душе.

Сегодня, как только они с Кэтрин выполнят свои обязанности и отправят Томаса на мельницу, она отправится на перешеек.

Мэри надеялась, что застанет Констанцию одну, но, когда она в то утро открыла дверь, ее юная горничная тем временем готовила обед: на вертеле жарился цыпленок, а на огне стояла кастрюля с тыквенным супом. Насколько было известно Мэри, дом был обставлен довольно скромно, как и положено жилью на таком расстоянии от центра: стены голые, а на второй этаж можно подняться только по шаткой приставной лестнице.

Констанция как раз надела свой роскошный красный плащ и собиралась выходить, поэтому Мэри предложила зайти в другой день. Но Констанция покачала головой и сказала:

— Я знаю, где ты живешь, Мэри. Мне в ту сторону. Так что мы можем пойти вместе — конечно, если ты не против прогуляться со мной. На людях.

— Конечно.

Констанция загадочно улыбнулась.

— Не всем это по нутру. Перемена в твоем сердце мне льстит. Но я понимаю, когда люди хотят поговорить со мной в уединении моего, — она махнула рукой на маленькую задымленную комнату, — особняка.

— Я искала тебя. И я не стыжусь.

— Хорошо. Ты очень смелая матрона. Сегодня.

— Констанция, я…

— Или злая, или отчаявшаяся, — сказала она, перебив гостью. Констанция сказала служанке, что идет к столяру, скоро вернется и после обеда они смогут вернуться к пряже. Мэри пришла на снегоступах и думала, что Констанция тоже наденет свои. Но вместо них та предпочла пару меховых сапог — подобные Мэри видела у охотников, только эти были более изящные и женственные — такие могли привезти только из Лондона, и стоили они недешево.

— Педаль сломана, — небрежно пояснила Констанция, когда они вышли на улицу.

— Я благодарна, что ты снова со мной. Ты должна знать… — и тут голос Мэри сошел на нет. На этот раз Констанция выжидала. — Я не собиралась вычеркивать тебя из своей жизни.

Констанция прищурилась, и на ее лице мелькнула совершенно непроницаемая улыбка; у Мэри было ощущение, что собеседница читает ее мысли.

— Откровенно говоря, я желала бы, чтобы ты вырвала меня из своей жизни, точно сорняк, по причине того, что мои травы не помогли тебе, а не из-за того, что ты испугалась сплетен. В этом мире бояться стоит многого, но преклонять колени перед мельчайшими из умов? Это не пристало уму столь острому, каким наградил тебя Господь Бог. Это проявление трусости, нехарактерной для женщины, у которой достало смелости попытаться развестись с чудовищем, пытавшимся присвоить себе самый воздух, которым она дышит. Мне жаль, что твои усилия спастись от этого страшного человека не увенчались успехом.

Мэри кивнула. Ей нечего было сказать в свою защиту. Она удивилась, хоть и несильно, тому, что Констанции уже известно о решении магистратов.

— Да, — продолжала та, — твоя история? Она летит так же быстро, как корабль по волнам при попутном ветре. Но я аплодирую твоей решимости; хотела бы, чтобы мужчины в черных мантиях демонстрировали то же величие, что и их одежда. Они всего лишь трусливые пигмеи.

Констанция шла быстро, но замедлила шаг, когда увидела, что Мэри трудно поспевать за ней.

— Что именно тебе известно?

— Какая именно клевета тебя тревожит? Предположения, что ты изменница или что ты ведьма? Полагаю, что последние. Люди не приходят ко мне потолковать о делах сердечных. Никто не ждет, что старая женщина может помочь в таких вопросах.

— Ты не старая.

— Я знаю, кто я.

Они прошли мимо гончарной мастерской: лачуги с настолько ветхой дверью, что снаружи сквозь щели можно было увидеть мастера за работой.

— Я не изменница, — возразила Мэри, понимая, что говорит без убежденности.

— А я не магистрат и не церковный староста. Мне все равно.

— Но я могу заверить тебя: я не поэтому пришла на перешеек.

— Я уже сказала: никому не нужна мудрость старухи в вопросах такого сорта.

— Ты знала Анну Гиббенс? — спросила Мэри.

— Да. Но и почти весь Бостон знал.

— Я не верю, что она была ведьмой.

— Почему?

— Она была почтенной женщиной благородного происхождения.

— Не думаю, что это условие служит препятствием для Дьявола, когда он ищет себе учеников и помощников.

Мэри думала, что Констанция станет защищать Анну. В кругу самой Мэри уж точно никто не верил, что она была ведьмой.

— Ты была подругой Анны? Это правда?

— Да, правда.

— Она была одержима?

— Нет.

— Но ее отлучили от церкви.

— Это было давным-давно. Ты тогда была еще ребенком. Твоя семья еще не переехала сюда. Она прожила в отлучении шестнадцать лет.

— Почему ее отлучили?

— Отлучают по многим причинам. Вспомни Эдмунда и Эстер Хоук. Они просто предпочитают глушь лесов мнимой порядочности материнской церкви.

— А Анна Гиббенс?

— Она была несговорчивой и упрямой, выступила против начальников, которые заваливали ее непосильной работой. Ее могли повесить уже тогда, но ее муж в то время был жив.

— Значит, ее несправедливо повесили?

— Женщину отправили на эшафот потому, что ее язык и ум были острее, чем обвинителей. Так происходит всегда, если мужчины обвиняют женщину. Посмотри на магистрата Калеба Адамса: ничто не пугает мужчину больше, чем женщина, которая несчастлива в жестких рукавицах мужчины.

— У Господа есть свой план для нас, — сказала Мэри, но без вдохновения.

— Это так. И в его плане женщина приходится мужчине подругой, а не рабыней. Это существенная разница. У женщины также есть ум, и от этого наши досточтимые магистраты и подобные им люди приходят в ужас.

— Иногда мой муж утверждает, что у меня в голове белое мясо вместо мозгов. Если он прав, то, может быть, мне стоит утешиться тем, что, какие бы унижения меня ни ждали, веревка мне не грозит, — ответила Мэри.

— Когда мужчины чувствуют угрозу, они любят поговорить о том, как блуждают в потемках женщины со светлой головой. Так что, как бы мужчины тебя ни называли, не ищи утешения в их словах. В них нет ничего хорошего.

Мэри кивнула. Она и раньше об этом догадывалась, потому что, сколько бы Томас ни насмехался над ее якобы глупостью, он в то же время заявлял, что она, на свою голову, слишком умна.

— И… — тут Мэри помедлила, не зная, как сформулировать следующий вопрос. Она смотрела, как две белки карабкаются по стволу дуба, который стоял в чьем-то дворе неокольцованный.

— Говори прямо. Спрашивай что хочешь. Нас никто не слышит, кроме этих белок. Очевидно, что ты хочешь спросить о чем-то важном.

— Да. Пожалуйста, скажи мне: ты ешь вилкой?

Констанция остановилась и улыбнулась, и, хоть зубы у нее были кривые и желтые, улыбка тем не менее вышла очаровательной.

— Значит, это имеет отношение к зубьям Дьявола?

— Да.

— Нет, — ответила она и пошла дальше. — Мне всегда было достаточно ножа и ложки.

— Ты боишься вилок?

— Нет.

— Кто-то закопал их во дворе у моего дома. Зачем кому-то это понадобилось? Ты слышала о таком колдовстве?

— Колдовство, для которого нужна вилка?

— Да.

Констанция молчала, размышляя. Наконец она ответила:

— Не совсем вилка. Но кое-что вильчатое.

— Продолжай.

— Шекспир писал о таком зелье.

— Я не перечитывала Шекспира с тех пор, как мы уехали из Англии, — осторожно сказала Мэри. — Но совсем недавно я вспомнила одну из его пьес.

— В «Макбете» есть ведьмы, и они добавляют в зелье вильчатый язык гадюки.

— Но есть разница между раздвоенным языком и вилкой.

— Согласна. Но представь, что у ведьмы нет возможности добыть змею, а следовательно, и язык. Возможно, ей не оставалось ничего другого, кроме как воспользоваться вилкой.

— Там был еще пестик, — продолжала Мэри и вытащила его из кармана. — Посмотри, что вырезано на ручке. Трезубец.

— В этом есть логика. Исходя из того, что я слышала, и все, что скажу тебе, — не более чем людская молва, потому что совершенно очевидно, что я не ведьма, — проговорила Констанция, разглядывая пестик.

— Конечно, нет, — согласилась Мэри, она понимала, что это следует сказать в такой ситуации.

— Этот пестик — не более чем символическая составляющая целого. Как и зубья Дьявола. Кто бы ни творил заклятие, он использовал этот пестик и вилки вместо вильчатого языка змеи, соответствующим образом высушенного и растертого в ступке.

— Разве это может сработать? Разве Дьявол откликнется? Это не настоящее зелье.

— Разумеется, нет, — терпеливо ответила Констанция. — Однако это подношение. Дьявола интересует не столько конкретный состав зелья, сколько обращение верующего. Еще раз: это только то, что говорят самые разные люди, в том числе наши достойные проповедники.

Несмотря на снегопад, теперь, когда они покинули перешеек и подходили к более заселенным кварталам города, на улицах стало более людно. Мэри понизила голос и спросила:

— Чего хочет тот человек, который закопал вилки и пестик? О чем ведьма просит Сатану?

— Для чего она принесла подношение?

— Да.

Констанция указала на приземистый дом с щелями вместо окон и каменной трубой, из которой валил черный дым.

— Вот мы и пришли, — сказала она и вернула пестик Мэри.

— К столяру?

Констанция кивнула.

— Надеюсь, он уже закончил, и мы с моей девочкой снова сможем прясть.

— Ты мне не ответила, — напомнила Мэри. — Что это за заклятие, для которого нужен толченый язык гадюки? Мне нужно знать, чтобы попробовать выяснить, кто закопал вилки. Это крайне важно сейчас.

— Твой муж проткнул тебя вилкой. Верно?

— Да. Он проткнул меня одной из тех самых вилок, которые я вытащила из земли во дворе.

— Пусть Шекспира нет в твоей домашней библиотеке, но ты благочестивая христианка и, думаю, хорошо знаешь Библию.

— Я стараюсь учить ее.

— Ты не сверялась с ней?

Мэри покачала головой, в тот момент ей стало совестно.

— Как тебе не стыдно? — попеняла ей Констанция и поцокала языком.

— Мне искать там слово «вилка»?

— Можешь прочитать весь Ветхий и Новый Завет и встретишь его всего раз, может, два. В контексте, который никак не поможет тебе в твоем деле.

— Ты хорошо знаешь текст?

— У меня было куда больше лет на чтение, чем у тебя.

— А если не «вилка», то что? — спросила Мэри, но, когда она спрашивала, ответ уже всплыл у нее в голове. Не успела Констанция ответить, как она сказала сама: — Змей.

— Умница. Твой муж ошибается: у тебя быстрый и тонкий ум.

— Спасибо, что веришь в это.

— Да, думаю, что «змей» будет более кстати, чем «вилка». Моя мысль проста: ты не преуспеешь в своем деле, если станешь изучать другие составляющие помимо зубьев Дьявола.

— Это просто вилка, — твердо сказала Мэри, вспомнив свою клятву считать эти предметы исключительно столовой утварью.

— Верно. Но когда предмет замещает змеиный язык? Может быть, пища — самое подходящее. Или… это может быть элемент, который тот, кто на самом деле одержим, посадил точно семя в твоем дворе.

— Констанция, могу я снова к тебе прийти?

Та посмотрела ей в глаза и ответила:

— Можешь. Я рада, что ты решила заново разжечь нашу дружбу, даже если углями послужили неотложные вопросы. Ты мне симпатична, Мэри, я тебя уважаю и всегда рада видеть. Но прежде ты была осторожна. И тебе стоит оставаться такой и сейчас.

— Потому что?..

— Потому что ненависть из Хартфорда может вскоре прийти сюда, и я по-прежнему опасная собеседница, если только ты не хочешь покинуть Бостон посредством виселицы. О тебе уже пошли нехорошие слухи, поэтому пока не стоит привлекать к себе внимание.

— Раньше у меня было больше страхов, чем сейчас. После того, что я пережила этой осенью, у меня их осталось совсем мало. А самый главный из них, при условии, что мое сердце еще бьется, — это перспектива прожить всю жизнь с человеком, которого ты справедливо назвала чудовищем. И, Констанция…

— Продолжай.

— Наступает время, когда сопротивление — это не исступление, а здравый смысл.

— Даже если оно ведет к петле?

— Я буду осторожна.

— Ты стала храброй девочкой. Не такой кроткой, какой кажешься на первый взгляд, твое спокойствие — только маска. Я одобряю.

— Благодарю тебя.

Констанция похлопала ее по плечу, улыбнулась и скрылась за дверью столярной мастерской.

«И всякий, верующий в Меня», — думала Мэри, идя по направлению к центру города.

«И всякий, верующий в Меня…»

Евангелие от Иоанна, глава 11, стих 26: «И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек». Эти слова Иисус говорил Марфе.

Те, кто сомневается, — обречены. Как им и положено. Так же как и тем, кто верил и все равно примкнул к Люциферу.

Мэри не знала, во что верит ее муж и насколько сильна его вера. Как мог он обращаться с ней подобным образом, если всем сердцем и душой хотел идти по пути своего Господа и Спасителя? Неужели он на самом деле полагает, что жестокостью может чему-то научить жену? Однако он ходил в церковь, читал псалтырь и молился перед едой. Сколько еще среди прихожан тех, чья жизнь настолько лицемерна? Кто притворяется, что разделит будущее с избранными, тогда как на самом деле их ждет ад?

Возможно, Томас действительно думает, что она закопала вилки и пестик в саду, он намекнул на это в тот день, когда ее прошение было отвергнуто. Может быть, он — вместе с ее родителями — считает, что защищал ее.

Но вполне может быть, что все это не более чем оправдания клеветы и лжи.

В любом случае это не имеет значения. Однажды он вполне может убить ее.

Придя домой, Мэри сняла снегоступы. Кэтрин спросила, где она была, — исключительно из вежливости. Мэри ответила, что ходила к меднику, но у того не оказалось ковшей, поэтому пока им придется обходиться тем, который у них есть.

— Но с нашим ковшиком все в порядке, — заметила Кэтрин.

— Хорошо, — ответила Мэри. — Я подумала, что он уже начал течь. Рада, что ошиблась.

Ночью она читала Библию до тех пор, пока свечка не стала совсем маленькой, а слова не размылись. Она водила пальцем от страницы к странице, отыскивая одно лишь слово, одно лишь слово, которое имело бы смысл для того, кто отдал душу Дьяволу: «змей». Иногда, просматривая главы, она сразу же забывала слова и сюжет, тогда ей приходилось возвращаться и перечитывать страницы.

Наутро и Томас, и Кэтрин отметили ее ночное духовное рвение и за завтраком похвалили ее.

Ветхий Завет такой большой, думала Мэри, а в Новом столько притч и откровений. Ей начинало казаться, что она взяла на себя непосильную задачу. Найти одно-единственное слово в том самом контексте, который поможет решить загадку? Для этого потребуются лучшие умы колонии.

Однако она поклялась, что не отступит.

Даже сейчас Томас порой ставил ее в тупик.

Они лежали в постели, свечи были потушены, в комнате стояла темнота. Так длилось уже некоторое время, и Мэри думала, что ее муж спит, хотя и удивлялась, что не слышит привычного храпа. А потом он заговорил:

— Мэри, — сказал он, перекатившись на спину, — меня кое-что тревожит.

Он говорил задумчивым тоном, не злым. Значит, это не связано с чем-то, чего она не сделала или сделала не так.

— Пожалуйста, скажи мне, — тихо произнесла она.

— Джонатан Кук, — сказал он, и Мэри сразу же встревожилась. Возможно, она ошибалась, и он каким-то образом почувствовал или даже увидел, как она смотрела на зятя вожделенным взглядом.

— Продолжай.

— Он попросил у меня денег. Это не первый раз, но сейчас он просил особенно отчаянно. Он пришел на мельницу, снял шапку, но был очень настойчив.

— Настойчив?

Мэри не знала, что Джонатан и Перегрин нуждаются, а также что ее зять уже приходил к Томасу с подобными просьбами. Она вспомнила, что нотариус шепотом рассказал ей в то время, когда Джонатан давал показания: он играет.

— И более того, злился, что я до сих пор не расщедрился.

— За Перегрин ты дал щедрое приданое.

— Его уже давно нет.

— Джонатан потратил его на постройку дома? — спросила Мэри. Она не стала передавать Томасу слова Бенджамина Халла, потому что не хотела, чтобы сейчас всплыла тема суда или чтобы Томас узнал, что ей известно кое-что, о чем он умолчал.

— Судя по всему, Джонатан спустил его на азартные игры с моряками.

Мэри услышала топоток чьих-то лапок по стене, должно быть, мышь.

— Правда? — она понадеялась, что ее голос прозвучал удивленно.

— Он попал в омут, в котором боится потонуть. Двое детей, третий на подходе. У его семьи нет денег, чтобы помочь ему.

— Сколько он просил? — поинтересовалась Мэри. Последние его слова на самом деле огорошили ее. Она не знала, что в семье Перегрин дела настолько плохи.

— Он не назвал точной суммы, но заверил, что без моей помощи моих внуков и дочь ждут голодная зима и печальное будущее.

— А он намерен с этого времени избегать искушений в доках?

— А ты сама на это согласилась бы?

— Что? — спросила она. Новости про Джонатана и так были достаточно неожиданными, а теперь, подумав, будто Томас подозревает, что она заглядывается на моряков, Мэри просто пришла в ужас.

— Мэри, я знаю, что тебя завораживает все то, что корабли доставляют к нам ежедневно. Я не вижу греха в том, что ты восторженно разглядываешь ткани и мебель, которые привозит твой отец, — сказал он, и она выдохнула. Он говорил не о моряках, а о поставках.

— Что ты будешь делать? — спросила она. Мэри думала, что Джонатан как плотник неплохо зарабатывает. Но, в конце концов, она мало что смыслила в экономике.

— Помогу немного. Дам ему муки и кукурузы.

— Не могу представить, чтобы их семья когда-нибудь оказалась в приюте для нищих или на попечении городской администрации.

— Или уехала из Бостона и поселилась где-нибудь еще. Согласен. Думаю, что проблема не в том, что им грозит нужда или голод, а в том, что амбиции паренька идут вразрез с местом, которое отвел ему Господь в своем плане. Он хочет…

Мэри ждала. Он продолжил чуть ли не со смехом:

— Он хочет жить в том мире, который вращается вокруг склада твоего отца. Я не хочу сказать, что он и моя дочь когда-нибудь станут жить среди бедняков, но и среди богатых им нет места.

— Ты проявил великодушие, решив наполнить их кладовую на зиму.

— Нет. Я просто не хочу, чтобы моя дочь с внуками голодали, — сказал он. — Мне это никак не зачтется.

Он перекатился на бок и сказал хриплым голосом — он вроде бы шутил, но слова прозвучали зловеще и жутко, а не смешно:

— Складывается впечатление, что Джонатану следовало жениться на тебе, Мэри, а не на моей дочери. Он хочет быть членом твоей семьи, не моей.

В воскресенье до обеда Мэри Дирфилд сидела в церкви на своем месте, рядом с матерью, молилась своему Покровителю и слушала все, что преподобный Нортон говорил со своей высокой кафедры в углу. Она знала, что в церкви присутствуют как ее муж, так и Генри Симмонс, но не могла сказать, знает ли Томас, что его соперник тоже здесь. Генри сидел в предпоследнем ряду, в то время как ее муж, как всегда, занимал место среди более зажиточных граждан. Если раны Генри еще причиняли ему боль, то он этого не показывал. А Мэри, несмотря на искушение, вела себя осторожно и почти не оборачивалась. Когда ее мысли отвлекались от проповеди, ей было интересно, смотрит ли он на нее.

Также она поймала себя на том, что меньше думает о Джонатане Куке, хотя и заметила его в церкви. Какая они с Перегрин двуличная пара: один проигрался до нищеты и теперь нуждается в материальной поддержке тестя, а другая, возможно, впрыснула в яблоки яд, чтобы отравить (убить) свою мачеху, несмотря на то что могли пострадать и другие люди.

Сегодня Джон Нортон разбирал «Второзаконие», и Мэри старалась сосредоточиться на деяниях Моисея. Когда пастор дошел до тридцать третьего стиха тридцать второй главы, она ахнула едва слышно, но так резко, что и мать, и Кэтрин обернулись к ней.

— Вино их, — наставительно читал священник, и Мэри вгляделась в строчки в собственной потрепанной Библии, — яд драконов и гибельная отрава аспидов.

Мэри ахнула невольно от восторга, потому что это был знак, ясный, как и все прочие, что посылал ей Господь. И только воскресший Спаситель мог так говорить с ней сейчас, только Он, не Сатана. Не здесь. Не сейчас. Не в этом месте, не в этой церкви, не на этой скамье. Она кивнула матери и Кэтрин в знак того, что с ней все хорошо и обморок или припадок ей не угрожают, и уставилась на одно слово в книге: аспиды. Вот оно. Змея. Змей. Гадюка. Аспид.

Яд драконов, отрава аспидов.

Не вилка. Вильчатый язык.

Она вспомнила их недавний разговор с Констанцией. Возможно ли, что тот, кто оставил в ее дворе вилки и пестик, хотел отравить ее заклятием более ядовитым, чем порченый десерт Перегрин? Заклятием, к которому приложил бы руку сам Люцифер? Или это тоже дело рук Перегрин и на яблоки она перешла, когда Мэри обнаружила вилки?

— Упою стрелы Мои кровью, — продолжал Нортон, повысив голос, зачитывая слова Бога, произнося их со столь горячей страстью, что сидевшим в святилище показалось, будто на дворе июль, они сидят снаружи и солнце светит на них; затем он ударил обеими руками по бокам кафедры, и резко воцарилась тишина. Где-то в задних рядах плакала женщина. Мэри были понятны ее терзания: боль от осознания того, что в сердце гнездится страшный грех и какое это разочарование для Господа, и от мыслей о грядущих кострах Ада. Быть среди проклятых, тех, кого не избрали? Не было и не могло быть ничего страшнее.

Однако люди каждый день заключают договоры с Дьяволом. Он искусно манит в бездну, откуда, раз шагнув, уже не спастись.

— Помните, — вновь заговорил Нортон, — таков ваш Бог. Среди нас есть те — наши братья, наши сестры, наши дети, — кто уже осужден. Осужден справедливо. Нелицеприятно. О, они льстят себе. Я не обращусь к этому пламени. Мое место в церкви. Я знаю заповеди, и я читаю псалтырь. Но Богу известна их злоба. Те, кто алчет тьмы, навлекут на себя гнев, непостижимый смертным разумом. Они увидят, как кожа слезает у них с рук, а кости чернеют, они увидят, как огонь обратит их ноги в обугленные обрубки, а стопы — в пепел. Они будут видеть и чувствовать это каждый день на протяжении вечности. Каждый день. Каждую минуту и каждый час; их веки будут сожжены так, что они не смогут закрыть глаза на свои уродство, агонию и стыд. Да, стыд. Стыд грешника, наихудший из всех. Они навсегда останутся среди запаха горелых волос и сожженной плоти, с пламенем на коже, которое не потушат их пот, гуморы или даже океан, столь же широкий, как тот, что отделяет нас от нашей родины. Но их глаза не вытекут — ни в начале, ни под конец, никогда, — чтобы они всегда видели, что Сатана может и будет делать. Их крики сольются в вопль, перед которым померкнет даже гром.

Но их наказание не относится исключительно к ним. Оно будет и нашим наказанием тоже, если мы не станем с великим рвением стремиться жить той жизнью, которой хочет от нас Господь. Его гнев праведен, и сама эта справедливость огорчает Его, поскольку все, чего Он желает от нас, — чтобы мы услышали Его слова и любили Его должной любовью, не отвергая чудесный дар, который Он нам преподнес. Жизнь. Да, в том числе и жизнь здесь. Он подарил нам новый мир, шанс на Новую Англию. Но мы не должны заблуждаться: Его терпение коротко. Ведь Он не дарил нам новую землю затем, чтобы мы служили здесь Сатане; он не потерпит, если мы отравим ее так же, как мы отравили Эдем, Израиль, Францию, Англию и все другие места, где ступала нога человека и где человек разочаровал его, — сказал Нортон, и мысли Мэри, точно змеи, обвились вокруг слова «отравили». Вот еще один знак.

Она могла перечитывать Библию так же ревностно, как Джон Нортон, и не найти более подходящего стиха для объяснения того, что случилось у ее собственного порога.

Она никогда не станет баловаться с заклятиями, точно какая-нибудь ведьма; но может ли она приобщиться к аптекарскому искусству и создать зелье? Яд?

Если Перегрин смогла, значит, и она сможет.

И сделает.

Она постаралась хотя бы на то время, что находится в церкви, прогнать эту мысль из головы, но она была подобна камню, прочно осевшему в русле реки: поток на протяжении веков будет огибать его с двух сторон, прежде чем сможет сдвинуть хотя бы на дюйм.

Она оглянулась на своего мужа, который сидел склонив голову, но не потому, что молился или обдумывал слова пастора. Мэри видела: он наклонился потому, что ему было все равно и хотелось спать. Ему было скучно.

Если в конце концов кому-нибудь и суждено испытать адовы муки, то ему.

Если, конечно, она не позаботится о том, чтобы он испытал их сначала здесь.

Снег быстро таял, но вдоль заборов и во дворах еще лежали сугробы, кое-какие девственно-белые, но по большей части черные от грязи или коричневые от животных испражнений. Улицы были чисты, гулялось по ним легко. Когда они с Томасом и Кэтрин вышли из церкви на обед, Мэри подняла голову к солнцу, наслаждаясь теплом лучей на лице. Но мысли ее были заняты тем, что сказал священник, — и, следовательно, тем, что сказал Господь. Так часто ей казалось, что воскресная проповедь предназначена именно ей, и, учитывая пятно на ее репутации в связи с недавними событиями, было бы логично предположить, что священник думал о ней. Однако на этот раз ее размышления подхлестывало не привычное жгучее желание разобраться в смысле проповеди, как и положено христианке, а внезапное и неслучайное совпадение вилок, гадюк и яда: да, Джон Нортон говорил как будто с ней, но не из-за того, что она сделала, а из-за того, что могла сделать. Возможно ли, что сегодня преподобный стал для нее источником вдохновения? Но если он не более чем инструмент, то в чьих руках он находится, Бога или Дьявола? Мэри была уверена, что внутри материнской церкви властвует Бог. Снаружи — в этом она уже сомневалась.

Они не успели уйти далеко, как Томас вдруг взял ее за локоть и притянул к себе. Человек, плохо знавший его, мог бы истолковать этот жест как проявление нежности или симпатии, но Мэри хорошо знала мужа и поняла, что сейчас что-то произойдет — нечто нехорошее. Когда она отвернулась от солнца и посмотрела на улицу, то увидела, что рядом с ними идет Генри Симмонс.

— Доброго воскресенья, — сказал он совершенно искренним тоном. Он был похож на радостного щенка, хотя Мэри знала, что он не так прост. Знала, какие темные мысли он может лелеять после всего, что произошло между ними.

Теперь Томас шел быстро, таща жену за собой, и смерил Генри злобным взглядом. Он ничего не сказал, поэтому Мэри тоже промолчала.

— Томас, я должен извиниться перед вами, — продолжал Генри, и при этих словах Томас остановился. Мэри не знала, как ей отнестись к этой демонстрации раскаяния. Она бы предпочла, чтобы Генри держался подальше и ничего не говорил, во-первых, потому что, на ее взгляд, подобная беседа не могла привести ни к чему хорошему, а во-вторых, потому что ей вовсе не хотелось, чтобы Генри извинялся перед таким гадом, как ее муж.

— Кэтрин, — приказал Томас служанке, — иди домой и начинай готовить обед. Мы скоро будем.

Девочка нервно окинула взглядом двух мужчин и поспешила прочь.

Томас повернулся к Генри и грубо сказал:

— Я знаю тебя со слов слуги Джеймса Бердена.

— Да. Как я говорил в суде, я совершил оплошность и попытался соблазнить твою жену. Я принес свои извинения Господу и магистратам и после этой особенно славной проповеди хотел также сказать и тебе, что я совершил ошибку и мне жаль.

Мэри подумалось: «Генри делает это ради меня, потому что боится, боится, что Томас будет обращаться со мной еще хуже, чем раньше, если решит, что я ему неверна или что лелею запретные желания». Так или иначе, но Генри считал, что стоит извиниться. Он даже не подозревал, как сильно ошибается.

— Видимо, ты беспокоишься о своей душе. Я не уверен, что твое сожаление искренно. Я бы назвал его скорее страхом, — сказал Томас.

— Я слышал слово Господа, — с улыбкой ответил Генри. — Но после плетей я мало чего боюсь.

— Плети не идут ни в какое сравнение с тем, что будет впереди.

— Возможно.

— Если бы мы были в Англии, я мог бы потребовать сатисфакции, — сказал Томас, и Мэри почувствовала, как он крепче сжал ее руку. Видимо, почуял насмешку, скрывавшуюся за улыбкой Генри. — Кажется, ты, как и прочие рыцари, не особенно думаешь о своих интересах.

— Пусть аристократы дерутся за океаном, — сказал Генри, — а мы — здесь. Пусть смиренные приносят извинения, а праведные принимают их с той смиренной искренностью, с какой они предложены.

— Несмотря на твои заявления, я не уверен, что ты в самом деле смирился у позорного столба. А сейчас меня ждет обед. И настоятельно тебе советую держаться от нас подальше, — сказал Томас и потянул Мэри за собой. Но Генри положил руку ему на плечо и удержал его.

— Томас, — начал он, но не успел больше ничего сказать, потому что Томас со стремительностью, которой Мэри от него не ожидала, хоть и знала, что темперамент мужа может проявляться внезапно, точно удар молнии, отпустил ее, развернулся и со всей силы ударил юношу по спине. Мэри увидела, как Генри дернулся и попытался выпрямиться, но Томас ударил его снова — на этот раз сцепив руки вместе и, точно биту, обрушив их на то место, где рана от плетей еще точно была свежа. Боль должна была быть мучительной, несмотря на камзол и плащ, и Генри пошатнулся. На мгновение Мэри показалось, что он сейчас упадет на землю. Но он выпрямился, а Мэри схватила Томаса за руку, прежде чем он ударил снова.

Томас посмотрел на нее бешеным взглядом, но взял себя в руки. Он выжидал на случай, если Генри попытается ударить его в ответ, но тот, видимо, считал, что заслужил все это, и не пытался свести счеты. Генри растерянно стоял на месте, и, когда он ничего не сказал, Томас произнес:

— Попробуй только рассказать старосте или констеблю, что я тебя ударил. Увидишь, как они обойдутся с отребьем вроде тебя.

С этими слова Томас грубо взял Мэри за руку и потащил ее домой.

Мэри знала, что Томас не попытается причинить ей боль, пока Кэтрин сидит с ними за обедом. Он слишком хитер для этого. Все трое ели в абсолютном молчании.

Потом вернулись в церковь, на вторую часть проповеди. На этот раз Мэри не видела Генри.

Ночью снова похолодало, и окна в спальне заволокло пленкой инея. На ужин они ели похлебку из лобстеров, и Томас говорил мало, разве что отметил, как приятно есть что-то горячее, когда земля уже схватилась холодом на ближайшие несколько месяцев. В спальне он быстро снял с себя все, кроме чулок, надел ночную сорочку, погасил свечу и лег в постель. После инцидента с Генри он не пытался ее ударить, но Мэри все равно оставалась начеку. Она разделась и поскорее надела сорочку, потому что в комнате было холодно. Посмотрела на левую руку и пошевелила пальцами. Теперь было больно, только когда она вытягивала пальцы.

Потом она забралась в постель и накрылась одеялом. Но в тот же миг Томас оказался на ней. Он опрокинул ее на спину, схватил за запястья и прижал ее руки к матрасу. Наклонившись к самому ее левому уху, он прошептал:

— Если я когда-нибудь еще увижу тебя с Генри Симмонсом… если когда-нибудь еще услышу, что ты была с Генри Симмонсом… если ты когда-нибудь еще произнесешь имя мерзавца… я уничтожу его так же, как наша девочка отрывала клешни лобстерам и снимала мясо у них с брюха. Кожа и ребра у этого паренька — просто бумага по сравнению с панцирем этих тварей, и я буду с ним свиреп и безжалостен. А ты… ты умрешь, как ведьма, на виселице. Я прослежу за этим: тебе свяжут за спиной руки, а веревка будет впиваться в шею медленно, но верно, как кинжал, который надо наточить. Попомни мои слова, Мэри Дирфилд: Ад, который ожидает большинство грешников, покажется светлым весенним днем по сравнению с тем, что я обрушу на тебя и этого жалкого недоноска, который посмел тебя поцеловать. Ты меня слышала?

Она кивнула.

— Говори, женщина, — грозно прошипел он, обдав ее пивным дыханием. — Ты меня слышала?

— Да.

— Да?

— Да, я слышала и поняла тебя.

Он отпустил одну ее руку и поднес свою ладонь к ее губам, а затем яростно вонзил зубы ей в мочку уха. Но он так крепко прижимал пальцы к ее рту, что крик истаял, прежде чем успел вылететь из горла.

На следующий день Ребекка Купер задала вопрос, и он был настолько странный, что застал Мэри врасплох. Вместе с подругой они шили, сидя у огня, и хоть Мэри и держалась настороженно, ей было хорошо и уютно. Кэтрин вышла покормить скотину, и Ребекка спросила:

— Что ты думаешь о Перегрин в последнее время?

— Я понимаю, что она дочь Томаса, не моя, и после моего прошения она стала относиться ко мне иначе, — осторожно ответила Мэри. — В ратуше она приняла сторону отца, что ожидаемо. Раньше они с семьей часто приходили к нам обедать по воскресеньям. Теперь нет. Возможно, когда-нибудь наши отношения вновь станут умеренно дружескими. Посмотрим. Почему ты спрашиваешь?

Ребекка не отрывала взгляда от иголки и узора на канве. Она вышивала елку.

— Когда мы вчера под вечер выходили из церкви, она шла передо мной. С одной из своих подруг и ее детьми.

— И у Перегрин скоро будет третий ребенок. Она щедро благословлена.

— Да. Ее подруга тоже беременна. Она говорила Перегрин, что боится, как бы ты не пришла на роды, и посоветовала ей держаться от тебя подальше, когда подойдет срок.

Мэри отложила в сторону свою вышивку — три осенних кленовых листа — и закатила глаза.

— Прекрасно. Я не буду повитухой.

— Но раньше ты присутствовала при родах Перегрин?

— Я была при рождении одной из девочек. Другая родилась так быстро, что я узнала только на следующий день. Но, оттого что я присутствовала там, Перегрин не произвела на свет чудовище или урода. Обе мои внучки красивы и здоровы.

— Когда ты собираешься увидеться с ней снова?

— С Перегрин? Не знаю.

— Прошу тебя, Мэри, будь осторожна.

— Она была очень мила, когда принесла нам яблоки с изюмом, которые вы готовили вместе.

— Она и тебе принесла? — спросила Ребекка. В ее голосе прозвучало удивление.

— Да.

— И они были вкусные?

Мэри кивнула, надеясь, что ей удалось сохранить нейтральное выражение лица.

— Я рада. Но поберегись других женщин. Такие, как матушка Хауленд, могут наговорить что угодно.

— Знаю, — ответила Мэри. — И осознаю, что мое прошение дорого мне обошлось, и со стороны все выглядит так, оно принесло мне только горе.

— Мне очень жаль.

— Тебе не за что извиняться, — ответила Мэри сердечным тоном. — И не стоит беспокоиться обо мне. Со мной все будет хорошо.

— Почему ты так уверена?

Мэри вздохнула. Ей на ум пришел стих из второй главы Евангелия от Луки, где Дева Мария поклялась хранить в сердце своем то, что сказали ангелы и пастухи о рождении Господа, и поэтому какое-то время Мэри молчала. Потом ответила, в той же степени скрытно, сколь и честно:

— Я не уверена и понимаю, как мало мне известно о том, какое место отвел мне Господь в своем плане.

— Ты больше не находила у себя дома знаков Сатаны?

— Ты о том, что я нашла в земле во дворе?

— Да.

— Нет, не находила.

— У тебя нет мыслей насчет того, кто был одержим?

— Или одержим до сих пор?

Ребекка кивнула.

— Нет, мне ничего не известно, — сказала Мэри и пристально вгляделась в лицо подруги: ей показалось, что та скрывает не меньше, чем она сама.

Они услышали, что задняя дверь открылась: вернулась Кэтрин. Обе женщины посмотрели на служанку и улыбнулись, когда она повесила плащ на колышек. Мэри подумала, что сама она стала относиться к Кэтрин со странной почтительностью, хотя и понимала почему. Ее удивило, что Ребекка тоже как будто немного побаивается служанку.

В тот же день, когда Мэри и Кэтрин готовили ужин, раздался стук в дверь, и Мэри оставила Кэтрин нарезать овощи. Это была Присцилла Берден, и Мэри сначала испугалась, что, возможно, что-то стряслось с отцом, но потом увидела улыбку на лице матери. Та протянула дочери корзинку и сказала:

— Сегодня утром прибыл «Сокол», и Валентайн с Элеонорой передали тебе гостинцы. Это с севера Ямайки и Антильских островов. Элеонора считает, что после того, что случилось в ратуше, подарок немного поднимет тебе настроение.

— Как мило. Они так добры ко мне, — произнесла Мэри. — Ты знаешь, что там?

— Нет. Это сюрприз, собранный Элеонорой.

Мэри отогнула ткань. В корзинке были апельсины, миндаль, финики и чай; Мэри глубоко втянула носом воздух, наслаждаясь ароматом. И тут заметила на дне, под фруктами, конверт с восковой печатью. Она уже протянула руку, но остановила себя. Если бы письмо было от друзей родителей, оно лежало бы сверху. А его положили — практически спрятали — под заморскими гостинцами.

— Это замечательно. Такой продуманный и неожиданный подарок. Я поблагодарю Хиллов. Но когда увидишь их, пожалуйста, передай мою искреннейшую благодарность.

— Конечно. Как твой день?

— Хорошо. Ко мне приходила матушка Купер.

— Ребекка? Она мне очень нравится.

— Мне тоже.

Присцилла из деликатности немного помолчала, затем сказала:

— Я рада, что ты не печалишься из-за решения суда, Мэри. Мы с твоим отцом довольны, что находишь другие способы занять себя.

Мэри кивнула. В каком смысле «другие», подумала она. Не колдовство? Ей стало немного тревожно при мысли о своих планах, которые медленно, постепенно выкристаллизовывались из ее решимости, обретенной в тот самый миг, когда она услышала страшный приговор.

— Что вы готовите? — спросила Присцилла у Кэтрин.

Служанка подняла взгляд от овощей и ответила, а Мэри тем временем выудила конверт из корзины и спрятала в рукаве. Потом с преувеличенной театральностью распаковала корзину, чтобы остальные увидели все — почти все, — что в ней было.

Еще не открыв письмо, Мэри уже знала, что оно от Генри Симмонса. Она прочитала его, когда Кэтрин убиралась в конюшне, а Томас ушел в таверну. Он заявил, что там у него встреча с фермером. Возможно, так оно и было. Может быть, они будут обсуждать поставки зерна, хотя на дворе уже зима. Но, скорее всего, они напьются.

Мэри внимательно читала письмо, разложив его на столе перед свечой, спиной к двери на случай, если Кэтрин вдруг потревожит ее.

Письмо было коротким, но, пока она читала его, у нее сильно забилось сердце и закружилась голова.

Мэри,

Вы прекраснейшее создание, солнце, что греет мою душу. Ваша нежность столь горяча, что, даже когда меня секли на холоде и вы явились из ниоткуда — сама Диана в зимнем плаще, — мне показалось, что я очутился в уютном кресле у камина. Я больше не чувствовал ни холода, ни боли.

Или по крайней мере страшной боли.

Но будьте осмотрительны, Мэри, как лиса, которая знает, что в тени безопасно. Все могло бы сложиться иначе, согласись магистраты даровать вам свободу. Я боюсь вашего мужа не больше, чем голубей или чаек, побирающихся в гавани. Но магистраты приняли решение, и нас ждут лишь ноющая боль и сожаление, если мы погонимся за призрачной мечтой.

Этот город не построен на драгоценном фундаменте Откровения: мы не настолько чисты. Шрам на вашей руке — лишь маленькая метка зла, на которое мы способны.

И даже если мне посчастливится увидеть вас завтра или послезавтра, в этом или в другом, благословенном, Городе, куда мы все стремимся, я более не поставлю под угрозу вашу репутацию или душу, пока вы состоите в браке с Томасом Дирфилдом. Вы очень много для меня значите — слишком много.

Искренне Ваш

далекий почитатель

Генри Симмонс

Ей хотелось сохранить письмо, лелеять, как реликвию, но она не осмелилась. Она понимала, чем это грозит, поэтому положила его поглубже в камин и смотрела, как оно горит, пока его остатки не смешались с пеплом в очаге.

Позднее, когда Кэтрин уже расстелила свою постель и переоделась в сорочку, Мэри налила себе чашку чая, сидя за столом в гостиной. Она редко нарушала вечернее уединение Кэтрин, но сейчас просто не могла спать. Письмо Генри очень взволновало ее. Она оценила его рыцарские побуждения, но он не может запятнать ее репутацию. Она по-прежнему принадлежит ей, и она сможет поступать с ней так, как сочтет нужным, до тех пор пока не переложит вину на него.

И она еще будет свободна. В этом она уверена. Решительно.

На мгновение ее взгляд задержался на носике чайника. Он был едва заметно погнут. Она только сейчас заметила. Судя по всему, Томас на шаг опережал ее: если бы магистраты больше склонялись к ее версии событий, он или его адвокат, по всей видимости, намеревались предъявить собранию чайник с погнутым носиком в качестве доказательства, что она на него упала. Но это открытие не столько разозлило ее, сколько воодушевило.

Мэри перечитывала «Второзаконие». Томас еще не вернулся из таверны, но Кэтрин уже выгребла золу из очага, так что даже ее присутствие не тревожило душу Мэри. Мысленно она улыбалась, осознавая, какое коварство настаивается в ней, как чай в чайнике на столе. Она прикрывала книгу, чтобы Кэтрин не видела, какой именно отрывок она читает. Советы Констанции Уинстон были бесценны.

К этому времени Мэри нашла уже множество цитат про змей в «Бытии», «Исходе» и «Книге Чисел» и выписала их в дневник. Да, Библия длинная, но после прогулки с Констанцией Мэри отметила места, которые могли понадобиться ведьме.

Однако сейчас ей были интересны «Псалмы», потому что многие стихи там зеркально отражали отрывки, которые преподобный Нортон выбрал для последней воскресной службы и которые стали знаком, что Господь Бог ниспослал ей. Особенно интересными ей показались псалмы пятьдесят седьмой и сто тридцать девятый.

Первый прямо отсылал к яду: «Яд у них — как яд змеи, как глухого аспида, который затыкает уши свои».

А во втором упоминался язык: «Изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их».

Теперь ей показалась забавной шутка Томаса насчет того, чтобы нанять собственного виночерпия и не бояться яда. Он на самом деле умен, этого у него не отнять. Но он не знает, о чем она думает. Пока не знает. Никто не знает. По крайней мере, никто из людей. Мэри перевела взгляд с Библии на горячие угли в очаге. Они были красны, словно глаза демона, и прекрасны.

Ей в голову снова пришли вопросы, кружившие над ней, словно хищные птицы, с тех самых пор, как она увиделась с Констанцией. Она одержима? Почему она во всем стала видеть заговор, даже в ласковых глазах Ребекки Купер? Зачем ей думать о том, что Джонатан Кук проиграл все деньги морякам и теперь нуждается в помощи ее мужа? Что, если женщины, одержимые Дьяволом, не знают об этом до тех пор, пока не станет слишком поздно, пока он не запустит свои когти так глубоко в ее сердце, что извлечь их может только петля? Она представила, как в ней, точно ребенок в животе, скорчился отвратительный бес — ссохшаяся горгулья у Дьявола на побегушках, — готовый вонзить когти в ее тело. Это чудовище она породит, и только его.

Но она не верила в это. Нет. Она верила, что вышла замуж за варвара, который отправится в Ад, и это не она одержима и пытается накладывать заклятия столовыми приборами. Она положила перо на страницу со 139-м псалмом, закрыла Библию и решила завтра вновь увидеться с Констанцией Уинстон.

Снег почти весь растаял, и Мэри даже понравилась эта прогулка до перешейка теперь, когда ноги не оттягивали снегоступы. Констанция и ее горничная были дома, и хозяйка пригласила Мэри внутрь. Но, перед тем как войти, Мэри сказала:

— Я хочу поговорить с тобой о таких вещах, которые лучше сохранить в тайне. Боюсь, что нашу беседу может неправильно истолковать…

— Ты можешь спокойно говорить при моей горничной, — перебила ее Констанция. — У нас с Джой нет секретов друг от друга.

— Ты уверена?

Девушка вытирала миски и ставила их на сушилку. Она поглядывала на Мэри и свою хозяйку.

— Да. Но если тебе так будет спокойнее, со склянками она может закончить и во дворе, — сказала Констанция, пристально взглянув на Джой. Та надела плащ и вышла через заднюю дверь.

— Хочешь чаю? — спросила Констанция, указав Мэри на место за столом у огня.

— Это очень мило, но необязательно, — ответила Мэри, присев и откинув капюшон.

Констанция тоже села и сложила руки на коленях.

— Почему ты вновь решилась посетить наш прекрасный перешеек? — спросила она.

— Ты так цинично о нем говоришь. Здесь так же уютно, как и в других частях города.

— Ты вежлива, но эта ложь оскорбительна для нас обеих, — сказала Констанция. — Расскажи мне, почему ты снова рискнула своей репутацией?

— Хорошо, — продолжала Мэри. — Аква-тофана.

— Что мне может быть известно о ядах? — спросила Констанция невинным тоном, но, судя по тому, как она наклонила голову, видимо, ожидала подобного вопроса.

— Ты направила меня на верный путь.

— Каким образом?

— Кто-то закопал вилки, чтобы отравить Томаса, Кэтрин или меня. В этом суть заклятия и договора с Дьяволом.

— И кем может быть этот «кто-то»?

— Не знаю.

— Но теперь ты хочешь приготовить настоящий яд?

— Да. Аква-тофана готовится из мышьяка, свинца и белладонны. Так его готовили в Италии, — рассказала Мэри.

— И его невозможно обнаружить. Во всяком случае, так говорят люди.

— Люди много что говорят. Вспомни, что они говорили о тебе, Констанция. Как ты думаешь, при всех твоих познаниях: он действительно не имеет ни запаха, ни вкуса? Так что даже врач не может определить его наличие?

— Это так. Его действительно нельзя обнаружить. В этом можешь не сомневаться. Человек просто слабеет, заболевает и умирает.

— Во всех случаях?

Констанция улыбнулась.

— Во всех. Аква-тофана пользуется популярностью у жен, которые хотят стать вдовами. Ты станешь одной из них? Хочешь отравить тролля, за которого вышла замуж?

— Прошу тебя…

— Твоя служанка, которая говорила в ратуше, что ты одержима, — она твоя жертва?

— Кэтрин Штильман? Я не желаю ей болезни, — уклончиво ответила Мэри.

— Ну, если хочешь лишить жизни себя, то есть более простые и менее болезненные методы. Яд намного медленнее, чем пуля или нож.

Мэри вспомнила, как лежала на полу с ножом в первый раз, когда осталась дома одна после того, как суд постановил ей вернуться к Томасу. Это прозвучало словно кара, и Мэри на самом деле подумывала о том, чтобы убить себя. Но теперь это в прошлом. У нее другие планы.

— Я не намерена в ближайшее время встречаться ни с Богом, ни с Люцифером, — продолжала она.

— Хорошо. Потому что я не представляю, где в наших краях достать мышьяк. Я, сколько ни гуляла в лесу, ни разу не видела белладонну.

Мэри эти слова расстроили, но не обескуражили. Она предвидела этот вариант.

— Необязательно, чтобы это была именно аква-тофана, — заметила она.

— Тебе просто нужен сильнодействующий яд.

— Да, беспощадный.

— И тот, который невозможно обнаружить, как я понимаю.

— Это было бы лучше всего. Но мне подойдет и не обладающий таким свойством. В каком-то смысле яд, кричащий сам о себе, может стать идеальным.

Констанция уставилась на нее.

— Ты поистине загадка, Мэри. Пусть ни один мужчина никогда не посмеет недооценивать тебя.

— И злить.

— В таком случае, думаю, стоит рассмотреть что-нибудь с аконитом.

Перегрин — или Ребекка — положила в яблоки аконит? Это его вкус они ощутили тогда?

— Можешь дать мне рецепт? — спросила Мэри.

— Могу составить его для тебя.

— Нет. Тебе не стоит подвергать себя опасности в этом мире и рисковать душой в следующем.

— О, даже просто поделиться с тобой этим знанием — значит забронировать себе место в обители Дьявола, если, конечно, он действительно предпочитает тратить время с особами, подобными мне. Честно говоря, я не уверена, что это так. А твое предостережение насчет этого мира… Благодарю тебя. Это добрый совет. Но мне можно доверить как твою репутацию, так и мою. Я само благоразумие.

— Значит, ты дашь мне рецепт эффективного яда?

— Да. Но только если ты заверишь меня, что твоя жертва — изверг, пытавшийся пригвоздить тебя к столу. Я не поощряю убийство — только укорачиваю путь в Ад тем, кому там самое место.

— Хорошо. Да, это Томас.

Констанция кивнула.

— Не будь сейчас зима, я отвела бы тебя в свой сад собрать ингредиенты. Но, увы, снег уже выпал.

— Придется ждать до весны? Или, что еще хуже, лета? — спросила Мэри и испугалась, что от досады способна перейти на крик.

— Успокойся. Я знаю, где ты можешь найти то, чего желаешь. Мне известно, где есть собранный и правильно заготовленный аконит.

— И где же?

— В лесу.

— В лесу лежит тот же снег, что и в городе, — возразила Мэри.

— Хочешь оправиться в лес? — спросила Констанция жестким тоном, не обратив внимания на замечание Мэри.

— Да, хочу.

— Это значит, что тебе понадобится предлог.

— Я его найду.

— Очень хорошо. Как и я, они начинают с аконита. Волчьего.

— Они?

— Эдмунд и Эстер Хоук. Они делают яд для стрел.

— Те, которых изгнали?

Констанция кивнула.

— Именно. «Вопиющее неповиновение». У нее это в крови, мать была той же породы. Но покаялась. Однако…

— У них много детей и своя большая ферма.

— Точно. Они живут рядом с деревней молящихся индейцев[14]. В качестве протеста усвоили некоторые новые обычаи.

— Как мне найти их?

— Они живут чуть к востоку от Натика. Джон Элиот иногда заходит к ним, когда идет к индейцам.

— И они делают отравленные стрелы?

— Думаю, Эдмунд тратит их только на оленей. Он точно не убивал никого из нас. По крайней мере, пока.

— Они продадут мне яд или само растение?

— Скажешь Эстер, что ты моя подруга. Мы знакомы с ней. Она даст тебе травы, а ты принесешь их мне.

— Но…

— Я приготовлю яд. Или мы сделаем это вместе. Или я научу тебя. Разницы никакой.

Но Мэри все равно боялась, что Констанция многим рискует.

— Твои руки и душа будут слишком запятнаны, — произнесла она. — Ты будешь участницей преступления как для магистратов на земле, так и для ангелов на Небесах.

— Позволь мне самой позаботиться о магистратах в Бостоне и ангелах в райских кущах. Я всегда была вполне самодостаточной и свободной от людских предрассудков.

— Я никак не могу повлиять на твое решение?

— Нет, потому что одна ты не справишься. А теперь могу я дать тебе еще один совет?

— Конечно.

— На людях ты должна быть не просто христианкой. На людях ты должна быть не просто смиренной. На людях ты должна быть более благочестивой, чем когда-либо в жизни.

— Мои добрые дела должны быть известны всем.

— Делай что-нибудь, что имеет отношение к мученичеству, и заручись поддержкой добропорядочных служителей церкви.

— Тех, кто сможет защитить меня от обвинений в колдовстве.

— Верно.

— Ну, колдовство меня не интересует. То, что меня интересует, больше относится к аптечному делу.

Констанция наклонилась к ней и произнесла почти игривым тоном:

— Нет. Тебя интересует убийство. Вот что, мой юный друг, прочно засело у тебя в голове.

Мэри смотрела на колокольню материнской церкви в лучах солнца и думала, какое утешение некогда обрела в святилище. Она прокручивала в мыслях свою историю — свой план — и чувствовала, как подступает страх. Но она твердо решила, что выбора у нее нет, совсем, и просила Бога пощадить ее душу.

Зайдя внутрь, она увидела, что Зебулон Бартрам метет проход между скамьями. Староста увидел ее и подошел к ней. Это был человек лет шестидесяти, как думала Мэри, сгорбленный, с настолько заскорузлыми руками, что они напоминали ветви яблони. Он был бадейщиком, пока этот труд не стал для него непосильным. Но он по-прежнему хотел работать, просто жаждал трудиться — считал это знаком принадлежности к числу избранных — и был достойным старостой. Он поставил метлу к стене и слегка поклонился.

— Что тебе угодно, Мэри? — спросил он.

— Преподобный здесь?

— Он пишет у себя.

— Скажите, я могу его видеть?

— Конечно. У вас все хорошо? Что-нибудь случилось с Томасом?

Она улыбнулась, чтобы ободрить его.

— У меня все хорошо, и у Томаса — тоже.

— Значит, это, — он немного помедлил, прежде чем продолжить, — как-то связано с вашим браком и решением совета?

— Нет. Я здесь не по поводу моего брака.

Теперь был ее черед помолчать, на этот раз потому, что она собиралась солгать и знала, что это лишь первая ложь из тех, что предстоят ей в скором времени. Если это знак, что она проклята, то пусть будет так. Но ее Господь непостижим и поставил чудовищ на ее пути. И возможно, что она просто пилигрим, пытающийся избежать зла на дороге, которая в итоге приведет в рай. Она собрала всю свою смелость и сказала:

— Я полностью смирилась с решением магистратов и молюсь, чтобы Бог был с Томасом и со мной и помогал нам чувствовать Его любовь в нашей любви, — так она продолжила ответ старосте.

— Преподобный будет очень рад это услышать.

— Мне пришла в голову мысль о том, что я могла бы сделать для Господа, если преподобный Нортон одобрит мое предложение. Поэтому я и пришла.

— Позвольте мне привести его, — предложил Зебулон, указав на алтарь, за которым располагалась маленькая комнатка, где работал пастор. — Я сейчас же вернусь.

Мэри улыбнулась и заглянула внутрь, ее взгляд скользнул к скамье, где она все эти годы сидела рядом с матерью. Лгать внутри этих стен — худший грех, чем за их пределами? Это очень плохо, если она собирается солгать Джону Нортону, священнику? Она знала, какими греховными были украшения церквей в Англии, соборов во Франции, изображения Христа на стенах и витражные окна, но невольно задумалась, решилась бы она зайти внутрь, чтобы говорить настолько гнусную ложь под взглядом воскресшего Спасителя. Среди голых стен солгать будет проще.

Услышав стук башмаков по деревянному полу в пустой церкви, она перевела взгляд на алтарь и увидела, что преподобный вышел из-за него, а староста семенит следом.

— Доброго дня, святой отец, — сказала она. Зебулон взял метлу и сказал, что очистит от снега передние ступеньки, дав понять, что не желает подслушивать разговор пастора и прихожанки.

— Как вы, пришли в себя после испытания в ратуше? — спросил преподобный, улыбаясь и потирая кончик бороды. — Это было непросто, учитывая, что решение вынесли не в вашу пользу.

— Я только что говорила Зебулону: я уважаю мудрость магистратов. И буду соблюдать договор, который я заключила со своим мужем.

— Вы мудрая женщина.

Она промолчала и поняла, что преподобный не знает, приписывать ли ее молчание смирению или непокорности.

— Скажите мне, — сказал он наконец, — что вы хотели обсудить со мной?

— Я бы хотела стать своего рода миссионеркой — для детей. Я знаю, что некоторые из нас работают с дикарями. Я много слышала о деятельности Джона Элиота.

— Джон — редкий экземпляр. Вы читали его книги?

— Нет, но слышала о них.

— Он выучил их язык, и настолько хорошо, что переводит Библию на алгонкинский язык. Вы тоже намерены выучить его? — спросил преподобный скептическим тоном.

— Я думала о Хоуках. Не о дикарях — по крайней мере, пока. Родители живут в изгнании, но у них на ферме работает пятеро детей.

— Хоуки — сложные люди. Упрямые. Их неслучайно изгнали.

— В этом я не сомневаюсь. Я беспокоюсь о душах детей.

— И вы просите моего разрешения? Если так, то решать должен Томас, не я.

— Не вашего разрешения, — сказала она, почтительно опустив глаза.

— Тогда чего?

— Я хотела бы, чтобы меня представили преподобному Элиоту. Он проходит через ферму Хоуков по дороге к индейцам к востоку от Натика. Я хотела попросить его провожать меня туда и обратно в те дни, когда он отправляется к дикарям. Мне неизвестно достоверно, почему Господь не благословил меня детьми. Но я принимаю это и молюсь, чтобы мое желание не было замаскированной гордыней. Я хочу помочь юным Хоукам вырасти во взрослых, которые любят Спасителя так же, как и я, как все мы, и которые вели бы себя подобающе.

Нортон неопределенно махнул рукой куда-то за пределы церкви.

— Вы предпочли бы, чтобы дети не выросли еретиками.

Она не могла понять, что значит его тон. Она услышала нотку добродушного сарказма, но, возможно, он воспринял ее слова всерьез.

— Вы сказали более точно, чем я, — заметила она.

— Джон Элиот выполняет работу, которая важна в такой же степени, как и опасна. Вы надеетесь проделать то же самое с небольшим английским племенем, которое ненамного цивилизованнее дикарей. Почему вы думаете, что они вас примут?

— Я могу не преуспеть. Но что хуже: не преуспеть в деле миссионерства или даже не попытаться?

— Я ценю твою храбрость.

— И преподобный Элиот знает Хоуков, верно?

— Да. А Томас? Что он думает?

— У Томаса нет возражений, — солгала она. Мэри сомневалась, что ее муж и Джон Нортон за все время жизни в Бостоне обменялись хотя бы десятком слов.

— Ну хорошо. У меня остался только один вопрос.

— Конечно, задавайте.

— Какие были у Генри Симмонса намерения на ваш счет?

Мэри не ожидала такого поворота и рефлекторно переспросила:

— Вы спрашиваете, почему он пытался поцеловать меня?

— Да.

— Я ничем не намекала ему, будто заинтересована в подобной связи.

— Я думал, что магистраты будут проверять эту версию пристальнее, чем вышло на самом деле, Мэри.

Она выпрямилась.

— Святой отец, говорите прямо. Я отвечу честно и без уверток.

— Ты подала на развод потому, что, как сама утверждала, Томас обходился с тобой с ненужной жестокостью.

— Жестокость не нужна по определению.

Нортон кивнул.

— Справедливо. Но магистраты установили, что Томас не был жесток с тобой. Значит, если ты хотела расторгнуть договор с мужем потому, что он поступил… жестоко, — он подчеркнул это слово, как будто от него оставалось дурное послевкусие во рту, — но Томас на самом деле обращался с тобой справедливо, то, возможно, есть другая причина, побудившая тебя искать освобождения от брака.

— А мое обвинение в жестокости в таком случае что? Предлог? Уловка?

— Разумный человек мог бы задать такой вопрос, да. Калеб Адамс считает это возможным.

— Нет, святой отец, — продолжала Мэри, изо всех сил стараясь сдержать ярость, — я не подавала на развод на ложном основании. Между мной и Генри Симмонсом не было ничего предосудительного.

— Кроме того, что он пытался тебя поцеловать.

— Да. И я воспротивилась.

— Вы не замышляли опорочить Томаса Дирфилда ради собственной выгоды?

— Могу вас заверить, что нет.

Нортон свел руки за спиной.

— Очень хорошо. Я должен был спросить.

Она хотела сказать ему, что это не его прямая обязанность, но прикусила язык. Когда она промолчала, священник продолжил:

— Я поговорю с Джоном Элиотом насчет тебя и поручусь за твой интеллект и смекалку. Он хороший человек.

— Премного благодарна.

— Я знаю, что это так, Мэри, — сказал он и добавил со зловещей смесью шутки и угрозы: — Когда сегодня будешь накрывать на стол, пожалуй, не клади перед мужем вилку.

То, что Джон Нортон заговорил о Генри Симмонсе и даже предположил, что она ложно обвинила Томаса в жестокости, чтобы получить развод, заставило Мэри пересмотреть свои планы на тот день. Она хотела прогуляться до склада Валентайна Хилла в гавани. Было бы неприлично спрашивать торговца, как здоровье его племянника — или, может быть, самого Генри, если он уже вышел на работу, — но она собиралась выдать свой интерес за обычное христианское милосердие. Генри совершил ошибку, попытавшись ее поцеловать, и она дарует ему свое прощение. Во всяком случае, так она объяснит свой визит любому, кто им заинтересуется. Она знает правду. Генри — тоже. Ему известно, что она не сопротивлялась.

Однако сегодня она не осмелилась пойти в гавань. Может быть, на следующей неделе.

Когда она вышла из церкви, солнце уже начало пробиваться сквозь облака, и она почувствовала, как нагрелся воздух. Недавно прибыл корабль с черепаховыми гребнями. Мать принесла ей один, и Мэри видела, каким взглядом Кэтрин проводила его. Наверное, эти гребни сейчас продают в аптеке, поэтому Мэри пошла купить служанке в подарок гребень. В каком-то смысле она надеялась подольститься к девушке; намерение убогое, если рассматривать его только в таком ключе. Но это тоже проявление христианской добродетели. Кэтрин будет рада.

А учитывая, каких волков Мэри собирается выпустить на свободу, это будет очень хорошо.

Кэтрин понравился гребень.

За ужином в присутствии служанки Мэри спросила Томаса, разрешит ли он ей обучать детей из семьи изгнанников Хоуков. Джон Элиот сможет проводить ее на их ферму и обратно, когда отправится к индейцам. Томас положил нож на стол и уставился на нее, с подозрением прищурившись. Он спросил, с чего вдруг ее заинтересовали отпрыски Хоуков. Она ответила, что ее вдохновила последняя проповедь преподобного Нортона, и добавила, что священник одобрил ее желание узнать, есть ли у нее склонность помогать детям, и следующим шагом будет встреча с Элиотом. Томас спросил, разумно ли, по ее мнению, женщине принимать такое скоропалительное решение, не посоветовавшись сначала с мужем, и Мэри ответила — она отрепетировала эту реплику, — что, прежде чем обременять его этим решением, она хотела узнать, есть ли у нее такая возможность в принципе. И добавила, что Нортон счел это хорошим способом использовать пожалованные ей Богом дарования во славу Его — может быть, именно поэтому Он сделал ее бесплодной.

— Мой ужин будет готов, когда я вернусь домой? — спросил Томас.

— Если преподобный Элиот позволит мне сопровождать его?

— Да.

— В этом я не сомневаюсь, — заверила его Мэри и перевела взгляд на Кэтрин, которая смотрела в тарелку с таким видом, будто куриные кости обросли плотью.

На том и порешили.

Джон Элиот был невысок, но грузен: круглый, как тыква, а лицо — точно разбухший миндаль с подвитыми усами. Ему было пятьдесят восемь лет, но его волосы, хотя и подернутые сединой, были толстые, пышные и даже не начали редеть. Он расчесывал их на идеально прямой пробор, и они волнами ниспадали ему на плечи, обрамляя лицо. Глаза у него были женственные и добрые; он встал из-за стола, когда Мэри вошла к нему в кабинет, ведомая служанкой, которой было не больше пятнадцати лет и которая, как и ее господин, выглядела привлекательно и представительно. Элиот отпустил девочку и подбросил дров в очаг. Жилище его внушительностью не уступало дому родителей Мэри.

— Я мало знаком с вашими отцом и матерью, но Джеймс многое делает для нашей колонии, — заявил Элиот. На стене у него висела книжная полка, в основном с книгами об индейцах, среди них были и те две, что он написал сам. На столе лежали потрепанная Библия, толстая пачка бумаг и стояла чернильница с пером. Несмотря на то что солнце было еще высоко, а стол стоял у окна, в кабинете горели две свечи. Здесь был только один стул с плетеной спинкой, и Элиот настоял, чтобы Мэри села на него, а сам встал у окна.

— Труд моего отца меркнет по сравнению с тем, что вы делаете для дикарей, — сказала в ответ она.

— Не стоит недооценивать значимость ввозимой цивилизации. В лесу я явственно вижу, что там не хватает роскоши. Иногда она является в облике слова Божьего, а иногда — в виде стула, — продолжал он с улыбкой, указав на тот, что заняла Мэри. — Корабли вашего отца приходят тяжело нагруженные подобными предметами быта.

— Я передам ему вашу благодарность.

Он кивнул.

— Я говорил вчера с Джоном Нортоном, — сообщил он.

Она знала, что преподобный намерен замолвить за нее словечко Элиоту, но чувствовала необходимость засвидетельствовать свое почтение за то, что два таких важных человека обсуждали ее особу.

— Я польщена. Вы оба оказываете мне честь, которой я не заслуживаю.

— Глупости. Он сказал мне, что вы хотите работать с детьми Хоуков.

— Да.

— Потому что вас не благословили своими детьми?

— То, что я бесплодна…

— Это слово излишне резкое. Вы молоды. У вас еще могут быть дети.

Она провела рукой по тыльной стороне кисти, которую сломал Томас, баюкая ее через перчатку, но остановила себя. Это становилось привычкой.

— То, что у меня пока нет детей, — сказала она, исправившись, — дает мне возможность выполнять работу Господа, за которую я вряд ли взялась бы, благослови Он меня к этому времени своими детьми. Но есть и другие причины.

— Какие же? — Его голос прозвучал благосклонно.

— Когда магистраты рассматривали мое прошение о разводе с Томасом, много говорилось о Люцифере. Это напомнило мне о том, как сильно его присутствие даже здесь — в нашем мире по эту сторону океана.

— Вы не боитесь леса?

— У меня есть страхи куда более сильные.

— Вы удивитесь, когда увидите, что там растет.

— Надеюсь.

Преподобный усмехнулся.

— Похвально.

— А если Дьявол захочет прийти за мной, то он найдет меня в городе так же легко, как и в лесу, — продолжила Мэри, вспомнив о вилках и пестике у порога.

— Возможно. Но лес — лабиринт, где индейцы видят тропы, которых мы никогда не найдем. А люди, подобные Хоукам… Они такие же необразованные дикари.

— Я не потеряюсь, — пообещала Мэри. — Я знаю, что к востоку от Натика есть община молящихся индейцев.

— И вы хотите, чтобы я проводил вас к Хоукам по дороге туда?

— Да.

— Те дикари начинают привыкать к свету Господа. Это маленькая община, но многообещающая.

— Может быть, я когда-нибудь смогу помочь вам и с ними.

— Время покажет. Не взваливайте пока на себя это бремя. — Элиот подошел к полке с книгами и протянул одну Мэри: — Вы читали ее?

Она посмотрела на заглавие: «Моя первая книга в Новой Англии».

— Нет. Но у моих внуков такая есть. Привезли из Англии этим летом.

— Полагаю, на кораблях вашего отца?

— Думаю, да.

— Библейские истории. Катехизис. И чудесные гравюры на дереве: Джон Роджерс[15] и его семья на костре.

— Старшая дочка Перегрин и Джонатана считает, что они ужасны, поэтому сначала всегда смотрит именно их.

— Не удивлен.

— У меня есть экземпляр «Духовного молока для бостонских младенцев». Мне взять его с собой?

Элиот передал ей «Первую книгу».

— Да, это хорошая мысль. Прочитайте это и тоже возьмите с собой.

Мэри пролистала книжку, остановившись на любимой гравюре внучки: сожжение семьи Роджерс.

— В «Духовном молоке» нет картинок, — тихо произнесла она.

— Это не страшно.

— Хорошо. Я уже жду, когда мы отправимся в путь.

— Судя по всему, Хоуков вы не боитесь, — заметил Элиот. — Я предпочел бы обратное.

— Почему?

— Они едва выносят меня. Сомневаюсь, что они потерпели бы мои наставления.

— Понимаю.

— Не удивлюсь, если по возвращении найду вас сидящей в одиночестве на пеньке за пределами фермы, изгнанной из их дома.

— Если они откажут в гостеприимстве, я хотя бы буду знать, что попыталась.

Элиот посмотрел на ее левую руку.

— Как ваша рука, Мэри?

— Уже заживает.

Элиот перевел взгляд за окно, его внимание привлекли две вороны, поедавшие остатки мертвого енота во дворе.

— Как бы ни был опасен лес, по крайней мере с чайниками вы там не столкнетесь.

— Это так, — сказала она. Мэри видела, что Элиот не поверил версии Томаса. Большинство мужчин в городе придерживались единого мнения: верь в одно и говори другое. Но Элиот дал ей понять: он знает, что Томас солгал.

— Вы сможете присоединиться ко мне завтра? — спросил он.

— Да. До обеда или после?

— На весь день. Я отправлюсь на рассвете и вернусь перед самым закатом. Вам это не подходит?

— Вовсе нет.

— Хорошо. Поселение, куда я отправлюсь, не в самой глуши леса, но и не на опушке. Нам потребуется два-три часа, чтобы добраться до Хоуков. Поэтому готовьтесь, что как минимум пять часов придется провести в седле. Дни сейчас коротки, и я вряд ли проведу у индейцев более трех часов. Считайте, что ваше время с Хоуками — это первая глава катехизиса.

— Благодарю вас.

— И, пожалуйста, не думайте, что сможете сопровождать меня всегда или часто. Пока мы говорим только о завтрашнем дне. Об одном путешествии зараз.

— До тех пор пока я славлю Господа, я буду к вашим услугам.

Элиот смерил ее взглядом.

— Я довольно грузен, но вы маленькая. У меня есть дамское седло, можете поехать со мной. Но дорога будет слякотной из-за подтаявшего снега. У вас есть гетры для верховой езды?

— Есть стременные чулки.

— Хорошо. Будьте здесь к рассвету.

Мэри встала и поблагодарила его. Томас может сказать что-нибудь едкое по поводу того, как быстро развиваются события, но вряд ли он станет ее удерживать. Теперь у нее есть благословения преподобных Нортона и Элиота. Насколько ей известно, Томас будет даже рад не возвращаться к обеду домой — вместо этого он сможет пропустить лишнюю кружку-другую в ближайшей таверне.

По дороге домой Мэри зашла к родителям. Она смотрела на лестницу на второй этаж и думала, как она была рада вернуться сюда, несмотря на треволнения из-за судебного процесса и неловкость, которую испытывала в присутствии Абигейл после того злополучного случая с Генри. Она рассказала матери, что намерена завтра познакомиться с Хоуками и два самых уважаемых человека в колонии поддержали ее решение. Мэри знала, что мать расскажет людям, а чем больше людей будет знать о том, как верят в нее Джон Нортон и Джон Элиот, тем меньше вреда ей смогут причинить слухи о колдовстве или даже обвинения в нем.

Мать помолчала после того, как Мэри подробно расписала ей свой план. Мэри видела, что она одновременно и горда, и обеспокоена — именно этого Мэри и ожидала.

— И ты едешь завтра? — спросила мать, встревоженно глядя на нее.

— Да. Мне даже не терпится.

— В лес?

— Не так уж далеко. Не нужно бояться. Мы уедем на рассвете и вернемся к закату. Уйдем из леса до темноты. Я сочту это небольшой проверкой, действительно ли я готова следовать за своим желанием. Думаю, преподобный считает так же.

— Я доверяю Элиоту.

— Я тоже.

— И все-таки, Мэри, будь осторожна.

— Моя душа в руках Господа. Ему я тоже доверяю, — заключила Мэри и уже после того, как слова сорвались с ее губ, поняла, что хотя и не лгала, но вводила мать в заблуждение и использовала имя Господа в качестве инструмента для манипуляций.

— Я хочу, чтобы ты мне подробно обо всем рассказала. С твоей стороны очень благородно помочь Хоукам: смотрите в Небо, но умеряйте свои ожидания.

— У меня нет ожиданий, — сказала Мэри и рассмеялась. Она чуть не выпалила, что ощутила зов Бога, но это была бы слишком дерзкая ложь. Одно дело — стоять у огня, и другое — шагнуть прямо в него. Она продолжила:

— Я буду следовать рекомендациям Джона и учту его советы. Думаю, завтра я принесу мало пользы, но многое узнаю.

— О Хоуках.

— Да, о Хоуках, — согласилась она, хотя перед мысленным взором у нее стоял аконит, о котором, она надеялась, ей также станет известно как можно больше.

Вскоре после заката Джонатан Кук постучался в дом, когда Мэри и Кэтрин готовили ужин. Он сказал, что надеялся увидеть Томаса. Его куртка задубела на холоде, а шапку он натянул до самых бровей.

— Можешь подождать его, если хочешь, он должен быть с минуты на минуту, — предложила Мэри. Она старалась относиться к нему доброжелательно, но после того, что услышала от Томаса, зять сильно упал в ее глазах. Ее удручал не тот факт, что Джонатан требовал денег у ее мужа, а то, что он проиграл все приданое. Она разочаровалась в нем настолько, что лицо, некогда казавшееся ей привлекательным, теперь как будто стало нахальным.

— Да, я подожду, — ответил он, приятно улыбнувшись, и Кэтрин налила ему сидра.

— Как твоя семья? Как Перегрин себя чувствует? — спросила Мэри.

Джонатан стоял у огня, потягивая напиток.

— Последнее время ей плохо по утрам. То ли из-за ребенка, то ли съела что-то не то. А может, из-за перемены погоды.

Мэри раздумывала над его словами.

— Когда раньше она носила детей, было так же? — допытывалась она.

Он пожал плечами.

— Практически. Но я слышал, что-то подобное приключилось со служанкой твоих родителей, Ханной.

— С Перегрин то же самое?

— Я не врач, но похоже на то, — сказал он.

Мэри хотела расспросить его подробнее, но он продолжил:

— Наверное, ты рада, что вся эта история с прошением позади, — хотя, как я понимаю, все вышло не так, как ты хотела.

— Сейчас я здесь, — ответила она, удивленная, что он поднял эту тему.

— Да, это верно. Томасу очень повезло. И тебе тоже, Кэтрин.

Девушка как будто встревожилась оттого, что ее втянули в разговор.

— В конце концов, — продолжал он, — твоя хозяйка вернулась. Все хорошо, да?

— Все хорошо, — повторила она скромно, но Мэри прекрасно понимала, что она говорит не от чистого сердца.

— Больше никакой дьявольщины с вилками? — спросил он, сделав большой глоток сидра. Мэри не знала, к кому он обращается. Судя по его поведению, Джонатан по пути к ним заехал в таверну.

— Джонатан, в этих вилках нет ничего дьявольского, и мы с Кэтрин не видим смысла обсуждать их, — осторожно вставила она.

— Ты сохранила их для публичной демонстрации в ратуше?

— Я никогда не приносила их туда, — напомнила ему Мэри.

— Нет, — сказал он и игриво показал пальцем на служанку: — Она приносила. Но сегодня сие должно быть дом, где царят любовь, доверие и мир Божий, который превыше всякого ума.

— Ты смеешься над Писанием?

— Нет, только цитирую, Мэри. Это просто цитата.

Мэри услышала, как снаружи заржала лошадь Томаса.

— А вот и муж, — сказала она. Она удивилась, как быстро этот визит стал ей неприятен.

Джонатан поставил кружку на стол.

— Благодарю тебя, Кэтрин, — сказал он. — Благодарю вас обеих. Я буквально с минуту поговорю с твоим мужем, а потом пожелаю всем здесь спокойной ночи.

И он вышел во двор поздороваться с Томасом.

Когда за ним закрылась дверь, ни Мэри, ни Кэтрин никак не прокомментировали поведение Джонатана. Мэри не хотела, Кэтрин не смела.

Кэтрин вышла покормить скотину после ужина, и Мэри осталась наедине с Томасом. Она спросила его, не требовал ли Джонатан опять денег.

— Требовал, — ответил Томас, надевая пальто.

— Ты снова идешь в таверну? — спросила она.

— Да.

— Что ты решил?

— Насчет Джонатана? Я уже говорил тебе: я дам ему немного муки и кукурузы.

— Этого хватит? Пока он был здесь, мне показалось, что он в большой нужде.

Томас посмотрел на нее, и его лицо помрачнело.

— Ты теперь постоянно об этом талдычить будешь?

— Ты сам рассказал мне об этом недавно. Я пытаюсь быть верной подругой.

Он быстро глянул на заднюю дверь — удостовериться, что Кэтрин еще не вернулась.

— Порой мне кажется, что он хочет, чтобы я умер, тогда Перегрин получила бы долю наследства.

— Джонатан?

Томас закрыл глаза и потер переносицу.

— Это не твоя забота.

— Мне жаль.

— С ними все будет хорошо. Со всеми.

— Перегрин плохо себя чувствует, — сказала Мэри.

— Перегрин носит ребенка.

— Если только не съела что-нибудь.

Он с омерзением покачал головой.

— Твой ум, Мэри, твой ум. Сегодня он ничтожен, как у младенца, а завтра пытается постичь тайну гуморов. Я устал. Я зол на тебя и на этого безбожного павлина, который женился на моей дочери. Не заставляй меня…

Она молча ждала. Она знала, что не стоит его торопить или заканчивать предложение за него.

— Неважно, из-за чего она захворала, — сказал он наконец. — Она поправится.

И с этими словами ушел.

Пока Кэтрин не вернулась, Мэри погрузилась в мысли о том, что зря осудила Джонатана и Перегрин, а возможно, и Ребекку, что видит заговоры, которых на самом деле нет, и не замечает ядов у себя под носом. И снова ей подумалось, что, наверное, она одержима.

Мэри сидела в дамском седле позади Джона Элиота, смотрела на проплывающие мимо поля на окраине города — притихшие, скованные зимним морозом, — и провожала взглядом клин летевших на юг гусей в тусклом сером небе. Она уже несколько недель не видела этих птиц и подумала, что сулит ей это зрелище сегодня. Как далеко на севере они жили, что только сейчас пролетают над Бостоном? Элиот не раскрывал рта с тех пор, как они проехали перешеек, да и там он только отметил, как далеко протянулся город. Мэри нравилось их молчание.

Она уже много лет не ездила на лошади и не могла вспомнить, когда в последний раз каталась с Томасом. Останься ее семья в Англии, возможно, она научилась бы ездить сама. Может, даже завела бы себе лошадь, которая была бы похожа на Сахарка.

У Элиота был крупный черный мерин, которого священник окрестил Юпитером, и бежал он так резво, что Мэри оставалось только крепко держаться за ручки седла. Конь пошел шагом, только когда они подъехали к лесу. Там он уже аккуратно ступал по тропе, укрытой опавшими листьями, точно ковром. Кое-где дорога расширялась настолько, что на ней могли бы разъехаться две лошади и, возможно, даже для повозки хватило бы места. Но потом тропа сужалась, и Мэри и священнику приходилось наклонять голову, чтобы не врезаться в ветку.

— Помни, Мэри: Хоуков изгнали неслучайно, — сказал Элиот, нарушив тишину. — Они всё еще блуждают в потемках. Пусть они не служат Сатане, но они невежественны.

— А их дети?

— Они больше похожи на мать, чем на отца. Тихие. Впечатлительные. Мне неизвестно, что происходит у них в головах.

И тут вдруг Мэри увидела полосу света за большой группой сосен и догадалась, что это кукурузное поле, только урожай давно собран и стебли срезаны. До нее донесся шум реки, и она поняла, что они приехали на ферму.

Они остановились перед домом с тростниковой крышей, из массивной трубы клубами шел дым. Неподалеку расположились сарайчик и огород. Вокруг не было ни забора, ни каменной стены, потому что рядом с Хоуками никто не жил.

— Это то, чего ты ожидала? — спросил Элиот.

— Я ничего не ожидала, — ответила Мэри.

Из дома вышла женщина с ребенком на руках, еще две девочки бежали за ней, стараясь не отставать; одной было на вид годика три, второй — четыре-пять. Они быстро скрылись за домом, но Мэри слышала, как они хохочут.

— У Эдмунда два сына от первого брака. Они постарше. Все трое, должно быть, сейчас на охоте, — тихо произнес Элиот. — А это Эстер.

Платье на женщине было потрепанное, а фартук — заляпанный. Из-под чепца выбивались длинные кучерявые пряди нечесаных рыжих волос. Эстер была стройной, но не худощавой.

Элиот направил коня вперед, слез сам, взял руки Мэри в свои — немного помедлив, перед тем как прикоснуться к левой, но она кивнула в знак, что все в порядке, — и помог ей спуститься. Сумка с двумя книжками, висевшая у нее на плече, ударила ее по бедру, когда Мэри спрыгнула на землю.

— Сегодня я привел с собой нового друга, — начал священник. — Это Мэри Дирфилд. Мэри, это Эстер Хоук.

— И вы тоже рискуете своей душой, навещая подобных нам на пути к молящимся индейцам? — спросила Эстер, смерив Мэри взглядом.

— Моя душа пребывает в мире, — ответила Мэри.

— И она не присоединится ко мне, — добавил Элиот. — Она не поедет в деревню.

— Я надеялась пообщаться с вами и вашими детьми, пока преподобный будет у индейцев, — сказала Мэри.

— Ну да. Какое счастье для всех нас, — сказала Эстер.

Маленькие девочки выбежали из-за дома, каждая пыталась ударить другую рукой, и обе теперь прятались за матерью, как за деревом. Элиот смотрел на Эстер, и Мэри не могла понять, злится ли он, оттого что дети дурачатся, или опасается, что они выкинут что-то совсем неподобающее. Тогда Мэри присела на корточки и улыбнулась им.

— Разве не к ним я приехала? — спросила она у Элиота через плечо.

Тот рассеянно кивнул. Старшая дочка с восторгом провела руками по капюшону и фланелевым перчаткам Мэри, белым как снег.

— А, так вы гувернантка, — предположила Эстер. — Материнская церковь решила, что мне требуется помощь, и великодушно направила ко мне служанку. Вы ко мне с договором, Мэри Дирфилд?

— О, Мэри замужем за одним из самых успешных бостонских мельников и дочь видного купца, Джеймса Бердена, — пояснил Элиот. Не услышать насмешку в тоне Эстер он не мог, но, видимо, предпочел не обращать на это внимания, чтобы не раздувать ссору.

— Но я здесь, чтобы помогать вам, если вы не будете против, — добавила Мэри.

— Помогать со стиркой или готовкой?

Мэри вытащила из сумки «Духовное молоко для бостонских младенцев» и показала книгу Эстер.

— Я знаю вашу ситуацию и что вы оказались здесь совсем одни.

— Одни? Да что вы, как раз уединения иногда мне очень не хватает!

— Ваша семья одна. Простите. Но я пришла сюда, чтобы укрепить ваш дух. Я не просто так сказала, что могу помочь вам.

Эстер перевела взгляд на Элиота.

— С каких пор церкви есть до нас дело?

Тот усмехнулся.

— Церкви — нет. Но Господь вложил в сердце Мэри стремление, подобное моему.

— Мы ваши дикари, Мэри Дирфилд?

— О, Эстер, предчувствую, что вы научите меня куда большему, нежели я способна дать вам.

Когда Элиот уехал, Эстер провела Мэри в дом: в комнате стояли длинный добротный стол, прялка и только один шаткий стул. Пол был земляной. Но огонь в очаге горел жарко, и внутри было тепло. В доме была еще одна комната, Мэри подумала, что это спальня, но Эстер о своем жилище не рассказывала, так что Мэри села вместе с девочками на расстеленное одеяло, пока Эстер укачивала младенца, который начал хныкать.

Старшая дочка посмотрела на Мэри в упор и сказала что-то на алгонкинском. Мэри не ожидала ничего подобного.

— Она говорит на языке индейцев? — вопрос невольно сорвался у нее с языка.

— Онор спрашивает, тепло ли вам в таких тонких перчатках, — перевела Эстер. — Мы все говорим на двух языках. Посмотрите, где мы живем.

— Да, — продолжила Мэри, обращаясь к девочке. — Мои перчатки хорошо справляются со своим предназначением. Значит, ты Онор. А твоих сестер как зовут?

— Доркас и Серенити, — ответила девочка. — Серенити — та, которая самая маленькая.

— У вас есть дети? — поинтересовалась Эстер.

— Нет, Господь не удостоил меня этой милости.

— Какой же милости Он вас удостоил? — спросила Эстер с явной насмешкой. Мэри подумала, что из этой женщины вышел бы отличный магистрат губернаторского совета.

— Он даровал мне жизнь и блага этого мира, — ответила она.

Эстер закатила глаза.

— Будьте так добры, скажите мне: зачем вы на самом деле явились? — Доркас тоже пристально смотрела на гостью. — Вы искренне думаете, что нам нужна ваша помощь?

Онор привстала на коленях, положив руки на пояс, и склонилась над книгой, которую держала Мэри. Мэри посмотрела на первую страницу «Духовного молока»:

В.: Что Бог сделал для тебя?

О.: Бог создал меня, Он бережет меня, и Он может спасти меня.

Книги были всего лишь уловкой; они не имели отношения к истинной цели ее приезда. Но они нужны были Мэри, чтобы подобраться к делу. Первая брошюрка представляла собой просто введение в христианство, но Мэри вспомнила про гравюры в «Моей первой книге в Новой Англии». Начать стоит с нее. Она открыла на странице, где Джона Роджерса сжигали живьем на костре, а его дети, блаженно глядя перед собой, гуськом шли навстречу смерти. Именно от этих картинок ее старшая внучка не могла оторваться. Мэри вспомнила книжку, бывшую у нее в Англии. Конечно, те сказки детям благочестивых христиан читать не полагалось, теперь она это понимала. Но тогда они ей нравились, и Мэри стало совестно при мысли о тех приятных воспоминаниях.

— Может быть, я приехала просто познакомить детей с книгами, — ответила она и начала читать вслух: — «Мистер Джон Роджерс, священник евангелистской церкви в Лондоне, первый мученик при правлении королевы Марии, был сожжен в Смитфилде четырнадцатого февраля 1554 года. Его жена с девятью маленькими детьми и одним грудным младенцем последовала за ним на костер; но подобное печальное зрелище нисколько его не устрашило, и с поразительным смирением он храбро принял смерть во имя Благой вести Иисуса Христа».

Онор ткнула пальцем в картинку.

— Почему они жарят этого человека и его детей? — спросила она.

— Ты уже знаешь ответ на этот вопрос, — Мэри ласково упрекнула девочку. Но когда ни Эстер, ни дети ничего не сказали, она продолжила: — Этот человек любит нашего Господа так сильно, что готов умереть за Него.

Девочка взяла книгу у Мэри и принялась листать страницы. Эстер, убаюкав младенца, поднялась с места.

— У меня много дел. Если вы, Мэри Дирфилд, желаете позаботиться о моих детях, то они ваши. Но не думайте, что, живя бок о бок с индейцами, мы настолько одичали, что нуждаемся в ваших наставлениях. Онор при случае себя покажет.

Мэри тоже встала. Если Эстер намерена вести себя прямолинейно, что ж, она поступит так же.

— Эстер, — начала она, — на самом деле это мне нужны ваши наставления.

Эстер выжидательно молчала.

— Я нуждаюсь в вашей помощи, — продолжила Мэри.

— Очень сомневаюсь, что изгнанница вроде меня чем-то может вам помочь.

— Ошибаетесь, — ответила Мэри и, ласково взяв Эстер под локоть, отвела ее в сторону от старших девочек. — У нас есть общий друг: Констанция Уинстон.

— Вы такая же, как Констанция? — спросила Эстер.

Мэри не поняла, что значил этот вопрос: «Вы такая же, как Констанция?».

— Помимо того что вы самодостаточны и стойко переносите свое изгнание, я уверена, что вы и ваш муж наделены мудростью, — сказала она, уйдя от ответа.

— Мудростью? Потому что мы решили жить здесь, а не по указке Джона Нортона и ему подобных?

— Джон Элиот не отрекся от вашей семьи.

— Для Джона Элиота мы те же молящиеся индейцы, заблудшие и невежественные.

— Хорошо. Но я уверена, что в одном вопросе мы с вами сойдемся, — продолжила Мэри. — Дьявол не выдумка, и он здесь, в Массачусетсе.

— Да. И?

— Он овладел одним человеком в Бостоне и нападает на меня.

Эстер ничего не сказала. Она смотрела, как ее дочери возятся с книгой.

— Вы меня понимаете? — спросила Мэри, не пытаясь скрыть свое волнение.

— Как именно?

— Он пытается отравить меня заклятием. С помощью ведьмы он старается отравить меня и… — здесь она преувеличила, чтобы тронуть чувства Эстер, — моего мужа, а также нашу служанку.

— И вам известно, кто этот человек?

— Да, — сказала Мэри; теперь это была чистая ложь.

Эстер положила младенца на одеяло и направилась в угол комнаты, где на полу лежала сумка из оленьей кожи. Она достала из нее маленькую бутылочку, заткнутую пробкой.

— Это послужит противоядием от некоторых ядов, — сообщила Эстер, протянув бутылочку Мэри. Субстанция внутри была водянистой и коричневой; такого цвета были лужи во дворе Мэри по весне. Подобные бутылочки она видела у Констанции, когда приходила к ней.

— Эстер, чего вы больше всего хотите для своих детей? Каких… вещей?

— Вы принесли нам книги с гравюрами, на которых жарят людей, — ответила та. — Чего нам еще желать?

— Для начала мы могли бы подобрать вашим девочкам сапоги потеплее. Очень теплые сапоги, хотите? Новые плащи?

Мэри оглянулась на дверь в комнату, где спала вся семья.

— Наволочки? — продолжала она. — Теплые одеяла?

— Вам не нужно торговаться со мной из-за лекарства, — заметила Эстер. — Меня осудили не за жестокость. Нас изгнали потому, что мы призвали к ответу мошенников среди старост и злодеев, повесивших Анну Гиббенс.

— Это внушает мне уважение, — сказала Мэри и поняла, что ей придется сообщить больше. — Вы сохраните мой секрет? Никому не поведаете то, что я скажу вам?

Эстер повела рукой.

— Не вижу здесь толп навостривших уши зрителей.

Мэри кивнула.

— Благодарю вас. Я хочу попросить кое-что другое и многое отдам взамен, если вы сохраните все в тайне.

— Сапоги и плащи, — утвердительным тоном согласилась Эстер.

— Да! Я вернусь с сапогами и плащами, по несколько вещей для каждого. Обещаю вам.

— Если я никому ничего не расскажу.

Мэри знала, что вне зависимости от решения Эстер она ни в чем не откажет детям. В любом случае она вернется с теплой зимней одеждой. Она сделает это из милосердия, а не из соображений собственной выгоды. Но Мэри явно чувствовала, что Эстер уже у нее на крючке, поэтому с легкостью ответила:

— Господь щедро благословил моего отца, и он привозит много вещей из Англии, как в Бостон, так и на Ямайку. Я привезу вам подарки, потому что вы нуждаетесь в них. И потому что могу.

— Но у меня есть что-то, чего вы жаждете и чего нет в этой бутылочке?

— Да.

Эстер проверила пеленки младенца, который начинал засыпать.

— Вам нужно кое-что темное. В этом ваш секрет?

— В справедливости и возмездии нет ничего темного, — ответила Мэри.

— Вы ищете то, чего вам не смешают ни в одной бостонской аптеке. Теперь я понимаю. Мне нужно будет поговорить с мужем. И мы вместе с ним примем решение.

— Я уважаю вашу позицию. И могу приехать снова. — Мэри посмотрела на девочек. — Я хочу приехать еще раз.

— А если Эдмунд захочет узнать, кто ваша цель, вы готовы это открыть?

— Нет, не хочу впутывать в это дело вас.

Эстер улыбнулась понимающе, почти заговорщически, и Мэри вновь ощутила прилив волнительного трепета при мысли о том, какие силы она намерена выпустить на свободу.

— Эстер Хоук по большей части была занята, так что мне выпало счастье провести время с двумя ее дочерями, — рассказывала Мэри в тот вечер за ужином Томасу и Кэтрин. — Такие милые детки.

— Если не считать того, что они наверняка обречены, — сказал Томас. Его кружка с пивом была почти полна. Мысленно Мэри видела, как выливает в нее целую бутылочку аконита. Она задумалась, хватит ли полной кружки, чтобы замаскировать вкус отравы.

Она покачала головой, силясь отогнать видение; продумать все детали крайне важно, но эти мысли угнетали ее. Пока она размышляла об этом абстрактно.

— А мальчики и их отец были на охоте? — спросила тем временем Кэтрин.

— Да, — ответила Мэри и рассказала им о своем плане вернуться к детям с сапогами и плащами, но Томас не проявлял к беседе особого интереса. За разговором Мэри поняла, как на самом деле устала: почти пять часов в седле и больше двух часов у Хоуков, все время на холодном воздухе. Немало душевных сил отняли переговоры с Эстер, а также тот факт, что теперь и Эстер Хоук, и Констанции Уинстон известно о ее желании достать яд. Вернувшись домой, она первым делом рассыпалась в благодарностях Кэтрин за то, что та сама приготовила Томасу ужин и обед и безо всякой помощи справилась с домашними обязанностями. Но сейчас у нее самой едва хватало сил, чтобы рассказать о том, как прошел день. Однако она считала, что обязана это сделать.

К тому же подробные сведения о Хоуках и о том, как она попытается вернуть их в лоно церкви, были ей самой на руку. Кто знает, может быть, когда-нибудь ей понадобится, чтобы эта неприятная молодая женщина, сидящая сейчас с ней за одним столом, дала показания в ее пользу.

Утром перед завтраком Томас прочитал соответствующий псалом, оторвал себе кусок хлеба и отрезал сыра. С набитым ртом он спросил у Мэри:

— Что, сегодня снова к Хоукам?

— Нет, Джон Элиот только на следующей неделе снова поедет к индейцам.

— Это даже хорошо. Твой отъезд Кэтрин в тягость.

Мэри обернулась к девушке и сказала:

— Я благодарю тебя, и дочери Хоуков — тоже.

— Вы делаете доброе дело, — ответила Кэтрин. Может, она сказала бы что-то еще, но тут в очаге треснуло полено. Кэтрин тут же вышла во двор, чтобы принести еще дров.

Когда служанка ушла, Томас взял с доски ломоть сыра и уставился на него. Затем произнес до странности задумчивым голосом:

— Белое мясо. Твой мозг, Мэри. Это не то же самое, что есть хлеб и тело нашего Спасителя. Но все-таки примечательно. Когда я растираю зубами белое мясо, я думаю о тебе и твоем мозге.

Мэри вздохнула.

— К чему этот гнев, Томас? Скажи мне: что я сделала, чтобы заслужить такие речи?

Он сглотнул.

— Не знаю, что ты задумала, — продолжил он, — и что у тебя на уме. Но ты замышляешь что-то зловещее. Не знаю, что, но…

— Либо у меня белое мясо вместо мозга, либо я замышляю зло, — огрызнулась она. — Сыру несвойственна зловредность. Так кто же я: тупица или ведьма?

— Следи за тем, что говоришь, — пригрозил он. — Мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой снова что-нибудь случилось.

Оба обернулись, когда услышали скрип задней двери: Кэтрин вернулась с охапкой поленьев.

— Думаю, ты многое принесешь Хоукам, Мэри, — сказал Томас. — До тех пор пока Кэтрин не тяготится из-за того, что твои старания…

— Мое призвание, — поправила она его, и, хотя тоже ступала по тонкому льду, Мэри все-таки сказала это с улыбкой.

— До тех пор пока Кэтрин не страдает от избытка работы во время твоего отсутствия, можешь и дальше исполнять свое… призвание.

— Благодарю тебя, — сказала Мэри. Она смотрела, как Кэтрин кладет в очаг два полена и как занимается кора. Это было прекрасно, и она вспомнила гравюры с Джоном Роджерсом и его семьей, где их кожа отслаивалась под языками пламени, а кости обращались в пепел.

Ей необходимо было увидеть Генри Симмонса. Это не было физической потребностью, подобно еде и теплу; Мэри твердила себе, что это целесообразно. Да, она знала, что желает его, — и ощутила, как по ее телу вдруг пробежала сладостная дрожь, когда это слово пришло к ней на ум. Но дело не в этом. Просто ему следует знать, что в ближайшее время кое-что может произойти, причем так быстро, что ей, возможно, не удастся держать все под контролем, но Мэри была уверена, что в конечном счете они будут вместе. (Он ничего не узнает о ее плане, а она будет все отрицать в случае его подозрений. Если она обречена, то ни за что не потянет его за собой.) Она думала о том, чтобы написать ему, но письмо — это вещественное доказательство и слишком большой риск. Его очень легко обнаружить. Мэри знала, что после проваленного процесса в ратуше она больше не может доверять никому, даже родителям; да, они любят ее, но магистратов, судя по всему, боятся сильнее, чем самого Господа Бога. Чтобы спасти дочь от петли, они отправили ее в темницу брака. И мать с отцом придут в ужас, если узнают о ее намерениях. Им будет стыдно. Она ни за что им не откроется.

Именно поэтому она собиралась рискнуть и пойти в гавань, где располагались склады ее отца и Валентайна Хилла. Но, чтобы у сплетников было как можно меньше шансов ее в чем-либо обличить, она пошла длинной дорогой: обогнула рынок и ратушу. Бостон разрастался так быстро, что теперь даже на боковых улочках процветала торговля. Мэри прошла мимо обувной мастерской, аптеки, еще одной пекарни — не Обадии: в эту она никогда не заходила, — лавок медника, портного, бадейщика, столярной мастерской. Она не сомневалась, что все эти люди делают доброе дело, выполняют работу Господа, обживают этот уголок земли. Однако город все сильнее напоминал… Лондон. Во всяком случае, тот Лондон, каким Мэри его помнила. Да, Бостон был меньше и чище. В то же время ему не хватало отделки и атрибутов богатого города. Но со временем все это придет, ежедневно прибывая на кораблях. Все чаще, бродя по городу, Мэри ощущала суету, гул толпы и чувствовала себя потерянной. Неужели они оставили прежнюю церковь и все знакомое, только чтобы получить меньшую и менее благоустроенную версию столицы, которую покинули? Она подумала об университете за рекой. Как раз в этом году достроили мост, соединивший Бостон с Кембриджем.

Мэри заметила, что над ее головой кружит ястреб, и представила, какую жертву он выслеживает. Но тут же снова опустила взгляд, боясь, как бы ее не увидел кто-нибудь из знакомых, готовая отложить поход в гавань на другой день, если ее узнают.

Приближаясь к складам, Мэри гадала, чувствует ли она, что отдалилась от Господа из-за своих планов — не Дьявол ли пытается проникнуть к ней в душу — или из-за того, что Бостон растет слишком быстро и заслонил их всех от Его взора. Ее мысли по поводу их жизни и надежд в новом мире казались скорбными и мрачными; но чего, в сущности, они добились, если рассмотреть в качестве примера ее собственный дом? У нее есть муж — негодяй и подлец, служанка, которая либо зла от природы, либо бредит, и родители, сославшие ее в темницу Томаса Дирфилда. Да, Джон Роджерс безропотно взошел на костер во имя Господа, да, он безропотно повел жену и детей в то же самое пламя. Но Бог не требовал этого от нее. Мэри не знала, требует ли Бог от нее вообще чего-нибудь. Разумеется, ее старания ради блага детей Хоуков были не более чем побочным эффектом хитроумных замыслов. Но Бог все видит: разве не было на все это Его воли, чтобы в итоге она привезла детям вещи, в которых они отчаянно нуждаются: сапоги и плащи?

Мэри помедлила, стоя перед складами. Вот они, гордые колоссы ее отца и Валентайна Хилла. А моряки и грузчики в одних кожаных штанах в условиях холода и влаги таскают ящики и бочки с двух кораблей, стоящих на якоре в дальнем конце гавани. Мэри поглубже натянула капюшон и пошла быстрее. Сердце тяжело стучало в груди, но она успокаивала себя тем, что ни с кем не заговаривала по дороге сюда и никто не заговаривал с ней.

Он стоял в дверях кабинета в передней части склада, напротив кладовых. Генри Симмонс держал в руках учетную книгу, обозревая нагромождения товаров с таким видом, будто все это принадлежит ему. Он указывал двум молодым здоровякам, чтобы они поставили резной комод к стене, где уже стояли не менее изысканные шкафы, шкафчики и столики. Вся мебель была великолепна, намного лучше той, что производилась в Новой Англии. Однако Мэри знала, что это лишь вопрос времени, пока у них не появятся столяры, способные пилить, строгать и вырезать на том же уровне.

Увидев ее, Генри обернулся, на его лице отразилась тревога. Но затем он взял книгу под мышку, проследил, что комод поставили именно туда, куда надо, и подошел к Мэри.

— Мэри, зачем вы пришли? — спросил он вместо приветствия. В его голосе не было гнева, но тревогу он даже не пытался скрыть. — Я попросил тетушку передать вам мое письмо.

— Ваша тетушка очень добра, но она ничего не говорила о письме. Вместо этого…

— Боже милосердный, неужели оно попало не в те руки? И поэтому вы решились прийти сюда?

— Нет, не волнуйтесь. Я прочитала его. Оно прекрасно, — сказала она ему.

Он с облегчением выдохнул. Двое мужчин прошли мимо них, направляясь в другой конец гавани, где остальные разгружали корабль и складывали груз на пирс. Генри указал на него рукой.

— Это бриг «Ветер Ямайки». Он превосходен. Грузоподъемность — восемьдесят тонн. А груз какой! Такую мебель здесь редко увидишь.

— Так было раньше. Но теперь ее можно встретить все чаще.

Генри улыбнулся и вскинул бровь.

— Вы осуждаете, Мэри?

— Вовсе нет.

— Тогда скажите мне, зачем вы пришли. Вы знаете, как это опасно.

— Я бы сказала, что знаю, как это неприлично. Но, Генри, между опасностью и неприличием целый океан.

— Не здесь.

— Возможно, — согласилась она. — Хотя я считаю это добрым делом: благодаря мне сплетникам есть что обсуждать. Они наверняка остро нуждаются в новых темах, с тех пор как я больше не появляюсь в ратуше.

— Вы действительно хотите именно этого: быть предметом отвратительных выдумок?

— Нет, — искренне ответила она. — Будьте спокойны: я пришла сюда длинной дорогой и не подходила близко к рынку и ратуше.

— Рад это слышать, — сказал он.

— Я пришла сюда, потому что у меня появилась идея.

— Правда?

— Ваше письмо дало мне надежду. А это великий дар.

— Это успокаивает, если только оно не внушило вам отвагу, вплоть до безрассудства.

— О, это именно так, — сказала она и улыбнулась. Подошли еще два моряка, несших ящик размером почти с курятник, и Генри повернулся к ним, чтобы показать, куда его поставить.

— Итак, — сказал он, вновь развернувшись к ней, — какое же безрассудство пришло вам в голову?

И Мэри рассказала ему лишь то, что нашла выход, способ сбежать от брака. Но, прежде чем претворять его в жизнь, она хочет заручиться его поддержкой. Женщина видела, как любопытство на его лице сменяется удивлением и затем тревогой: не потому, что он не предан ей, сказал он, а потому что не хочет, чтобы она рисковала без причины. Но Мэри видела, что он все верно воспринимает, внимательно слушает и готов прийти на помощь.

— Расскажите мне, что вы задумали, чтобы я вам помог, — сказал он.

— Нет. Я должна, как ястреб, в одиночку парить над жертвой.

— Но…

— Это единственный выход, при котором мы сможем быть вместе, — сказала она, перебив его. — Вы доверяете мне?

— В псалмах говорится, чтобы мы доверяли Богу.

Она ощутила прилив страха, подумала, что потеряла этого мужчину, что он сомневается в ней. Но тут Генри вскинул бровь и улыбнулся.

— В таком случае, — продолжил он, — я готов довериться богине.

По дороге домой Мэри зашла в обувную мастерскую, куда ходили все ее знакомые, и купила самые теплые сапоги для дочек Хоуков. Она обратила внимание, что ученик мастера прибивает деревянные каблуки к довольно красивым женским туфлям, и мельком подумала, как непрактичны они будут здесь в такое время года.

— А для кого вы берете? — спросил сапожник, имея в виду сапоги. — Полагаю, одна пара — для вашей внучки, старшей дочери Перегрин. Я прав?

Мэри покачала головой.

— Они подошли бы ей, но эти сапоги для другого ребенка. Пара поменьше — для ее младшей сестры.

— Вот как?

— Недавно я вместе с преподобным Элиотом выезжала в сторону Натика. По дороге к индейцам он привез меня к бедной семье. Это для их дочерей.

Сапожник собирался положить деньги в коробку. Но, услышав, что это покупка в дар бедным, замер. Он уже хотел вернуть деньги, но Мэри жестом остановила его.

— Нет, — сказала она, — вы поступаете как настоящий христианин. Но вы отдали немалые деньги за кожу и мех, а потом много работали, чтобы сшить из них эти сапоги. Вам причитается.

— Вы хорошая женщина, Мэри, — заключил сапожник.

Она улыбнулась и ответила тоном, полным неискренней скромности:

— Мы все знаем, что благими намерениями выложена дорога в Ад. Я грешница, как и все мы.

Но ей понравился его порыв, и теперь о Бостоне она думала лучше, чем по дороге в гавань. К тому же ее радовал тот момент, что сапожник наверняка расскажет всем, что Мэри Дирфилд на дружеской ноге с преподобным Джоном Элиотом и осыпает дарами бедных.

К тому времени, когда она пришла домой, пошел снег. Мэри посмотрела на место во дворе, в котором выкопала вилки и пестик. Земля уже глубоко и окончательно промерзла. Но Мэри убеждена, что, кем бы ни был ее недоброжелатель, вступивший в сговор с Дьяволом, этот человек позаботился о том, чтобы еще раз наложить заклятие, до того как почва станет тверже железа и в нее невозможно будет ничего воткнуть — значит, здесь и сейчас что-то закопано.

Ребекка Купер предположила, что это дело рук Кэтрин, но Мэри ее слова не убедили: она больше не доверяла даже подруге. Кроме того, достаточно ли Кэтрин умна, чтобы так искренне и натурально сыграть абсолютно невинную жертву? Возможно. Но служанка говорила очень убедительно, так что Мэри сомневалась. К тому же ее брат находился при смерти в то время, когда некто погрузил в землю вилки, и Мэри полагала, что девушка была слишком поглощена печалью и уходом за больным, чтобы путаться с Дьяволом. Тем более что она не выказывала никаких признаков одержимости. Но если это все же дело рук Кэтрин, то ей непременно кто-то помогал. У нее был учитель. Она действовала не в одиночку.

И хотя Мэри понимала, что имеет недоброжелателей, она не представляла, что такого могла сделать, чтобы кто-то предпочел Люцифера Господу. Никто из ее знакомых не вел себя так, чтобы его можно было заподозрить в сговоре с Сатаной.

Это была загадка.

Однако невозможность разобраться во всем этом только укрепила решимость Мэри. Она сильнее прижала к себе сапоги, подумала о магии аконита, о том, к чему может привести ее интрига, и ощутила внезапное, но глубокое удовлетворение. Ее будущее — по крайней мере, до тех пор пока она дышит — еще себя покажет.

Спустя два дня Мэри и Томас ужинали у ее родителей, и, пока служанки мыли посуду — никаких деревянных тарелок, во всяком случае не тогда, когда мать с отцом принимают у себя дочку с зятем, — она поинтересовалась у отца, какие корабли ожидаются в ближайшие несколько недель.

— А чего ты ждешь? — добродушно поинтересовался Джеймс. — Какие товары тебе хотелось бы видеть в руках матросов на пристани?

Не успела она ответить, как Томас накрыл своей левой рукой ее правую и сказал, пытаясь казаться любезным:

— Этой осенью ваша дочь с радостью провела у вас несколько недель. У вас очень уютный дом. Видимо, мне придется потратить время на встречу нового корабля из Англии и оценку его содержимого.

— Или с Ямайки, — заметила Присцилла. — С наступлением зимы мы чаще видим корабли с юга, чем с востока. Путь до Европы в это время года не назовешь ни приятным, ни легким.

Томас улыбнулся.

— Значит, с Ямайки. Угощение, которое Элеонора Хилл передала нам в той корзине, было замечательное. Совершенно чудесное.

— Мне просто интересно, — сказала Мэри. — Я не жду ничего конкретного.

— Когда ты снова поедешь к Хоукам? — спросила ее мать.

— В понедельник. Джон сказал, что после воскресного дня сможет взять меня с собой.

— Мэри купила сапожки для зверенышей, — сообщил Томас, по-прежнему ухмыляясь. Он явно считал это отличным эпитетом.

— И ты называешь преподобного Джоном? — спросил Джеймс. — Преподобный Элиот — почтенный человек. Меня поражает, как фамильярно ты говоришь о нем, Мэри.

— Мы вместе проехали пять часов на одной лошади. И еще пять проедем. Это долгий, трудный путь, в таких случаях двое людей невольно… сближаются.

Мэри знала, что, делая подобные заявления, дразнит зверя, с которым живет, но она также была уверена, что Томас ничего ей не скажет и не сделает в присутствии родителей. Он может припомнить ей все по возвращении домой: там ее могут ожидать крайне неприятные и даже болезненные последствия. Но искушение уколоть его здесь, при отце и матери, было непреодолимым, и Мэри наслаждалась радостью, которую оно подарило ей.

В ту ночь он и в самом деле овладел ею с яростью в глазах и чреслах, в какой-то момент он схватил ее за горло и душил так долго, что она подумала: «Вот и все, это конец, сейчас я увижу либо Дьявола, либо Иисуса Христа». Закончив, он прошептал ей на ухо:

— Вот это близость, Мэри Дирфилд. Попробуй только сблизиться с другим мужчиной, хоть с этим жалким щенком Генри Симмонсом, хоть с тем толстым голубем Джоном Элиотом, и я тебя прикончу. Или, что еще лучше, добьюсь, чтобы чиновники в ратуше, те самые чертовы магистраты, сделали это, накинув веревку тебе на шею. Мои пальцы причинили тебе боль? Это ничто по сравнению с агонией, которую несет с собой петля.

Когда он пошел к ночному горшку в угол комнаты, Мэри откатилась на свою половину кровати. С ее стороны в полу была доска, которая едва заметно проседала, если наступить на нее. Она скрипела. Начинала коробиться. Чуть раньше сегодня вечером Мэри успела осмотреть ее. Один железный гвоздь вылез, может быть, на четверть дюйма, и ей удалось вытащить его большим и указательным пальцами. Потом она подняла доску и увидела, что под ней как раз можно спрятать бутылочку с ядом. Сейчас, при свете свечи, Мэри смотрела на кончик того железного гвоздя. Уже скоро, когда у нее будет аконит, она спрячет его там. Этот гвоздь успокаивал ее, и она думала, не то же ли самое чувствовали католики и англикане, когда прибивали кресты на стенах в своих домах.

— Мы довольно редко проповедуем по книге пророка Малахии, — размышлял преподобный Элиот в понедельник утром, пока Юпитер резво бежал мимо поля, на котором индейцы выращивали кукурузу.

— А какие именно отрывки? — спросила Мэри. Несмотря на перчатки, ее пальцы мерзли, особенно левой руки, которую проткнул Томас. Она пыталась вспомнить библейский текст, чтобы отвлечься от неприятных ощущений. К тому же сейчас у нее было меньше места в седле, чем в прошлый раз, поскольку она везла с собой мешок с одеждой и сапогами для детей Хоуков и плащ для Эстер — последний в качестве сюрприза.

— Глава первая, стих одиннадцатый. Я брал его для титульной страницы одной из моих первых миссионерских проповедей.

Мэри понимала: преподобный надеется, что она процитирует стих, это бы значило, что она прочитала его книгу. Но она этого не сделала и хоть неплохо знала Библию, но книгу Малахии помнила слабо. Когда она промолчала, Элиот продолжил:

— «Имя мое будет велико между язычниками, — говорит Господь Саваоф», — процитировал он по Библии короля Якова. — Мы приносим чистую жертву, которую Господь от нас требует.

— Чистую жертву, — повторила Мэри.

— Таково наше намерение. Выполнять Его работу из нашей любви к Нему и желания привести души язычников обратно к Нему.

— Да, — согласилась она, — именно поэтому мы поступаем таким образом. Других причин нет.

Новая одежда чудесно сидела на детях. Мэри была очень довольна. Плащи из толстой взлохмаченной шерсти темно-красного цвета, а в капюшонах — завязки, чтобы затягивать их. Плащ Эстер тоже был темно-винного цвета. Девочки сразу же надели обновки, им явно нравилось, как они теперь выглядят. Но одежда была еще и практичной, в чем была главная цель Мэри.

Джон Элиот довольно драматично читал наставления, пока она доставала плащи и сапоги. Если он сам отвозил одежду индейцам, то это были обноски и тряпки, ветошь, которую даже самые бедные британцы не стали бы носить. А здесь — все новое: плащи, сапоги, чулки и варежки для девочек и плащ для их матери. Мэри было неприятно, оттого что Элиот постоянно повторял слово «дар», в то время как на деле это был обмен. Разумеется, для Эстер это просто сделка. Но она не пыталась поправлять пастора, и Мэри успокоилась.

Сейчас Эстер держала сапог Онор, присев на корточки перед дочкой, и та опустила ногу внутрь. Обувь оказалась немного великовата, как и надеялась Мэри. Она протянула девочке чулок и сказала Эстер:

— Чулок займет немного места, и в нем ноге будет комфортнее. И, может быть, она еще сможет носить эти сапоги следующей зимой.

— Либо они подойдут Доркас.

— Или так.

— Когда вы стоите на коленях, Эстер, заботясь о ногах другого, это напоминает мне, как наш Господь Иисус Христос омывал ноги своим ученикам, — изрек Элиот.

Эстер смерила преподобного взглядом, и Мэри решила, что, с точки зрения той, он сказал полную чушь. Эстер была просто матерью. Даже Мэри Дирфилд, бездетная и бесплодная, понимала это.

После того как Элиот уехал и Мэри осталась одна с Хоуками, она открыла «Мою первую книгу» и стала листать ее, чтобы найти главу для следующего урока. Но Эстер заговорила раньше, чем она начала.

— Кажется, книга вам интереснее, чем наш обмен, — сказала она. Эстер явно думала, что Мэри сразу же заговорит об аконите.

— Мужчины — что индейские, что английские — не стали бы так мешкать после того, как заключили сделку, — продолжила она.

— Я доверяю вам, — сказала Мэри.

— Вы не передумали?

— Нет.

Женщина убрала прядку волос со лба младшей дочери.

— Мне кажется, ваши планы идут вразрез с доктриной таких людей, как Джон Элиот, — заметила она.

Мэри хотела было процитировать Исход 21:24, «Око за око, зуб за зуб», но решила, что сейчас не стоит говорить больше самого необходимого. Поэтому она ответила:

— Вы не знаете, каковы мои планы.

— Нет. Но я знаю, что такое аконит. И Эдмунд знает. У моего мужа появилось много вопросов, когда я передала ему вашу просьбу.

— Например?

— Он не уверен, что вам можно доверять, а также можем ли мы вообще доверять кому-либо из Бостона, когда речь заходит о таких вещах.

— Вы можете быть уверены, Эстер: я не намерена впутывать никого из вас в это дело.

— Аконит Эдмунда убивает наповал.

— Я надеюсь на это.

— С его помощью было убито множество оленей и волков.

— Эстер, вы сожалеете о нашей сделке? Я ничего от вас не требую и пойму, если откажетесь помогать мне.

— Вы и не можете что-либо от меня потребовать, потому что ваши собственные намерения сомнительны, — сказала Эстер, и Мэри показалось, что пол уходит у нее из-под ног, когда услышала со стороны, насколько она себя скомпрометировала. Ей вдруг стало страшно. Но Эстер продолжила: — Я только хочу, чтобы вы понимали: аконит — река, которую можно пересечь лишь однажды, пути назад не будет.

— Ваш муж как будто пересекает ее постоянно.

— Он никогда не использовал его на людях.

Когда Мэри промолчала, Эстер продолжила:

— Очень хорошо. Эдмунд оставит бутылочку у вашего друга и своего торгового посредника, Констанции.

— Бутылочку? Готовый яд?

— Да.

— Но почему? Почему он готов сделать это для меня?

— Вы привезли нам столько подарков. К тому же вы дружны с Констанцией.

— Меня переполняет благодарность. Не знаю, что и сказать.

Эстер указала на книгу в руках Мэри:

— Все вы столько говорите об агнцах и любви, а между тем ваши поступки…

Она осеклась и покачала головой с явным отвращением.

— Прошу вас, продолжайте.

Эстер вздохнула.

— Ваши поступки! Вы волки, Мэри. Все вы, кто отвернулся от нас: вы волки.

Мэри не защищалась. Не выгораживала своих соотечественников. Если Эстер в чем-то и ошибается, то лишь в том, что сравнила их с волками, а не со змеями.

На следующий день, когда Мэри проходила мимо дома Ребекки Купер, она увидела Перегрин, плачущую в объятиях подруги. Мэри спросила, что случилось; сама она сразу же решила, что это как-то связано с Джонатаном. Азартные игры довели его до кандалов или какие-то моряки избили его за долги и бросили лежавшего.

Женщины разняли руки, и Перегрин вытерла глаза платком с нежными голубыми цветами в уголке.

— Ребенок, — сообщила Ребекка Купер. — Повитуха сказала, что ребенок у нее внутри умер.

— О нет, Перегрин, мне так жаль, — среагировала Мэри, мгновенно забыв о своих предположениях насчет Джонатана и о том, что Перегрин боится, как бы она не соблазнила ее мужа. Она даже отбросила свои подозрения по поводу того, что Перегрин пыталась ее отравить, и чувствовала лишь жалость. Не раздумывая, Мэри обняла Перегрин, и та, прекратив плакать, обняла ее в ответ.

— Такова Божья воля, — сказала Перегрин; слова были мужественные, но тон — обреченный.

— Знаю. И это знание утешает. Однако боль все равно остается.

И Перегрин рассказала, какие боли с кровотечением перенесла вчера; только сегодня днем она смогла выйти из дома, но все еще была слаба.

— У тебя будут еще дети, — успокаивала ее Ребекка.

— Будут, — согласилась Перегрин, и Мэри поняла, что она в это верит. Так и должно быть. Потом Перегрин сказала, что у нее остались кое-какие дела до ужина и ей пора домой. С детьми осталась матушка Уэйбридж, а терпение этой старой женщины подобно короткой свече, которая быстро сгорает.

Когда Перегрин пошла к себе, Ребекка покачала головой и сказала:

— Хорошо, что тебе не дали развод.

Мэри растерялась при этих словах, которые показались ей совершенно неуместными. Она так и сказала, попросив Ребекку объяснить, что она имеет в виду.

— Разве это не очевидно? Живи ты одна — незамужняя женщина, более не жена отца Перегрин, — была бы еще одна причина предположить, что ты одержима.

— Из-за того, что ребенок Перегрин умер?

— Да! Сначала Уильям Штильман, а теперь этот ребенок! Мэри, это очевидно: некоторые точно скажут, что ты ведьма!

Констанция Уинстон откинулась в кресле и достала из кармана передника маленькую бутылочку. Ее служанка была во дворе, в комнате они были одни.

— Это он и есть? — спросила Мэри, чувствуя, как быстро забилось сердце в груди.

Констанция держала бутылочку с ядом в руках так, словно это была драгоценность.

— То, что ты сделала, не иллюзия, — сказала она.

— Я ничего не сделала. Я просто следовала твоим указаниям и отправилась к Хоукам.

— Я надеялась, что в лучшем случае Эдмунд даст тебе травы, а я приготовлю яд. То, что тебе удастся убедить Эстер…

— Я заключила с ней сделку, — перебила Мэри. — Это был обмен. Вспомни, я вернулась с сапогами и плащами для ее детей.

Они пили чай, кружка Мэри была горячей и грела пальцы. Прошлой ночью шел снег, и Мэри гадала, пойдет ли он опять, когда она отправится домой.

— Я хочу быть честной в этих переговорах: ты уверена, что Эдмунд больше ничего от меня не хочет?

— Хоуки невысокого мнения о большинстве людей, живущих здесь, в Бостоне. Будет одним меньше! Эдмунд слез лить не станет.

— Мне почему-то кажется, что ты тоже не прольешь ни слезинки.

Констанция улыбнулась.

— Итак, люди — нужные люди — знают о твоей дружбе с Джоном Элиотом?

— Да. Я часто об этом говорю.

— Отлично. В Хартфорде повесили еще одну ведьму.

— Я слышала, — сказала Мэри. — Матушка Купер считает, мне повезло, что мой развод не одобрили. Она думает, что, будь я одинокой женщиной, это бросило бы на меня еще большую тень.

— Как на меня.

— Нет! Я имела в виду…

— Матушка Купер права. Я не обиделась, — сказала Констанция. — Считай себя ястребом, который скоро освободится от своих оков.

Она откупорила бутылочку с ядом, понюхала и добавила:

— Это аконит. И кое-что еще.

— Кое-что еще?

— Эдмунд сказал мне, что, когда волк у двери, действовать нужно наверняка. Это аконит и еще один крайне эффективный яд. Эдмунд предупредил, что он действует быстро.

— Что это значит? Как он проявится? — спросила Мэри.

— Пена изо рта. Рвота. Помутнение рассудка.

— А потом смерть?

— Да, следом смерть, — ответила Констанция, закупорив бутылочку. — Ты в самом деле готова использовать его?

— Да, — подтвердила Мэри.

— Когда?

— Я не уверена. Но хочу, чтобы по всему Бостону разошлись слухи о моих поездках в лес с преподобным Элиотом и о том, что выполняю работу, назначенную мне Господом. Меня не должны оклеветать: это мне особенно ясно после того, как умер нерожденный ребенок моей невестки.

— Ты хорошо продумала свой план.

— Можешь ответить мне на один вопрос? — спросила Мэри.

— Слушаю тебя.

— Что лучше всего скроет вкус яда? Пиво?

Констанция подумала и отхлебнула чаю.

— Да, думаю, оно.

— Мне использовать всю бутылочку?

— О, здесь нужно действовать наверняка, — ответила она. — Используй ее всю, до последней капли.

Придя домой, Мэри сразу же поднялась в их с Томасом спальню и подошла к едва заметно покосившейся доске в полу. Она вытащила гвоздь, подняла плашку и опустила бутылочку с ядом в маленький тайник. Затем положила доску на место и воткнула гвоздь обратно. Никто не заметит, что она сделала. Никто. Никто, кроме нее, не узнает, что там яд.

На следующий день, после того как Томас на Сахарке уехал на мельницу, а Кэтрин ушла на задний двор чистить хлев, Мэри подошла к колышкам у входной двери, где они вешали плащи. Она подумывала о том, чтобы пойти к мерзейшей матушке Хауленд и рассказать ей о своих миссионерских поездках к Хоукам и работе с Джоном Элиотом. Вряд ли та захочет ее видеть, но это не имеет значения: главное — распустить слух. Матушка Хауленд — истинный городской глашатай.

И тут Мэри случайно уронила плащ, а нагнувшись, чтобы поднять его, обнаружила на полу метку. Она была маленькая, примерно размером с шиллинг. Мэри опустилась на колени, чтобы лучше разглядеть ее. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле, но глаза ее не обманывали. На пороге, над самым полом, кто-то начертил круг с пятиконечной звездой — метку Дьявола. Приветствие сатанинской братии: знак обращения и верности, указатель, что в этом доме безопасно.

Мэри подумала о вилках и пестике, оставленных во дворе, и снова задалась вопросом, не осталось ли в промерзшей намертво земле что-нибудь еще. Возможно ли, что ее муж присягнул Дьяволу и хочет отравить ее заклятием? Это маловероятно. Он злобен, но его коварству есть предел, он даже ударить ее не осмелится в присутствии свидетелей. Значит ли это, что Кэтрин — все-таки ведьма? Или есть еще некто, желающий ей зла?

Либо, что еще хуже, кто-то хочет, чтобы ее, Мэри Дирфилд, повесили как ведьму?

Она быстро встала и попятилась, чтобы Кэтрин не узнала, что она видела метку, если вдруг вернется со двора.

Мэри собралась с духом и решила пойти не к матушке Хауленд, а в гавань, к Генри Симмонсу. Пусть все продвигается не так быстро, как она рассчитывала, но он должен знать об этом новом осложнении. Ее дружба с Джоном Элиотом может купить ей время, но неизвестно — сколько.

Генри отодвинул в сторону стопку учетных книг и сел на край широкого стола в кабинете дяди. Жестом он предложил Мэри устроиться на стуле за ним. После того как она рассказала ему, что обнаружила на своем пороге, Генри поразмыслил и произнес ровным голосом:

— Я не верю, что метка Дьявола угрожает вам больше, чем некогда Его зубья.

— Вилки, — поправила Мэри. — И не Его вилки, а вилки моего отца.

— Я хочу спросить о следующем: вы ощущаете отраву и чувствовали ли боль?

— Помимо боли в руке, которую Томас пытался пригвоздить к столу? Не особенно.

— Вот об этом я и говорю.

— Но я хочу знать, кто одержим. Увидеть, как этого порченого и гадкого человека справедливо повесят.

Генри покачал головой.

— Нет, это не ваши слова, Мэри. На самом деле вы не желаете этого.

— Может быть. Но я хотела бы знать. И если цель — не отравить меня, то я тем более хочу знать, кто эта ведьма, потому что в таком случае ее план еще более отвратителен. В таком случае она пытается сделать так, чтобы меня обвинили в колдовстве и отправили на виселицу.

Генри посмотрел на свои сапоги.

— Мы не знаем, есть ли связь между вилками и меткой, которую кто-то начертил на дереве. Это могут быть разные заклятия.

— Можете в это не верить! — вскричала Мэри, которую уже вывели из себя его попытки найти всему этому менее зловещее объяснение. — Но вы не хуже меня знаете, что эти козни связаны друг с другом!

— Да, думаю, это так. Но могу ли я утверждать с уверенностью? Нет. У нас нет доказательств.

— Кто-то замыслил против меня нечто дурное, и, если он вырезал метку Дьявола в моем доме, мы оба знаем: моего миссионерства недостаточно, чтобы защитить меня.

— В таком случае прошу, расскажите, что вы задумали. Знаю, у вас есть что-то на уме.

— Да. Но вам не стоит об этом знать. Так будет лучше.

— Вы хотите в одиночку противостоять этой ведьме? Она…

— Послушайте себя. Она! Ведьма, хотя она вполне может быть и мужчиной.

— Простите меня.

Мэри закрыла глаза и выдохнула.

— Нет, это вы меня простите за мой гнев. Мы оба знаем правду и подозреваем нашу служанку. Вы же о ней в первую очередь подумали, верно?

— Да, скорее всего.

— Иногда, когда ваш взгляд останавливается на мне, я задаюсь вопросом: видите ли вы кого-то кроме бесплодной и ядовитой гадюки?

Он спрыгнул со стола и встал перед ней. Взял ее руки в свои и нежно погладил между большим и указательным пальцами правой руки.

— Я, скорее, готов превозносить ваш гнев. Мне безразлично, что вы можете быть бесплодны. А если вы гадюка, то — в моих глазах — довольно привлекательная.

Какое-то время оба молчали, и она слышала только крики чаек снаружи.

— Мэри.

Она ждала.

— Я вижу лишь ангела, с которым этот мир так жестоко обходится.

И, когда он наклонился поцеловать ее, она приоткрыла губы, и на этот раз не было никого, кто бы мог увидеть их или помешать им.

Следующие два дня шел дождь: то и дело хлещущие потоки ледяной воды — но морозов не было, и даже ночью двор не покрывался льдом, а деревья наутро не клонились под тяжестью сосулек. А поскольку дождь не замедляет жизнь города так, как снег, все вокруг стало унылым, мрачным, в том числе и настроение Томаса. Вместе с ним скисла и Кэтрин. Мэри утешалась тем, что скоро, к добру или к худу, она сделает свой ход.

В воскресенье в церкви она молилась, но, как бы глубоко ни заглядывала себе в душу, не находила присутствия Господа. Вместо этого она ощущала присутствие смертных, которых люто ненавидела, хотя — знала — ненависти достоин разве что Люцифер.

Но она также чувствовала присутствие Генри Симмонса и знала, что он тоже чувствует ее. Он был ее будущим, а она — его. По крайней мере, до тех пор пока она дышит. Во всяком случае, пока она в качестве воздаяния не полетит в адский огонь.

Она спала, когда Томас вернулся из таверны в понедельник ночью, и проснулась, как только он залез в постель и стал задирать ее сорочку. Облака развеялись — наконец-то, — и комната была залита лунным светом. Томас был пьян и груб, и она уже готова была уступить, несмотря на то что он разбудил ее, но потом вспомнила, что у нее пошла кровь сразу после ужина и между ног у нее ткань, которая оскорбит его.

— Томас, — начала она сонным голосом, — сейчас мой цикл. У меня кровь.

Но он не слушал и уже потянулся туда. Нащупав тряпку, он с отвращением отпрянул. Его гнев не заставил себя ждать от досады, подхлестываемой пивом и дождем.

— Ты бесплодная женщина, вонючая, грязная, никчемная жена, твое тело только и делает, что отвергает меня, — злобно прошипел он. — Навозная куча. Ходячая кровяная навозная куча. Твоя кровь никогда не иссякает, проклятие на твою и мою головы.

Он сел, прижал ладонь к ее рту, затем взял ее за левую руку, проткнутую осенью, и с силой ударил об угол ночного столика. Мэри закричала от боли, раскаленными волнами окатившей ее конечность, но он заглушал ее вопль. Вряд ли Кэтрин что-то услышала.

— Ты отвратительна, и твои слезы меня не трогают. Хоть захлебнись в них, мне все равно, — прошипел он ей на ухо. — Невелика потеря. Никто не станет оплакивать твою смерть.

Томас отпустил ее руку и сел с другой стороны кровати, с ее. Он был босиком, и его покачивало. Мэри захлестнул страх, словно она уже знала, что случится дальше, но женщина ничего не могла сделать, чтобы предотвратить это: остановить его. Все случилось слишком быстро, к тому же от боли в руке звенело в ушах и ее как будто оглушило, как птицу, случайно влетевшую в оконное стекло. Его мотнуло в сторону стены, в угол, где из доски торчал гвоздь, он наступил на него голой ногой и закричал. Из его глотки вырвался долгий громкий крик, точно раненого льва, он попятился и оперся о стену. Кэтрин наверняка все слышала. Томас наклонился, чтобы вытащить гвоздь. Мэри была так уверена, что должна его остановить, как никогда прежде. И она подавила агонию, терзавшую руку, перекатилась на кровати, села и тоже встала.

— Томас, — сказала она, — любовь моя, это может подождать до утра. Что бы это ни…

— Это чертов гвоздь! — рявкнул он и вытащил его из пола. — Вот что это!

Он был в ярости, и она понимала, что сейчас муж вырвет доску из пола, а этой ночью лунный свет так ярок, что тайник точно станет заметен. Он увидит бутылочку с ядом. Она положила руки ему на плечи, несмотря на то что левая разрывалась от боли, и сказала:

— Прошу тебя, вернись в постель. Что бы ни разозлило тебя, оно по-прежнему будет там, когда солнце взойдет, а ты выспишься.

Он посмотрел на нее и как будто успокоился. Сел рядом с ней на кровать и принялся изучать гвоздь, держа его между большим и указательным пальцами. Наутро он починит доску. Мэри думала о том, что ей придется не спать до тех пор, пока он не захрапит, и тогда перепрятать яд.

— Да, что бы ни разозлило меня, — пробурчал он, — оно по-прежнему будет там, когда солнце взойдет. Жаль, что ты никуда не денешься. И если ты решила изойти кровью, чтобы оттолкнуть меня, то пусть льется кровь.

И не успела она понять, что он делает, как он взял гвоздь поудобнее и, точно кинжал, вонзил его в ладонь ее левой руки, и она пронзительно закричала от боли.

— Кэтрин, — крикнул Томас, — твоя хозяйка наступила на гвоздь в расшатавшейся доске! Я сам только что на него наступил. Не беспокойся, с нами все хорошо.

Забравшись в постель, он сказал Мэри:

— Тебе стоит быть осторожнее. Когда-нибудь можешь пораниться слишком сильно, и я найду тебя мертвой.

Она смотрела, как кровь льется из ее руки, иногда бросая взгляд на зверя рядом с собой. Когда его дыхание замедлилось, все сомнения исчезли, а ее решимость возросла во сто крат. К тому времени, как он уснул, а она перепрятала яд, в ее голове созрел план. Любое действие и каждая секунда, безумные глаза и текущая изо рта слюна.

Она положила яд на самое дно своего сундука с одеждой. Томас ни разу не пошевелился, и его дыхание ни разу не сбилось.

Наутро, после того как он прибил доску на место и уехал на мельницу, Мэри протянула Кэтрин мешочек с монетами и попросила ее сходить в лавку и купить новые ложки.

— Вы не хотите сами их выбрать? — спросила девушка.

— Нет, — заверила ее Мэри. — Я доверяю тебе как сестре.

— У вас рука снова распухла, — заметила Кэтрин, и по ее голосу Мэри не могла определить, о чем она думает. Если Томас действительно кажется этой девушке добрым и мудрым, может быть, сейчас самое время развеять иллюзии и показать, что это настоящий гоблин с человеческим лицом, подробно рассказав, что он сотворил с ней ночью. Но тут Мэри вспомнила о шахматном наборе, который был у них в Англии, — он остался там, как и многое другое, — и подумала: если хочешь выиграть, нужно все просчитывать на несколько шагов вперед. Именно так ей следует поступить и сейчас.

— Я ударилась о край очага, когда мы готовили завтрак сегодня утром, — сказала она.

Кэтрин кивнула и ушла.

После ее ухода Мэри принялась искать. Она не знала, что именно пытается найти, но для начала представила, где бы стала что-либо прятать, окажись на месте Кэтрин. Наверняка там, где заправляет только Кэтрин, где ее хозяева вряд ли станут наблюдать за ней или помогать. А это значило: можно вычеркнуть курятник, хлев и поленницу — потому что Мэри часто носила яйца, Томас постоянно седлал и расседлывал Сахарка, а за дровами ходили все. Мэри стояла посреди комнаты, положив руки на пояс. Затем отодвинула кровать Кэтрин и провела рукой по стене, на случай если там есть тайник. Его не оказалось. Она проверила постель, встряхнув одеяло, но ничего не обнаружила.

Тогда она вернула кровать на место и осмотрела чемодан служанки. С одной стороны, было бы глупо что-то в нем прятать — на чемодане была защелка, но он был без замка, — однако Мэри все-таки решила проверить. Да, это незаконно, но она должна знать. Поэтому, точно завзятый преступник, она перерыла ночные рубашки, платья, чулки и кофты Кэтрин, затем открыла ее Библию и пролистала ее. Но и тут ничего подозрительного не обнаружила. Мэри стало даже совестно оттого, что у девушки так мало вещей.

Сложив все вещи обратно в чемодан, она стала греть руку у очага, при этом осматривая кухню, скользя взглядом по сковородке, вертелу, крючкам с кастрюлями и приборам. Безумие, но, вспомнив о том, что только сейчас солгала Кэтрин, она проверила кладку очага — женщина не удивилась бы, если бы какой-нибудь кирпич поддался, обнаружив под собой тайник. Но все кирпичи прочно сидели на месте.

Мэри устроилась за столом. Дом у них не маленький, но и дворцом его не назовешь. И тем не менее в нем множество уголков, где можно спрятать улики, указывающие на заговор или одержимость. Она сама какое-то время хранила яд под половицей.

Но что, если искать нечего, а Кэтрин в сговоре с Дьяволом, но при этом не оставила в доме ни следа, ни намека на свои занятия, что бы она здесь ни делала?

И тут Мэри пришла в голову идея. Она положила между ног свежую тряпку, надела плащ и сапоги и вышла из дома. Сейчас Кэтрин уже должна подходить к лавке на рынке. Уже поздно следить за ней и выяснять, не зашла ли она по пути куда-то еще. Но если Мэри поторопится, то тайно сможет узнать, точно шпион, не зайдет ли ее служанка куда-нибудь по дороге домой.

Девушка вышла из лавки как раз в тот момент, когда Мэри была на углу улицы, ярдах в сорока от нее. Позади Мэри было открытое пространство, окружавшее ратушу, а впереди — узкая улочка. Она спряталась за выступом, чтобы Кэтрин не заметила ее, а сама бы она видела, как та проходит мимо. Но служанка не появлялась, и, наклонившись вперед, Мэри успела увидеть, что та завернула за угол в противоположном направлении: она шла не домой.

Мэри последовала за ней, не отрывая взгляда от капюшона девушки, готовая в любой момент нагнуться и сделать вид, что завязывает шнурки, чтобы скрыть лицо, в случае если Кэтрин обернется. Но она не оборачивалась. Она шла и шла вперед, и, когда рыночная площадь осталась позади, Мэри осенило, куда направляется ее служанка. Ну конечно. Иначе и быть не могло. Ее цель ясна, и Мэри видела издали, что Кэтрин постучала в дверь матушки Хауленд, та открыла ей, настороженно огляделась и поманила девушку внутрь.

Когда Кэтрин вернулась, Мэри сидела за шитьем. Возможно, девушка просто решила проведать Хаулендов: она жила у них, пока прошение Мэри рассматривали в суде, а раньше в этой семье служил ее покойный брат. Возможно, эта парочка просто перемывала кости такой порочной и бесплодной женщине, как Мэри, и сокрушалась, что Кэтрин приходится жить с ней. Также возможно, что они обсуждали очень многое, а имя Мэри Дирфилд даже ни разу не всплыло.

Но в это Мэри не верила.

Она сказала, что у нее сильно болит левая рука, и попросила девушку проверить кур и принести дров. Кэтрин сняла с плеча сумку и повиновалась. Мэри тут же вскочила со стула и изучила содержимое сумки. Внутри были три новые ложки и сдача с тех денег, что Мэри дала ей на серебро, а еще носовой платок и перчатки. На этом все, больше ничего.

Что она ожидала найти: вилки, трезубые вилки, пестик, деревянный знак с пятиконечной звездой, который можно спрятать в ладони? Возможно. Но в сумке не было ничего подозрительного. В лавке не продавали трезубые вилки, но мысленно Мэри уже представляла, как матушка Хауленд тайно вручает ей парочку.

Она наверняка ошиблась — не насчет служанки. В своих подозрениях Мэри по-прежнему была уверена.

Она положила все вещи обратно в сумку и вернулась к шитью. Хорошо, думала она. Хорошо. Было бы слишком просто, найди она в сумке доказательства двуличности Кэтрин — ее сговора с матушкой Хауленд и Сатаной. Это еще не значит, что Мэри не окружает выводок змей. Она по-прежнему верила, что за вилками во дворе стоит Кэтрин и она же вырезала знак Дьявола на пороге этого дома. Мэри по-прежнему считала, что девушка желает ей зла: либо она считает, что по вине хозяйки погиб ее брат, либо видит в Томасе то, чего не видит Мэри, — и хорошо, если это только повышение по службе.

Что ж, пусть будет так. Пусть злокозненное дитя пытается уничтожить ее адскими заклятиями и символическим ядом. У Мэри есть настоящий. И очень скоро она им воспользуется.

Ходить во время цикла неприятно, а Мэри уже много прошла вчера, когда следила за Кэтрин от рынка до матушки Хауленд. Однако на следующий день она все равно пошла к родителям. Отец был на складе, но она мило поболтала с матерью.

Уходя, Мэри уносила с собой две трезубые вилки, привезенные ими в Бостон, но которыми ее родители уже вряд ли когда-нибудь будут пользоваться. Она вытащила их из буфета, когда Абигейл и ее мать готовили чай, а Ханна снаружи мыла ночные горшки. Никто не видел, как она положила их к себе в сумку.

Придя домой, Мэри стала ждать. Ее переполняли покой и умиротворение, которые, как думала она, обычно приходят только к избранным.

Важно правильно выбрать время. Мэри боялась, что Генри будет волноваться, если долго не получит от нее вестей, поэтому поручила Кэтрин отнести Элеоноре Хилл льняной передник, который сшила сама, в качестве благодарности за корзинку с гостинцами: апельсинами, фигами и чаем. Настоятельно попросила Кэтрин сказать, что она зайдет к ним к концу недели, — этого будет достаточно, чтобы передать необходимые сведения. Элеонора наверняка расскажет о подарке племяннику, и он будет знать, что с Мэри все хорошо.

Теперь она стояла перед зеркалом и, как бы странно это ни выглядело, репетировала симптомы отравления. Вспоминала, что Констанция говорила ей о действии аконита, и открыла рот как будто в гримасе боли. Получилось неестественно. Актерская игра неслучайно оскорбляет Господа. Это баловство. Но Мэри вспомнила ощущения, когда вилка сломала кости ее руки, а потом эти кости ударили об угол ночного столика; она также вспомнила, что чувствовала, когда на нее лилась горячая похлебка. И она скорчила гримасу. Она делала вид, что ее рвет, размазывала слюну по губам, подносила руки к шее.

Она может это сделать.

Ей казалось ироничным, что вдова получает такую же часть собственности мужа, что и разведенная жена: одну треть. Она вытерла слюну с губ и с платья там, куда она совсем некрасиво стекла. Мэри покачала головой, вспомнив, сколько времени и сил она потратила на мужчин в ратуше. Одна треть собственности Томаса. В конце концов исход будет тем же.

По крайней мере, в этом мире.

А в следующем? Она полагала, что ей вряд ли суждено гореть в Аду, а это значит, что преступление ничего не изменит. На данный момент оно вообще не имеет смысла.

В тот день к ним заглянул преподобный Джон Нортон. Дела привели его в их округу, и Мэри стало неловко оттого, что у нее испачканы руки: она только что кормила скотину. Но, словно прочитав ее мысли, он заверил ее, что вряд ли Господь когда-либо насылал кару на пастуха за то, что у него ногти в грязи. Он извинился, что прервал ее занятия.

— Почему же вы решили к нам заглянуть? — спросила Мэри. Ей было тревожно. Она помнила, что у нее на уме, и порой ей казалось, что за ней пристально следит весь Бостон.

— Как раз сегодня утром я разговаривал с преподобным Джоном Элиотом, — ответил священник.

— И что же?

— Он очень высокого мнения о вас, Мэри, и рад, что нашлась женщина, пожелавшая заниматься с детьми Хоуков. А дальше? Индейские жены и их отпрыски?

— Мне хотелось бы этим заняться.

— У Элиота непростая работа. И когда я проходил мимо вашего дома, подумал, что стоит поделиться его радостью. Нам не суждено до конца понять пути Господни. Но я верю, что вы нашли свое призвание.

Мэри склонила голову.

— Хотите выпить чаю? — спросила она.

— Нет. Я не могу задерживаться. Хотел только выразить свою благодарность. Вы определенно преодолели разочарование, которое могло постичь вас в ратуше.

— Я подчиняюсь мудрости магистратов, — с улыбкой солгала она, широко раскрыв глаза.

— Вы мудры, — сказал пастор и с этими словами ушел.

Сразу после этого Мэри обернулась и увидела, что Кэтрин неотрывно смотрит на порог, где вырезана метка Дьявола. И девушка быстро отвела взгляд.

В то воскресенье Мэри, Томас и Кэтрин обедали с ее родителями, и хотя Присцилла по-прежнему беспокоилась из-за того, что Мэри столько времени проводит в лесу с Хоуками, было очевидно, что добрые дела дочери и разговоры о них в своем кругу доставляют ей удовольствие. Гордость греховна, но Мэри заметила, что мать гордится ею. Даже сплетники были довольны.

Когда после обеда все вернулись в церковь на вторую часть службы, Мэри подивилась, как легко ей удалось кардинально изменить свою репутацию. Как только служба закончится, нужно будет еще раз сходить на перешеек и поблагодарить Констанцию Уинстон.

На следующий день, оставшись одна, Мэри налила яд в аптечную бутылочку из синего стекла высотой с ее средний палец. Потом взяла пустую бутылочку, которую Эдмунд дал Констанции, а Констанция — уже ей, и закупорила ее. Она собиралась спрятать их в покрывале Кэтрин вместе с вилками, которые принесла от родителей.

Но что-то остановило ее.

Это был первый серьезный шаг в ее плане, и сейчас она вдруг засомневалась.

Мэри не любила Кэтрин и знала, что служанка относится к ней с неприязнью, ледяной и холодной, как сосулька. Если бы она только нашла у нее в сумке доказательства, что Кэтрин что-то замышляет или одержима… Но она ничего не обнаружила. И при свете дня было совершенно очевидно, почему она убежала, увидев хозяйку в ночи с вилками, и почему давала такие показания в ратуше.

Мэри посмотрела на сумрачное зимнее небо за окном: холода только начинались. Синяк на ее руке теперь отливал желтым. Ее левая конечность никогда не придет окончательно в норму. Она всегда будет болеть, и Мэри чувствовала боль, когда вытягивала указательный и средний пальцы. Удобнее всего ей было держать их согнутыми. Она смотрела на них, не зная, глядит ли сейчас взглядом хищника или жертвы, ястреба или его раненой добычи.

В итоге она все-таки положила пустую бутылочку в кровать Кэтрин. Может быть, думала Мэри, она сама одержима. Но теперь уже проще идти вперед, чем повернуть назад.

В тот вечер они ужинали вчетвером, согласно тщательно продуманному плану Мэри: Томас, Кэтрин и Мэри, конечно же, но Мэри еще пригласила к ним соседа, сквайра Уилларда. Старый вдовец невзлюбил ее — его показания во время слушаний в ратуше были едкими и злыми, — но он был стар и одинок, и Мэри была уверена, что он примет приглашение. Наверняка он счел его чем-то само собой разумеющимся, обязанностью, которую они давным-давно должны были выполнить. В этом отношении, возможно, он не ошибался. Но он никогда не узнает ее истинных мотивов. Уиллард — идеальный свидетель того, что должно будет развернуться на его глазах: убийства Томаса Дирфилда. Попытки убийства, совершенной Мэри Дирфилд. Когда начнется суд, он покажет (и сделает это превосходно), что кто-то пытался отравить и Томаса, и его жену, и этим человеком наверняка является Кэтрин. В конце концов, именно в ее кровати найдут пустую бутылочку, вилки и пестик, который Мэри несколько месяцев назад обнаружила во дворе.

Мэри помогала Кэтрин подавать овощи, которых у них было в достатке, и голубей, подстреленных Томасом. В это время года он чаще бывал в лесах и полях за городом, чем на ферме. Кэтрин налила им пива, четыре полные кружки, и, когда девушка отошла к очагу, а Айзек Уиллард увлеченно рассказывал Томасу свои охотничьи байки, Мэри незаметно опорожнила аптечную бутылочку с ядом в кружку Томаса и поставила кружку перед мужем.

— Я рада, что так много снега растаяло, — говорила Мэри, глядя на огоньки свечей в центре стола и надеясь, что дрожь в ее голосе слышит только сама. — Но, как мы знаем, зима только началась.

— Это верно, — сказал сквайр Уиллард. — Но я никогда не жалуюсь на холод. Снег мне даже нравится. У меня остается больше времени на чтение Библии и на охоту. Я люблю охотиться по снегу: след лучше виден.

— Зимы здесь очень долгие, — пробурчал Томас. — Эдем? Что-то непохоже.

Он сделал первый глоток, и Мэри — тоже. Она чувствовала, как сердце учащенно бьется в груди. Томас как будто не почувствовал вкуса аконита.

— Меня удивляет, что дикари выжили здесь, в этом холоде. Я видела, что у них есть меха и шкуры, но все-таки не перестаю удивляться, — продолжала Мэри. Она оторвала кусочек птицы и заметила, что у нее дрожат пальцы.

— Когда вы снова поедете к Хоукам? — спросил сквайр.

— Еще не знаю. Может быть, в конце этой недели. Все целиком зависит от… — она чуть было не сказала: «Джона» — но спохватилась, — преподобного Элиота и его графика.

Томас положил себе в рот немного вареной морковки и репы. Потом залил их порцией пива, и Мэри повторила за ним.

— Те сапоги, что ты отвезла Хоукам, — из-за них они не раскаются, — сказал Томас жене.

— Возможно. Но две маленькие девочки…

— Маленькие звереныши, — перебил Томас.

— Детям этой зимой будет теплее, чем прошлой. И меня волнует не только то, чтобы им было тепло: я пытаюсь вернуть их к Господу.

Айзек посмотрел на нее, и Мэри увидела одобрение в его глазах.

Какое-то время Томас просто смотрел в кружку. Мэри начала думать, что яд не действует: может быть, аконит — всего лишь миф. Или Эдмунд дал Констанции не настоящий яд. Следующие несколько минут все четверо ели и пили в благодушной тишине. Кэтрин и гость осушили кружки, но Томас едва притронулся к своей. Два глотка. Мэри тоже почти не пила. Ей необходимо быть осторожной, чтобы не забежать вперед него, если она намерена разыграть спектакль, будто Кэтрин решила отравить их. Как только Томасу станет плохо от яда, она изобразит те же самые симптомы. Ее точно так же будет тошнить, у нее тоже пойдет пена изо рта. Единственное отличие: когда Томас упадет со стула, она позаботится о том, чтобы перевернуть свою кружку, прежде чем рухнуть на пол. Айзек Уиллард все увидит и заметит, потому что он как будто ничего не пропускает: что, в отличие от Томаса, она не допила свое пиво. Она опорожнила только треть кружки, и потому отделалась всего лишь припадком. Логично: именно поэтому она и выжила.

Очевидно, двух глотков совершенно недостаточно, чтобы убить взрослого мужчину. Томас не выказывал никаких симптомов отравления.

— По крайней мере, — сказал ее муж, — такая погода зимой не помешает торговле, которая проходит через нашу гавань. Мэри, на складе твоего отца должно быть оживленнее, чем в прошлом декабре.

— Ваши родители — добрые христиане, — заметил Уиллард.

Мэри кивнула. Уж не знак ли это, что Томас в кои-то веки не набрасывается на пиво? Что, если Господь дает ей последний шанс отказаться от греха? Ведь это не только убийство мужа. Нет, как бы не так. Она знала, что в итоге Кэтрин будет качаться в петле.

— Это так, — сказал Томас и ухмыльнулся: — Они терпят в своей семье людей вроде меня.

Он улыбнулся жене. Мэри подумала о том, как ее родители будут без нее на Небесах. Потому что, конечно же, она никогда не увидит их там, если убьет Томаса и сделает так, чтобы в убийстве обвинили Кэтрин. Она считала, что привыкла к этой мысли, но оказалось, что нет. Да, убийство Томаса, может, и восстановит справедливость в этом мире, но в вечности оно принесет ей лишь горе. То же самое можно сказать и об убийстве Кэтрин. Ведь ей неизвестно наверняка: может, она убьет прислужницу Дьявола, но, возможно, уничтожит лишь невежественную и перепуганную девушку, испытывающую недозволенные чувства к ее мужу.

Да, решила она, несвойственная Томасу сдержанность — это знак. Господь дает ей последнюю возможность сойти с выбранного пути.

И она воспользовалась ею.

Она сама не понимала, была ли то трусость или добродетель, но сила, двигавшая ею, была порывистой и неудержимой. В один миг, не дав себе шанса передумать, она протянула руку через стол, чтобы взять мужа за руку, и позаботилась о том, чтобы уронить его кружку на пол; пиво и яд растеклись по деревянному полу и просочились в щели. Кэтрин вскочила на ноги, чтобы вытереть лужу, а Мэри, рассыпавшись в извинениях, встала и поспешила принести мужу новую порцию пива. Томас как будто не разозлился на нее за неуклюжесть. Он словно ожидал от нее чего-то подобного. На него не пролилось ни капли пива.

Мэри поразилась, насколько легче ей стало. Она ожидала лишь сожаления и не знала, радостно ли ей оттого, что Господь и Спаситель увел ее от адской бездны, или оттого, что Он подсказал ей идею получше.

А Он подсказал. Она только начала складываться, но Мэри ее новый план уже нравился больше прежнего.

И это тоже был дар.

В тот вечер, когда Кэтрин кормила скотину во дворе, Мэри вытащила пустую бутылочку и две вилки из пододеяльника служанки и спрятала обратно в свой сундук. Флакончик ей в скором времени понадобится.

Затем, когда Кэтрин уже легла спать, а Томас еще пропадал в таверне, Мэри взяла перо, чернила и написала письмо. Она делала это, сидя на краю кровати, держа бумагу на дневнике и наклонившись к свечке, стоявшей на ночном столике.

Томас,

к тому времени, когда ты это прочтешь, меня уже здесь не будет.

Буду ли я в Раю или в Аду, я не знаю.

Но я выпила яд, и все кончено.

Мое тело? Не беспокойся о нем. Ты никогда не найдешь его, потому что я вовсе не хочу, чтобы мои останки честили люди, обладающие столь жуткой властью в церкви и в городской ратуше. Может быть, когда-нибудь его обнаружат в чаще леса, но к тому времени — если Господь смилостивится надо мной — от него останется лишь несколько костей, которые не съедят волки.

Если ты решишь жениться вновь, я молю тебя: будь добрым и порядочным. Наше время на Земле коротко, и мы плывем всё дальше, почти ничего не зная о том, куда дуют ветры нашего Творца.

С уважением,

Мэри

Она ни в чем не обвиняла Томаса, чтобы он не побоялся обнародовать письмо. Но она не могла не уязвить мужчин, отказавшихся ее выслушать, и знала, что высказывания в адрес властей не помешают Томасу сначала показать письмо преподобному, а затем вместе с Джоном Нортоном — полиции. Она представляла, как они ищут ее. Мысленно она видела всадников, скакавших по снегу в лесу и уклонявшихся от низких веток. Но они не найдут ее.

Прежде чем задуть свечу, она спрятала письмо на дне сундука вместе с двумя вилками и бутылочкой, где когда-то был аконит. Она поставит на письме дату, когда будет готова, как только придет время.

Направляясь к гавани, вновь выбрав длинную дорогу в обход ратуши, Мэри вспоминала карту Нового Света, которая висела в доме ее родителей. Варианты всегда были, и теперь они с Генри обсудят их. Все равно что бросить камешек в пруд и смотреть, как круги расходятся всё шире. Есть Род-Айленд. Есть Новый Амстердам. Но мир велик, и Мэри знала, что ей нужно оказаться как можно дальше от Бостона, если она хочет начать новую жизнь. Она жаждала удалиться от города, который чуть не привел ее в объятия Дьявола и к убийству двух людей, одного из которых она с уверенностью могла назвать чудовищем. Но она также хотела начать новую жизнь подальше от скамьи этих ограниченных и жалких магистратов и от тролля, который приходился ей мужем.

И она хотела начать новую жизнь с Генри Симмонсом.

Мэри ни словом не обмолвилась ему о своем плане убить Томаса и сделать так, чтобы в этом обвинили Кэтрин. Она только сказала ему, что его поддержка неоценима, и предупредила не беспокоиться о ней, когда матушка Хауленд и ей подобные начнут кудахтать.

Она вспомнила, что ее отец говорил о корабле, который должен прибыть до Рождества — праздника, до которого здесь, в Бостоне, никому нет дела, но именно эту дату Джеймс использовал в качестве ориентира, говоря о графике поставок. Судно прибывало из Вест-Индии и затем возвращалось обратно. Ее отец был знаком с капитаном.

Мэри не знала в точности, какими средствами располагает Генри, но ей было известно, что они у него имеются. Однако наследство он еще не получил. Она не знала, каковы его сбережения.

Но он находчив и умен. Они что-нибудь придумают.

Ее новый план заключался в том, что они скроются на Ямайке, когда придет корабль, о котором упоминал отец. Остров принадлежал Британии вот уже семь лет. Как только погода улучшится настолько, что можно будет плыть в Англию, — скорее всего, это будет в марте, — они с Генри отправятся туда на другом корабле.

Ее родители узнают, что она жива, но, кроме них, — никто. Они не одобрят ее решения покинуть Бостон и будут волноваться о ее душе. Но им станет легче, когда ей больше не надо будет бояться Томаса Дирфилда и наветов, которые преследовали женщин, посмевших возражать мужчинам, что стояли во главе колонии и которые неизбежно пророчили либо изгнание, либо виселицу.

Когда Мэри пришла на склад, Валентайн Хилл сидел за своим столом. Генри нигде не было видно. Почтенный господин поднялся при виде гостьи.

— Добрый день, Мэри. Чему я обязан такой радостью? Вы уже заходили к своему отцу?

— К нему я тоже загляну, — ответила она. Изначально она не собиралась навещать отца, но теперь, видимо, придется, чтобы соблюсти приличия. — Я пришла, чтобы повидаться с Генри.

Какое-то время оба молчали. Затем Хилл положил руки на стол и посмотрел вниз, на лежавшую между ними книгу учета. Не глядя Мэри в глаза, он спросил:

— Умно ли это?

— Вы боитесь сплетен?

Он поднял взгляд.

— Нет, я боюсь за вас. Могу я спросить, с какой целью вы хотите его увидеть?

— Да, вы имеете на то полное право. Я много молилась и хочу дать ему знать, что и Томас, и я его простили.

— Я могу передать ему это, Мэри, и буду счастлив это сделать. Это благородно с вашей стороны.

— Но, пожалуйста, могу я сама ему это сказать?

Хилл грустно улыбнулся, ласково глядя на нее.

— Конечно. Вы умная девушка. Но, должен признаться, я опасаюсь, что потакаю Дьяволу — или, что еще хуже, — моему племяннику.

Она кивнула в ответ на его слабую шутку и ответила:

— Если Дьявол захочет заполучить меня, он придет не в обличии вашего племянника.

— Хотел бы я иметь вашу уверенность.

— Вы друг моего отца, — сказала Мэри, сняла перчатку и показала на свою левую кисть. — Видите синяк и шрам? Это не метка ведьмы. Это след от вилки, а синяк оттого, что Томас недавно ударил мою руку о ночной столик.

Хилл посмотрел на ее руку и потер виски.

— Не знаю, есть ли у меня надежда увидеть Небеса…

— Как и я.

— Но «Пеликан» вчера пришвартовался поздно. Генри на втором причале. Он там с матросами.

— Благодарю вас, — произнесла Мэри.

— Я не уверен, что заслуживаю благодарности. Вы ведь вовсе не несете весть о вашем и Томаса прощении. Я прав?

— Нет, — ответила она, потому что не хотела терзать его душу. — Я лишь намерена заверить Генри, что ни Томас, ни я не держим на него зла. Мы хотим, чтобы он взирал на Небеса с уверенностью в своем абсолютном искуплении — во всяком случае, в наших глазах.

Она понадеялась, что Хилл ей поверил. Но, уже отойдя от склада, обернулась и увидела, что он стоит в дверях и на его лице написаны горечь и тревога.

Мэри подошла к краю дока, окинула взглядом стоявшие на якоре корабли и маленькие шлюпки среди белых гребней волн и вдохнула холодный соленый запах океана. Доски у нее под ногами были влажные, и она позавидовала мужчинам, которым было тепло и сухо в их кожаной одежде — по крайней мере, теплее и суше, чем ей.

— Кого вы ищете? — спросил моряк, которому было вряд ли больше семнадцати лет. Он остановился рядом с ней у подножия доски, перекинутой на борт «Пеликана». Его лицо было испещрено прыщами, а над губой пробивался пушок, но глаза были большие, добрые, кофейного цвета.

— Спасибо, что спросили, — ответила Мэри. — Я ищу Генри Симмонса.

Моряк взбежал по доске, точно белка, помогая себе руками.

Мэри разглядывала чаек, в особенности одну, с чрезвычайно широкой грудью, которая, точно часовой, сидела на краю перил. Но ей не пришлось долго ждать. Обернувшись к «Пеликану», она увидела Генри в кожаном камзоле, осторожно спускавшегося по доске.

— Ах, это мой — будь я кавалером, то нашел бы более подходящее слово — друг, — сказал он с улыбкой.

— И как бы вы меня назвали в таком случае? Любовницей?

— После одного поцелуя еще никто не становился любовниками.

— Музой?

— Тогда вышло бы, что я поэт, а не… — он небрежно махнул рукой на корабль, — грузчик.

— У вас есть и другие обязанности.

— Иногда — возможно, — он посмотрел на город. — Что привело вас сюда и заставляет искушать недостойных?

— И вашего дядю. Не забывайте о нем. Мое присутствие здесь ему очень неприятно.

— Вы виделись с ним?

— Да. Я спросила, где могу найти его племянника. Он был так добр, что сказал мне.

— Уверен, вы жестоко огорчили его, когда сказали, что ищете меня. Поинтересуйся вы ближайшими поставками рома, лаймового сока или соли — он бы одобрил. В глазах моего дяди нет ничего постыдного в поставках роскоши. Но очевидно, что вы пришли не по этой причине.

— Мой отец сказал мне, что со дня на день ожидается корабль из Вест-Индии. Он вернется туда, как только выполнит свою задачу в Бостоне.

— «Согласие», да.

— Насколько он большой?

Генри пожал плечами.

— Не крошечный, но и не гигантский. Сто тридцать тонн, насколько помню. Четырнадцать-пятнадцать человек экипажа.

— А под Вест-Индией подразумевается Ямайка?

Генри кивнул.

— Хотите узнать, не возьмет ли он пассажиров?

— Только двоих, — ответила она.

— Возможно, но условия будут не такие комфортабельные, как в бостонских домах.

— Это не страшно. Учитывая происхождение корабля и его маршрут, не думаю, что среди его груза будут вилки.

— Нет. Хотя сомневаюсь, что матросы разобрались бы, что с ними делать, будь они на борту.

— Значит, им не придет в голову протыкать руку леди, — сказала Мэри.

— Не придет, — согласился Генри.

— Думаю, мне стоит взять одну треть денег, которые Томас хранит в доме.

— Наверное, это будет неправильно. И в этом нет необходимости.

— Нет?

— Нет. Мне не нужно от вас приданого.

Какое-то время они просто молчали и смотрели на океан. Затем, словно в танце, одновременно повернулись друг к другу и скрепили договор.

Рождество, не признанное в Бостоне, пришло и минуло. Корабли причаливали, оставляли груз, брали на борт сосновые доски, мех и соленую рыбу, но «Согласия» среди них не было. Мэри подготовила сумку, куда положила одежду — ее было очень немного, поскольку она не собиралась подогревать слухи насчет того, что на самом деле жива и сбежала, когда представилась возможность, — и расческу, исчезновение которой Томас вряд ли заметит. Она готова была уехать в любой момент.

Когда в следующее воскресенье они вышли из церкви и направились к дому ее родителей, где собирались пообедать, Мэри спросила отца, не запаздывают ли корабли и не докладывают ли капитаны о штормовой погоде.

— Ничего подобного, — расплывчато ответил тот.

— Значит, до тебя не доходили вести, что какие-то суда могли потеряться?

— Нет, — ответил он и закашлялся на морозном воздухе.

Томас, шедший рядом с женой, пристально посмотрел на нее, прищурив глаза. Но ничего не сказал.

И, когда за обедом их служанка помогала Абигейл и Ханне, никто, кроме Мэри, не заметил, что Кэтрин задержалась рядом с Томасом, наклонившись подложить ему еще оленины. Словно он был розой и она хотела вдохнуть ее аромат.

В тот вечер, когда они оба были в своей спальне, Томас спросил Мэри:

— С каких это пор ты стала так интересоваться кораблями?

— Мне всегда было интересно дело отца.

— Соглашусь, что оно интереснее моего. Постараюсь не счесть это за оскорбление, — он задул единственную свечу, и Мэри подумала, что на этом разговор закончится. Но, когда комната погрузилась во мрак, он продолжил тихим зловещим голосом: — И хоть я уверен, что у тебя в голове в основном одно белое мясо, — я уже говорил тебе, — но знаю, что там есть ошметки чего-то большего, темного, змеиного и гордого. Я пытался сломать тебя, как дрессировал бы дикую лошадь, чтобы она стала послушной. Но, Мэри, — она смотрела в темный пустой потолок, — эта часть может довести тебя до виселицы, — сказал он.

Она проглотила это и промолчала.

— Я знаю, что ты не спишь, — прорычал он.

— Не сплю.

— И?

— Ты обвиняешь собственную жену в одержимости? Если да, то что я сделала, чтобы заслужить такое оскорбление?

— Я чувствую, что ты что-то замышляешь. Но когда я узнаю больше и обличу злость в твоем сердце, чайник будет наименьшей из твоих забот.

Ей хотелось спросить его, почему бы ему не убить ее сегодня ночью, чтобы Кэтрин сразу забрала его себе, но сдержалась. Во-первых, она не знала, есть ли в нем хоть толика взаимности, было ли ему хоть какое-то дело до служанки, а во-вторых, она даже надеялась, что Кэтрин ему нравится.

Эти люди заслуживают друг друга.

Наконец перед самым Новым годом «Согласие» встало на якорь в бостонской гавани. Это был четверг. Корабль прибыл ближе к вечеру, солнце уже спускалось за холм Маяк. Мэри об этом никто не сообщил. Она узнала обо всем потому, что каждый день после обеда отправлялась в гавань, за исключением тех дней, когда они с Томасом ужинали у ее родителей и она могла напрямую спросить у отца, какие корабли приплыли и уплыли; она надеялась, что из-за этих вопросов ее заподозрят лишь в сребролюбии, а не в чем-то большем.

Но в тот четверг она увидела большое судно, пришвартованное на краю пристани, со спущенными парусами на двух огромных мачтах, и Мэри спросила у проходившего мимо моряка название корабля. Он ответил, и Мэри, не думая о том, что может еще сильнее обеспокоить Валентайна Хилла, если он ее увидит, направилась прямо к его складу с намерением найти Генри. Валентайн уже ушел домой, но Генри был еще в кабинете. Он сказал ей, что разгружать корабль уже поздно, так что работы начнутся только с утра (при условии, добавил он, что моряки вечером не напьются до такого состояния, что к утру не смогут выйти на работу). Днем на корабль погрузят товар из Новой Англии, и в субботу он отплывет.

— Ты не сомневаешься в своем решении? — спросил он, держа ее руки в своих.

— Ни капельки.

— И я не сомневаюсь, — заверил он ее, широко улыбаясь с заразительной уверенностью. — К тому времени, когда все узнают, что ты жива, мы будем в Англии, а Томас разведется с тобой, потому что ты сбежала. И будет неважно, кто заключил сделку с Люцифером. Океан будет лежать между нами и твоей служанкой, матушкой Хауленд и им подобными.

— И как только я буду разведена, мы поженимся.

— Да, — согласился он, — мы поженимся.

В пятницу утром Мэри оделась потеплее и пошла в гости. Она отправилась после завтрака, не заботясь о том, что оставляет на Кэтрин уйму домашних дел, и по дороге любовалась синим небом. Облаков на нем не было, только росчерки дыма, который в неподвижном воздухе поднимался из труб прямо вверх. Мэри увидела свою мать, и та хоть удивилась, но не догадалась, что на самом деле побудило Мэри зайти к ней: желание дочери увидеть мать если и не в самый последний раз, то в последний раз перед долгой разлукой. Потом она отправилась к Ребекке Купер. Мэри по-прежнему сомневалась на ее счет из-за случая с печеными яблоками и ее дружбы с Перегрин, но у нее не было подруг ближе, чем эта женщина. И вновь ей пришлось охотно намекнуть на свой отъезд. Когда она вышла из дома матушки Купер, у нее защипало в глазах.

Наконец она отправилась на перешеек, чтобы попрощаться с Констанцией Уинстон. Она не зашла к ней, чтобы посидеть, как дома у родителей и матушки Купер, потому что ей нужно было вернуться домой к обеду. Она стояла перед входной дверью, и Констанция, поняв, что Мэри не зайдет к ней, накинула плащ с капюшоном и вышла на улицу.

— Ты покидаешь Бостон, — сказала она.

— Почему ты так решила? — спросила Мэри, слегка огорошенная интуицией Констанции.

— Если я ошиблась, то прошу прощения.

— О, тебе совершенно не за что извиняться.

Констанция улыбнулась, но лицо ее оставалось непроницаемым.

— Я ничего не слышала о болезнях в твоем доме или домах твоих друзей. Наверное, ты очень счастлива?

— Тебе известна правда.

— Нет. У тебя появились другие планы на яд Эдмунда Хоука?

— Я решила не использовать его.

— О, Святой Дух осенил тебя, — саркастически заметила Констанция.

— Мое сердце подсказало мне поступить иначе.

— Я молюсь, чтобы оно не привело тебя к погибели.

— Благодарю тебя.

— Скажи мне…

— Да?

— Ты так боишься остаться одна? — спросила Констанция.

— Я изменила свое решение не по этой причине.

— По какой?

— Это не по мне — использовать аконит. Я поняла это, когда у меня появилась возможность.

— Он злобен, Мэри, и опасен. Я не шутила, сказав, что буду молиться, чтобы твои поступки не привели тебя к могиле раньше срока.

— Не приведут. Я уверена.

— Почему? — настойчиво спросила Констанция, и Мэри была тронута ее заботой.

— Не бойся за меня, моя судьба определена. Давай сойдемся на этом.

Констанция видела, что больше ей не удастся ничего вытянуть из Мэри.

— Очень хорошо. В таком случае зачем ты пришла? Не зайдешь ко мне?

— Я хотела пожелать тебе всего самого лучшего и поблагодарить тебя. Ты замечательный человек, и я рада, что мне довелось познакомиться с тобой.

Констанция скрестила руки на груди.

— Ты уезжаешь. Теперь я в этом убеждена: вижу красноту в твоих глазах, что свидетельствует о расставании.

Мэри вздохнула. В голосе Констанции звучало участие, но она чувствовала внутреннюю дрожь, смесь сердечной боли и облегчения. Она ответила, косвенно подтвердив догадку Констанции, потому что та этого заслуживала:

— Позволь мне сказать, что, если наши пути больше не пересекутся, я желаю тебе здоровья и счастья и благодарна за все, что ты для меня сделала.

Констанция обняла ее, и Мэри удивилась. Она не предполагала, что эта женщина способна на такой жест. И Мэри наклонилась к ней и обняла в ответ. Она уткнулась лицом в ее шерстяной плащ, чтобы промокнуть слезы тканью.

По дороге домой ее настроение менялось со страшной скоростью. Мысль о том, что завтра она уедет, ввергала ее одновременно и в восторг, и в меланхолию. Она старалась думать только о том, какой прекрасной будет ее жизнь с Генри Симмонсом. Это тот человек, за которого ей стоит выйти замуж. Как только они поженятся, она посвятит все свое время прославлению Бога. Да, возможно, она обречена. Но до тех пор, пока не знает наверняка, она будет трудиться во славу Господа и Спасителя и любить своего второго мужа.

Когда до ее дома осталось совсем немного, ей стало тревожно. Мэри твердила себе, что это из-за того, что сейчас время обедать и Томас разозлится, потому что ее не было дома, когда он вернулся. Но на самом деле она боялась, что случилось нечто более серьезное. Мэри стала подозревать, что за ней следят, и старалась убедить себя, что это не так.

Но интуиция — потрясающая вещь, в этом она уже убедилась сегодня на примере Констанции.

Именно поэтому, в какой бы ужас она ни пришла, открыв дверь и увидев тех, кто стоит за ней, какая-то часть ее — очень маленькая — была чуть ли не в восторге оттого, что она это предвидела. Она словно знала заранее. Как будто предсказала сама себе, что именно так все и закончится.

Внутри, в гостиной вокруг стола, стояли Томас, Кэтрин, констебль, тот самый капитан стражи, который исполнял наказание Генри Симмонса, и магистрат Калеб Адамс. На столе лежали ее фартук и две вилки с тремя зубьями, те самые, что привез ее отец. Не говоря ни слова, Адамс поднял вверх что-то еще, и, приглядевшись, она увидела сосновую монету размером чуть больше шиллинга с вырезанной на ней пятиконечной звездой Дьявола. Это был тот же знак, вырезанный кем-то на пороге ее дома, который, как подозревала Мэри, они уже обнаружили.

Она могла понадеяться, что они пришли арестовать служанку, но чувствовала, что это не так. Они намерены арестовать ее. В руках магистрата были ее маленькая сумка с вещами и записка, которую она спрятала в сундуке.

Ее камера была в два раза меньше спальни у нее дома, а внешние каменные стены здания кое-где достигали толщины в три фута. Здесь не было очага, поэтому большую часть дня и ночи она куталась в одеяла, которые было разрешено принести ее родителям — ее мать безутешно плакала.

Тюремщик, высокий худощавый человек по имени Спенсер Питтс, был чуть старше Томаса, в его редеющих волосах тусклый рыжий сменялся яркой сединой. Он был учтив, хоть и непреклонен, когда к ней приходили гости, и невозмутим, как только она оставалась одна. Он приходился Ребекке Купер дядей и не пытался ни утешать Мэри, ни мучить ее. Но она чувствовала, что он добрый человек. Она замечала, что днем он читал Библию, а вечером следил, чтобы мальчик-служка приносил ей ужин и выносил ведро, прежде чем уйти. Однажды ночью Мэри смотрела во тьму между железными прутьями решетки, в темный коридор, где днем сидел тюремщик, и поняла, что сейчас она единственная узница в тюрьме. Если не считать крыс, она была совершенно, абсолютно одна.

На второй день ее заключения, несмотря на промозглый холод, ей пришлось раздеться, чтобы предстать перед комиссией из трех женщин, в числе которых была повитуха Сюзанна Даунинг: они должны были осмотреть ее тело на предмет метки Дьявола. Сюзанне, этой доброй христианке, было уже за сорок, у нее были седые волосы и орлиный нос. Мэри помогала ей принять в этот мир одну из дочерей Перегрин. Это была деловитая, работящая и уважаемая женщина, именно поэтому суд поручил ей осмотреть Мэри. Они изучили ее левую ногу, затем — правую, спину, ягодицы, груди, бесцеремонно поднимая их, а под конец руки, включая кисти.

Одна из женщин ахнула, увидев шрам на левой кисти Мэри.

— Это, вероятно, метка, — сказала она. Мэри не знала ее имени, а Сюзанна не представила их. Повитуха взглянула на новый синяк и старый рубец и произнесла:

— Нет, это просто след от чайника.

Мэри хотелось поправить ее, но какой в этом смысл? Она дрожала от холода и не хотела, чтобы это унижение длилось еще дольше. Та женщина довольствовалась объяснением Сюзанны.

Когда осмотр был окончен, повитуха хоть немного, но ободрила ее.

— Ничего нет, — сказала она, обращаясь сразу и к Мэри, и к своим помощницам. — Я не вижу метки.

Мэри поблагодарила ее и оделась. Ей казалось, что от ее одежды уже разит камнем и плесенью.

Спустя четыре дня, в том числе воскресенье, которое она провела в заключении в Тюремном переулке, Мэри до боли хотелось увидеть мир за пределами незастекленного, голого окна в ее камере. Помимо повитух, подвергших ее тело осмотру на предмет метки Сатаны, к ней постоянно приходили родители и нотариус Бенджамин Халл — каждый день, кроме воскресенья.

Томас, судя по всему, решил, что с него хватит. Суд разрешил ему навещать жену, но он предпочел этого не делать. Его отсутствие Мэри нисколько не огорчало и не удивляло.

Она молилась каждый день. Иногда молила о прощении, порой — о наставлении. А еще просто молила о помощи.

Мать приносила ей еду, сообщала новости и пыталась пересказывать городские байки с той же невозмутимостью, как если бы они сидели за шитьем у себя в гостиной, но в итоге она не выдерживала, и Мэри утешала ее, говоря, что в конце концов все будет хорошо. О Генри Симмонсе никаких новостей не было, но Присцилла рассказывала о том, какие корабли прибыли, какие новые стройки начались, и о людях, которых они обе знали: матушке Купер, Хиллах, Перегрин и ее детях, которых Присцилла видела на рынке, и Джонатане, которого видели ночью в компании моряков и на которого в ближайшее время точно наденут кандалы.

— Они отвратительная пара, — говорила Присцилла. — Знаю, что роняю свое достоинство, обсуждая их, но ты должна помнить, что яблочко от яблоньки недалеко упало: Перегрин такая же подлая, как и ее отец, и вышла замуж за человека, за чьим лицом, пусть и очень красивым, скрывается слабая душа.

— Как же так, мама, — сказала Мэри, которая не могла не подшутить над ней, — ты считаешь Джонатана Кука привлекательным? Никогда бы не подумала.

Присцилла фыркнула.

— Змеи сбрасывают кожу. Очевидно, что некоторые вместо нее надевают вполне благопристойные маски. Джонатан. Перегрин. Томас. Жаль, что я не разглядела, какой это клубок змей, до того как ты попала в их гнездо.

— У Перегрин и Джонатана милые дети.

— И Господь позаботился о том, чтобы больше они не плодились.

— Мама!

Присцилла покачала головой.

— Я не чувствую угрызений совести. Мир будет лучше, если из лона этой женщины не явится еще один демон.

И тогда, не в первый раз во время посещений матери, Мэри сменила тему.

— Что ты думаешь о моем тюремщике? — спросила она.

— Спенсере? — уточнила Присцилла. — Он тихий человек. Говорят, хорошо обращается с узниками, которые обречены томиться здесь.

Мэри кивнула. Ей хотелось продолжить разговор, но этот человек был настолько загадочен, что она даже не знала, о чем спросить.

Когда Бенджамин Халл приходил к ней в камеру, они обсуждали ее защиту и как спастись от смертной казни, как только Мэри вновь предстанет перед губернаторским советом. Но ей казалось, что на этот раз служанка блестяще обыграла ее. Мэри полагала, что это Кэтрин положила вилки и монету ей в карман передника. Кэтрин не знала, что в день ареста Мэри ходила к Констанции Уинстон, но она еще прежде проследила за хозяйкой до перешейка и все передала констеблю, когда поспешила явиться к нему с якобы внезапно найденными вилками и монетой. Она же указала следователям на такую же метку на пороге дома. Естественно, что после этого констебль обыскал дом и нашел письмо и сумку.

Такому количеству улик ничего нельзя было возразить, и Халл ясно дал это понять.

Увы, Мэри было известно то, что кроме нее знали только Констанция Уинстон и Эстер Хоук, больше никто, и она никому не расскажет об этом. Она собиралась убить своего мужа и сделать это так, чтобы в преступлении обвинили Кэтрин. То, что она пришла в себя и отказалась от первоначального плана, никак не отменяло вероятности, что Дьявол мог запустить в нее свои когти, что она одержима и, следовательно, заслуживает виселицы; ей остается только надеяться, что Господь по какой-то непостижимой причине избавит ее от адского пламени, которое наверняка уже поджидает ее.

С другой стороны, налицо были факты, неумолимые, точно волны в океане. Она не закапывала вилки и пестик у себя во дворе этой осенью. Она не вырезала метку Дьявола на пороге своего дома. Все это сделал кто-то другой.

Точно так же она не проклинала ни Уильяма Штильмана, ни ребенка, который умер в лоне Перегрин. Она понятия не имела, почему эти души покинули землю, из-за дьявольских козней или из-за болезни, но знала наверняка, что непричастна к этим смертям.

— Хорошо было бы, если бы нам удалось выяснить, кто закопал зубья Дьявола, — сказал Халл. — На первом процессе это не имело значения. На втором будет значить очень много.

— У Кэтрин самый очевидный мотив, и она выказывала ко мне сильнейшую неприязнь.

— Более сильную, чем матушка Хауленд?

— Пожалуй, нет, — согласилась Мэри.

— И у вас есть подозрения, что матушка Купер вовсе не такой хороший друг, каким притворяется.

— Верно.

— И Айзек Уиллард, разумеется?

— Да.

— Значит, есть и другие, кто может таить на вас злобу.

Мэри посмотрела вниз, на мышиный помет на полу. Его было так много. Здесь была уйма этих тварей, с которыми она делила маленькую темную клетку. Она размышляла над словами нотариуса. Каким образом она превратилась в такое испорченное создание, что нажила себе стольких врагов, но затем повторила про себя последние слова Бенджамина Халла и произнесла их вслух.

— Таить на вас злобу, — пробормотала она. — Таить на меня злобу.

— О чем вы думаете?

— Все это время мы предполагали, что целью проклятия была я, кто-то пытался навредить мне или даже убить меня.

— Продолжайте.

— Бенджамин, это предположение основано на самонадеянности, которая может оказаться неоправданной. Что, если на самом деле жертвой был Томас?

— Что ж, это любопытная версия. Но, увы, в таком случае в первую очередь заподозрят вас. Я не уверен…

— Или Кэтрин, — продолжила Мэри, перебив его.

— Зачем кому-либо проклинать служанку?

— А для чего кому-то проклинать меня? — огрызнулась она.

— Я понял вас.

— Но Томас — это существо достойно всех несчастий, какие бы на него ни обрушились.

— И все-таки, Мэри, кому кроме вас могло понадобиться рушить будущее Томаса и рисковать своим, вступив в сделку с Нечистым?

Мэри не ответила, потому что не знала ответа. Но, скользя взглядом по стенам и маленькому окну, она знала, что весь оставшийся день посвятит размышлениям над этим. Слова Халла навели ее еще на одну мысль, зацепку, но она была не готова озвучить ее.

На следующий день ее родители присоединились к ним, чтобы детальнее обсудить план защиты. Халл описал ей варианты, ни один из которых и близко не гарантировал ей оправдания. Мэри могла заявить, что Дьявол околдовал ее, но сейчас Господь изгнал Его и она более не одержима. Таким образом она бы фактически вверила свою судьбу магистратам. Но один из этих людей, узнав о ее аресте, назвал Мэри поганой женщиной с раздвоенным языком. Ни Мэри, ни Халл не верили, что эти люди пощадят жену, уже просившую о разводе, которая во время того, первого процесса говорила с такой прямолинейностью и откровенностью.

Также она могла отвергать обвинения в колдовстве, настаивая на том, что кто-то другой предпочел Дьявола Господу. Это могла быть Кэтрин или кто-то иной. Ей неизвестно, кто это, — ей известно только то, что она невиновна. Но как она объяснит, почему сразу же не сообщила о своем открытии? Это загвоздка, говорил нотариус. У Мэри не было логичного объяснения, которое, по мнению Халла, могло бы обелить ее.

К этому всему добавлялся адюльтер. Магистратам наверняка станет известно о ее прогулках в гавань и на склад Валентайна Хилла, и они сопоставят ее записку, влечение к Генри Симмонсу и его — к ней. Он также должен будет предстать перед советом, но к тому времени ее труп, скорее всего, уже будет качаться в петле на площади перед ратушей. Мэри утешалась тем, что они не бросили Генри в тюрьму. По словам Халла, он хотел признаться, что участвовал в заговоре с целью похитить жену Томаса Дирфилда, и предстать перед судом вместе с Мэри, но нотариус отговорил его, поскольку полагал, что обвинение в измене будет отклонено. Нет доказательств. Да, магистраты видели подлинное письмо Мэри — уловку, чтобы сбить всех со следа, когда она сбежит с Генри Симмонсом, — но Мэри может заявить, что писала его в забытьи, но Господь снизошел к ней, и разум вернулся к ней.

— Возможно, — тихо говорил Халл, размышляя вслух, — вы больше не могли выносить жестокость и плохое обращение Томаса. В таком случае вы писали письмо в страхе перед мужем и готовы были предпочесть смерть — и лучше Небеса — долгой жизни на земле с ним.

— Да, — согласилась Мэри, — возможно, что-то подобное может сработать.

От холода у нее немного стучали зубы, и мать набросила ей на плечи одеяло.

— К сожалению, — вмешался ее отец, — это очень рискованно, потому что самоубийство всегда предполагает абсолютнейшее расстройство рассудка и попирает мудрость нашего Господа. Они могут заявить, что подобное помешательство само по себе есть признак одержимости.

Мэри смотрела то на отца, то на нотариуса. Она была не в силах взглянуть на опечаленное лицо матери.

— Тогда вот что, — предложила она. — Возможно, я написала письмо именно потому, что кто-то меня околдовал. Осенью кто-то оставил во дворе вилки с целью отравить меня. Мы можем заявить в ратуше, что тот человек преуспел: он отравил мои сознание и рассудок.

— И этот человек — злобное дитя Кэтрин Штильман? — спросила Присцилла.

— Скорее всего, это она, — заметил нотариус. — Но мы с Мэри решили, что есть и другие, со своими наветами и обидами.

— Причем необоснованными, — дополнила Мэри, словно это имело значение. Но она хотела, чтобы родители знали: у матушки Хауленд, Айзека Уилларда и им подобных нет оснований желать ей зла.

— У тебя есть еще сомнения, что Кэтрин Штильман заслуживает подобного обвинения? — спросила Присцилла.

— Да.

— Почему? Она злобная тварь!

Мэри вздохнула и продолжила:

— Возможно. Но это не делает ее прислужницей Сатаны. Хотя вчера мне пришло кое-что на ум. Что неудивительно, здесь мне только и остается, что молиться и думать.

— Продолжай, — попросил Джеймс.

— Во-первых, мы не имеем права утверждать, что заклятие с вилками и пестиком направлено на меня.

— Конечно, имеем! — воскликнула ее мать.

— Нет. Его целью могла быть и сама Кэтрин. Ею мог быть и Томас. Могли быть Томас и я — муж и жена. Бенджамин, скажите мне кое-что.

— Конечно, спрашивайте.

— Если Томас может быть жертвой, не способен ли он с той же вероятностью быть охотником? Почему никто из нас не предположил, что Томас мог столкнуться с Дьяволом? Что он и есть самый преданный Его слуга?

Все смотрели на нее, и в камере стало тихо.

— Я говорю серьезно, — продолжила Мэри. — Разве он не мог закопать вилки, вырезать метку Дьявола на пороге? Или это не его дом?

— Он… — Халл запнулся. — Он мужчина.

— Для Дьявола это принципиально? Я не знала.

— Нет, конечно, нет, — ответил Халл. — Я только хотел сказать…

— Знаю, что вы хотели сказать. Но всем нам также известно: это страшный человек. Если кто и выказывает признаки одержимости, так это тот, кто вгоняет вилку в руку другого. Вы и о половине его зверств не знаете.

— Ты намерена обвинить его, а не Кэтрин? — спросил Джеймс.

— Никого я не собираюсь обвинять!

— Но ты обязана, — возразила Присцилла.

— Посмотрим. Но, мама, я много думала об этом. Пожалуйста, пойми: я готова сражаться. Правда. Не потому, что надеюсь увидеть грядущую весну, а потому что, к добру или нет, но Господь создал меня такой.

— Продолжай, — попросил Джеймс.

— Если я проиграю — а мы все знаем, что это более чем вероятно, — то найду утешение в знании, что Господу известны мои печали и что Он чувствует мою боль. Он чувствовал каждый шип в венке Его сына. Он чувствовал укус каждой римской плети. Он чувствовал агонию каждый раз, когда в крест вгоняли гвоздь. В такие минуты соединяются любовь и плач, и в эти моменты мы обретаем Господа.

Присцилла, плача, осела на пол, и Джеймс и Мэри присели рядом с ней. Мэри поцеловала мокрые щеки матери и прошептала ей на ухо:

— Дьявол искушал меня. Но в итоге я воспротивилась. Я верю, что Господь читает в моем сердце и — если до этого дойдет — почувствует хватку петли и опечалится.

Вместе с Бенджамином Халлом Мэри прошла по темному коридору, который вел к входной двери с внушительными железными шипами, — в первый раз за много дней ей позволили выйти. На ней была одежда, которую вычистили слуги родителей, и от нее не доносилось ни ее собственного запаха, ни вони тюремного камня.

Халл заверил Мэри, что обошел свидетелей, собирающихся засвидетельствовать ее доброту и веру, в том числе встретился с преподобным Джоном Элиотом — он расскажет о ее работе с Хоуками. Многое будет зависеть от ее слова против Кэтрин Штильман, но это значит: в итоге Мэри придется перевести стрелки на служанку, что может вылиться в смерть последней. И Мэри не была уверена, что сможет подтвердить без веских доказательств, что Кэтрин одержима и заслуживает виселицы. Эта девушка вызывает у нее отвращение, но в тот миг, когда Мэри опрокинула кружку Томаса с ядом, она осознала, что неспособна на убийство.

По крайней мере, Кэтрин ничего не знает про аконит. Никто из ее противников — также. Даже ее нотариусу неизвестно, потому что она не собирается рассказывать ему. О ее замысле осведомлены только два изгнанника в Натике и Констанция Уинстон. У всех них свои причины не делиться тайной с бостонскими магистратами.

Мэри знала, что, несмотря на чистую одежду, выглядит очень плохо, когда подошла к своей матери у подножия лестницы в ратуше. Она увидела это в глазах Присциллы. Мэри попыталась развеселить ее, сказав:

— Как только меня оправдают, Томас больше не захочет меня видеть. Он со мной разведется, и я все-таки получу то, чего хочу. Просто потребуется чуть больше времени, чем мы предполагали.

Но ее мать не улыбнулась, а капитан стражи не позволил ей побыть с родителями. Он подтолкнул ее к лестнице, и Джеймс и Присцилла последовали за ними.

Сегодня дело Мэри рассматривали первым, но в зале было уже многолюдно. В конце концов, судили ведьму и стоял безоблачный зимний день. Бездельничать никто не хотел, так же как и пропустить такое зрелище. Однако Томаса в зале не оказалось. Нотариус предупредил Мэри, что ее мужа могут вызвать для дачи показаний, но это маловероятно: ему нечего добавить ни к обвинению суда, ни к свидетельству Кэтрин.

— А что, если я обвиню его? — спросила Мэри у Халла, пока они ждали начала заседания. — Например, скажу: «Я видела, как Томас вырезал метку Дьявола на пороге в ночь перед тем, как меня арестовали, и он угрожал убить меня, если произнесу хоть слово»? Разве мужчины, которые, по их собственным словам, хотят правосудия, не потребуют, чтобы он явился? И не будет ли этого достаточно, чтобы магистраты всё-таки открыли глаза на зло, процветающее в том месте, которое некогда было моим домом?

— Вы намерены выдвинуть подобное обвинение? — спросил нотариус, и по его тону Мэри не поняла, встревожило или порадовало его это предположение. Они обсуждали такую возможность, когда продумывали ее защиту, но не всерьез.

— Нет, — сказала она. — Никто этому не поверит и даже не подумает позвать его — так я считаю.

Джеймс Берден посмотрел на дочь.

— Но, по-твоему, это возможно — что твой муж одержим? — спросил он. — Знаю, что ты не видела своими глазами, что он вырезал метку. Но возможно ли, что он одержим?

— Я в это не верю. А верю только в то, что он чудовище и, бесспорно, заслуживает того пламени, которое Господь уготовил ему.

В другом конце зала она заметила Кэтрин. Служанка стояла у стены и демонстративно смотрела куда угодно, только не туда, где находилась ее бывшая госпожа. Можно было подумать, что Кэтрин нервничает, вероятно, так оно и было. А может быть, это просто игра. Мэри известно, какой это грозный и хитроумный противник.

Магистраты вошли в зал, и вновь пристав ударил жезлом по полу. Но это был уже другой суд: на этот раз Мэри была не горожанкой, обратившейся к судьям с прошением, а женщиной, обвиняемой в чудовищном преступлении. Она попыталась поймать взгляд Ричарда Уайлдера, друга ее отца, но он намеренно не смотрел на нее. Тревожный знак, но такое поведение скорее разозлило Мэри, чем испугало. Она на самом деле была в ярости, и пять дней в заточении не сломили ее боевого духа, а только разожгли его.

Она стояла перед магистратами, в аккуратно повязанном чепце, и слушала, как губернатор Джон Эндикотт зачитывает обвинение:

— Мэри Дирфилд, вы обвиняетесь в колдовстве. Есть множество свидетельств, подкрепляющих данное обвинение. Скажите нам прямо, чтобы мы понимали, из чего следует исходить: хотите ли вы признаться в том, что пали жертвой искушений Дьявола и заключили договор с Нечистым?

Иными словами, подумала она, стану ли я просить милости у суда, милости, которую они вряд ли окажут? Разумеется, она не станет это делать.

— Нет, — ответила она твердым голосом. — Я не хочу говорить это, потому что эти слова были бы ложью. Я не состою в сговоре с Дьяволом. Скорее всего, я стала жертвой самой что ни на есть коварной и одержимой ведьмы.

— Очень хорошо. Если вы виновны, то не ждите от суда снисхождения.

Мэри кивнула и отступила.

Эндикотт посмотрел на Калеба Адамса. Очевидно, Адамс будет выступать обвинителем. Все-таки этот человек получил то, чего хотел: суд над ведьмой.

— Кэтрин Штильман, вы будете выступать первой, — объявил он, возвысив голос: видимо, подумала Мэри, он считает себя преисполненным величия. Кэтрин вышла в центр зала и принесла присягу. — Пожалуйста, расскажите, что вам известно о вашей хозяйке в связи с обвинениями.

— Все началось еще осенью, сэр. До того, как она подала прошение о разводе. Вы, наверное, помните, что Мэри Дирфилд заявила, что нашла во дворе зубья Дьявола, и обвинила меня в колдовстве. Но потом я своими глазами увидела, как она закапывает их в землю.

— Да, мы это помним, — подтвердил Адамс.

— Потом, на прошлой неделе, в пятницу утром, я собиралась готовить обед и взяла свой передник. Мой хозяин был на мельнице. По ошибке я взяла фартук госпожи и заметила, что в кармане что-то есть, а когда опустила в него руку, нащупала зубья Дьявола. Двое. Я уронила передник на пол и тогда поняла, что взяла не свой фартук, а госпожи.

— А где была Мэри? — спросил Адамс.

— Я не знаю.

— Значит, вас оставили одну готовить обед?

— И выполнять всю работу по дому, — добавила она с ноткой возмущения в голосе.

— Продолжайте.

— Когда я подняла передник, нащупала в кармане что-то еще. Я протянула руку…

— Несмотря на то что уже поняли, что это не ваша вещь? — спросил Уайлдер, перебив ее, и Мэри понадеялась, что он все-таки неокончательно отвернулся от нее.

— Простите меня, — поправилась Кэтрин. — Я не залезала рукой в карман. Что-то выпало из него, когда я вешала передник обратно. Я потянулась за упавшей вещью. Она была размером с монету. С шиллинг. Но это был не шиллинг. Она была из дерева с нарисованным кругом и пятиконечной звездой внутри: знак Нечистого.

По залу пробежал шепоток. Слова Кэтрин взволновали зевак и сплетников, и Мэри почувствовала, как часто забилось ее сердце. Да, она злилась, но и боялась. Суд только начался, а эти уже ждут, что их зимнюю скуку развеет наиболее интересное зрелище: смотреть, как веревка задушит в ней жизнь.

— И что вы сделали? — спросил Адамс.

— Я надела плащ, чтобы пойти к констеблю. Но, когда подошла к двери, споткнулась, потому что торопилась. Я упала и увидела, что Мэри вырезала метку Дьявола на пороге.

Губернатор наклонился вперед и сказал:

— Я ценю вашу прямоту, но мы еще не установили, что именно Мэри Дирфилд вырезала метку на пороге.

— Простите, — сказала Кэтрин, а Мэри осталось только гадать, не испытывает ли Джон Эндикотт, человек, приговоривший к смерти Анну Гиббенс, такие угрызения совести, что готов будет пощадить ее, — что, если он не хочет, чтобы от его рук погибли сразу две женщины?

— Вам не требуется мое прощение, — сказал губернатор. — Продолжайте.

— Извините, у меня есть вопрос, — вмешался Уайлдер. — Почему вы сразу же побежали к констеблю, а не дождались возвращения хозяина или хозяйки?

— Я никого не ослушалась, сэр. Уверяю вас. Я вспомнила, как осенью Мэри закапывала во дворе зубья Дьявола и пестик, и очень испугалась.

— Хорошо.

— Тогда я пошла к констеблю, и он сказал, чтобы мы привели мистера Дирфилда. А поскольку все это было так ужасно, мы также пригласили капитана стражи.

— Потому что, — ехидно сказал Уайлдер, указав на Мэри, — ваша хозяйка так вас пугает?

— Потому что я искренне боюсь Люцифера, — ответила служанка.

— Кэтрин, скажите нам, — спросил губернатор, — замечали ли вы за Мэри Дирфилд признаки одержимости?

— Я не уверена, — сказала девушка.

— Вы не уверены? Одержимость проявляется довольно явственно. Вы когда-нибудь слышали, чтобы она пронзительно вопила, видели, как она рвет на себе волосы?

— Нет, сэр.

— Вы видели, чтобы с ней случались припадки?

Кэтрин покачала головой, и Мэри подумала, как легко та могла бы сейчас солгать. Девушка могла бы заявить, что видела какой-нибудь из названных признаков. Они обсуждали такую возможность с Бенджамином Халлом, и в таком случае они спросили бы, почему Кэтрин заявила об этом только теперь. Но Кэтрин не солгала, что Мэри одновременно и удивило, и обрадовало. Конечно, именно из-за служанки перед ней сейчас маячит виселица, но, может быть, девушка искренне верит, что ее хозяйка сговорилась с Дьяволом. Она не пыталась обвинить Мэри в преступлениях, которые на самом деле совершала сама, она действительно верит, что Мэри одержима.

— Вы никогда не видели никаких припадков? — с нажимом произнес Адамс, который, судя по всему, тоже удивился.

— Я видела…

— Продолжайте.

— Я видела уныние. Я видела грусть, которая при той жизни, что Господь Бог отвел ей, и благословениях, которыми Он осыпал ее, казалась мне странной.

Адамс кивнул, но вмешался Уайлдер.

— Эта грусть, Кэтрин: не могла ли она происходить оттого, что Мэри не подарили дитя?

— У меня недостаточно знаний, чтобы ответить на этот вопрос, — сказала Кэтрин, чуть ли не сделав реверанс.

— И, Ричард, — продолжил Адамс, — давайте не будем забывать, что во время осеннего процесса выдвигалась версия, что Мэри могла заключить договор с Сатаной и закапывать зубья Дьявола именно потому, что она бесплодна и хотела от Него помощи.

— Я не забыл, — ответил Уайлдер с ноткой раздражения.

— Но я не закапывала вилки, — воскликнула Мэри и не сразу поняла, что сказала это вслух. Она думала только о том, какие нелепости говорят магистраты, и произнесла это инстинктивно. Однако многие услышали ее слова, в зале снова поднялся шум, и губернатор постучал кулаком по столу и приказал Мэри замолчать.

Мэри почувствовала, как нотариус положил ей руку на плечо, и сделала шаг назад в попытке смягчить бесцеремонность. Она вспомнила совет Халла: быть послушной и спокойной. Однако замечание губернатора возымело эффект не сразу: кто-то в толпе возмущенно обсуждал, как Мэри смеет отвергать обвинения в колдовстве.

— Вы когда-нибудь спрашивали Мэри, почему она грустит? — спросил Уайлдер.

— Я никогда не знала, что делать, когда видела госпожу в таком настроении, — ответила девушка. — Но я знаю свое место. Иногда я молилась за нее.

— Вы говорили об этом хозяину?

— Нет, к сожалению. Я надеялась, что ошибаюсь и моя хозяйка на самом деле не выдерживает ежедневных нападок Сатаны.

— Что еще вы можете сообщить нам? — спросил Адамс.

— Она… моя хозяйка… дружит с женщиной, которая живет на перешейке. С женщиной самой…

— Прошу вас, — сказал Уайлдер, — просто назовите ее имя.

— Констанция Уинстон.

И снова зрители загудели, то ли потому, что знали Констанцию, то ли потому, что много слышали о ней. Мэри было неприятно, что ту втянули в процесс, но это было ожидаемо. Мэри на своем опыте убедилась, что в этом мире репутация такой женщины, как Констанция, неизбежно будет запятнана клеветой и злословием.

— И каков, по-вашему, был план Мэри? — спросил Адамс, повысив голос, чтобы толпа угомонилась. — Зачем она тайно встречалась с Констанцией Уинстон?

Мэри шепнула нотариусу:

— Тайно? Почему он думает, что я ходила к ней тайно?

— А разве нет? — невозмутимо спросил тот.

Мэри вздохнула. Да, это так, но почему Адамс так лихо сделал подобное заявление? Ответом, разумеется, был тот факт, что Адамс — мужчина, а Констанция — независимая женщина.

— И вновь, сэр: мне не подобает рассуждать о таких вещах, — сказала Кэтрин.

— Вам задали вопрос, — напомнил Дэниел Уинслоу. — Прошу вас, не бойтесь… рассуждать.

— Ну, — сказала Кэтрин, — моя хозяйка не любит своего мужа. Это очевидно, раз она пыталась расторгнуть с ним брачный договор.

— И как это связано с Констанцией Уинстон? — спросил губернатор. — Эта женщина не упраздняет раздоры между мужьями и их женами.

— Нет, сэр, — подтвердила Кэтрин, и на этом все могло бы закончиться, но Адамс не мог допустить, чтобы в суде оставили без внимания дружбу Мэри с женщиной с перешейка.

— Мэри Дирфилд неестественно холодна по отношению к мужу? — спросил он.

— Холоднее, чем, я думаю, ей следует быть, — ответила девушка.

— А после того, как ее прошение отклонили, она стала уделять ему еще меньше внимания?

— Она стала чаще уходить из дома. Это мне известно.

— Потому что я ездила с преподобным Элиотом. Потому что я пыталась привести Хоуков обратно к Господу, — вмешалась Мэри.

Адамс закатил глаза, но губернатор кивнул.

— Да, Мэри. Вы отнеслись к той семье с большой добротой. Но, прошу вас, сейчас не ваш черед говорить.

Мэри почтительно кивнула.

— Кэтрин, — продолжил Калеб Адамс, — вы утверждаете, что Мэри Дирфилд стала чаще отлучаться из дома. Что вы хотите этим сказать?

— Думаю, за это время она могла научиться многому — темному, злому — от какой-нибудь женщины вроде Констанции Уинстон. Матушка Хауленд рассказала мне, что она за человек.

Адамс поднял руку, чтобы Кэтрин не продолжала, и шепнул что-то Дэниелу Уинслоу. Затем оба о чем-то заговорили вполголоса с Джоном Эндикоттом. Он кивнул и сделал капитану стражи знак выйти вперед, и, хоть Мэри не расслышала каждое слово, она поняла, что в ратушу для дачи показаний вызывают и Констанцию Уинстон, и матушку Хауленд. Когда капитан ушел, Эндикотт сказал:

— Кэтрин, можете продолжать. Вы говорили о том, что Мэри ходила на перешеек.

Девушка глубоко вздохнула.

— Когда Мэри подала на развод, я не понимала назначения зубьев Дьявола, только боялась. Но каждый день и каждую ночь я видела, что она неестественно холодна с мужем, и я пришла к выводу: осенью она заключила сделку с Люцифером, чтобы убить моего хозяина. Она хотела проклясть его с помощью зубьев Дьявола и пестика. Это было не подношение, связанное с ее бесплодием, а нечто намного худшее.

Мэри была ошеломлена: девушка разгадала загадку и расшифровала значение заклятия. Может, она ведьма, чье коварство поражает воображение, если она с такой легкостью надевает маску подобострастия. Но Кэтрин еще не закончила, и Мэри глядела на нее с тем же ужасом, с каким смотрят на горящий дом, потому что у нее было зловещее предчувствие насчет того, что сейчас скажет служанка.

— И в чем заключалось проклятие? В попытке отравить его? — спросил Адамс.

— Да, сэр.

— Почему зубья Дьявола? Это символ?

— Я не проповедник, не ученый и не хочу говорить о том, о чем мне рассуждать не подобает, — ответила она, склонив голову.

— Нет, я задал вам вопрос, — продолжил Адамс. — Нам всем интересно ваше мнение.

— Благодарю вас, — сказала Кэтрин. — Да, это символ. Символ языка самого отвратительного создания: змеи. Дьявол принял ее облик, когда впервые искусил Еву. Пестик символизирует использование яда.

— Для служанки вы необычайно умны, Кэтрин, — похвалил ее Адамс. — Прошу вас, продолжайте.

— Когда я застала хозяйку в ту осеннюю ночь, она могла испугаться, что теперь ее план не сработает, потому что я обо всем узнала. По крайней мере, она так думала. На самом деле нет, тогда я еще не знала. Но потом она стала настаивать на разводе с Томасом Дирфилдом, выдумав чудовищные небылицы о его жестокости. А когда вы разгадали ее махинации и отклонили прошение, она вновь обратилась к Дьяволу, чтобы заручиться его поддержкой в убийстве мужа.

Мэри в ужасе посмотрела на своего нотариуса, но тот только покачал головой. Она должна оставаться кроткой и уверенной, даже если Кэтрин прямо сейчас размотает веревку, на которой ее повесят.

— Как вы догадались о назначении зубьев Дьявола и о намерениях вашей госпожи? — спросил Адамс.

— Благодаря тому, что читаю слово Божие, и тому, что обнаружила в Библии моей госпожи.

Вот он, финальный удар. Улика, доказательство столь же страшное, как если бы Кэтрин показала магистратам бутылочку с аконитом. Мэри знала, что служанка скажет дальше, и почувствовала тошноту и слабость. Этого она не предвидела, не ожидала, и тогда она наклонилась и уперлась руками в колени, чувствуя, что все вокруг темнеет. Но она все слышала. По-прежнему все слышала.

— Сначала я ничего не поняла, — говорила Кэтрин. — Я поняла только потом, когда обнаружила зубья Дьявола и Его монету в переднике госпожи. Однажды вечером она заложила Библию пером на странице со 139-м псалмом: «Изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их». Я вспомнила, что Мэри читала этот псалом, и, должно быть, он многое значил для нее, если она оставила на странице перо и отметила стих.

По ратуше снова пронесся гул голосов, и это было последнее, что услышала Мэри, перед тем как, на свое счастье, упасть в обморок и рухнуть на пол.

Заседание прервали, но ненадолго. Родители Мэри бросились к ней, и вот уже она находится между ними, поддерживаемая отцом и Бенджамином Халлом, а мать сидит перед ней и смотрит на нее. Она потеряла сознание буквально на минуту.

— Моя девочка, — шептала Присцилла. — Моя девочка.

Мэри кивнула Халлу в знак того, что она в порядке — насколько в порядке может быть женщина в шаге от эшафота, — но нотариус тем не менее вышел вперед и попросил магистратов отложить заседание хотя бы до обеда.

Адамс наклонился вперед и окинул Мэри презрительным взглядом.

— Мы только начали, Бенджамин. До обеда еще несколько часов. Мэри уже как будто открыла глаза и вполне в сознании.

Мэри перевела дыхание и произнесла:

— Да, мы можем продолжать. Простите меня. У меня вдруг закружилась голова.

Она удержалась от замечания, что в тюрьме ее кормили одной жидкой кашей и плесневелым сыром и держалась она только на хлебе и мясе, приносимых родителями. С помощью отца она встала на ноги.

— Очень хорошо, — сказал Адамс и оглянулся на других магистратов. — У меня больше нет вопросов к девушке. У вас есть?

— У меня есть, — заявил Ричард Уайлдер. — Кэтрин, пожалуйста, расскажите нам о тех случаях, когда ваша хозяйка обходилась с вами жестоко.

Кэтрин как будто удивилась. Она покачала головой и сказала:

— Она никогда не обходилась со мной жестоко. Обычно она была добра.

— Очень хорошо, — заметил Уайлдер.

— А со своим мужем? — спросил Адамс. — Я хочу, чтобы мы все имели ясное представление об этом деле.

— Хозяйка замышляла зло против своего мужа, а не против меня.

— Вы видели, чтобы она вела себя жестоко по отношению к Томасу Дирфилду? — спросил Дэниел Уинслоу.

— Да: колдовство, зубья Дьявола.

— А помимо этого? — с нажимом спросил Уайлдер — возможно, единственный, кто еще симпатизировал Мэри.

Кэтрин глубоко вздохнула, и Мэри спросила себя, пытается ли служанка придумать очередную ложь или действительно старательно вспоминает все подробности своей жизни у Дирфилдов. Но если Кэтрин и хотела солгать, то, видимо, не смогла экспромтом сочинить ничего, что не шло бы вразрез с реальностью, учитывая габариты Томаса, его тяжелый характер и нетерпимость к неповиновению. Она ответила так:

— Думаю, ее жестокость проявилась в договоре с Дьяволом.

— И больше ни в чем?

— Я отвечаю за свои слова.

— И они нам очень помогли, — подбодрил ее Адамс. — Можете идти домой, если больше ни у кого нет вопросов.

Ни у кого не было. Допрос Кэтрин закончился, и Мэри смотрела, как девушка идет мимо нее к лестнице, но вдруг та подняла голову, и их взгляды встретились. Мэри не увидела стыда в ее глазах. Она подумала, что, может быть, в них мелькнули печаль и сожаление, но уверенности в этом у нее не было.

Затем пришла очередь констебля, пока все ждали матушку Хауленд и Констанцию Уинстон. Это был дородный человек, габаритами напоминавший Джона Элиота, только констебль был моложе и нос у него был крупнее. Волосы его были темно-каштанового цвета, но в бороде уже кое-где пробивалась седина. Его звали Столуорт Темз, и Мэри знала, что он в курсе пагубного пристрастия ее мужа и не одобряет его. Но он никогда не приводил Томаса домой и не видел, чтобы его наказывали за пьяный дебош.

— Вы видели метку Дьявола на пороге дома? — спросил Калеб Адамс.

— Да. Она совпадала со знаком на монете, — ответил констебль.

— Откуда вы знаете, что именно Мэри Дирфилд вырезала ее там? — спросил Ричард Уайлдер. — У нас нет ни свидетелей, ни признания.

— Согласен. Но мы знаем следующее. Мы знаем, что этой осенью Кэтрин Штильман видела Мэри Дирфилд ночью с зубьями Дьявола. Мэри этого не опровергает. Также мы знаем, что Кэтрин обнаружила зубья Дьявола и Дьявольскую монету в кармане передника Мэри. Мы знаем, что Мэри отметила стих из Библии, возможно, для своего проклятия. И наконец, у нас есть письмо, написанное ее рукой, в котором она планирует самоубийство, что говорит о помешательстве и, в свою очередь, может указывать на одержимость.

— Вы верный слуга закона, Столуорт, — заметил Уайлдер. — Но многое ли вам известно об одержимости?

— Нет. Я благодарен Господу, что мне не доводилось часто быть ее свидетелем.

— Должен признать, мне тоже известно не так много. И в данном случае меня смущает непоследовательность. Зачем Мэри Дирфилд призывать Дьявола, чтобы тот помог ей убить мужа, и затем кончать жизнь самоубийством?

— Я говорю только о том, что мы обнаружили, сэр.

Уайлдер кивнул, его позиция была ясна. Затем он спросил констебля, приходилось ли ему прежде призывать к порядку Мэри Дирфилд, но Мэри никогда не нарушала закон, потому обсуждение этого вопроса не затянулось. Даже Адамсу нечего было вставить. Затем они отпустили констебля и вызвали Валентайна Хилла. Нотариус говорил Мэри, что не может ручаться за показания старого торговца: он не одобрял поведения племянника и, естественно, считал его отношения с Мэри кощунственными. Но также это был близкий друг семьи Берден, и Халл заверил Мэри, что у ее отца и Валентайна уже состоялся долгий разговор и Джеймс умолял его о поддержке во имя дочери и Генри.

Теперь Валентайн стоял перед магистратами и приносил присягу.

— Благодарю вас за то, что пришли сюда, — сказал Адамс. — Мы знаем, как вы заняты.

— В это время года я занят меньше, чем обычно.

— Верно, — согласился магистрат. — Скажите, вы когда-нибудь ввозили к нам зубья Дьявола?

— Нет. Но, если быть совершенно откровенным, я не считаю их инструментом Нечистого. Я считаю, что это просто вилки. И этому суду известно, что мои добрые друзья ввозили их, — сказал Валентайн и дружески кивнул Джеймсу Бердену. Тот уставился в пол.

— Так или иначе, готовы ли вы признать, что люди, подвергшиеся искушению Сатаны, могут использовать их по иному, пагубному, назначению?

— Я готов это признать, но лишь потому, что Дьявол порочен и может вдохнуть зло даже в детскую игрушку, если захочет.

— Очень хорошо. Вы знакомы с Мэри Дирфилд, верно?

— Да, с тех пор как она приехала в Бостон.

— Каковы ее отношения с вашим племянником Генри Симмонсом?

— Как суду стало известно во время осеннего процесса, однажды он пытался поцеловать ее.

— Звучит так, словно вы это не одобряете.

— Я не могу одобрять измену.

— Конечно, нет, — подтвердил Адамс. — Виделись ли они после того случая, не считая процесса, когда рассматривалось ее прошение о разводе?

— Мне неизвестно.

— Но Мэри бывала на вашем складе, где он работает, и однажды спрашивала у вас, как его найти. Верно?

— Да. Но она сообщила, что хочет сказать ему слова прощения за его грех. Я не спрашивал ни у нее, ни у моего племянника, увиделись ли они в тот день.

— Она часто бывала в гавани или нет?

— Нет, это правда.

— Склад ее отца также находится там, — сказал Уайлдер. — Давайте не будем забывать об этом. Я знаю, что она часто ходила в гавань на протяжении всей своей жизни.

— Замечание принято, Ричард, — согласился Адамс, наклонился чуть вперед и спросил Валентайна: — Как, по вашему мнению, Мэри Дирфилд — изобретательная, своевольная?

— Это женщина с головой на плечах!

— Когда ее прошение о разводе не было удовлетворено, готова ли она была принять наше «нет»?

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы слышали, что сегодня утром говорила Кэтрин Штильман: Мэри Дирфилд заключила сделку с Дьяволом, чтобы наслать на Томаса Дирфилда смертельное проклятие и таким образом покончить со своим браком. Мы не требуем, чтобы вы подтверждали это…

— Не думаю, что я смог бы это сделать, — сказал Валентайн. — Мэри Дирфилд своевольна, но она не убийца.

— Но, — продолжал Адамс, словно его не перебивали, — мы хотели бы знать, думаете ли вы — перед всеми нами и вашим Господом и Спасителем — что ваш племянник когда-либо еще пытался разрушить брак Мэри Дирфилд.

Неохотно, качая головой, Хилл ответил:

— Он мог это сделать. Он тоже довольно своеволен.

— И это могло дать Мэри надежду, что она сможет жить с ним, как только освободится от своего брака?

Хилл промолчал. Ему больше и не нужно было ничего говорить.

— Они пришли? — спросил Калеб Адамс у капитана стражи. — Та женщина с перешейка и матушка Хауленд?

— Они внизу, — ответил тот. — Я могу пригласить их.

— Пожалуйста, пригласите. Давайте начнем с женщины с перешейка.

— Бедная Констанция, — шепнула Мэри на ухо Бенджамину Халлу. — Мне горько оттого, что ее втянули во все это.

Нотариус кивнул. Мгновением позже на лестнице послышались шаги, и появилась она: высокая подруга Мэри, вокруг которой вились всевозможные слухи и сплетни. Констанция улыбнулась ей, и Мэри вдруг ощутила прилив уверенности. Судьи не вызвали бы Констанцию, если бы не ждали от нее подтверждения обвинений в колдовстве, — на этой скамье собрались далеко не беспристрастные люди, — но Мэри знала, что умом эта женщина не уступает никому из сидящих перед ней мужчин.

Адамс быстро озвучил причины, по которым Констанцию вызвали в ратушу, и состав обвинения. Затем он спросил:

— Почему Мэри Дирфилд искала вашего общества?

— Она хотела попить чаю, — ответила Констанция.

Адамс повторил свой вопрос, на этот раз начав с предостережения:

— Помните, зачем вас пригласили сюда и что вы принесли присягу. Зачем Мэри Дирфилд приходила к вам?

— Я ответила на ваш вопрос: мы пили чай.

— Она могла попить чаю в центре города, и, хотя ваше общество может быть интересным, я сомневаюсь, учитывая, что вы мало общаетесь с остальным населением Бостона и не заводите друзей, что это была единственная причина, по которой она решила проделать путь до вашего дома.

Уинстон едва заметно улыбнулась и чинно сложила руки перед собой.

— Итак? — спросил Адамс.

— Да?

— Я задал вам вопрос.

— Я на него ответила. Или в вашем замечании по поводу отсутствия у меня друзей был скрыт еще один и я его пропустила?

Адамс продолжил что-то говорить, но губернатор прервал его.

— Мы все убеждены, что у вас есть друзья, — сказал Эндикотт. — Когда Мэри приходила к вам на чай, она просила у вас совета?

— В первый раз она пришла ко мне два года назад, потому что искала травы, которые помогли бы семени ее мужа остаться в ее лоне. Мэри Дирфилд набожна и хотела почтить нашего Господа, исполнив свой долг матери.

— Вы посоветовали ей что-нибудь? — спросил губернатор.

— Да. Те травы не помогли. Когда мы виделись этой осенью и зимой, я больше ей ничего не советовала.

— Вы утверждаете, — спросил Адамс скептическим тоном, — что она не просила совета, когда приходила к вам совсем недавно?

— Верно.

— В таком случае о чем же вы говорили?

— Мы говорили о погоде, о смене времен года, обсуждали ее желание помогать преподобному Элиоту. Вот то, что мне запомнилось.

— Она не просила вашей помощи?

— Нет. Я не уверена, каким образом одинокая старая женщина вроде меня могла бы помочь ей, не считая советов насчет того, что можно настоять или сварить, чтобы слегка взбодрить семя.

— Она ничего не спрашивала у вас касательно зубьев Дьявола?

— Нет, — ответила Констанция, и Мэри знала, что это ложь.

— Она не интересовалась какими-нибудь заклятиями, которые можно наложить при помощи этого инструмента и пестика?

— Нет. А если бы и интересовалась, я бы только растерялась. Пусть я не провожу много времени в центре этого прекрасного города, но я и не забавляюсь с Дьяволом в лесу.

— Но вы узнали бы метку Дьявола, если бы увидели ее?

Констанция кивнула.

— И пришла бы в ужас. У меня нет никакого желания встречаться с Ним. Ни малейшего. Я видела слишком много Ему подобных здесь, в Бостоне, даже среди благочестивых прихожан.

Мэри заметила, что Уайлдер пытается скрыть улыбку. Адамс тоже обратил на это внимание и сказал:

— Мы установили, что Мэри Дирфилд встречалась с вами, — он окинул взглядом остальных магистратов. — Думаю, этого достаточно.

— Достаточно для чего? — спросил Уайлдер.

— Книга притч, двенадцатая глава, двадцать шестой стих: «Праведник указывает ближнему своему путь, а путь нечестивых вводит их в заблуждение».

— У нас нет свидетельств, что Констанция Уинстон плохо влияла на Мэри Дирфилд, как и кто-либо другой, Калеб, — возразил Уайлдер. — И Констанция ни в чем не обвиняется.

— Нет, — согласился тот. — Пока.

Он указал на Констанцию и продолжил:

— Мы знаем, что вы за человек.

— Человек с побелевшими волосами и морщинистым лицом, — заметила она. — Иными словами, человек, каких редко замечают, если только не ищут того, кого легко очернить и затравить.

— Подобной дерзостью вы не поможете своей подруге, — прошипел Адамс. — Следите за языком.

— Благодарю вас за совет, — ответила Констанция. — Я так и поступлю.

Видимо, в этот момент Адамс решил, что достаточно прошелся по репутации Мэри, и Констанцию отпустили. На кратчайший миг Мэри показалось, что она сейчас ее обнимет, но ее подруга была умна: она понимала, что так может сделать только хуже, поэтому прошла мимо, не подав ни единого знака.

— Матушка Бет Хауленд сейчас здесь? — спросил Адамс у констебля.

Не успел он ответить, как Мэри услышала знакомый голос из другой части зала:

— Да, сэр. Я здесь.

— У нас есть вопросы к вам.

— И я с радостью на них отвечу, — сказала матушка Хауленд, выйдя вперед. Во время присяги она выглядела наряднее обычного: сегодня на ней были изумрудно-зеленая блузка и синяя юбка.

— Пожалуйста, расскажите нам, — начал Калеб Адамс, — что вам известно о Мэри Дирфилд и ее склонности ко злу.

Мэри посмотрела на Бенджамина Халла, в ярости от того, как магистрат решил начать допрос, как будто ее присяга Люциферу — уже решенное дело, но, прежде чем Халл успел попросить, чтобы начало допроса было менее агрессивным, Уайлдер наклонился вперед и сказал:

— Калеб, ты, видимо, несерьезно.

— Я абсолютно серьезен. И не потерплю Дьявола среди нас.

— Пожалуйста, подбирай слова тщательнее. Задай вопрос, на который можно будет ответить однозначно.

Адамс фыркнул, но начал заново:

— Когда этой осенью вы были столь великодушны, что приняли к себе Кэтрин Штильман после того, как девушка увидела свою хозяйку с зубьями Дьявола, вы о многом говорили. Верно?

— Да.

— И каков был главный предмет ваших разговоров?

— Мы обе начали подозревать, что Мэри Дирфилд не ухаживала за братом Кэтрин, к тому времени почившим, а пыталась сделать так, чтобы он поскорее покинул этот мир.

— Вы полагаете, что она могла предложить его душу Сатане, чтобы взамен он мог подарить ей ребенка. Верно?

— Да. Из-за этой женщины мы лишились слуги.

— Вы продолжали видеться с Кэтрин после того, как она вернулась в дом Томаса Дирфилда? — спросил Адамс, не обратив внимания на замечание свидетельницы. «Из-за этой женщины мы лишились слуги». Как это низко — говорить так о смерти Уильяма Штильмана, подумала Мэри и заметила, что Уайлдер и Эндикотт переводят взгляд с Адамса на матушку Хауленд с таким видом, словно у них на глазах разворачивается беседа между двумя помешанными.

— Я не искала ее, но наши пути пересекались.

— Вы знакомы с Перегрин Кук? — спросил Дэниел Уинслоу.

— Да. Она потеряла ребенка, и, по моему мнению, он скончался от злобы, которая, точно пот, испаряется с кожи Мэри Дирфилд. Посмотрите: все, к чему бы она ни прикоснулась, чахнет и умирает! Она бесплодна и превращает мир вокруг себя в пустыню из высохших костей, которым никогда не суждено подняться: мой слуга и мертвый ребенок Перегрин — всего лишь две жертвы в ее пустоши.

— Справедливое замечание, — сказал Адамс, — я вижу в этом не просто совпадение.

— И мне известно, что Перегрин была сама не своя от беспокойства, поскольку, хоть ее муж и не имеет никаких видов на Мэри Дирфилд, было очевидно, что Мэри смотрит на Джонатана Кука подолгу и с похотью во взгляде, — не преминула добавить Бет.

— Что именно вы хотите сказать этим признанием? — спросил Уайлдер.

— Да, Бет, — сказала Мэри, будучи не в состоянии сдерживаться. — Я шлюха или ведьма? В прошлый раз здесь меня обвиняли в том, что я вожделею Генри Симмонса. А сегодня — собственного зятя?!

Она снова почувствовала, что нотариус взял ее за руку, но на этот раз ее возмущение не стали пресекать. И Уайлдер, и Эндикотт кивнули. Затем Уайлдер сказал:

— Джонатан Кук, судя по всему, не в состоянии удержаться от многих соблазнов, но сегодня мы говорим не о нем.

— Я просто отвечала на вопрос магистрата Уинслоу, знаю ли я Перегрин, — сказала Бет.

— Кто, по-вашему, дал Мэри монету с меткой Дьявола? — спросил Адамс.

— Я подозреваю, что это была женщина, которая выступала здесь до меня.

— Констанция Уинстон?

— Да.

— Констанцию ни в чем не обвиняют, — заметил губернатор. — У вас есть доказательства, чтобы подтвердить ваше обвинение?

Бет покачала головой.

— Наблюдали ли вы за Мэри Дирфилд признаки одержимости? — продолжал Эндикотт.

— Нет, но ее одержимость куда более коварна: это медленный яд, который она привносит в мир и хорошо скрывает.

Адамс кивнул, словно это обвинение было мудрым и прозорливым замечанием, а не полнейшей, ни на чем не основанной клеветой. Магистраты переглядывались между собой на случай, если у кого-то остались вопросы. Когда все промолчали, Адамс поблагодарил Бет, и Эндикотт отпустил ее.

После того как она ушла, Адамс обратился напрямую к Мэри:

— Мэри Дирфилд, я знаю, что есть люди, которые намерены говорить в вашу защиту. Хотите, чтобы мы начали их допрос?

— Да, — ответила она и посмотрела на своего нотариуса. Они начнут с повитухи.

Мэри напомнила магистратам об одном из самых гадких унижений, которые ей пришлось пережить в тюрьме.

— Вы помните, что направили ко мне комиссию из трех женщин, чтобы они раздели меня и осмотрели мое тело на предмет метки Дьявола, — сказала она. — Среди них была Сюзанна Даунинг, повитуха. Я прошу ее выйти к вам.

Сребровласая женщина поклонилась мужчинам на скамье.

— Матушка Даунинг, — сказала Мэри, — вы осмотрели мое тело от макушки до голых стоп?

— Да, осмотрели.

— Вы нашли какую-нибудь метку Дьявола или сосок ведьмы?

— Нет, не нашли.

Адамс сказал:

— Мэри, нам это известно. Вам не нужно было приводить сюда матушку Даунинг.

— Я хотела, чтобы судьи услышали это от самой повитухи. Мое тело чисто.

— Нам это известно. Матушка Даунинг, вы не обязаны и дальше тратить здесь свое время, — продолжал Адамс. Мэри видела, что он злится, но она сказала свое слово. По крайней мере, она так думала, пока Адамс не добавил: — И, Мэри, только то, что на вас еще нет метки, не доказывает, что вы не ведьма и не подписывали договор с Дьяволом. Будь на вас метка, это бы означало, что вы ведьма; но, если ваше тело чисто, это еще не означает, что вы ею не являетесь.

— Но этот факт следует учесть, Калеб, — заметил Уайлдер.

— Верно, — согласился Адамс, но было очевидно, что для него этот факт ничего не значит.

— Простите, могу ли я кое-что добавить? — спросила повитуха.

— Конечно, — сказал губернатор.

— Мэри Дирфилд вместе со мной присутствовала при родах, и ее помощь была всегда кстати. И те дети по-прежнему живут и дышат. Я верю, что Сатана не соблазнил ее.

— Я убежден, что в этом городе есть беременные женщины, которые вашу веру не разделяют, — возразил Адамс. — Посмотрите, что случилось с ее невесткой: мы установили, что присутствие Мэри убило жизнь внутри Перегрин Кук.

— Прошу прощения, — вмешался Халл. — При всем уважении, но когда мы это установили?

— Нотариус прав, Калеб, — подтвердил Уайлдер.

Мэри подумала, что Адамс начнет спорить, но он только закатил глаза.

— Вам есть что еще добавить, матушка Даунинг?

— Нет, сэр.

— Вы можете идти, — сказал губернатор. Его голос звучал устало, и его слабость тревожила Мэри: возможно, он ее союзник, но он устал и слишком стар, чтобы бороться за нее. В глубине души Мэри знала, что сражение проиграно, но все-таки не могла отбросить надежду на чудо. — Кто следующий?

— Преподобный Джон Нортон, — объявила Мэри, и священник вышел вперед. Когда он принес присягу, Мэри отметила, что мужчины на скамье поприветствовали его куда теплее, чем повитуху, а до нее — других женщин: матушку Хауленд, Констанцию Уинстон и даже их главного свидетеля, Кэтрин Штильман.

Преподобный дал показания, что Мэри никогда не пропускала воскресную службу и была ревностной прихожанкой. На большее она и не могла надеяться.

— Скажите мне кое-что, — попросил Калеб Адамс. — Если Мэри Дирфилд набожна, как вы объясните присутствие зубьев Дьявола в ее переднике или тот факт, что прошлой осенью ее видели ночью с другими такими же?

Преподобный посмотрел на свои руки, размышляя над ответом. Затем сказал:

— Вы видите в них больше угрозы, чем я, Калеб. Я не пользуюсь ими и не одобряю их, но я не склонен считать их инструментами зла.

— А Мэри?

— Об этом я не могу судить. Но я сомневаюсь в этом, учитывая, что их привез ее отец.

— Что вы можете сказать о Дьявольской монете и метке на пороге? Меня это очень беспокоит.

— Думаю, что ваше беспокойство вполне оправданно, — ответил священник. — Сатана коварен и неотступен. Наши старания здесь, в Бостоне, особенно Его злят. Он сделает все, что в Его силах, чтобы свести на нет наш труд.

— Вы полагаете, что Мэри Дирфилд виновна?

— Если она вырезала метку на пороге…

Адамс ударил рукой по столу и сказал:

— В ее переднике была монета со знаком Дьявола! Джон, при всем уважении, но подумайте только об этом вопиющем факте! Монета была в фартуке Мэри Дирфилд.

— Так говорит служанка.

— Вы обвиняете Кэтрин Штильман во лжи?

— Нет. Я просто говорю, что у этой истории две стороны. Я знаю Мэри Дирфилд, которую каждое воскресенье вижу в церкви, и я знаю Мэри Дирфилд, которая решила счесть свое бесплодие благословением и стала помогать священнику с семейством Хоуков. Вот та молодая женщина, которую я знаю, — сказал он.

Дэниел Уинслоу наклонился вперед и спросил:

— По-вашему, каждый прихожанин вашей церкви будет спасен?

— Конечно, нет. Нам не дано знать, кто спасется, а кто обречен.

— Но нам известно, что завет дел условен[16].

— Это мы знаем наверняка.

— Именно поэтому мне кажется, — продолжал Уинслоу, — что Мэри могла посещать церковь и помогать семье Хоуков только ради того, чтобы скрыть свою связь с Сатаной.

— Все возможно. Но, Дэниел, я также уверен, что некоторые вероятности правдоподобнее иных.

Допрос Джона Элиота проходил примерно в той же форме: он высоко отозвался о работе Мэри с Хоуками и выразил надежду, что у нее будет шанс продолжить это доброе дело. Он также добавил, что у него есть и другие планы на нее: ему хотелось бы, чтобы в скором времени она вместе с ним стала обучать индейских детей слову Божьему.

— Божьему или Дьявольскому? — презрительно спросил Адамс.

— Только Божьему, — ответил Элиот, не опускаясь до уровня магистрата и не огрызаясь в ответ.

— Если только своим благочестивым поведением она не пытается отвести от себя подозрения в сговоре с Дьяволом, — сказал Адамс, и Мэри почувствовала, как внутри у нее все сжалось, потому что на этот раз магистрат практически попал в точку.

— Насколько мы можем судить, — продолжал Адамс, — причина, побудившая эту женщину обучать детей Хоуков, не имеет ничего общего с возвращением этой семьи в лоно Господа. Предполагаем, что она руководствовалась гнусными мотивами.

— Справедливо, — согласился Дэниел Уинслоу.

Элиота отпустили. И, вероятно, именно потому, что заявления Адамса оказались так близки к истине, Мэри повергла в шок своих родителей и нотариуса, когда назвала следующего человека, которого хотела видеть в ратуше на допросе:

— Прежде чем мне будет позволено сказать мое, может быть, последнее слово, чтобы этот суд был честным и справедливым, я хотела бы, чтобы капитан стражи вызвал сюда моего мужа, Томаса Дирфилда.

За ее спиной Бенджамин Халл невольно прошептал: «Нет» — но так тихо, что его услышали только Мэри и ее родители.

— Зачем? — спросил Адамс.

— Судя по всему, все считают, что это я вырезала метку Дьявола на пороге дома и ходила по дому со столовыми приборами в переднике. Никто даже не предположил, что Томас мог предаться Люциферу. Может быть, это он взял нож и вырезал на дереве звезду, чтобы поприветствовать Нечистого, и подставил меня, подложив вилки в мою одежду.

— Вы это не всерьез, — заметил Адамс.

— Почему, очень даже.

— Сначала вы ложно обвинили его в том, что он якобы вонзил зубья Дьявола вам в руку, а теперь имеете наглость… когда те самые инструменты были найдены на вашем теле…

— Нет, — сказала она, перебив его, — не на моем теле. В моем переднике, когда меня даже не было дома.

— Хорошо, — согласился Адамс. — Хорошо. У вас все равно нет оснований для подобного обвинения. Ни малейших! Вы пытались замарать его имя своим неудавшимся прошением. Теперь же вы хотите, чтобы он отправился на эшафот за ваши преступления. Я этого не потерплю.

Мэри посмотрела на Уайлдера, но тот отвел взгляд, как и губернатор. Глумиться над ней намного проще, чем над ее мужем. И в глубине души Мэри понимала, что Томас не вступал в сговор с Дьяволом. Возможно, ее готовность обвинить его является лишь очередным доказательством ее одержимости. Но если не она сама вырезала ту метку и подложила вилки в карман фартука, то это могли быть только Томас либо Кэтрин. Матушка Хауленд ненавидит ее, но не до такой же степени, чтобы отправлять на виселицу?! Маловероятно.

— Итак, его не вызовут на допрос по поводу моего обвинения? — спросила Мэри.

Адамс посмотрел на губернатора, и глава совета покачал головой.

— Нет, — ответил Джон Эндикотт. Вот и все.

Настало время ее последней речи. Она устала, замерзла и хотела есть; плохо чувствовала себя после того, как несколько дней провела в тюрьме. И Мэри боялась. Большинство мужчин на скамье не обратили внимания на слова повитухи и двух уважаемых священников. И тем не менее она не собирается признаваться в преступлении, которого не совершала. Да, возможно, Дьявол почти завербовал ее; Он почти заставил ее совершить убийство. Но в итоге она устояла. К тому же было очевидно, что магистраты не намерены проявлять благосклонность к такой своевольной женщине, как она.

Она вышла в центр зала и встала перед губернатором Эндикоттом.

— Сэр, я быстро подведу итоги, потому что знаю, как вы заняты, — начала она. Она заранее обсудила свои доводы с нотариусом и сейчас держала в руке листок бумаги со списком аргументов. Она видела, что ее руки дрожат. — Меня осматривала комиссия женщин, в числе которых была самая уважаемая в церкви повитуха, и на моем теле нет метки Дьявола. На нем нет никаких меток. И даже те женщины, которые с жаром обличали меня, не видели признаков одержимости. Никаких.

Позади себя она услышала, как кто-то сказал: «Точно, точно!», и ей стало немного легче оттого, что хотя бы один присутствующий в ратуше на ее стороне. Она продолжила:

— Преподобный Нортон хорошо отозвался о моей набожности. Преподобный Элиот рассказал вам о том, как я пыталась вернуть детей Хоуков в лоно нашего Господа и Спасителя. Я сидела в их холодном доме, читала отрывки из «Моей первой книги в Новой Англии» и рассказывала о самопожертвовании Джона Роджерса. Я показывала им «Молоко для младенцев». Здесь, в Бостоне, я ухаживала за больными, в том числе за братом Кэтрин Штильман, Уильямом.

Мои обвинители предположили, что я хотела убить своего мужа и жить дальше с Генри Симмонсом. Пожалуйста, вспомните показания Генри Симмонса во время рассмотрения моего прошения о разводе. Он сказал, что пытался поцеловать меня и я воспротивилась. Разве есть другие свидетельства того, будто я изменила мужу? Я их не слышала. Я ходила в гавань…

— Мэри, будучи там, вы спрашивали Валентайна Хилла, где найти его племянника, — напомнил Адамс, перебив ее.

— Да. Но, как Валентайн уже сказал вам, я пришла только затем, чтобы заверить Генри, что он прощен.

— Мне это кажется маловероятным, — возразил Адамс.

— Верьте во что хотите, — парировала Мэри, но после этих слов сделала паузу. Они с Халлом условились, что она должна будет отречься от Генри, тот и сам этого хотел. Он сообщил ей об этом через Бенджамина Халла, когда она сидела в тюрьме; Генри настаивал, чтобы Мэри ни под каким предлогом не признавалась в их связи, потому что в противном случае вероятность, что ее повесят, возрастет многократно. Она должна защитить себя, а он сможет позаботиться о себе, так он сказал Халлу. Но теперь, когда ей на ум пришло слово «отречься», она вспомнила 26-ю главу Евангелия от Матфея, 34-й стих: в нем Господь говорит Петру, что ученик отречется от Него. Мэри полагала, что сам Иисус всего лишь принимал тот факт, что человек слаб. Но со стороны апостола это было проявление трусости, что очевидно. Он должен был умереть за своего Бога. Мэри снова подумала о Джоне Роджерсе, его семье и страшном пламени. Генри Симмонс не бог, но он хороший человек.

Она глубоко вздохнула: она не умрет в трусости. Нет. Она не добавит ее к списку своих прегрешений. Они ее повесят, она выйдет к петле с чистой совестью.

— Вот вам правда, — продолжила Мэри, расправив плечи. — Хотя осенью я очень хотела получить развод и выйти замуж за Генри Симмонса — если бы он взял меня в жены, и я не буду настолько самонадеянной, чтобы утверждать, что он сделал бы это, — я никогда не заключала договор с Дьяволом. Никогда.

Зрителям потребовалось время, чтобы осознать, что она сказала: только что призналась в запретном желании. Но это время быстро минуло, и осуждение обрушилось на Мэри точно шторм; как мужчины, так и женщины назвали ее потаскухой и грешницей и кричали магистратам, чтобы те ее повесили. Приставу пришлось три раза ударить жезлом об пол, чтобы восстановить порядок. Только тогда Мэри продолжила:

— Я не знаю, почему все считают, что я вырезала метку на пороге. Думаю, это из-за того, что, по словам Кэтрин Штильман, она нашла в моем переднике монету и вилки.

— Зубья Дьявола, — поправил Адамс.

— Нет, вилки, — жестко возразила она. — И я не клала их туда. Точно так же, как осенью я не закапывала во дворе вилки и пестик.

— Свидетели утверждают обратное, Мэри, — заметил Уинслоу.

— Это была не я в обоих случаях. И хоть вы оставили без внимания мои предположения, факт остается неизменным: Кэтрин Штильман и Томас Дирфилд точно так же могут быть в ответе за преступления, в которых меня несправедливо обвиняют.

— Таким образом, вы намерены отягчить свой грех, безо всяких оснований обвиняя в колдовстве других? — спросил Адамс, презрительно качая головой.

— Нет, — ответила она. — Но разве этот суд не обязан хотя бы рассмотреть эти вероятности? Например, я не знаю, чернит ли меня Кэтрин потому, что питает сердечную склонность к моему мужу — и если это так, то да поможет ей Бог, — или потому, что винит меня в смерти своего брата. Но я знаю так же верно, как и свой псалтырь, что она вполне могла закопать те вилки. А вилки, которые, по ее словам, были в моем переднике? Это всего лишь мое слово против ее слова, и…

— И поэтому вы обвиняете ее в колдовстве? — спросил Дэниел Уинслоу.

— Я просто говорю, что это ясно как Божий день. Точно так же у моего мужа есть склонность к насилию, что говорит о сердце, наиболее уязвимом к искушениям Сатаны.

— Это утверждаете только вы. Мы не видели доказательств, — возразил Адамс.

Мэри подняла левую руку, но магистраты все как один таращились на нее пустыми глазами.

— Я хочу сказать, — продолжила она, — что вы видите во мне только плохое и даже не предполагаете, что все может быть иначе. И Кэтрин, и Томас могут быть невинны как ягнята. Возможно, есть третий последователь Сатаны, которого мы даже не подозреваем. Но вы действительно хотите, чтобы на вашем счету была смерть невинной женщины?

— И это вся ваша защита? — поинтересовался Адамс. — Угроза?

— Вы меня слушали? Конечно, нет. Это лишь маленькая часть моей защиты.

— Но вы обвиняете других в колдовстве, а это серьезно, Мэри, — заметил губернатор.

— Я не разбрасываюсь такими обвинениями и никого конкретно не обвиняю, давайте не будем забывать об этом. Я только прошу, чтобы вы приняли во внимание, что есть другие варианты. Разве нельзя допустить, что заклятие было направлено на меня? Вы видите во мне только хищника, в то время как я, скорее всего, мышь в его когтях.

— Вы не мышь, — осадил ее Адамс. — И Кэтрин Штильман обвинений не предъявляли. Как и Томасу Дирфилду. Обвиняют вас. Защищайтесь. Не думайте, что вам удастся отвлечь нас от ваших преступлений.

Секунды проносились слишком быстро. Мэри не привыкла быть в центре внимания, а где-то на краю ее сознания оформлялась мысль, которую нужно было ухватить. Какое-то время она просто стояла молча, уйдя в себя.

— Мэри!

Это был голос губернатора.

— Минутку, прошу вас.

Бенджамин Халл и Джеймс Берден подошли к ней и начали что-то говорить, но она отмахнулась от них.

— Мэри Дирфилд, вы хотите сказать что-то еще? — спросил Эндикотт, проигнорировав ее просьбу.

Мэри кивнула.

— Да, — ответила она. Ей уже почти все ясно. И она продолжила: — Вот что еще. Я сказала, что я не охотник, а скорее жертва. Я сказала, что Томаса и Кэтрин также следует спросить, не искушал ли их Дьявол. Но есть еще одна возможность, которой никто из вас не предусмотрел. Она только сейчас пришла мне в голову.

— Продолжайте, — разрешил Уайлдер.

— Вы утверждаете, что Томас или Кэтрин были моей жертвой. Я утверждаю, что я могла быть — их…

Она ненадолго умолкла, потому что картинка еще не полностью сложилась у нее в сознании. Но она должна была продолжать.

— Но что, если Томас или Кэтрин были чьей-то жертвой — не моей, другого человека? Что, если я не имею к этому отношения и просто стала случайным свидетелем, как и они?

— Вы полагаете, что некто затаил на Кэтрин Штильман или Томаса Дирфилда обиду настолько глубокую, что присягнул Дьяволу?

— Да. Еще раз: это только догадка…

— И беспочвенная! — рявкнул Адамс. — Вы можете привести нам хотя бы одну причину, почему кому-то понадобилось бы это делать? Что, во имя Господа нашего Иисуса Христа, сделал кто-то из них, чтобы вы изливали на них свой яд?

В случае с Кэтрин Мэри не могла придумать такую причину. Но зато Томас обращался со своей женой просто зверски, и вполне вероятно, что он мог вести себя подобным образом с кем-то еще. Мэри не смогла его убить. Но что, если кто-то другой тоже попытался? Фермер, которого он обманул? Приятель, с которым они встретились в таверне? Еще кто-нибудь, кого он побил?

И тут она поняла.

Она поняла.

Слово «побил» подсказало ей.

Да, она уверена в этом. Печеные яблоки с изюмом. Возможно, Томас бил собственную дочь. Или Перегрин видела, как он бил ее мать. Оба варианта огорчали Мэри. Это значит, что сама она была лишь очередной жертвой жестокости Томаса. Одной из многих.

Она подумала о том, чтобы назвать имя Перегрин в попытке спасти себя, и поняла, что не сможет. Не станет этого делать. Нет. После того, что эта женщина, вероятно, пережила, — нет.

— Я не совершала никаких преступлений, — вместо этого заявила она, овладев собой; ее голос звучал громко, и она больше не пыталась скрывать свой гнев. Все кончено. Ну и пусть. Она умрет, и гнев и ярость в ней постепенно превращались в равнодушие. — Сидите на своей скамье, джентльмены. Злитесь на меня и на весь мир. Я люблю эту жизнь, которую Господь даровал мне, но Христос тоже умер от рук невидящих.

— И теперь вы решили добавить ересь к своим преступлениям? — спросил Адамс, но Уайлдер мягко коснулся его руки и сказал:

— Калеб, она не совершала этого.

— Нет, — продолжала Мэри. — В этом мире не было места Христу, когда он пришел сюда, и не было места, когда он умер. Власти осудили его и распяли потому, что он требовал, чтобы несчастных, грешных, детей и женщин, — она набрала воздуха в грудь, подыскивая подходящее слово, — уважали. Уважали. Безродных, у которых, как и у него, не было ни почета, ни надежды. Мы порвали с прежним миром, приехали в эту глушь и пока показали только, что здесь мы столь же испорчены и смертны, как были за океаном. Нет такого страшного или жестокого поступка, которого не мог бы совершить мужчина. Мой муж вонзил в меня вилку, и вы все равно потребовали, чтобы я и дальше жила с ним. Вы видели, каково на самом деле наше милосердие по отношению к язычникам? Вы смотрели в учетных книгах, как и чем мы с ними торгуем? Мы подлецы. Мы…

Адамс ударил кулаком по столу и потребовал, чтобы она замолчала. Но она не послушалась. Она посмотрела прямо в глаза Эндикотту и спросила:

— Губернатор, можно мне еще минуту?

Он выглядел уставшим, его лицо превратилось в тоскливую маску при мысли о том, что ждет их впереди. Еще одно повешение. Еще одна мертвая женщина на его счету. Он свел пальцы вместе, уперся в них лбом и кивнул.

— Губернатор, вы повесили невестку вашего предшественника. Меня вы тоже намерены повесить. Хорошо. Я не могу открыть умы людей, когда они заперты наглухо. Но знайте: вы казните невинную женщину. Мой муж изводит меня, утверждая, что у меня в голове одно белое мясо. Возможно. Однако оно насквозь видит вашу гниль, ваши страхи и…

— Довольно! — взревел Адамс. — Хватит!

Толпа верещала, но Мэри услышала, что магистрат приказал констеблю взять ее, что тот и сделал, схватив ее за руки и потащив прочь от скамьи. Она повиновалась, и Адамс сказал ей и сидящим рядом магистратам:

— Разве требуются какие-либо еще доказательства, что она одержима? Разве это не очевидно? Мы только что слышали, как Дьявол говорил устами этой женщины!

Уайлдер был бледен. Мэри видела, как ее мать, всхлипывая, упала на руки отца, а у нотариуса был печальный и потерянный вид. Как и у губернатора. Он был слишком стар и слаб, чтобы остановить это безумие, хотя исходом станет еще одна смерть на его счету.

— Нужно ли нам удаляться, чтобы вынести вердикт? — спросил Адамс. — Разве здесь все не очевидно?

Губернатор закрыл глаза и покачал головой — не в знак согласия с Адамсом, а в отчаянии. Он не хотел снова обагрять руки кровью, но ей все равно суждено пролиться.

— Джон, — спросил Адамс, — что вы скажете?

Губернатор поднял голову и окинул взглядом других магистратов. Большинство их пробормотали или сказали тоном, который сами считали полным достоинства: «Виновна». Эндикотт слабым голосом промямлил, что дело чересчур сложное, чтобы сразу выносить вердикт, а Уайлдер предложил вернуть Кэтрин Штильман для повторного допроса и, может быть, вызвать также Томаса Дирфилда; так что за Мэри заступились только они двое и были в меньшинстве. Большинство не хотели больше слышать ничего по этому делу или о Мэри Дирфилд, женщине, не добившейся своего и заключившей договор с Дьяволом. В самом деле, все очень просто, достаточно взглянуть на свидетельства. Они наглядно демонстрируют, что коварный искуситель способен совратить любого — даже эту некогда добропорядочную молодую женщину, дочь двух добрых христиан.

Когда Калеб Адамс объявил, что завтра утром ее повесят, Мэри не заплакала, не упала в обморок и не стала молить о пощаде. Ей было плохо, тошно, обидно и… безразлично. Она уже приготовилась. Завтра, когда на своей Голгофе они набросят ей на шею веревку, она тоже предаст свой дух в руки Отца.

Она никому не сказала ни слова, даже родителям, когда констебль и капитан стражи повели ее через толпу насмешников к лестнице, а Дэниел Уинслоу говорил что-то о том, как он надеется, что Господь пощадит ее душу.

Первым домой ушел нотариус, за ним — ее отец и мать, и она осталась в тюрьме одна. Присцилла вызывалась просидеть с ней всю ночь, и какая-то часть Мэри тоже этого хотела. Но магистраты потребовали, чтобы свою последнюю ночь на земле она провела в одиночестве. Так что она будет молиться и писать свои последние два письма.

Она не собиралась спать.

Мэри почувствовала благодарность, когда магистраты смягчились и разрешили ей оставить свечу, чтобы она видела бумагу, на которой будет выводить пером буквы. Первое письмо предназначалось Генри, второе — Перегрин. Наутро она отдаст их отцу. Мэри была уверена, что он вручит их адресатам, не вскрывая.

Перед тем как писать, она какое-то время молилась, благодаря Господа за двадцать четыре года жизни и любовь родителей, прося Его о прощении и о том, чтобы ее смерть была быстрой, а агония — короткой. И вдруг Спенсер Питтс сообщил ей, что к ней гости. Мэри поднялась с колен, пока тюремщик открывал тяжелую дверь — за ней стоял Томас.

Он снял шляпу и по-мальчишески держал ее перед собой, как будто собирался приударить за девушкой выше него по статусу.

— Мне жаль, что так вышло, — сказал он с нехарактерным для него смущением.

— Да, мне тоже.

Обоим было странно и неловко, Мэри подумала, что это оттого, что им почти нечего сказать друг другу. Пять лет они прожили как муж и жена, а сейчас при виде него ее первой мыслью было: «У меня нет на тебя времени».

— Я очень сожалею.

— И потому ты пришел сегодня в ратушу, чтобы свидетельствовать в мою пользу? — насмешливо спросила она. — И так часто навещал меня на этой неделе?

Томас покачал головой и сказал, не пытаясь отвечать на вопросы:

— Я слышал, что сегодня ты обвинила меня в колдовстве.

— Не совсем так. Я всего лишь заметила, что ты и Кэтрин точно так же, как и я, могли вырезать метку Дьявола на пороге дома.

— Никто бы не поверил в такую чушь.

— Ты прав. Никто и не поверил, — сказала она. — Итак, ты пришел, чтобы сказать, что сожалеешь. О чем? О побоях и жестоких словах?

— Я всегда относился к тебе с любовью и надеялся, что ты умеришь свою гордость благодаря послушанию.

— Хорошо, — сказала она. Ей не хотелось спорить.

— Твое заклятие, Мэри. Зачем ты пыталась проклясть меня? Посмотри, чем все закончилось. И не могло закончиться никак…

— Я этого не делала, Томас, — перебила она его.

— Даже сейчас, за несколько часов до эшафота, ты будешь утверждать, что Кэтрин…

— Нет.

— Тогда что? Что это я? Я этого не совершал, Мэри.

— Но ты был жертвой. В этом я уверена. Я поняла это только сегодня, но сейчас я знаю это так же хорошо, как свое отражение в зеркале.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он, облокотившись спиной на влажную каменную стену. Он ждал. Она — тоже, не зная, стоит ли рассказать ему о своих догадках или дать Перегрин еще одну попытку, которая, возможно, окажется удачнее. Томас Дирфилд заслуживает смерти. Но что будет с Перегрин в следующей жизни, если она убьет своего отца? Однако что будет с ней в этой, если Мэри расскажет Томасу о том, что знает?

Мэри потерла руки. Ей было холодно. Очень холодно.

Дело в том, что все они убеждены в условности завета дел, но при этом в глубине души верят, что если человек творит зло на земле, то это признак обреченного. Разве магистраты могли допустить, что повешенная ведьма после смерти окажется на небесах рядом с Иисусом Христом? Конечно, нет. Мысленно она представила, как, поджав губы, говорит Томасу: «Твоя собственная дочь ненавидит тебя с таким жаром, что по сравнению с ним меркнет огонь в кузнице». Но она этого не скажет. Она напишет Перегрин письмо, как и собиралась, расскажет ей о своих догадках, а затем с гордо поднятой головой пойдет на виселицу. Может быть, когда-нибудь, уже после смерти, в другом мире, она узнает, что случилось здесь, в Бостоне. Во всяком случае, она надеется на это.

— Чего ты молчишь? — наконец спросил он.

— Мне нечего сказать.

— Твой позор покрыл и меня — навсегда.

— Нет, — поправила она его. — Мы смертны. Ни наши действия, ни обстоятельства вокруг нас не вечны. Даже камни стираются в гальку в водах реки.

Томас презрительно хмыкнул.

— В последние часы ты вдруг стала поэтом.

— Иногда белое мясо стареет медленнее других, — ответила она. Мэри полагала, что это последние слова, которые она скажет ему. Томас развернулся, надел шляпу и вышел. Они были мужем и женой, но ни разу не коснулись друг друга.

Вскоре ушел и Спенсер. Он сказал, что идет домой и надеется, что ей удастся поспать. Мэри закончила оба письма и молилась. Когда она поднялась с колен, спина у нее ныла. Дни в тюремной камере не прошли бесследно.

Глядя во тьму за решеткой, она вдруг увидела мерцающий свет и подумала, что Спенсер все-таки не ушел. Но потом услышала, что идут как минимум двое и ступают они тихо. И вдруг перед ней очутились Ребекка Купер и Перегрин Кук. Их силуэты буквально растворялись во тьме камеры.

— Я рада, что мы можем попрощаться здесь, а не завтра у эшафота, — сказала Мэри, подойдя к решетке. — Но как и почему вы здесь оказались?

Матушка Купер бросила взгляд на Перегрин и, к немалому удивлению Мэри, достала связку ключей и отперла дверь. Обе женщины вошли в камеру. Мэри инстинктивно попятилась, не понимая, что происходит. Она хотела спросить, откуда у них ключи и что они здесь делают, но матушка Купер приложила указательный палец к ее губам, попросив замолчать, и обе по очереди обняли Мэри. Разняв объятия, Ребекка заметила:

— Ты дрожишь.

— Не знаю, от холода или от страха. Наверное, они смешались. Твой дядя разрешил тебе? Это он дал тебе ключи?

— Да.

— Не бойся, — успокаивала Перегрин.

Мэри слабо улыбнулась.

— Тебе известна моя судьба после того, как петля затянется у меня на шее?

— Мой отец — Дьявол, — сказала она.

Слова повисли в воздухе, и Мэри поняла, что Перегрин произносит их не впервые; посмотрев на матушку Купер, Мэри поняла, что Перегрин открылась подруге.

— Ты знала? — спросила Мэри.

— Перегрин рассказала мне.

Мэри смотрела на свою невестку.

— Он сильно бил тебя, Перегрин, и твою маму?

— Это не лошадь сломала ей шею.

— Она…

— Он знал, что она что-то замышляет. Ты не первая из его женщин, кто обращается к людям, подобным Констанции Уинстон.

— А ты?

— Он никогда не бил меня. Только ее. Со мной он делал кое-что похуже. Намного хуже. Кое-что противоестественное, о чем я никому не говорила до последнего воскресенья, когда рассказала Ребекке.

Матушка Купер смотрела в пол, не в силах поднять взгляд на подругу.

Мэри взяла одно из писем и протянула его Перегрин.

— Я думала, мой отец отдаст его тебе завтра. Я успела написать его при свете свечи. Думаю, ты вполне можешь прочитать его сейчас.

Перегрин кивнула и развернула письмо. Пока она читала, Ребекка сказала:

— Ты хорошо говорила в ратуше.

— Я не видела тебя в зале.

— Я там была и надеялась, что они вызовут меня.

— Моя судьба была решена с самого начала.

— Еще до заседания? Да, Мэри, я боялась, что это так, но надеялась и молилась, — сказала Ребекка, взяла руки Мэри в свои и принялась с силой растирать, чтобы согреть.

— Из тебя вышел бы хороший констебль, — заметила Перегрин, закончив читать. Она поднесла край письма к пламени свечи, держа его так, что огонь полз вверх, обращая бумагу в пепел. Оставшийся клочок она бросила на пол и смотрела, как он догорает, а потом носком ботинка растерла о камень то, что осталось.

— Мои подозрения были верны? — спросила Мэри. — Это ты оставила в земле вилки и пестик?

— Да. Отец был целью — не ты.

— А печеные яблоки? Тоже он?

— Верно. Я перепутала горшки. Отцу достались безвредные, которые я готовила для тебя, а вы съели предназначавшиеся ему, с ядом. Отец должен был умереть. А Ханна не должна была отравиться. Слова Богу, что она съела не больше пяти.

— А метка на пороге? Это была не ты?

— Нет. Это точно твоя служанка. Это она вырезала метку и заявила, что нашла зубья Дьявола в кармане твоего передника.

— Потому что…

— Потому что она боится тебя, Мэри. Она хочет, чтобы ты ушла из этого мира. Так как по причинам, которые останутся загадкой для нас обеих, она действительно неравнодушна к моему отцу. А если тебя повесят, она получит все, чего желает.

— Нам пора идти, — сказала Ребекка, и Мэри подумала, что это относится к самой Ребекке и Перегрин. Но Перегрин взяла Мэри за руку и повела ее из камеры.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— То, чего не сделали магистраты, — ответила Перегрин. — Поступаю по справедливости.

— Но Спенсер…

— Мой дядя — очень хороший человек, Мэри, — сказала Ребекка. — Утром он скажет констеблю, что по дороге из тюрьмы на него напали и оглушили, а когда он очнулся, то увидел, что кто-то забрал ключи. Не волнуйся за него.

С этими словами они прошли по темному коридору навстречу свободе.

Ночной воздух был еще холоднее, чем в камере, и пробирал до костей, но он был чистый и свежий, и Мэри даже готова была слепо последовать за Перегрин, ведь это так удивительно: прежде она неверно судила об этой женщине, а теперь, когда думала, что уже слишком поздно, вдруг поняла ее. Но рассудок упорно твердил Мэри, что нужно выяснить подробности плана.

— Пожалуйста, скажи мне, куда ты меня ведешь? — спросила она.

Перегрин шепнула что-то на ухо Ребекке, и та быстро обогнала их и повернула в сторону богатых домов у ратуши. Ей придется пройти мимо эшафота. После того как Ребекка оставила их, Перегрин ответила:

— На «Бэдманстер», корабль, который завтра отплывает на Ямайку.

— Куда ушла Ребекка?

— За Генри Симмонсом.

— Он знает, что вы задумали?

— Только то, что мы придумали, как тебя освободить. Больше ничего.

Мэри взяла Перегрин за руку.

— Но что будет с тобой? Ты собираешься отплыть с нами и оставить семью?

— А с чего вдруг они станут подозревать меня? Я остаюсь здесь. Из твоего письма было ясно, что ты начала догадываться о том, кто я такая и на что решилась, только потому, что ты знаешь моего отца.

— А Кэтрин?

Глаза Перегрин светились во тьме точно два круглых драгоценных камня.

— А какой бы участи ты ей пожелала, Мэри?

— Она хотела, чтобы меня повесили. Видимо, она сама заключила сделку с Дьяволом.

— Тогда, на мой взгляд, подходящим наказанием для нее будет провести остаток дней в этом мире с моим отцом, прежде чем встретиться со своим настоящим хозяином в следующем, — заключила Перегрин.

Мэри улыбнулась так, как не улыбалась давно.

— Думаешь, твой отец женится на ней?

— Да, — ответила Перегрин. — И они заслужили все несчастья, которые навлекут друг на друга. А сейчас нам нужно поторопиться.

— Я не увижусь с родителями?

— Нет. Не сегодня. Я хочу, чтобы задолго до рассвета ты уже была на корабле, и сама намереваюсь вернуться домой задолго до рассвета.

— Джонатан…

— Джонатан не посмеет требовать у меня объяснений после всего, что натворил. У него своих грехов в избытке.

Теперь они шли быстро, но у Перегрин хватало дыхания, чтобы говорить дальше:

— Пожалуйста, не бойся. Я верю, что ты снова увидишься со своими матерью и отцом. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторила Мэри, и при звуке этого слова покачнулась, точно вновь оказалась на борту корабля, который когда-то давно привез ее в Бостон. Улыбка ее испарилась, но она не могла придумать иного плана спасения, в то время как они бежали к гавани.

— Хотела бы я знать, как тебя отблагодарить, — произнесла она.

— Я хочу только одного: чтобы ты меня простила. Мне давным-давно стоило протянуть тебе руку помощи и вытащить тебя из этой ямы, — ответила Перегрин и вдруг остановилась, а Мэри — вместе с ней. Она тоже услышала этот звук: лошади. Две.

Перегрин потянула ее за росший в чьем-то дворе большой дуб, чей широкий ствол в такую погоду был холоден, как мраморная колонна. Окна в доме были черны, но это еще не значит, что оттуда никто не наблюдает за ними, пока они стоят совершенно неподвижно за деревом, надеясь, что оно скроет их от всадников.

К ним приближались Томас и его приятель, которого Мэри видела впервые. Неужели после того, как муж оставил ее в тюрьме, он пошел в таверну и просидел там до закрытия? Очевидно, так и было. Второй всадник заметил, что за деревом кто-то стоит.

— Кто это? Кто там? — спросил он. Как и Томас, это был довольно крупный мужчина. — Я вижу твое дыхание.

Мэри подумала, что она была так близка к спасению, но ей суждено умереть. Все-таки это ее зима. Да будет так.

— Я выйду к ним, — прошептала она.

— Выходи! — заорал Томас. — Покажись!

Перегрин отняла руку от Мэри и, к полному изумлению последней, вытащила из-за пазухи нож. Она бесстрашно вышла из-за дерева и прошла мимо второго всадника к Сахарку, коню ее отца, спрятав нож в складках плаща.

— Перегрин?

— Да, это я.

— Почему ты не дома? — спросил Томас снисходительным тоном, как будто разговаривал с маленьким ребенком, который хочет вырваться из родительских рук. Даже по такой короткой реплике Мэри поняла, что он пьян.

— Нам всем следует сейчас быть в постели, отец, — сказала Перегрин.

Томас обратился к своему собутыльнику.

— Сэм, это моя дочь. Я понятия не имею, почему она не дома. У меня-то, конечно, постель пустая. А у нее? Ей следует греть своего картежника.

— Твоя постель недолго будет холодной, Томас, — со смешком заметил его друг. — Служанка станет твоей женой.

— И моя жизнь сильно улучшится, — с этими словами он слез с Сахарка. — Перегрин, я провожу тебя домой. У меня нет дамского седла, но мы можем пойти пешком. Ты как раз расскажешь мне, какого Дьявола ты здесь делаешь в этот безбожный час.

— Завтра твою жену повесят, и ты ничего не чувствуешь по этому поводу? — спросила Перегрин.

— Нет, — ответил он ледяным тоном. — Она все равно что грязь на дне ночного горшка убогого. Я только рад, что она бесплодна и не произвела на свет демонов. Пусть отправляется к Дьяволу.

— Твой отец, — сказал Сэм, — и так уже значительно пострадал от рук этой ведьмы.

— Идем, Перегрин, — приказал Томас. — Сэм, скоро увидимся.

— Завтра ты пойдешь смотреть, как она закачается в петле? — спросил Сэм.

— Нет. Мне и на живое ее лицо смотреть противно. А после смерти то будет чересчур отвратительное зрелище.

— Отец, она…

Томас вдруг схватил дочь за горло.

— Хватит! — взревел он, но потом немного успокоился. — Хватит. Я знаю, почему ты не спишь сегодня, твои замыслы приведут тебя на ту же дорожку, что и Мэри. Позволь мне отвести тебя домой и спасти твою душу.

Сэм слез с лошади и чуть не упал: он едва стоял на ногах. Неуверенным голосом он произнес:

— Томас, ты, видимо, не можешь укротить собственное семя.

Томас переводил взгляд со своего собутыльника на Перегрин и обратно, явно оскорбленный предположением, что он не в состоянии заставить слушаться собственную дочь. И он сделал то, чего Мэри от него и ожидала: отнял руку от горла Перегрин и свирепым быстрым движением ударил ее по щеке. Она упала, выронив нож, который, точно камень, отскочил от мерзлой земли. Томас наклонился, поднял его и с минуту разглядывал, как будто это был упавший лист или цветок незнакомого растения. Наконец он заговорил:

— Я предположу, что ты взяла это потому, что боялась наткнуться на какого-нибудь негодяя в ночи, а не потому, что вынашиваешь планы добавить отцеубийство к своему списку грехов.

— Отцеубийство? Вспомни, что ты только что говорил о собственной жене, — ответила Перегрин, потирая щеку. Мэри по опыту знала, как болит кожа после удара. — И можешь быть уверен: ты и живой выглядишь мерзко, а мертвый будешь представлять собой просто кошмарное видение.

Томасу пришлось поразмыслить над тем, что она сказала, выпитое мешало быстро соображать. Но когда до него дошел смысл, он пнул ее в бок, а Сэм присоединился к нему, ударив сапогом ей по ребрам, и хоть плащ заглушал звуки, Мэри слышала каждый удар, звучавший так, словно кто-то отбивает сырое мясо. На мгновение Мэри удивилась, что Сэм, даже не раздумывая, присоединился к избиению. Он был пьян, и это был друг Томаса, другое объяснение вряд ли можно было подобрать. Он мужчина, он живодер.

— Ты всегда была шлюхой. Посмотри, за кого ты вышла замуж, — говорил Томас.

— Пни меня в челюсть и сломай шею! Разве не так ты убил мою мать? — прошипела Перегрин, когда ее отец остановился передохнуть.

— Ты в это не веришь.

— Это правда. А ты, трус, свалил все на лошадь.

— Дитя, да ты монстр, чудовище. У тебя в голове одно белое…

— Мясо? — спросила Мэри, выйдя из-за дерева.

— Мэри?!

Он в ужасе смотрел на нее, как будто в самом деле увидел восставшего из Ада демона, чудовище, с острыми, как серпы, когтями. И она им стала. Воплощением Ярости. Она бросилась к Томасу, а он был настолько ошеломлен ее появлением в ночи и внезапностью атаки, что ей удалось вырвать его кинжал из ножен и обеими руками вонзить его в тело — молниеносным и яростным движением: так волны бьются о берег в бурю. Она пронзила его плащ, плоть между ребрами и само сердце. Томас посмотрел на рукоять, торчавшую из груди, и взглянул на Мэри так, словно впервые ее видел.

— Да, Томас, это я, — она выпрямила большой, указательный и средний пальцы и сказала: — Познакомься с зубьями Дьявола.

И этими тремя пальцами повернула рукоять кинжала, точно дверную ручку.

Колени Томаса подкосились, и он рухнул на землю у ее ног, рядом со своей дочерью.

Перегрин откатилась в сторону и села.

— Прости, — сказала Мэри. — Только за то, что сначала он испортил твою жизнь и только затем — мою.

Перегрин покачала головой.

— Тебе не нужно мое прощение.

Сэм попятился к своей лошади, но Мэри схватила его за пальто.

— Хоть словом обмолвишься о том, что сегодня видел, — и я сделаю так, что ты сгинешь на следующий день. Не забывай: меня считают ведьмой.

— Ведьм вешают, Мэри Дирфилд, — сказал он, но без уверенности в голосе.

— Не прежде, чем мы — озлобленные и ожесточенные — оставим за собой след из высохших полей и мертвых животных. Или младенцев, которые гниют в чреве матери, и мужчин, подобных тебе, которые падают с лошадей с остановившимся сердцем.

— Утром ты будешь мертва, — пробормотал он, но по-прежнему слабым и испуганным голосом.

— Тогда я заберу тебя с собой, — сказала ему Мэри.

Он мог попытаться сказать еще что-то, попробовать влезть на коня. Но вместо этого захрипел и выпрямился, повернул голову и увидел позади себя Перегрин. Она вытащила нож у него из спины, и он дернулся, а потом она полоснула по шее, и кровь фонтаном забила вверх. Захлебываясь, он осел на землю, а потом с быстротой, поразившей Мэри, скончался. Перегрин вытерла нож о рукав его пальто.

— В хозяйстве еще пригодится, — сказала она.

— А кинжал Томаса? — спросила Мэри, указав на него носком ботинка.

— Он тебе нужен?

— Нет.

— И мне не нужен.

Перегрин взяла Мэри за руку и сказала:

— Давай уйдем отсюда, пока их не нашла стража. Пусть думают, что это бандиты или кто-нибудь в этом роде напали на дядюшку Ребекки и выпустили тебя.

— Они решат, что это моих рук дело.

Перегрин кивнула.

— Наверное. Но если они заключат, что ты покинула Бостон, оставив позади себя два мертвых тела, тебя будут бояться. Они поверят, что на самом деле при жизни застали час ведьмы.

— Ведьмы? Нет, не просто ведьмы — Дьявола.

— Да, самой Дьяволицы, — согласилась Перегрин. — Мы ведь на самом деле не знаем, что носит Дьявол, брюки или юбку, — или что ты думаешь?

Пока они бежали к докам, Мэри думала о Дьяволе в женском обличии, в какой-то момент она подняла взгляд к небу — и поразилась звездам. Их было так много. Она подумала, что через восемнадцать-двадцать часов вновь увидит их с борта корабля и за ними будет все тот же Бог. В этом мире есть добрые люди и есть злые, но в большинстве своем они сочетают в себе оба эти качества и поступают так, как поступают, по той простой причине, что смертны. А ее Господь? Господь Перегрин? Ему все известно, всегда было известно, будет и впредь. Но стремления Его творений — они бессмысленны. Совершенно бессмысленны. Однако кое в чем Мэри была уверена.

— Думаю, мы всё-таки знаем, — сказала Мэри. — Да, может быть, порой наступает час ведьмы. Но Дьявол — он определенно носит брюки. Дьявол может быть только мужчиной.